Голос князя Псковского прозвучал спокойно, даже доброжелательно — так говорят с давними знакомыми, которых не видели много лет. Вот только в синих глазах плескалась странная смесь жалости и ненависти — эмоций, казавшихся мне несовместимыми, как огонь и лед.

Что связывало его с отцом? Почему взгляд князя Псковского то теплел, то леденел, словно он не мог окончательно решить — сострадать или убивать?

— Она умерла, — устало произнес отец. — К чему этот кровавый спектакль? Ты так и не смирился, что Анна предпочла тебе меня?

Я стоял на коленях, сгорая от бессильной ярости. Обжигающей, горячей и бесполезной. Анна — моя мать. Значит, все это из-за нее? Какие-то старые счеты между отцом и Псковским? Я не знал подробностей, но суть происходящего была очевидна даже ребенку: наш небольшой Род собирались стереть с лица земли.

Псковский медленно подошел к отцу. Двигался он легко, словно не касаясь пола, — типичная походка высших рунных, для которых законы физики становятся лишь рекомендациями. Наклонился и заглянул ему прямо в глаза.

— Ее простил, а тебя — нет, — тихо произнес он, а затем выпрямился и сделал шаг назад. — Анна умерла, и теперь пришла пора возмездия!

Я не понимал смысла этого диалога, но каждый жест, каждое движение Псковского вызывало во мне желание броситься на него и вцепиться зубами в горло. Примитивная реакция загнанного в угол зверя. Самоубийственная, инстинктивная — и в то же время единственно правильная.

Рунная Сила окутывала Псковского тонкой, едва заметной неоновой дымкой. Такой же, как вокруг отца, только ярче, плотнее. Это была не просто аура могущества — это была аура смерти. Древняя, могучая энергия, накопленная поколениями убийц и завоевателей. Сила, которая сделала людей почти богами.

— Наследников не убивай, они и ее дети тоже! — пролепетал отец и опустил голову, мгновенно утратив остатки достоинства. — Не забывай, что на тебе Долг Крови! Еще со времен Игр!

Его слова пробудили во мне уже не страх, а злость. Мне стало противно от бессилия, слабости и жалкой просительной интонации в его голосе. Я почувствовал, как краска стыда заливает мои щеки. Как отец может так унижаться? Как может просить пощады у этого чудовища?

Мгновением позже я понял, что он делает это не ради себя. Отец пытается спасти нас — своих детей. Меня, Игорешку, Свята и Ладу. Он готов унизиться перед врагом, лишь бы мы остались живы. И от этого понимания мне стало еще больнее.

Псковский прищурился, и на его скулах заиграли желваки. Он сделал два шага в сторону и нагнулся, чтобы поднять с пола фотографию в деревянной рамке. На ней были запечатлены отец и мать — молодые и красивые. Мгновение он смотрел на снимок, будто предаваясь воспоминаниям, а затем бросил рамку на пол. Она упала на паркет, и стекло лопнуло с тихим, почти деликатным звуком.

— Я сохраню жизнь ему! — Псковский небрежно указал на меня кинжалом, который держал в правой руке, и его фраза прозвучала как приговор всем остальным. — Слово Апостольного князя! Долг Крови священен, и я возвращаю его тебе!

Я дернулся, будто от удара, и внутри все сжалось.

Отец вздрогнул и поднял глаза на Псковского. В них стояли слезы. Я попытался вскочить на ноги и вырваться из железной хватки бойцов, но все было тщетно. С таким же успехом можно бороться со стальными, усиленными рунными артефактами захватами.

Накатило отчаяние — оно пришло удушливой волной и парализовало сознание. Я хотел выть от досады, как одинокий волк на луну. Хотел броситься на бойцов Псковского и рвать их на части, пока они не забьют меня до смерти.

Только не Игорешка. Только не Свят. Только не маленькая Ладочка. Я не мог представить, как буду существовать дальше, зная, что спасен ценой их жизней. Не мог вообразить себе мир, в котором не будет их смеха, их голосов — не будет их.

— Взамен ты подпишешь договор о вхождении Рода Изборских в Род Псковских и согласие на усыновление мной Олега Изборского! — продолжил Псковский после недолгой паузы.

Его голос был спокоен, в нем звучала уверенность человека, знающего, что он уже победил. Уверенность шахматиста, объявляющего мат в три хода и видящего, что противник понимает и принимает неизбежность поражения.

— Дочку не убивай, — попросил отец. — Она — копия Анны!

— Ты так ничего и не понял? — взорвался Псковский.

Князь сделал то, что умеют только высшие Рунные — растворился в воздухе. Мгновение назад он стоял перед отцом, а в следующий миг возник рядом с моей маленькой сестренкой, которая тряслась от ужаса. Одним резким движением он взмахнул кинжалом. Неоновые руны на коротком окровавленном клинке вспыхнули, и нас накрыло волной Силы — обжигающе-острой и ледяной одновременно.

В этот момент внутри меня что-то оборвалось. Словно натянутая до предела струна лопнула, оставив пустоту и звенящую тишину. Я не мог кричать. Не мог плакать. Не мог даже дышать. Физическая оболочка была жива, но душа умерла, и на ее месте возникла выжженная пустыня. Я смотрел на стекленеющие глаза сестры, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как внутри что-то надламывается и превращает меня в зверя, жаждущего убивать.

— Ей же еще пяти не исполнилось! — закричал отец не своим голосом, тщетно пытаясь вырваться из рук крепко державших его бойцов.

Я и оба моих младших брата попытались освободиться, но с тем же успехом — нас держали не мышцы бойцов, а сила их Рун. Я мычал и бешено вращал глазами, но Псковскому было наплевать — он даже внимания на нас не обратил. Для него мы были не живыми людьми, а фигурами на шахматной доске.

Отец плакал от бессилия. По его небритым щекам текли крупные слезы, оставляя дорожки на окровавленной коже, и у меня возникло иррациональное желание — убить его за демонстрацию слабости, недостойную ария.

Внутренний голос нашептывал, что перед лицом неизбежной смерти он пытается спасти хотя бы кого-то из нас, но все застилала красная пелена гнева. Гнева на весь мир, на Псковского, на отца и на себя.

Только не плакать! — мысленно повторял я себе вновь и вновь, как мантру, как заклинание. Эти нелюди не увидят моих слез!

Псковский кивнул одному из подручных, и тот протянул заранее заготовленный документ. Тонкие пальцы князя ухватили пергамент. Он мельком взглянул на него и сунул под нос отцу.

— Двоих! — прошептал плачущий отец. — Оставь в живых хотя бы двоих!

Псковский снова растворился в воздухе, а затем появился рядом со Святом. Секундой позже мой брат осел на пол.

На этот раз я даже не вздрогнул. Лишь крепче сжал челюсти и вообразил, как буду убивать Род Псковского. Всех. Одного за другим. На его же глазах. А потом он будет страдать. Страдать, сходя с ума от боли, и молить меня о скорой смерти!

Может быть, планирование мести в моем положении было лишь защитной реакцией психики, отгораживающейся от кошмара. Может быть — первым шагом к безумию. Но мне была нужна причина жить дальше. Якорь, который будет удерживать меня в этом мире.

Свят был моим любимцем — смешливый, веселый двенадцатилетний мальчишка, вечно придумывавший какие-то проказы. Он обожал книги, собирал фигурки великих ариев и мечтал стать защитником безруней, когда вырастет. Теперь он лежал на полу, и жизнь утекала из него с каждым ударом останавливающегося сердца.

Мне хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть этого кошмара, но я заставил себя смотреть. Запоминать каждую деталь. Впитывать каждую секунду безмерного ужаса, чтобы потом, когда придет время, вернуть его Псковскому сторицей.

— Подписывай! — мрачно приказал Псковский, снова появившись перед отцом, и протянул ему документ.

Один из бойцов освободил правую руку отца от оков и вложил в нее ручку, крепко сжав его плечо. Движения у бойца были четкие, отработанные — он явно делал это не в первый раз. Сколько Родов уничтожили Псковские? Сколько бумаг пришлось подписать их обреченным главам? Впервые в жизни я пожалел, что не интересовался политикой всерьез.

— Прости, сын, — тихо произнес отец, взглянув на Игоря, и поставил подпись.

Пергамент окутало неоновое свечение, а Руны на левых запястьях отца и князя Псковского вспыхнули золотом: договор скреплен рунной магией и не может быть нарушен. Рода Изборских больше не существовало!

Ощущение было такое, будто уничтожили часть меня. Словно невидимая пуповина, соединяющая с предками, с историей нашей семьи, с землей, на которой мы жили поколениями, оборвалась в один миг. Пустота внутри стала еще глубже, еще чернее.

Наш Род перестал существовать. Как и тысячи других мелких Родов до нас — поглощен, уничтожен, стерт из памяти мира. Я чувствовал, как внутри меня зарождается неистовое пламя. Боль, ярость, отчаяние — все смешалось в один огненный ком, который пожирал меня изнутри. Я поклялся себе, что найду способ отомстить. Каждый Псковский заплатит. Каждый!

Князь Псковский усмехнулся — коротко, холодно, как скалится хищник перед тем, как вонзить клыки в жертву. Его кинжал мелькнул красным росчерком, и голова отца покатилась по полу.

В тот же миг Рунный Выплеск накрыл нас чудовищной волной. Это было похоже на хук боксера-тяжеловеса или на удар тока. Он пронзил мои виски раскаленными иглами, глаза закатились от боли, а судорожно сжатые зубы я не сломал лишь потому, что во рту был кляп.

Псковский получил очередную руну. Когда Рунный убивает другого Рунного, ария или Тварь, он присваивает часть Силы. И чем выше ранг убитого, тем мощнее выплеск.

Апостольный князь рухнул на колени в лужу крови отца, запрокинул голову и выгнул спину, словно пытаясь противостоять невидимому давлению. Синие глаза вспыхнули, его фигуру окутало неоновое свечение, а на лице проявились желтые линии и узоры — будто нанесенные на кожу тончайшей кистью, смоченной в расплавленном золоте. Это было прекрасно и ужасно — зрелище, которое одновременно притягивало и отталкивало.

Какое-то время князь оставался неподвижным, будто статуя, отлитая из неона и золота. Абсолютная тишина, накрывшая гостиную, была такой плотной, что, казалось, ее можно резать клинками. Воздух был наэлектризован, каждая частичка пространства дрожала от переполняющей его мощи.

В другой ситуации я бы, вероятно, испытывал трепет. В конце концов, мы наблюдали за таинством, о котором большинство людей знает лишь из скупых параграфов учебников или фильмов. Но сейчас я был способен чувствовать только ненависть. Она переполняла меня, как яд — смертоносный, обжигающий, разъедающий плоть.

Когда Псковский открыл глаза, они горели холодным синим пламенем — не метафорически, а буквально: язычки призрачного голубого огня лизали веки. Он обвел взглядом всех присутствующих и ударил Силой. Не физической — Рунной.

Бойцы в черном непроизвольно попятились, а нас с Игорем отбросило назад, и мы уперлись спинами в их ноги. Я с трудом сдерживал рвущийся из груди крик: мои мышцы были натянуты словно канаты, а каждый нерв звенел от невыносимой боли.

Ощущение было такое, словно меня окунули в жидкий азот, а потом — в расплавленную лаву. Холод и жар одновременно пронзали каждую клетку тела. Я не мог дышать, не мог кричать, не мог даже моргать. Существовала только боль — всепоглощающая, абсолютная, чистая.

Игорь бился в судорогах рядом со мной. Его голова запрокинулась, а изо рта шла пена. Он был слишком маленьким и слабым, чтобы вынести такое давление Силы. Я попытался дотянуться до него, помочь, защитить — но не мог пошевелить даже пальцем.

Псковский, казалось, не замечал чужих мучений. В его взгляде, устремленном в пустоту, читалось выражение человека, прикоснувшегося к источнику безграничной мощи. Экстаз и агония одновременно.

Через несколько мгновений князь обуздал вышедшую из-под контроля древнюю мощь, и давление Силы сошло на нет. Он встал с колен и медленно подошел к обмочившемуся и скулящему от страха Игорю. Псковский положил ладонь на вихрастую макушку моего младшего брата, словно благословляя на смерть, и ударил его кинжалом.

Я превратился в камень — даже не моргнул. Лишь отрешенно смотрел на Апостольного князя и молчал. Мне хотелось умереть. Хотелось провалиться в вечную темноту, чтобы больше никогда не видеть этого кошмара. Может, это и есть ад? Может, я давно умер и теперь буду вечно наблюдать за убийством своей семьи?

В герое фантастического романа проснулась бы дремлющая Сила, он перескочил бы на двадцать четвертую Руну с нулевой и превратил всех врагов в кровавый фарш. Вот только я не герой сраной книги! Я не смог спасти семью! Я даже Инициацию еще не прошел! Я еще не убивал, и у меня на левом запястье нет ни одной Руны!

Слабый. Жалкий. Ничтожный.

Я обреченно наблюдал, как Псковский медленно и неотвратимо приближается ко мне с окровавленным клинком в руке. Каждый его шаг отзывался тягучим эхом в моей голове. Мир вокруг сузился до его фигуры, до его холодных синих глаз, полных хищного интереса.

— Игорь Владимирович, ты слово дал! — раздался низкий гортанный голос, и высокий седой мужчина, все это время простоявший у окна спиной к нам, обернулся. — У тебя в руках разрешение Совета на Поединок, и я на многое закрываю глаза, но Долг Крови, который ты сам признал…

Правая бровь седовласого взмыла вверх, а рука потянулась к рукояти висящего на поясе меча. На меня вновь обрушилась Рунная Сила, и виски заломило так, будто кто-то забивал в них раскаленные гвозди. Челюсти непроизвольно сжались, голова запрокинулась, а позвоночник пронзила раскаленная игла боли. Высший Рунный давил своей мощью, и казалось, что воздух звенит от ее концентрации в пространстве.

Так вот, кто он — наблюдатель от Совета. Посланник, призванный следить за соблюдением древних законов ариев. Свидетель и судья одновременно.

Он был стар — даже на вид не меньше восьмидесяти, хотя двигался с грацией молодого воина. Высокий, подтянутый, с аскетичным лицом и пронзительными серыми глазами. На нем был черный мундир без знаков различия, отмеченный лишь серебряной вышивкой по воротнику и манжетам — традиционная одежда членов Совета.

От старика исходило ощущение невероятной силы, сдерживаемой лишь тонкой оболочкой человечности. Я не мог определить его ранг — он был слишком высок, не ниже восемнадцатого. Но одно я знал точно: этот человек мог бы уничтожить и Псковского, и всех его бойцов в одиночку.

— Не смею перечить воле посланника Совета! — ответил Псковский с кривой улыбкой на устах и остановился передо мной, даже не поморщившись от давления Рунной Силы. — Я не собираюсь нарушать Клятву Крови, данную князю Изборскому! А все, что было на Играх, останется на Играх!

Значит, правила существуют и для таких, как он. Есть границы, которые не может пересечь даже Апостольный Князь. И моя жизнь сохранена не из милосердия, а из страха перед высшей карой⁈

Горькое утешение. Жалкая подачка. Выживание, купленное ценой жизни всех, кого я любил.

Псковский присел на корточки и посмотрел мне в глаза. Жестокий ублюдок был абсолютно спокоен. Он вел себя так, будто ночные убийства невинных детей — скучная и привычная часть его жизни. Князь протянул левую руку к моей голове и сжал подбородок. Челюсти сдавило железными клещами, и он прищурился, внимательно рассматривая мое лицо.

— Ты так же красив, как твоя мать! — с горькой усмешкой произнес князь. — Но в отличие от братьев и сестры, в твоих венах течет кровь Псковских!

Умом я понимал, что бить шестнадцатирунного — все равно, что атаковать бетонную стену голыми руками, но попытался вырваться из стальной хватки и ударить Псковского лбом в лицо. Ничего не вышло. Пальцы князя держали меня крепко, словно в тисках. Я снова принес обет Единому, что убью его собственными руками! Мысленно повторил слова клятвы, не отрывая взгляд от таких же синих, как у меня, глаз.

Стоп. Таких же синих, как у меня⁈

По позвоночнику прокатилась волна холода. Нет, это абсурд. Совпадение. Обладателей синих глаз — великое множество. Это не значит ничего. Но где-то в глубине души зародилось сомнение. Сомнение, которое грызло изнутри, как червь — яблоко. Сомнение, которое я не хотел принимать, но которое упрямо ворочалось в сознании.

— Догадываюсь, о чем ты сейчас мечтаешь и какие приносишь обеты, — сказал Псковский, улыбаясь. — Но лучше подумай о другом! Ты больше не Изборский! Теперь ты — князь Псковский! Олег Игоревич Псковский, наследник и полноправный член Древнего Апостольного Рода! Именно так тебя должны были величать с самого рождения, если бы твоя мать…

Князь умолк, а затем медленно наклонился ближе, все так же крепко сжимая мою челюсть. Синие, наполненные грустью глаза приблизились, и я увидел каждую морщинку на его лице. Я увидел в нем отражение своего лица, постаревшего и осунувшегося — и ощутил накатывающий на меня ужас.

— Знаешь, почему ты не плачешь, в отличие от него? — едва слышно прошептал Псковский, указывая взглядом на окровавленный труп отца. — Потому что ты — мой сын!

Сын⁈ Апостольный Род⁈ Кровь Псковских в моих венах⁈ Что за чушь несет этот мясник⁈ И почему у меня вдруг пересохло во рту, а сердце забилось чаще? Неужели этот монстр — мой биологический отец? Человек, который только что хладнокровно убил всю мою семью?

Тошнота подкатила к горлу. Мир покачнулся, и на мгновение я почти потерял сознание. Не от боли, а от невыносимой мысли, что во мне течет кровь этого чудовища. Что я — плод его семени. Что я могу стать таким же, как он.

— Нет! — попытался возразить я, но выдавил из себя лишь жалкое мычание.

— Поднимите его на ноги и выньте кляп! — приказал Апостольный Князь и выпрямился во весь свой немалый рост.

Бойцы играючи вздернули мое тело с пола и вынули кляп изо рта, крепко удерживая за плечи. Мы с князем смотрели друг другу в глаза, мое лицо было искажено переполняющей меня яростью, а лицо Псковского — торжествующей улыбкой.

— Я убью тебя! — прошипел я и плюнул в ненавистную рожу.

Слюна повисла на щеке князя тонкой струйкой, но Псковский даже не вытер ее. Лишь посмотрел на меня с удовлетворением.

— Моя кровь! — с гордостью заявил он и ударил меня в ответ.

Не ударил даже, а дал легкую затрещину. Легкую для Рунного шестнадцатого ранга. Голова дернулась вбок, в глазах потемнело, а шейные позвонки хрустнули и взорвались болью. Ощущение было такое, словно меня приложили огромной дубиной.

— Убью! — упрямо процедил я сквозь зубы и получил еще один удар, на этот раз в грудь.

Князь выбил из легких весь воздух, и я не упал лишь потому, что меня крепко держали бойцы в черном. Накатила тошнота, и я крепко сжал зубы, чтобы не взвыть от чудовищной боли. Сознание начало уплывать. Синие глаза Псковского, так похожие на мои, стали последним, что я увидел перед тем, как провалиться во тьму.

В себя я пришел в вертолете. Связанный и брошенный на пол возле двери, у иллюминатора. Винтокрылая машина поднималась над нашей усадьбой, раздувая терзающие ее языки пламени. Внизу горело не только здание — там сгорало мое прошлое. Восемнадцать счастливых лет превращались в пепел. Корчась от боли, я смотрел на неистовое пламя, в котором сгорало и мое будущее тоже.

В салоне вертолета стоял запах гари. Так пахнет война. Так пахнет смерть. Так пахнет то, что случается, когда сильные решают уничтожить слабых.

Я ощущал каждый удар лопастей вертолета о воздух как удар кнута по спине. Каждый крен машины отдавался новой волной боли в поврежденной шее. Но физическая боль была ничем по сравнению с той агонией, которая разрывала душу.

Отец. Игорь. Свят. Лада. Все они мертвы. Все они убиты человеком, который утверждает, что является моим настоящим отцом. И я не смог спасти никого из них. Не смог даже достойно умереть вместе с ними.

А самое страшное — в глубине души я понимал, что Псковский не лгал. Эти синие глаза, эти черты лица… Почему я раньше не замечал, что не похож на отца? Почему не задумывался об этом? Может, просто не хотел видеть очевидное?

Мой мир рушился. Не только из-за смерти близких — из-за лжи, на которой была построена вся моя жизнь. Я не тот, кем себя считал. Не сын любящего отца, а отпрыск чудовища. Не представитель древнего, но скромного Рода Изборских, а наследник одного из самых могущественных и жестоких Апостольных Родов Империи.

И что мне теперь делать с этим знанием? Как жить дальше? С какой целью?

Арии не плачут, но я еще не Рунный, и никто не обращал на меня внимания. Из салона доносились негромкие голоса — Псковский обсуждал что-то со своими бойцами. Наверное, речь шла об удачном рейде. Еще одном дне из жизни Древнего Апостольного Рода, для которого убийства — привычный и обыденный инструмент власти.

По моим щекам текли слезы, прочерчивая дорожки по уже засохшей крови. Я плакал не от физической боли, я оплакивал свой род и шептал потрескавшимися губами клятву мщения в третий раз. Шептал и надеялся, что Единый меня слышит.

Боль закаляет волю, как огонь закаляет сталь. Она сжигает все лишнее, оставляя лишь голую суть. И моя суть теперь была предельно проста — месть.

Я должен стать сильнее всех, чтобы отомстить за род Изборских.

И он обязательно настанет, тот день, когда я встречу Псковского как равный. Встречу на Поединке. И тогда мы поговорим иначе. Поговорим на языке Рунной Силы, как и подобает ариям. Но сейчас, глядя на огонь, пожирающий мой дом, я мог только плакать и ненавидеть. Ненавидеть и плакать. И повторять раз за разом обет мести, словно заклинание.

Я убью тебя, Игорь Псковский. Клянусь памятью о роде Изборских, клянусь своей жизнью, я убью тебя. И ты будешь молить меня о милосердии. Молить о смерти.

Моя тюремная камера довольно комфортна. Это не темница, а скорее комната предварительного заключения для проблемных гостей. Здесь нет грязи, крыс и полуистлевших останков предыдущих узников. Нет сырости, запаха плесени и кровавых пятен на стенах. Есть даже зеркало на стене — правда, не стеклянное, а пластиковое, чтобы нельзя было разбить и вооружиться острыми осколками.

Кровать с тонким матрасом, умывальник и относительно чистый унитаз в углу. Все просто, функционально и цивилизованно, как в номере дешевой гостиницы. Если не считать железных цепей. Они протянуты через металлические кольца, торчащие из стены над кроватью, и крепятся к оковам на моих запястьях и лодыжках. Я могу дотянуться до любого угла комнаты, кроме небольшой зоны, примыкающей к выходу.

Тяжесть цепей и каждое их скрежещущее движение постоянно напоминали мне о том, что я теперь — пленник, лишенный имени и наследства. Не только материального, но и духовного. Лишенный семьи, дома, прошлого и будущего. Все, что у меня осталось — это воспоминания и неугасимая жажда мести.

Я облокотился спиной на каменную стену и закрыл глаза. В тишине подземелья мысли стали навязчивее, а воспоминания — ярче. Дом, семья, жизнь, которая казалась вечной, — все исчезло в одночасье, сгорело дотла в огне ненависти одного человека. Моего биологического отца, если верить его словам…

Перед внутренним взором появилось лицо князя Изборского — моего настоящего отца. Улыбающееся, молодое и беззаботное. Картинка из прошлого, навсегда запечатленная в памяти — как любимая фотография, которую держат на письменном столе.

Когда я был маленьким, отец подбрасывал меня под потолок в той самой гостиной, где его убили, и заразительно смеялся. А я взмывал в недосягаемую высь, визжал от восторга и снова оказывался в его широких ладонях. Тогда мне казалось, что отец самый сильный человек на Земле, могучий и непобедимый. В детстве мы все думаем, что наши отцы непобедимы и бессмертны. Глупая, наивная вера, которую реальность разбивает с особой жестокостью.

У отца была одиннадцатая руна — не так уж много для главы Рода, но достаточно, чтобы держать в повиновении безруней Изборского княжества и защищать его от набегов Тварей. И недостаточно, чтобы защититься от нападения более сильного Рода Псковских. Отец всегда готовился к вторжению Тварей, а погиб от рук людей. От рук тех, кто должен был стоять с нами плечом к плечу против них.

— Когда-нибудь ты получишь свою первую Руну, сын, — сказал он как-то, взъерошив мне волосы на макушке. — И я верю, что ты превзойдешь меня.

Тяжесть его ладони была подобна благословению божества, и тогда я поклялся себе, что не подведу его, что стану великим рунным воином, что прославлю наш Род во всей Империи. Теперь эта детская клятва казалась наивной и бессмысленной. Наш Род больше не существует. Я — последний Изборский, но даже эту фамилию мне носить не позволят.

Отец, Свят, Игореха, Лада… Все они погибли от руки князя Псковского. Каждая новая мысль о них вызывала боль. Почти физическую. Мать погибла месяц назад в зубах Тварей и не увидела, как умерли ее дети. Вечного ей покоя в чертогах Единого!

Только вот я покоя не обрету. Не смогу, пока не найду ответы на все вопросы. И пока не отомщу или не сдохну!

На глаза навернулись непрошеные слезы, и я смахнул их быстрым движением руки. Арии не плачут! Проявление слабости недопустимо, особенно в плену у Псковских. Даже наедине с собой я не мог позволить себе эту роскошь. Я знал, что камеры наблюдения фиксируют каждое мое движение, каждый вздох, каждый взгляд.

Я встал с кровати, пряча лицо от объективов, подошел к умывальнику, окатил щеки холодной водой и посмотрел в старое, помутневшее зеркало. Псковские постарались, чтобы в этой гостеприимной темнице я мог видеть свое унижение. Видеть в отражении не первого наследника рода Изборских, а жалкого, никому не нужного пленника.

Выглядел я неважно, но чувствовал себя здоровым, если не считать разбитую губу и ноющую боль в груди. За прошедшие сутки я резко повзрослел и выглядел намного старше своих восемнадцати. И дело было не в переживаниях и бессонной ночи. Старил взгляд. Он стал не по возрасту жестким и колючим.

Я смотрел на свое отражение и видел незнакомца. Кто этот человек? Что от меня осталось? Существует ли еще прежний Олег Изборский? Или я превратился во вместилище ненависти и жажды мести?

Светлые волосы слиплись от крови и пота, под глазами залегли темные круги, а на левой скуле расплылся синяк. Но все это было ничем по сравнению с тем, что отражалось в моих глазах. Там плескалась тьма — бездонная, холодная и мертвая.

На мгновение мне показалось, что с зеркальной поверхности на меня смотрит князь Псковский — те же черты лица, тот же разрез глаз… Я отшатнулся и с силой ударил по раковине кулаками. Приглушенный звон цепей эхом разнесся по комнате.

Нет! Я не его сын! Не может быть! Это ложь, призванная сломить меня, заставить принять новую роль в извращенной игре князя!

Я еще раз взглянул на свое отражение, пристально изучая каждую черту. Сомнение засело в сердце, словно заноза. Что, если Псковский не солгал? Что, если кровь этого монстра действительно течет в моих венах? Тогда месть приобретает совершенно другой оттенок — не просто возмездие за убитую семью, но и отрицание собственной сущности, борьба с тем, что таится в глубине моего сознания.

Нет-нет-нет! Я покачал головой, отгоняя эти мысли. Апостольный князь Псковский — мастер лжи и манипуляций. Это всего лишь его уловка. Уловка, призванная посеять во мне неуверенность, заставить усомниться в самом себе. Но он не добьется своего! Я — Олег Владимирович Изборский, сын князя Владимира Изборского и княгини Анны Тверской. И ничто не изменит этого факта!

Одной бессонной ночи оказалось достаточно, чтобы не оставить от моей мальчишеской наивности и следа. Еще вчера я был наследником древнего Рода, грезил о своем блестящем будущем и верил в справедливость и незыблемость имперских традиций. А сегодня? Сегодня я знаю, что справедливость — лишь красивое слово, а традиции служат сильным, чтобы держать в узде слабых.

История, старая как мир. Большая рыба пожирает маленькую. Сильный уничтожает слабого. Древний, могущественный Апостольный Род стирает с лица земли маленький независимый Род, который посмел… Посмел что? Что мы сделали? Чем заслужили такую судьбу? Этот вопрос сверлил мой мозг, не давая покоя.

Нет, здесь кроется что-то еще. Что-то личное, глубоко запрятанное в прошлом. Что-то, что связано с моей матерью, с ее выбором князя Изборского, а не Псковского. Но это случилось много лет назад. Почему Псковский атаковал именно сейчас? Он счел это возможным после смерти матери?

Апостольный Род Тверских отвернулся от нее после того, как она вышла замуж за отца — наследника небольшого Рода в провинциальной глуши. Я даже с родственниками по материнской линии никогда не общался. Но как Тверские отреагируют на убийство моих братьев и сестры, в венах которых текла их кровь? Псковский не мог не учесть этого.

Чтобы объявить войну независимому Роду, даже самому малому, необходимо разрешение Совета Апостольных Родов, и князь его получил. Это означало, что заговор против нас был продуман до мелочей, согласован и санкционирован на самом высоком уровне.

Я не знал причину вражды, приведшей к уничтожению моей семьи. Вражды, в которой мы не могли победить по определению. Ни отец, ни мать никогда не упоминали о конфликте с Псковскими, и войны явно не ждали. Обидно, что и войны как таковой не было: Рунные смяли нас за считанные минуты. Вырезали, как отару беспомощных овец, уничтожив всех, кто был мне дорог.

Таков наш мир. Мир древних традиций, мир притворства и лжи, мир, где за маской благородства скрывается звериный оскал. Мир, в котором мне придется выжить любой ценой.

Я сжал кулаки и с яростью дернул цепи. Они загремели, напомнив о том, где я нахожусь и в каком качестве. Я вспомнил свой разгромленный дом, окровавленные тела отца, братьев, сестры и моего бессменного старого наставника. Он всегда повторял, что магия Рун — это не только грубая сила, но и мудрость, терпение, искусство.

— Руны — всего лишь инструмент, — говорил он, заставляя меня часами отрабатывать фехтовальные приемы. — А инструмент бесполезен, если владеющий им лишен разума. Поэтому сначала — разум, а уже потом — Сила.

Теперь его уроки приобретали новый смысл. Я был лишен Рунной Силы, но мой разум оставался при мне. И это, возможно, давало мне единственный шанс выжить в логове врага.

Прерывая поток сознания, дверь в мою персональную тюрьму открылась, и я резко обернулся. На пороге стоял высокий, статный старик в аккуратном синем костюме. Его лицо было чисто выбрито, седые волосы аккуратно зачесаны назад, а проницательные серые глаза прятались за затемненными стеклами очков. В его осанке чувствовалась уверенность человека, привыкшего к власти и порядку. Дворецкий, безошибочно определил я.

Он был похож на тех слуг, которых показывают в исторических фильмах — идеально выглаженный костюм, безупречная осанка, вышколенные движения и лицо, не выражающее никаких эмоций. Образец преданности и верности. Интересно, знает ли он, что произошло с моей семьей? Наверняка, знает. И, скорее всего, одобряет. За свою долгую жизнь дворецкие в домах рунных аристократов видят множество кровавых спектаклей и учатся закрывать на них глаза.

— Доброе утро, княжич! — холодно поприветствовал меня старик, едва заметно склонив голову, и продолжил, не дождавшись моего ответа: — Я Иван Федорович Козельский — управляющий дворцовым комплексом. Князь Игорь Владимирович Псковский приглашает вас на ужин!

— Приглашает на ужин⁈ — повторил я, не поверив собственным ушам. Гнев, который тлел во мне, снова вспыхнул ярким пламенем. Я рванулся к старику, но цепи натянулись и остановили меня в шаге от дворецкого. — После того, что он сделал⁈

Металл врезался в плоть, но боль была почти приятной — она отрезвила, возвращая в реальность, и напомнила о том, что я жив. Пока жив. Мысль о том, что Псковский, собственноручно убивший всю мою семью, теперь приглашает меня на ужин, как какого-то почетного гостя, казалась нелепой, абсурдной и пугающей.

Что за извращенную игру ведет Апостольный князь?

— Олег Игоревич… — начал старик, но я перебил его, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Не Игоревич, а Владимирович! — выплюнул я, запнувшись от накатившего гнева.

Мой голос дрожал, а руки сжались в кулаки. Я снова дернул сковывавающие меня цепи, попытавшись разорвать их голыми руками. Они не поддались, и звук металла, скрежещущего о металл, эхом разнесся по комнате. Я знал, что это бесполезно, знал, что без Рунной Силы мне не разорвать даже пеньковой веревки, но ярость была сильнее разума.

На лице дворецкого не дрогнул ни один мускул, но его взгляд стал более внимательным. Он оценивал меня, измеряя глубину моего отчаяния и решимости. И, кажется, был удивлен моей реакцией. Возможно, старик ожидал увидеть сломленного юношу, умоляющего о пощаде, а не волчонка, готового перегрызть свои цепи.

Взгляд дворецкого скользнул к двери. Там, за порогом, наверняка стояла охрана. Ему достаточно было отдать приказ, и она ворвалась бы внутрь, скрутила меня и усмирила. Но старик молчал. На его морщинистом лице появилось выражение, напоминающее… Понимание? Сочувствие? Я не смог уловить его точно.

— Хотите добрый совет, княжич? — спросил Козельский после небольшой паузы, бросив быстрый взгляд на камеры под потолком.

Он подошел ближе, и его голос зазвучал едва слышно.

— Умерьте ваш юношеский пыл, если не хотите умереть уже сегодня!

В глазах дворецкого я заметил нечто странное. Не страх, не угрозу, не злорадство. Это было сочувствие? Мне показалось, или в словах старика прозвучала не угроза, а предупреждение? На мгновение я даже подумал, что он может стать союзником, но тут же отбросил эту мысль как опасную и наивную. В этом доме у меня нет и не может быть союзников, только враги.

Дворецкие знают все секреты хозяев, но они же — самые молчаливые и преданные их слуги. Этот старик наверняка впитал традиции и порядки Псковских и стал частью системы их власти. Даже если ему и жаль меня — это ничего не значит. Безрунь никогда не пойдет против воли ария — своего господина.

Я выдохнул и заставил себя расслабиться. Он прав. Яростные вспышки ни к чему хорошему не приведут. Сейчас мне нужно быть умнее, хитрее и осторожнее. Время для прямого противостояния еще не пришло. Сначала нужно понять правила игры, а уже потом решать, как их обойти или сломать.

— Вы должны посетить душевую, искупаться, надеть чистую одежду и пройти в трапезную, — сказал старик уже в полный голос. — Наши бойцы с удовольствием вас сопроводят.

В комнате появились два высоких парня, всего на несколько лет старше меня. Обычные полукровки. Они были одеты в черные одежды военного покроя с вышитыми серебром гербами Псковских на левой стороне груди. В такие же были облачены напавшие на нашу усадьбу.

Их глаза буравили меня с нескрываемым презрением и любопытством. Бойцы наверняка слышали о последнем отпрыске уничтоженного Рода, и теперь хотели лично убедиться, что я не представляю никакой угрозы. Ранг их Рун я определил сразу — двойка или тройка, не выше. Хватит с запасом, чтобы справиться с безрунем вроде меня, но недостаточно, чтобы считаться элитой даже среди челяди.

Я хорошо знал таких, как они. Не прошедших Игры Ариев, но сумевших взять свои Руны в поединках или в сражениях с Тварями. Вечные исполнители, цепные псы ариев. Не элита, но и не массовка. Достаточно сильные, чтобы смотреть на безруней свысока, но недостаточно могущественные, чтобы претендовать на настоящую власть. Обычно такие компенсировали свою неполноценность жестокостью к безруням.

— А если я откажусь от приглашения? — спросил я, оглядывая атлетически сложенные фигуры парней.

— Они свяжут вас, отнесут в душевую, насильно искупают, оденут, приволокут на ужин и усадят за княжеский стол, приковав к креслу! — сообщил мне старик безразличным тоном и пожал плечами, словно говорил о чем-то обыденном и привычном. — Выбор за вами!

Это была не пустая угроза — это было обещание. И я не сомневался, что полукровки исполнят его без колебаний. Выбора у меня не было, его заменяла иллюзия. От ужина с князем я отказаться не мог. Вопрос был лишь в том, войду я туда на своих ногах, или меня понесут.

Раздумывал я недолго. Чтобы исполнить данный Единому обет мести, необходимо не только выжить, но и стать Рунным. А для этого придется притворяться и идти против собственных убеждений и принципов. Но это тот редкий случай, когда цель оправдывает средства. Настало время носить маску покорности, наблюдать, изучать и искать слабые места. А позже, выждав момент, нанести удар.

— Я согласен! — спокойно сказал я.

— Вот и хорошо! — старик вздохнул с нескрываемым облегчением. — После того, как приведете себя в порядок, переоденьтесь, пожалуйста — ваша чистая одежда в душевой. Негоже юному князю Псковскому разгуливать по дворцу в окровавленных лохмотьях! И прошу вас, Олег Игоревич — без глупостей!

Опять эти ненавистные фамилия и отчество. Псковский. Игоревич, а не Владимирович. Сын убийцы, а не жертвы. Я сдержался и на этот раз не отреагировал ни на «князя Псковского», ни на «Олега Игоревича», лишь молча кивнул.

Какая-то извращенная игра. Но в чем ее смысл? Зачем князю Псковскому нужно, чтобы я носил его фамилию и номинально был членом его Рода?

Иван Федорович вышел из камеры, не попрощавшись, и парни сняли с меня оковы, приложив к ним магнитные ключи.

Свобода. Относительная, призрачная, но все же. Я машинально потер руки, восстанавливая кровообращение. Чувство было странным — будто конечности не мои, а чужие. Как будто вместе с оковами с меня сняли часть собственной личности.

Я осторожно размял плечи и шею, пытаясь восстановить подвижность затекших мышц. Каждое движение отдавалось болью, но я не подавал виду. Не показывать слабость — первое правило выживания среди врагов. А я собирался выжить. Чтобы в будущем вернуть свое имя, свою свободу и свою честь.

— Шевелись! — приказал один из бойцов и указал на дверь.

Тюремная душевая оказалась на удивление чистой. Не обращая внимания на моих конвоиров и их тупые подначивания, я с наслаждением сбросил с себя пропахшую потом одежду и встал под воду. Горячие струи обжигали кожу, смывая грязь, но не могли смыть воспоминаний.

Я закрыл глаза и на секунду представил, что я дома, что все как прежде. Что сейчас я из душа, и отец позовет меня на ужин. Игореха будет дразнить за густую, туго заплетенную косу, Свят — молча витать в облаках, а Лада украдкой подсунет мне свою порцию печенья.

Иллюзия продлилась лишь мгновение. Реальность снова нахлынула на меня тяжелой волной вместе со скабрезными шутками моих конвоиров. Я открыл глаза и увидел две пары внимательных глаз, рассматривающих меня с неподдельным интересом.

Выйдя из душа, я обнаружил на столике чистую одежду — строгий темно-синий мундир с вышитым золотом гербом Псковских на левом переднем кармане, белоснежную рубашку и черные кожаные туфли. Полувоенный костюм аристократа для деловых приемов.

Я оделся, подошел к зеркалу и опешил. Это отражение было чужим. Незнакомым и враждебным. Я видел высокого, хорошо сложенного юношу с аристократическими чертами лица. Скуластое лицо, синие глаза, темные брови и длинные светлые волосы, стянутые в хвост. Классический наследник княжеского рода. Княжеского Рода Псковских.

Разумом я понимал, что вижу себя, но что-то внутри отказывалось принимать новую личину. Теперь меня будут называть Князь Псковский-младший. Эта мысль вызвала во мне новую волну отвращения.

— Неплохо, — хмыкнул один из конвоиров. — Хоть на человека стал похож.

— Еще бы ошейник нацепить для полного комплекта, — добавил второй, и оба расхохотались.

Я проглотил оскорбление, глядя на бойцов с каменным лицом. Пусть тешатся: они для меня никто, пустое место, как и их слова. Впрочем, дальше словесных оскорблений парни не заходили. Видимо, получили четкие инструкции не калечить меня без причины. Но они с удовольствием нарушат этот приказ, если я дам им повод.

Такие, как они, привыкли все решать кулаками, а не словами. Для них я был не просто пленным, но и представителем поверженного Рода, а значит — законной добычей. И только воля князя Псковского удерживала их от того, чтобы превратить меня в кровоточащий кусок мяса или труп.

Мы вышли в полутемный коридор и, миновав его, поднялись на несколько этажей по узкой каменной лестнице. Остановившись перед широкой бронированной дверью, один из бойцов приложил руку к сенсорной панели справа от нее. Тяжелая металлическая панель отъехала в сторону, и я шагнул за порог.

Я шагнул через порог и попал в мир, привычный мне с детства. Большие светлые комнаты, высокие стрельчатые окна, дубовый паркет на полу, обои с вензелями на стенах и украшенный золотой лепниной белый потолок. Все как в нашем, теперь уже сожженном поместье в Изборске, только богаче и помпезнее.

Длинные коридоры, устланные ковровыми дорожками, казались мне бесконечными. Я старался запоминать каждый поворот, каждую деталь. Не потому, что собирался отсюда сбежать, а по привычке, выработанной годами. Ведь именно в таких мелочах часто кроется спасение. Или шанс на успешную месть.

Мы прошли мимо галереи портретов Псковских — длинной череды суровых лиц. Мужчины и женщины в богатых одеждах, с холодными синими глазами и высоко поднятыми подбородками. Основатели и продолжатели Апостольного Рода, одного из древнейших и могущественнейших в Империи. Каждый из них оставил свой след в истории России.

Я вглядывался в черты породистых лиц, пытаясь найти сходство с собой. И, к своему ужасу, находил его. Тот же разрез глаз, те же скулы, тот же узкий, чуть загнутый к кончику нос…

Нет, я не верю! Это совпадение. Или игра света. Или мое воображение, подстегнутое словами Псковского.

Мои конвоиры шагали рядом. Они не угрожали и не подталкивали, но не давали повода усомниться в готовности размазать меня по стенке при малейшем намеке на сопротивление. Их молчаливое присутствие давило сильнее, чем угроза оружием.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице и вышли в просторный холл с высоченными потолками. Стены отделаны состаренным деревом, пол устлан толстыми синими коврами, а в центре возвышалась скульптурная композиция — арий, поражающий Тварь.

Классический сюжет, но выполненный с потрясающим мастерством. Каждая мышца бронзового тела воина напряжена, лицо искажено яростью, а в глазах, инкрустированных сапфирами, горит одержимость. Тварь под ним — извивающаяся масса щупалец и когтей казалась слишком реалистичной, словно скульптор ваял ее с натуры.

Мои сопровождающие молча указали на высокие двустворчатые двери в конце холла. Я понял — там находится трапезная, где меня ждет Псковский. Мне предстоял сложный и опасный разговор. Разговор с человеком, который называет себя моим отцом. С человеком, который убил всю мою семью.

Я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. За этой дверью начнется новая глава моей жизни — глава, которую я не выбирал, но принять которую был вынужден. Чтобы выжить. Чтобы отомстить.

Обеденный зал поражал своими размерами. Высокие потолки, украшенные лепниной и позолотой, гигантские люстры, заливающие помещение мягким светом, и гобелены на стенах, изображающие сцены охоты, битв с Тварями и военных триумфов. Все кричало о могуществе, богатстве и древности Рода Псковских.

В центре зала стоял длинный стол из полированного темного дерева, накрытый на двоих. Белоснежная скатерть, серебряные приборы, хрустальные бокалы. Утонченная роскошь, призванная подчеркнуть статус хозяина.

У дальнего конца стола меня ожидал князь Игорь Владимирович Псковский. Он был одет в строгий костюм темно-синего цвета, очень похожий на мой. Руки заложены за спину, подбородок слегка приподнят — вся его поза выражала превосходство и уверенность в себе.

Я направился к князю. Медленно и с достоинством. Каждый шаг давался мне с трудом. Я словно плыл сквозь густой кисель, преодолевая сопротивление собственной воли. Одна часть меня хотела броситься на Псковского, другая — развернуться и убежать, третья — рыдать от бессилия. Но я просто шел вперед, не позволяя ни одной из них взять верх над собой.

Меня вновь поразило наше сходство с князем. Те же черты лица, тот же разрез глаз, та же линия подбородка. Даже фигуры похожи — высокий рост, широкие плечи, пропорциональное телосложение. И, конечно, глаза. Каждое утро я видел такие же в зеркале.

— Здравствуй, сын, — произнес Псковский, и его низкий голос гулким эхом разнесся по залу.

Это обращение породило во мне волну гнева. Я стиснул зубы так сильно, что свело челюсти. Держись, мысленно приказал я себе. Не показывай эмоций. Жди своего часа.

— Я не твой сын, — холодно ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Князь улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла — только снисходительность взрослого к капризу ребенка.

— Ты можешь сколько угодно отрицать очевидное, но правда от этого не изменится, — он сделал приглашающий жест. — Давай поужинаем. Голодный человек не способен мыслить ясно, а нам предстоит серьезный разговор.

Едва он договорил, двери распахнулись, и в зал вошли слуги с подносами. Они двигались слаженно, словно танцуя, и расставляли на столе блюда с изысканными яствами. Запах дичи, запеченной с травами, свежеиспеченного хлеба и каких-то неизвестных мне пряностей наполнил воздух, и мой желудок предательски заурчал.

Князь указал на стул напротив себя. Я медлил, борясь с искушением. Принять приглашение означало сдаться, признать его власть надо мной.

— Я могу приказать моим людям усадить тебя силой, — произнес он, словно прочитав мои мысли. — Но предпочел бы, чтобы ты сделал это добровольно.

Выбора не было. Я медленно подошел к столу и сел, не сводя взгляд с Псковского. Он занял место напротив и жестом отослал слуг. Мы остались наедине — убийца и сын его жертв.

Князь собственноручно наполнил бокалы темно-красным вином и поставил один их них передо мной.

— За воссоединение семьи, — сказал Псковский и поднял свой бокал.

Я не шелохнулся. Князь предложил выпить таким тоном, будто наши совместные ужины привычны и случаются чуть ли не каждый день. От этого показного спокойствия внутри меня начала закипать ярость. Контроль, напомнил я себе, полный контроль над эмоциями!

— Не желаешь выпить за собственное будущее в новом Роду? — спросил Псковский с едва заметной насмешкой.

— За память о моей семье — с удовольствием, — хмуро ответил я. — За новую — никогда.

Псковский вздохнул и отпил глоток вина. На его лице отразилось выражение, похожее на сожаление, но оно тут же исчезло под маской безразличия.

Я с трудом подавил самоубийственное желание броситься к нему и задушить голыми руками. Нападение на князя было равносильно выстрелу из рогатки по танку. У Псковского было не меньше шестнадцати рун. Я знал, что такие, как он, могут убить взглядом. Буквально. Одной лишь мыслью, промелькнувшей в голове.

— Что тебе от меня нужно⁈ — процедил я сквозь зубы.

Вопрос вырвался сам собой, самоконтроль, которому учили меня столько лет, дал сбой.

— Сейчас я хочу, чтобы ты поужинал, — спокойно ответил Псковский, указав рукой на пустую тарелку передо мной.

Его жест был небрежным, но уверенным — так ведет себя человек, привыкший к немедленному повиновению окружающих.

Я даже не пошевелился и вновь внимательно разглядывал красивое, холеное лицо князя. Высокий лоб, тонкий прямой нос, узкие высокие скулы, светло-русые волосы, заплетенные в густую косу, густые темные брови вразлет и синие глаза цвета ясного июньского неба. Он был похож на меня. Точнее, я на него. Неужели ублюдок не врет насчет отцовства…

Эта мысль свербила меня безостановочно. Если он мой отец, значит, все, что я знал о себе — ложь. Если он мой отец, значит, он спал с моей… с женой человека, которого я считал отцом. Если он мой отец, значит… Я не хотел продолжать эту цепочку мыслей.

— Тебе идет наш родовой мундир, — сказал князь и улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

Я опустил взгляд на свою одежду. Темно-синяя форма Рода Псковских сидела на мне идеально, словно сшитая на заказ. И, скорее всего, так оно и было. Псковский знал мои размеры. Знал, какую одежду мне подобрать. Он следил за мной все это время и хорошо подготовился к… нет, не к нападению, а к похищению. К краже. Я был для него не человеком, а вещью, которую он решил вернуть.

— Я скорее со свиньей стану есть, чем с тобой!

Слова сорвались с губ прежде, чем я успел подумать. Внутренний голос завопил: «Заткнись, идиот!», но было поздно. Зрачки Псковского сузились, а губы сжались в тонкую полоску.

— Повежливее, сынок! — произнес он с явной угрозой в голосе, и я ощутил удар Рунной Силы.

Это было предупреждение. Боль мазнула виски и тут же отступила. Лев лишь показал когти. Он мог бы превратить меня в кровавый фарш, не сдвинувшись с места, но лишь припугнул.

— Ты мне не отец! — возразил я.

— В этом ты ошибаешься, уверяю тебя, — спокойно возразил Псковский. — Мне тоже не нравился мой старик, и ты продолжаешь семейную традицию!

В его голосе прозвучала нотка самодовольства. Словно мое отрицание лишь подтвердило какую-то теорию. Это взбесило меня еще сильнее.

Глядя в насмешливые синие глаза, я чуть не задохнулся от гнева. Воздух застрял в горле, а перед глазами на мгновение потемнело. Я подавил первобытное желание вцепиться ногтями в это холеное лицо. Не сейчас. Не так.

— Ты злишься, это объяснимо, — сказал князь. — Но со временем ты поймешь: все, что я сделал, было необходимо.

— Ты вырезал мою семью! — я подался вперед, не в силах больше сдерживать эмоции. — Включая пятилетнюю девочку!

— Война — грязное дело, — пожал плечами Псковский. — Истинный князь должен уметь принимать тяжелые решения. Запомни это, Олег. Когда-нибудь тебе придется повести войско в бой. И, возможно, отдать приказ убивать женщин и детей. Ради блага Рода. Ради сохранения Империи.

— Никогда! — твердо ответил я, сжимая кулаки. — Я никогда не стану таким, как ты!

Князь рассмеялся — неожиданно искренне, от души, запрокинув голову. Этот смех напугал меня больше, чем любые угрозы.

— Ты уже такой, — сказал он, когда его раскатистый хохот затих. — Просто еще не осознал этого. Кровь не врет, мальчик. Ты можешь называть себя Изборским, но каждая клетка твоего тела кричит о том, что ты — Псковский. Тебе понадобится время, чтобы принять это. И я дам тебе это время. Но конечный результат предопределен. Однажды ты встанешь во главе Апостольного Рода Псковских!

— Зачем я тебе⁈ — хрипло спросил я. — У тебя есть другие дети!

По лицу князя пробежала тень. Я попал в болезненную точку.

— Есть, — кивнул он. — Но Всеволод не оправдал моих ожиданий…

Псковский сделал глоток вина и посмотрел мне прямо в глаза.

— А вот ты, — в его голосе появились нотки гордости, — даже без Рун на запястье держишься как истинный Апостольный князь — гордо, с достоинством!

Это было сказано с нескрываемым восхищением. Псковский действительно гордился моей стойкостью. Но мне было противно слышать похвалу от убийцы моих родных.

— Анна хорошо тебя воспитала, — добавил князь тише. — Мне жаль, что она умерла…

При упоминании матери я вздрогнул. Что за игру он ведет? Зачем притворяется, будто печалится о ее смерти?

— Она погибла, защищая наше княжество от Тварей, — холодно произнес я. — Героически. Как и подобает княгине Изборской.

— Знаю, — кивнул Псковский. — Я следил за вашей семьей все эти годы. Незаметно, издалека. Анна была особенной женщиной. Такой же гордой и непокорной, как ты.

В его словах мне почудилась искренняя скорбь. Неужели этот монстр действительно любил мою мать? Но если так, то почему уничтожил все, что было ей дорого?

— Если любил, зачем убил ее детей? — спросил я, не скрывая презрения.

— Я сохранил жизнь своему сыну, — парировал князь. — Сохранил жизнь тебе. Остальные… Остальные были детьми Изборского. Не моими.

Чудовищная логика! Для него чужие дети были лишь помехой, ничего не значащими фигурами в игре. Я почувствовал, как внутри вновь закипает ярость, грозя снести оставшиеся барьеры самоконтроля.

— А что насчет моего отца? — спросил я недрогнувшим голосом. — Князь Изборский воспитал меня. Любил меня. Был готов умереть за меня. А ты его обезглавил. Связанного и лишенного возможности сопротивляться.

— Изборский, — князь произнес нашу фамилию с явным презрением, — был слабаком. Он украл у меня женщину, которую я любил. Украл моего сына. Восемнадцать лет назад я мог бы уничтожить его, но пощадил ради Анны.

— Какое великодушие, — съязвил я.

— Нет, — покачал головой Псковский, не отреагировав на иронию. — Неопытность и неискушенность. Незамутненные юношеские понятия о чести. Я был слишком молод и слишком сильно ее любил. Я был слишком похож на тебя сегодняшнего. И подарил Анне восемнадцать лет спокойствия. Но ее больше нет — пришло время собирать камни.

— Долг Крови, — произнес я, вспомнив фразу, прозвучавшую в ночь бойни. — Отец спас тебя на Играх?

Лицо князя окаменело.

— Все, что было на Играх, остается на Играх, — ответил он ледяным тоном, взял со стола мой нетронутый бокал с вином и выпил его одним махом. — Как раз об Играх я и хотел с тобой поговорить…

Он поставил бокал на стол и откинулся в кресле.

— Помимо тебя у меня есть еще один сын — он младше тебя буквально на месяц, и старшая дочь, которая является наследницей моего трона и положения. Проблема лишь в том, что она является моей дочерью лишь номинально!

Не удержавшись, я бросил быстрый взгляд на князя. Каждый безрунь в Псковском княжестве знает, что старшая дочурка — приемная, и ее родители неизвестны, но согласно Уложению о Праве Наследования в Империи, именно она должна стать главой Рода Псковских после смерти его главы.

— Всеволод — следующий в очереди наследования, — продолжил князь. — Точнее, был им до появления в Апостольном Роду Псковских тебя…

Князь умолк, и картинка, наконец, сложилась. Завтра начинаются Игры Ариев, как называют их безрунные. В Играх обязаны принять участие все аристократы империи, достигшие совершеннолетия, но не более одного сына или дочери от семьи. От участия освобождены лишь первые наследники Родов, ибо шансы выжить не превышают десять процентов, а плодить следующие поколения аристократов кто-то должен.

Княжна Псковская — первая наследница, значит, младший сын князя должен отправиться на Игры. Должен был отправиться. Вчера меня официально приняли в Апостольский Род Псковских, перед смертью отец заверил все бумаги, и теперь второй по старшинству наследник я, а не сын князя!

Я почувствовал, как на спине выступает холодный пот. Сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в пальцах. Псковский наблюдал за мной с интересом естествоиспытателя, изучающего реакцию подопытного кролика.

Все стало предельно ясно. Я нужен князю в качестве жертвенного агнца. В качестве пушечного мяса, которое он отправит на Игры вместо Всеволода. Того сына, которого он действительно любит.

Можно прекратить этот фарс уже сейчас, напасть на Псковского и вынудить его убить себя или покалечить, но это выбор слабака. А я не слабак, и буду бороться до конца! Обет мести должен быть исполнен!

Выжить на Играх. Получить Руны. Вернуться и отомстить. Отомстить всем Псковским, всему их проклятому Роду. План прост и понятен.

На губах Псковского появилась легкая улыбка.

— Ты хочешь узнать, почему я не отправляю на Игры Всеволода? — с грустной улыбкой спросил князь. — Потому что его заколют как свинью в первом же испытании! А у тебя есть шанс, я уверен в этом!

Его слова прозвучали тепло, по-отечески, и это вызвало отвращение. Притворщик. Хладнокровный убийца, играющий роль заботливого родителя. Я еле сдержался, чтобы не плюнуть ему в лицо еще раз.

Я поднял взгляд от тарелки и посмотрел в холодные синие глаза. Такие же синие, как у меня. В глаза убийцы моей семьи. Он был предельно серьезен и, судя по всему, говорил правду. Правду, которая не умаляла моего желания убить Псковского, а лишь распаляла его.

— А если я не выживу? — желчно поинтересовался я.

— Умрешь, — князь пожал плечами. — Земля продолжит вращаться вокруг своей оси. Солнце будет всходить и заходить. Реки будут впадать в моря. А я буду жить дальше. В отличие от твоего… от князя Изборского, я умею отпускать прошлое.

Я заметил, как дернулся уголок его рта, когда он произносил фамилию «Изборский». Словно она оставляла горький привкус на губах.

— Я убью тебя! — так же спокойно повторил ему я и получил в ответ широкую искреннюю улыбку.

— Твой гнев полезен, — задумчиво произнес князь. — Он делает тебя сильнее. Питает желание добиться большего. Выживи на Играх, и я позволю тебе вызвать меня на Поединок.

Псковский сказал это с такой небрежностью, словно предлагал партию в шахматы. Но я понял: князь говорит серьезно. Он действительно допускает мысль, что однажды его собственный сын может бросить ему вызов. И, более того, видит в этом какое-то извращенное проявление мужского характера.

— На Поединок? — переспросил я, не веря своим ушам.

— Именно так, — кивнул князь. — Если Олег Игоревич Псковский вернется с Игр Ариев победителем, я не стану отказывать ему в этой чести. Так велят наши древние обычаи: любой наследник имеет право бросить вызов братьям, сестрам и даже главе Рода. Победивший становится новым лидером. Побежденный умирает с честью.

Псковский откинулся на спинку стула, любуясь произведенным эффектом. И действительно, слова князя проняли меня. Я не ожидал их услышать. Он фактически предлагал мне легальный способ его убить.

— И ты думаешь, что я хочу этого? — спросил я. — Стать таким же монстром, как ты?

— Я думаю, что ты хочешь выжить, — спокойно ответил князь. — А затем — отомстить мне. И выбор у тебя невелик: либо Поединок, либо заговор. Ты можешь попытаться убить меня во сне. Или отравить. Или нанять киллера. Но поверь: покушения сорвутся, а тебя казнят и заклеймят вечным позором.

Псковский умел убеждать, этого не отнять. Каждое слово било точно в цель. Я действительно хотел выжить. Я действительно мечтал о мести. И мне действительно нужна была Рунная Сила, чтобы осуществить задуманное.

— В чем смысл твоего предложения? — я откинулся на спинку стула, отзеркалив позу князя. — На Играх Ариев я окажусь в любом случае — у меня нет выбора!

— Я хочу, чтобы ты не доказывал всем и каждому, что твоя фамилия Изборский, — немного помедлив, ответил князь. — Хочу, чтобы у тебя был дополнительный стимул к победе… Хочу, чтобы ты вернулся живым…

— Хорошо, — медленно произнес я, хотя не понимал суть игры, затеянной Псковским. — Я обещаю, что сделаю все, чтобы вернуться победителем и убить тебя!

Князь удовлетворенно кивнул и снисходительно улыбнулся.

— Но я никогда не стану таким, как ты! — твердо закончил я.

Псковский поднялся из-за стола и подошел ко мне. Я тоже встал, приготовившись к смерти. Я все еще не верил ему. Но князь лишь положил руку мне на плечо.

— Добро пожаловать домой, сын, — тихо произнес он.

В его голосе прозвучало то, чего я услышать не ожидал — отцовское тепло.

— Это не мой дом, — холодно ответил я, не отстраняясь и не выказывая вражды. — И никогда им не будет!

Князь усмехнулся и убрал руку с моего плеча.

— Ты еще передумаешь, — сказал он. — И станешь главой Апостольского рода Псковских!

Он направился к выходу, а затем обернулся.

— И запомни важную вещь, Олег, — его голос снова стал жестким и властным. — Месть — блюдо, которое подают холодным. Горячая ярость мешает думать. Только когда гнев остынет и превратится в лед, ты станешь по-настоящему опасен. Только тогда у тебя появится шанс одолеть меня.

— Я убью тебя! — пообещал я больше себе, чем князю, не сводя взгляда с его лица.

— Обещаю, что обязательно предоставлю тебе такую возможность — даю слово Апостольного князя! — серьезно ответил Псковский. — Если выживешь на Играх Ариев!

Я смотрел на князя и фиксировал в памяти каждую черту его лица, чтобы на Играх представлять, как буду превращать его в кровавое месиво.

Снова. Снова. И снова.

Конвоиры проводили меня в гостевое крыло дворца. Не в подземелье, как я ожидал, а в просторные покои с видом на внутренний двор Псковского Кремля. Комнату охраняли Рунные, окна были закрыты решетками, но цепей на меня не надели. Видимо, князь решил, что наш увенчавшийся сделкой разговор расставил все на свои места.

Я подошел к окну и посмотрел на звезды. Где-то там, среди этих холодных огней, в чертогах Единого обитают души моих родных. Наблюдают ли они за мной? Одобряют ли мой выбор? Или считают предателем, заключившим сделку с их убийцей?

— Я не забыл, — прошептал я, словно они могли меня услышать. — Я никогда не забуду. И однажды, клянусь, я вырежу Псковских! Всех до единого! Как они вырезали вас!

Я лег на кровать не раздеваясь. Несмотря на усталость, которая свинцовой тяжестью давила на грудь, заснуть не получалось. Стирать границу между сном и явью не хотелось — перед глазами стояли события прошедшей ночи: кровь родных, их предсмертные хрипы и пламя, пожирающее родовое поместье Изборских. Эти образы впечатались в сознание, как клеймо, оставив на душе ожоги, которые не заживут никогда.

На потолке плясали тени, превращаясь в искаженные лица моих близких. Я моргнул, но видения никуда не исчезли. Так бывает, когда перестаешь доверять собственным глазам и начинаешь видеть то, что хранится в глубинах памяти. А может, я просто медленно схожу с ума?

Закрыл глаза — и снова увидел, как голова отца катится по паркету. Как Лада, маленькая пятилетняя Лада, падает на пол безжизненной куклой с перерезанным горлом. Снова услышал предсмертные хрипы Игорешки и Свята.

Они все теперь мертвы. Все, кого я любил. Все, кем дорожил.

Воспоминания о резне перемешивались с фрагментами ужина с Псковским. Холодные синие глаза, властный голос, отдающий приказы, уверенные движения рук, в которых чувствовалась скрытая сила.

Мог ли он оказаться моим отцом? Правда ли моя мать…

Стоп!

Мне нужно думать не о прошлом, а о будущем. О том, как выжить на Играх Ариев. Как стать сильнее, не превратившись при этом в чудовище. Как сохранить себя, свою сущность, когда весь мир вокруг будет пытаться меня сломать и переделать.

Игры Ариев. От этих слов по спине бежал холодок. Завтра утром начнутся состязания, в которых девять из десяти участников погибают. Годами я благодарил судьбу за то, что мне, как первому наследнику рода Изборских, не грозит участь сложить голову на этой кровавой бойне.

Хочешь рассмешить Единого — расскажи ему о своих планах!

Сын я Псковскому или не сын — неважно, князь разыграл беспроигрышную комбинацию. Стер с лица земли мой Род и уберег своего настоящего наследника от участия в Играх, выставив вместо него меня. Больше того, теперь я князь Олег Игоревич Псковский. Официально и бесповоротно.

Рунный Камень Изборских уничтожен, имение — тоже, а все наши безрунные наверняка присягнули новому Роду — какая им разница, кому платить дань за защиту от Тварей. С защитой Псковские справятся даже лучше, чем мы, потому что смогут выставить на каждый открывшийся Прорыв больше бойцов.

У нас в семье Рунных было всего трое: отец, мать и мой наставник. Я догадывался, что после гибели дяди несколько лет назад, судьба Рода висела на волоске, но все же надеялся на себя и младших братьев. После смерти матери в Прорыве эта надежда трансформировалась в желание достичь своего рунного максимума как можно скорее и доказать всем, что древняя фамилия Изборский — не пустой звук!

Теперь амбиции не имеют значения, мною движет лишь обет кровной мести. Чтобы его выполнить, я должен выжить в Ежегодных Императорских Играх. Как минимум — выжить. Как максимум — победить.

Игры Ариев — это кузница сильнейших воинов Империи, которые могут и должны защищать безрунных от постоянных атак Тварей. Они проходят на территории древнего заповедника, места, откуда есть пошла земля русская. В течение года тысячи парней и девчонок сражаются друг с другом, с Тварями и силами природы. Победители получают все. Остальные — умирают.

В школе нам рассказывали другое. Говорили о патриотическом долге, о призвании, об уникальном шансе доказать свою нужность Империи. Но я видел глаза старших учеников, тех, кому предстояло участие в ближайших Играх. В них не было гордости — только страх и обреченность.

Безрунные называют кровавые состязания Играми Ариев. В них выживает лишь десятая часть участников. Самые сильные и самые удачливые. Убивая друг друга и Тварей, молодые аристократы становятся Рунными воинами и быстро повышают свой ранг. С помощью Игр Империя регулирует количество наследников аристократических родов, не позволяя им дробиться на все более и более мелкие.

Проще говоря, Игры — это узаконенная война, призванная сохранить баланс сил между Двенадцатью Апостольными Родами, контролирующими территорию Российской Империи. Чем меньше наследников — тем меньше делится власть. Чем меньше претендентов на княжеские престолы — тем крепче Рода. Чем они крепче, тем сильнее арии в вечном противостоянии с Тварями.

Игры проводятся уже более пятисот лет. После Великой Войны, когда Прорывы впервые появились в нашем мире, выжившие аристократы, обладающие даром рунной магии, взяли на себя обязанность защищать простых людей. Но с каждым поколением Рунных становилось все больше, а их сила — все меньше. Тогда Новгородское Вече провело первые Игры.

«Сильные выживут и станут защитниками народа. Слабые же погибнут ради общего блага», — гласил указ.

Красивые слова, скрывающие жестокую правду — высшие аристократы не хотели делиться властью с разрастающимися ветвями своих же родов. Проще было отправлять младших детей и отпрысков боковых линий на верную смерть, чем делить с ними наследство.

Еще вчера я сам был первым наследником Рода Изборских, и потому не должен был участвовать в Играх. Сегодня все изменилось. Вместо охоты на Тварей и сражений в Прорывах меня ждут бои с ними и такими же ариями, как я. Бои без правил и моральных ограничителей.

Убей ближнего и обрети силу! Чем больше ариев и Тварей погибнут от твоей руки, тем больше Рун ты получишь и быстрее поднимешься на следующую ступеньку на пути к абсолюту — легендарной двадцать четвертой Руне.

Я вспомнил первое увиденное своими глазами сражение с Тварями. Мне было тринадцать, и отец взял меня с собой к открывшемуся Прорыву на восточной границе наших земель.

— Смотри и учись, — сказал он, и Руны на его левом запястье ярко вспыхнули.

Его тело окутало голубоватое свечение, а меч в руке засиял золотым огнем. Я завороженно наблюдал, как он уничтожал окруживших нас Тварей одну за другой, двигаясь с нечеловеческой скоростью и точностью. В тот момент отец был прекрасен — легендарный арий, супергерой, защитник рода человеческого.

Атаки отца были отточены годами практики — каждый взмах меча, каждый шаг, каждый выпад были идеальны. Он перемещался словно в танце, легко уклонялся от когтей и клыков монстров и наносил смертоносные удары, от которых на траву лилась черно-красная кровь Тварей.

— Когда-нибудь ты станешь таким же сильным, — сказал он после боя, положив руку мне на плечо. — Возможно, даже сильнее.

В его глазах я видел гордость и надежду. Он верил в меня. Верил, что я продолжу традиции Рода и стану его достойным преемником.

Отец не дожил до того дня, когда я активирую свою первую Руну. Теперь моя Инициация либо случится на Играх, либо не случится вообще. И это будет не радостный праздник, каким он должен был стать, а первый шаг к свершению обета мести.

Отец и мать никогда не рассказывали об Играх. Все участники подписывают документ о неразглашении. «Все, что было на Играх, остается на Играх» — эта фраза давно превратилась в пословицу, но имела под собой жесткую правовую основу.

Я знал, что родители познакомились именно там, на берегу Ладожского озера, полюбили друг друга и выжили в кровавой мясорубке. Эта похожая на сказку история всегда восхищала меня. Я старался не думать о том, скольких ариев они убили, и верил им. Верил до вчерашней ночи.

Действительно ли я сын Псковского? Или нападение на нас — лишь удобный предлог, чтобы завладеть землями Изборских и уберечь своего наследника от верной смерти?

Я посмотрел на свое левое запястье. Девственно чистое, без единой Руны. По преданиям, в каждом арии в момент рождения заложен определенный потенциал. Кто-то может взять пять или шесть Рун, а кто-то — двадцать. Чем древнее и чище кровь Рода, тем выше предел.

Род Псковский был одним из старейших, и уступал по силе лишь Новгородскому. Если я действительно сын Апостольного князя, и в моих жилах течет его кровь, то мой потенциал может быть очень высоким, и…

Тишину нарушил щелчок открывающегося замка. Я вскочил с кровати и принял боевую стойку — годы тренировок не прошли даром. Но тут же вспомнил, насколько я слаб в сравнении с Рунными, и заставил себя расслабиться.

В комнату вошел парень примерно моих лет. Старшего сына Псковского я в лицо не знал, но понял, что это он, по глазам. Таким же синим, как у меня. За его спиной стояли уже знакомые мне рунные бойцы — те же двое, что сопровождали меня из подземелья на ужин с князем.

— Привет, братец! — произнес он елейным тоном, от которого мурашки побежали по коже. — Я — Всеволод. Нас не представили официально, и я пришел исправить оплошность отца!

Юноша широко улыбнулся, но его глаза остались холодными, словно подернутые льдом горные озера. Он окинул меня презрительным взглядом, и, видимо, остался недоволен результатами осмотра.

Я был выше его примерно на голову, шире в плечах и обладал неплохо развитой мускулатурой. Ежедневные тренировки под руководством наставника сделали мое тело идеальным боевым инструментом — вот только против Рунных этот инструмент был бесполезен.

Всеволод был не уродлив, но выглядел как типичный бездельник и лентяй: маленький, пухленький и какой-то рыхлый. Родовой мундир сидел на нем как на пугале, подчеркивая свисающий над поясом брюк живот и толстый, выпирающий зад. Вряд ли парень привык держать в руках что-то тяжелее уда.

— Так и будешь молчать? — с вызовом спросил он и смахнул сальную челку со лба.

Всеволод смотрел на меня с откровенной неприязнью и нервно барабанил короткими пухлыми пальцами по бедрам. Он строил короткие фразы и тщательно подбирал слова, словно опасаясь запутаться в них. Судя по всему, Единый обделил его не только привлекательной внешностью, но и острым умом.

Все вместе породило комплексы и неуверенность в себе — я видел ее в его глазах, в напряженной позе, в том, как нервно дергается уголок его рта. Неужели всемогущий Апостольный князь Псковский хочет отдать власть в Роду этому ничтожеству?

Я взглянул на Рунников, стоящих позади него. Парни смотрели на меня с кривыми ухмылками, не предвещающими ничего хорошего.

— Ты ждешь от меня ответных приветствий? — нарушил молчание я. — Или хочешь, чтобы я назвал собственное имя, которое хорошо тебе известно?

Всеволод сделал шаг вперед и остановился передо мной на расстоянии вытянутой руки. Мелькнула шальная мысль, что могу свалить его одним ударом правой. Но я дал обет мести, а в случае убийства этого пентюха меня превратят в кровавое месиво. И Род Изборских окажется неотмщенным.

— Видимо, вежливости тебя не обучили, — заявил парень с деланной досадой, и подал знак бойцам. — Придется восполнить этот пробел!

От княжича пахло дорогими духами. Пахло слишком сильно, словно он вылил на себя целый флакон. Видимо, хотел заглушить запах страха, но его выдавали глаза — страх наполнял их до краев.

— Ты такой смелый лишь в сопровождении Рунных? — спросил я, криво улыбнувшись.

Я знал, что спровоцирую его, но не смог удержаться. Возможно, я был обречен, но унижаться и лебезить перед этим недоумком не желал.

— А ты храбрый, да? — прошипел Всеволод, и его лицо исказилось от гнева. — Посмотрим, что ты скажешь через минуту!

Псковский-младший подал знак охранникам, и они мгновенно оказались рядом. Не просто переместились — растворились в воздухе, а затем появились за моей спиной.

Один из них выкрутил мне руки за спину, а второй зафиксировал ноги. Хватка Рунных была похожа на стальные тиски, и освободиться я даже не пытался.

Парень пришел меня бить — это было очевидно изначально. Чем быстрее он начнет, тем раньше закончит. Хотя бы избавлю себя от пустых разговоров.

— Знаешь, — задумчиво произнес Всеволод, разминая пальцы, словно боксер перед поединком, — когда отец сказал, что ты мой брат, я не поверил.

Он подошел ближе, и я почувствовал запах алкоголя, заглушенный ароматом сандала и мяты.

— Перед приходом сюда я внимательно рассмотрел свои глаза в зеркале, — продолжил он, выпятив подбородок, — а теперь вижу твои. Они одинаковые! Получается, что мой отец действительно отодрал твою мать⁈

— Не смей говорить о моей матери! — процедил я сквозь зубы.

Всеволод засмеялся. Его смех был похож на кудахтанье курицы, которой рубят голову. Высокий, пронзительный и неестественный. От этого звука мурашки бежали по коже, и внутри все сжималось от отвращения.

— А то что? Ударишь меня? — он подошел еще ближе, почти вплотную. В глазах княжича плескалось странное сочетание страха и садистского наслаждения. — Хотел бы я посмотреть, как ты это сделаешь!

Его дыхание касалось моего лица, горячее и частое, отдающее запахом водки. Парень наслаждался моей беспомощностью, моим унижением. Наверняка он чувствовал себя уверенно только стоя перед обездвиженным противником.

Первый удар Всеволод нанес в живот и замер, наблюдая за моей реакцией. Пресс я напряг заранее, но охнул и выдохнул воздух, добросовестно закашлявшись. Парень замер и с нескрываемым удовольствием наблюдал за тем, как я хватаю ртом воздух, свесив голову на грудь.

Ко всему прочему в анамнезе еще и зачатки садистских наклонностей. Никогда бы не подумал, что могу испытывать к человеку и жалость и ненависть одновременно.

— Нравится? — спросил Псковский-младший, приблизив губы к моему уху. — Это только начало, красавчик!

Его голос дрожал от возбуждения. Он буквально упивался своей властью надо мной. Такие, как он, никогда не выходят на открытый бой — они трусливы и мелочны и бьют исподтишка, когда противник не может ответить.

Еще удар. И еще. И еще. Злобный говнюк обхаживал меня долго, избегая бить по лицу, ребрам и конечностям. Хотел, чтобы синяков не осталось. Чтобы завтра на проводах на Игры никто не догадался, что он меня избивал.

Лупил он неумело и несильно, но большое количество тычков компенсировало их низкое качество. Уже через пару минут, когда мой новоявленный братец выдохся, я висел на руках его охранников и радовался, что отказался от угощения князя. Мне не пришлось выблевывать на пол съеденное за ужином.

Боль пульсировала во всем теле, растекаясь от солнечного сплетения по венам, словно яд. Но я улыбался — не хотел доставлять ублюдку удовольствие от наблюдения за моими страданиями.

С каждым ударом я чувствовал, как растет внутри меня холодная, расчетливая ярость. Я запоминал каждое движение, каждое сказанное слово, каждый звук его тяжелого дыхания. Все это послужит топливом для моей мести, когда я вернусь с Игр.

— Братец! — тяжело дыша, сказал Всеволод. — Ты не только бастард, но еще и слабак!

Я поднял глаза и встретился с ним взглядом. Он боялся меня даже сейчас, когда я беспомощно висел на руках его охранников. Боялся, потому что в глубине души был уверен: рано или поздно я отомщу ему за это унижение. И боялся не зря.

Всеволод отступил на шаг и вытер вспотевший лоб рукавом дорогого мундира. Его щеки раскраснелись от усилий, а глаза лихорадочно блестели. Он смотрел на меня с торжеством, но в глубине синих глаз таилась тревога. Парень наверняка размышлял о том, что будет, если я вернусь с Игр живым.

— Это все, на что ты способен? — прохрипел я. — Избить, пока меня держат твои цепные псы?

Всеволод побледнел, а затем его лицо залила краска. Ему было стыдно, я это видел. Стыдно, но он не мог остановиться — слишком сильно ненавидел меня. Ненавидел, потому что видел в моих глазах то, что не мог найти в своих: силу, решимость и уверенность.

— Заткнись! — закричал он и ударил меня по лицу.

Вот теперь было больно. По-настоящему больно. От удара в голове зазвенело, а перед глазами заплясали красные круги. Я почувствовал, как по подбородку потекла кровь из разбитой губы. Она была соленой и теплой, и почему-то напомнила мне о море, где мы отдыхали всей семьей несколько лет назад. До того, как погиб дядя. До того, как все пошло под откос.

— Я бы с удовольствием прикончил тебя прямо здесь, — сказал Всеволод и вынул из нагрудного кармана платок. — Уж очень хочу стать Рунным, убив ария, а не Тварь в клетке. Но ты должен заменить меня на этих удовых Играх!

Парень отвел взгляд и начал тщательно вытирать пальцы. Они заметно дрожали. Драться он не умел и наверняка делал это редко, если делал вообще. Изнеженный мальчишка, выросший в роскоши и привыкший получать все, чего пожелает. Вся его сила заключалась в фамилии, которую я теперь был вынужден носить.

— Так убей, — предложил я и оскалился, с трудом сдержав стон. — Какая разница — в этом году на Играх сдохнешь, или в следующем?

Всеволод вздрогнул, словно от удара. Мои слова попали в цель. Я видел это по расширившимся зрачкам, по тому, как дернулся кадык на его шее, когда он сглотнул. Он боялся Игр Ариев. Боялся до чертиков.

— Ты думаешь, что избежал смерти? — я рассмеялся, не обращая внимания на боль в животе. — Наивный! Твой папаша лишь оттягивает неизбежное. Я вернусь в этот дворец, и в следующем году на Игры пойдешь ты! Нет! Ты не пойдешь на Игры! Я избавлю тебя от них и убью раньше — на арене!

Лицо княжича исказилось от ярости, и он набросился на меня с новой силой. Удары сыпались один за другим. Каждый отзывался новой вспышкой боли, но я не умолял его остановиться и не просил пощады. Вскоре я вновь повис на руках Рунных как тряпичная кукла.

— На Играх сдохнешь ты! — самодовольно заявил Всеволод, прекратив избиение. Его лицо раскраснелось от напряжения, а с кончика носа капал пот. — Хочу, чтобы завтра ты вспоминал обо мне, когда будешь срать кровью на первом же испытании!

Я молча смотрел на княжича, фиксируя в памяти каждую деталь этой встречи. Если мне суждено выжить на Играх, я обязательно вернусь. И тогда Всеволод узнает, что значит настоящая боль. Тогда его обрюзгшее тело будет корчиться от невыносимых мук, а глаза почернеют от ужаса. Такие, как он, не умеют достойно встречать смерть.

Бойцы отпустили меня, и я рухнул на пол. Все внутри горело от боли, которая пульсировала в такт сердцебиению. Голова раскалывалась, а перед глазами плясали черные мушки.

Всеволод несколько раз пнул меня ногами в живот, осыпая ругательствами, а затем вышел из спальни вместе с охранниками.

— До встречи, братец, — бросил он на прощание. — Если сможешь выползти на проводы завтра утром!

Дверь захлопнулась, и я снова остался один. С трудом перевернувшись на спину, я уставился в потолок. Тело болело, но разум оставался ясным. Я лежал, чувствуя, как холод каменного пола проникает сквозь одежду. Боль пульсировала в каждой клеточке тела, но она была ничем по сравнению с той душевной раной, которая разрывала меня изнутри.

Я закрыл глаза и представил, как буду стоять над искалеченным телом Апостольного князя Псковского, наблюдая за тем, как угасает его жизнь.

— Я выживу! Я стану сильнее! Я отомщу! — шептал я, проваливаясь в темноту.

Меня вернули в сознание нежные прикосновения к лицу. Сначала это было приятно — словно кто-то водил по коже легким перышком, настойчиво возвращая из глубин беспамятства. Но миг блаженства длился недолго. За ним пришла боль. Резкая, жгучая, всепоглощающая. Она накатила волной, затопив все тело разом, словно меня окунули в кипящую смолу. Казалось, что внутренности превратились в фарш, а с живота содрали кожу тупым ножом. Каждый вдох отдавался новым приступом мучений, будто легкие пронзали тысячи раскаленных игл.

Я заставил себя открыть глаза, преодолевая свинцовую тяжесть век, и увидел симпатичную девушку. Красавица рассматривала меня, склонившись над кроватью, и ее длинные темно-русые локоны спадали вниз, мягко касаясь моего лица.

Заметив, что я очнулся, девушка выпрямилась, но взгляд не отвела. В ее серых глазах читался неподдельный интерес, словно я был редким экспонатом в княжеской кунсткамере. Или диковинным зверем, которого привезли издалека и демонстрируют избранной публике. В этих глазах читалось что-то еще — нечто, чему я не мог дать точного определения. Сочувствие? Любопытство? Расчет?

Я находился все в той же спальне с зарешеченным окном, за которым стояла глубокая ночь. Лежал на кровати, а не на полу, но от этого было не легче. Пришла запоздалая мысль, что не стоило нарываться на кулаки Псковского-младшего. Он избил бы меня в любом случае, но я поступил глупо. А грядущие Игры Ариев не прощают глупостей.

— Действительно, похож, — сказала девушка, задумчиво разглядывая меня, и неожиданно тепло улыбнулась. — Привет, братец!

— Кто ты? — хрипло спросил я пересохшими губами и поморщился, ощутив острый укол боли в районе солнечного сплетения.

— Я Ольга, — красавица усмехнулась и выпрямилась. — Твоя новоиспеченная сестрица. Служанки омыли тебя и уложили на кровать, а я немного подлечила, чтобы ты не отдал душу Единому уже сейчас. Можешь не благодарить!

В ее голосе слышалась легкая насмешка, но взгляд оставался испытующим, оценивающим. Такими глазами смотрят на дорогую вещь, прикидывая, стоит ли она просимых за нее денег. Или на породистого скакуна перед важным забегом, пытаясь предугадать его выносливость.

Целительница, значит. Хотя бы с девушками мне сегодня везет.

Я чуть повернул голову и осмотрел спальню. В комнате были только я и Ольга Псковская.

— Зачем? — коротко спросил я, стараясь лишний раз не шевелиться. — Это игра? В плохого и хорошего полицейского? Старый трюк — сначала избить до полусмерти, а потом явиться с заботой и лаской?

Ольга склонила голову набок, и в глазах ее мелькнуло что-то похожее на уважение. Словно мой вопрос подтвердил какие-то ее догадки обо мне. Или предположения. Русые локоны заструились по плечам, закрыли тусклый свет от стоящей на столе лампы и на мгновение превратились в жидкое золото.

— А ты всерьез думаешь, что я — хороший полицейский? — задала встречный вопрос Ольга, удивленно вскинув брови.

Тонкие, изящно очерченные, они делали ее лицо еще более выразительным. В вопросе не было насмешки, только неподдельное любопытство.

— Мужчины Рода Псковских меня калечат, а женщины — лечат, — пояснил я и попытался улыбнуться. Получилась скорее гримаса боли — мышцы лица еще помнили удары княжеского сына. — Логично предположить, что вы разыгрываете классическую схему. Плохой Псковский — хороший Псковский. Сначала избить, потом приласкать. Стандартная тактика.

— Не обольщайся, — Ольга покачала головой, и тени от тусклой лампы заплясали на ее лице, придавая ему то демонический, то ангельский облик. — Среди женщин нашего Рода тоже хватает тех, кто с удовольствием пустит кровь врагу. И даже тех, кто сделает это с гораздо большей изобретательностью, чем мужчины.

— Тогда чем ты лучше? — я попытался приподняться на локтях, но тело пронзила такая боль, что я со стоном рухнул обратно на кровать.

— Я не сказала, что лучше, — Ольга пожала плечами с непринужденностью человека, привыкшего к откровенным разговорам. — Просто у меня на тебя другие планы.

— Другие планы? — эхом повторил я, внезапно ощутив укол интереса, пробивающийся сквозь пелену боли.

Что могло понадобиться первой наследнице Рода Псковских от пленника, обреченного на смерть? Информация? Тайны Рода Изборских? Но их уже не осталось — все, кто мог знать что-то стоящее, теперь мертвы!

— Все мы играем в игры, и у каждого она своя. У отца, у брата и у меня, — Ольга усмехнулась, и в этой усмешке было что-то хищное.

Черты ее лица на мгновение заострились, напомнив оскал хищной птицы перед броском.

— Отец хочет спасти Всеволода от смерти на Играх Ариев, а Всеволод хочет, чтобы ты погиб и не вернулся в Псков, потому что видит в тебе соперника.

— А ты? — спросил я и скривился от боли, прострелившей тело от паха до горла, словно раскаленная спица. — Чего хочешь ты?

Ольга ответила не сразу. Она отошла к маленькому столику в углу, на котором стоял поднос с едой и напитками, которого раньше в спальне не было. Налила из кувшина в деревянную чашу прозрачную жидкость, судя по отсутствию аптечного запаха — просто воду, и вернулась ко мне.

В ее движениях сквозила удивительная грация, как у опытной воительницы или хорошо обученной танцовщицы. Каждый жест был отточен до совершенства, каждый поворот головы выверен, словно она всю жизнь готовилась к выходу на сцену. Сквозь тонкую ткань платья проступали контуры стройного тела — не слишком явно, но достаточно, чтобы на мгновение заставить забыть о мучениях.

— Пей, — сказала Ольга, поднося чашу к моим губам. Ее лицо оказалось так близко, что я мог разглядеть серебристые искорки в серых глазах — будто кто-то рассыпал крошечные звезды по сумеречному небу. — Нельзя допустить, чтобы ты умер от жажды после всего, что я сделала.

Я с жадностью припал к чаше. Вода была холодной, с легким привкусом мяты. Она смыла пересохшую корку с моих губ и принесла мимолетное облегчение. Я пил маленькими глотками, боясь, что желудок не примет слишком много жидкости сразу. Каждый глоток был одновременно наслаждением и пыткой — горло саднило, внутренности скручивало от боли, но жажда была сильнее.

— Спасибо, — вырвалось у меня против воли, когда Ольга забрала опустевшую чашу.

Слова благодарности прозвучали странно для меня самого, особенно обращенные к дочери человека, уничтожившего мою семью.

— В далеком прошлом к гладиаторам перед сражениями приходили богатые римлянки, чтобы потешить их перед смертью, — внезапно сказала девушка, отставив чашу в сторону и присев на край кровати.

Она была красива той особенной красотой, которая не кричит о себе, а открывается постепенно, являя все новые и новые грани.

— Да, ну? — я не смог удержаться от ухмылки, хотя это причинило боль потрескавшимся губам. — И ты пришла за тем же? Какая щедрость!

— Во-первых, ты красив, — ответила Ольга после недолгого раздумья, внимательно изучая мое лицо. — Правда, изрядно избит, но это поправимо. Во-вторых, скоро умрешь, и никто не узнает о том, что между нами случилось…

Ее слова застали меня врасплох. Я не ожидал такой прямоты. Княжна говорила так свободно, будто мы были давними друзьями, а не врагами, разделенными смертью моей семьи.

— Еще не случилось, — поправил я девушку, пытаясь понять, серьезно она говорит, или играет со мной как кошка с мышкой.

— Если бы я была мужчиной, а ты — женщиной, я даже не спрашивала бы! — твердо заявила княжна и бесстыдно посмотрела на мой пах, укрытый тонкой простыней. — Но если у тебя не встанет, то ничего не получится…

От такой откровенности я на мгновение потерял дар речи. Благородные девицы так не выражались — по крайней мере, не те, с которыми я общался. Они краснели от одного упоминания мужского естества, а эта обсуждала возможность соития так же непринужденно, как погоду за окном.

— Даже пошевелиться не могу, — я осклабился, осознав, что у меня появился призрачный шанс исцелиться и не сдохнуть завтра на первом же испытании. — Твой брат постарался на славу. А ты говоришь, что в Роду Псковских хуже всего с пленниками обращаются именно женщины.

— Всеволод — слабак, — презрительно бросила Ольга, и в ее голосе прозвучала неприкрытая брезгливость, как будто упоминание имени брата вызывало у нее отвращение. — Ему не хватило смелости тебя убить. Он просто хотел продемонстрировать, что сильнее. И искалечить заодно. Чтобы ты гарантированно умер на Играх.

— Ты говоришь о брате с презрением, — заметил я, наблюдая, как меняется выражение ее лица.

— Я говорю с презрением только о тех мужчинах, которые этого заслуживают, — парировала Ольга. — И, к сожалению, таких большинство. Впрочем, мы отклонились от темы.

Она провела пальцами по моей груди, едва касаясь кожи. От этого прикосновения по телу пробежали мурашки, и я почувствовал, что боль немного ослабевает.

— Я предлагаю сделку! — решительно произнесла Ольга, глядя мне в глаза. — Полное исцеление в обмен на ночь любви!

Вот оно что. Теперь все встало на свои места. Вопрос только в том, зачем незамужней княжне рисковать репутацией и, возможно, жизнью ради ночи со мной? Что на самом деле стояло за этим предложением?

— Не выйдет! — сказал я с горькой усмешкой. — Если смогу двигаться, то убью тебя. Твой отец лично казнил всю мою семью. Каждый, в чьих жилах течет его кровь — мой враг.

Я произнес эти слова твердо, чтобы она поняла — я не шучу. Это была не пустая угроза.

— Ты убьешь невиновную, — Ольга вскинула бровь и пожала плечами. — Хотя бы потому, что Псковский мне не отец. Но исключительно в теории, потому что я — Рунная! Если нам придется сражаться, тебя убью я. Впрочем, сейчас я могу это сделать даже без применения Рунной Силы — ты едва дышишь…

Девчонка была права. Убивать ее бессмысленно, она ни в чем не виновата. В конце концов, дети не выбирают своих родителей, как я не выбирал свою судьбу. Ответить должен ее отец, тот, кто уничтожил мой Род. А у меня появился выбор: сдохнуть искалеченным и опозоренным во время первого испытания или обрести шанс отомстить Псковскому. Но зачем я ей на самом деле?

— Лучше давай сделаем шаг назад и поговорим о любви… — сказал я, отыграв назад.

— О любви? — Ольга звонко рассмеялась. Этот смех прозвучал неуместно: как танцевальная музыка на похоронах или молитва в борделе. — Я не предлагаю тебе любовь. Я предлагаю взаимовыгодный обмен. Ты получаешь исцеление и шанс выжить на Играх. А я получаю то, что нужно мне.

— И что же тебе нужно? — я все еще не доверял ей, но любопытство и надежда на исцеление брали верх.

В конце концов, что я терял? Жизнь, которая и так висела на волоске? Честь, которую у меня отняли? Душу, ставшую заложницей мести? Мне предстояла не первая сделка с дьяволом в моей жизни, и, вероятно, не последняя. Выживание часто требует компромиссов, о которых не рассказывают в сказках для детей и балладах о героях. Реальность всегда грязна и отвратительна.

— Мы точно не сводные брат и сестра? — спросил я, разрушая последнюю моральную преграду.

Отчего-то эта мысль беспокоила меня больше, чем все остальные. Древние табу сидят в нас гораздо глубже, чем мы думаем.

— Точно — я не дочь моего отца, — Ольга криво улыбнулась, и в этой улыбке промелькнула застарелая боль. — А ты не сын своего отца, и в этом мы похожи!

Приоритеты меняются быстро, если речь идет собственном выживании. Еще утром я бы без колебаний вонзил кинжал в сердце любого Псковского, а сейчас обсуждал возможность разделить ложе с дочерью моего злейшего врага. Пусть и не родной. Где грань между принципами и желанием выжить? И что остается от человека, когда он переступает эту грань?

— Ты не ответила на мой вопрос, — с нажимом произнес я. — Зачем я тебе на самом деле? Почему ты пришла именно ко мне?

Ольга на мгновение задумалась, словно решая, как много можно мне открыть. Тишина стала почти осязаемой — я слышал ее дыхание, шорох ткани при каждом движении, даже, казалось, чувствовал биение ее сердца.

— Хорошая Наследственность, — наконец, сказала она, пожимая плечами с деланным безразличием. — Хочу, чтобы у меня родился красивый и сильный сын, а не такой идиот, как мой младший брат…

— Не убедила! — я покачал головой. Каждое движение отдавалось болью, напоминая о том, что я все еще нахожусь на тонкой грани между жизнью и смертью. — Сильных мужчин в Великих Родах хватает. Зачем рисковать репутацией и будущим ради меня?

— Ты упрямый, — Ольга прикусила губу, явно раздраженная моей настойчивостью. В ее глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение вперемешку с досадой. — Хочешь правду⁈ Отец не видит во мне наследницу Рода, как и в любой женщине. Если вопрос о наследовании встанет остро, он убьет меня, не задумываясь, как убил твоих братьев и сестру. Но если окажется, что я беременна от тебя и ношу под сердцем его внука или внучку… — Псковская посмотрела мне в глаза. — Он не посмеет лишить жизни мать ребенка, в жилах которого течет его кровь. Особенно, если это дитя унаследует Силу двух Апостольных Родов.

Картина начала проясняться. Ольга рассматривала меня как шахматную фигуру в своей игре против отца, не более того. Возможно, она даже наслаждалась иронией ситуации — использовать врага князя Псковского для укрепления собственных позиций.

— И как Псковский узнает, что ребенок мой?

— Я скажу ему, кто отец, — пожала плечами Ольга с непринужденностью шахматиста, просчитавшего варианты на несколько ходов вперед. — А после родов он и сам все поймет. По глазам ребенка. Таким же синим, как у тебя.

Красивая девчонка. Полная противоположность Всеволода. Там, где он был прямолинеен и груб, она была хитра и изощренна. Хороша и лицом, и фигурой, горяча и эмоциональна. И в уме не откажешь — из нее получится прекрасная Глава Рода и жена.

При других обстоятельствах я бы даже не раздумывал над ее предложением, но сейчас…

Меня не отпускало ощущение, что я заключаю сделку с дьяволом. Вторую в своей жизни. Закладываю душу повторно, чтобы получить исцеление и отомстить тому, с кем заключил первую. Использую дочь своего врага так же, как она использует меня.

— Если ты надеешься, что я женюсь на тебе и буду воспитывать детей, то ошибаешься, — сказал я жестко. Несмотря на боль, мой голос звучал твердо. — У меня только одна цель — отомстить твоему отцу за смерть моей семьи. И я не остановлюсь ни перед чем!

— И не останавливайся, — Ольга улыбнулась и нежно провела ладонью по моей щеке. Ее улыбка была снисходительной, как у взрослого, разговаривающего с ребенком. — Я не прошу тебя стать моим мужем. Более того, мне это совершенно не нужно. Зачать ребенка — это все, что от тебя требуется. После этого ты волен делать что угодно. Убить моего отца, погибнуть на Играх, спасти мир от Тварей — меня не интересует твоя судьба за пределами этой спальни!

Ее слова были жестокими, но честными. Никаких иллюзий, никаких обещаний — только голый расчет. В каком-то смысле, это было даже благородно — не пытаться приукрасить реальность красивыми сказками о чувствах и прекрасном будущем.

— Почему я должен тебе верить? — спросил я, все еще колеблясь.

— Потому что у тебя нет выбора, — ответила она, и в этой простой фразе была неумолимая логика. — В твоем нынешнем состоянии ты не проживешь на Играх и дня. А я — единственная, кто может тебя исцелить. Отец сейчас пирует с вассалами. Даже если ты приползешь к нему, оставляя за собой кровавый след, он не отдаст приказ тебя лечить. Немного расстроится, что ты не оправдал его ожиданий, и накажет Всеволода за самоуправство. А ты поедешь на Игры Ариев на инвалидной коляске. Мой сводный брат все спланировал правильно, но не принял в расчет меня. Твой единственный шанс на спасение — это я.

Она была права. Чтобы отказаться от ее предложения, нужно быть либо полным идиотом, либо фанатиком, А я не был ни тем, ни другим. Я был человеком, который хотел выжить и отомстить. И если для этого необходимо переступить через свои принципы — так тому и быть.

Время словно остановилось. Мир за пределами полутемной спальни с его интригами, войнами и борьбой за власть казался далеким и нереальным. Существовали только мы двое — избитый пленник и красавица княжна. Два одиноких существа, вынужденных играть по правилам, которые они не выбирали.

— Ты ломаешься, как малолетняя девица! — обиженно воскликнула Ольга и встала с кровати, порываясь уйти.

— Лечи! — тихо произнес я, взял девчонку за руку и сжал ее тонкие, но сильные пальцы.

Псковская на мгновение замерла, а затем медленно повернулась. В глазах ее читалось странное выражение — не торжество победы, а что-то вроде облегчения, словно она переживала, что я не соглашусь. За маской хладнокровной интриганки скрывалась обычная девушка, боящаяся отказа.

— Ты будешь моим первым мужчиной, — тихо сказала она, встала на колени перед кроватью и откинула простынь. Ее движения были уверенными, но в голосе проскользнула нотка неловкости, которую она скрыть не смогла.

Я не поверил своим ушам. Дочь одного из самых могущественных князей, красавица, достигшая брачного возраста, и еще невинна?

— Тебе не кажется, что для первого раза ты выбрала не самое подходящее место? — спросил я, не в силах удержаться от иронии. — Зарешеченная спальня и полумертвый враг твоей семьи…

— А что может быть романтичнее? — Ольга рассмеялась, и в ее смехе не было ни капли смущения. — Разве не об этом мечтают все девушки? Тайная встреча, запретная страсть, риск быть обнаруженными… В чопорных княжеских хоромах я задыхаюсь от скуки и притворства. А здесь… Здесь все настоящее. Даже боль.

Она наклонилась ближе, и я уловил прекрасный аромат — запах женщины, древний как мир, неподвластный времени и обстоятельствам. Запах, пробуждающий что-то первобытное, что существовало задолго до клятв мести и родовых войн.

Радужки княжны вспыхнули ярким голубым огнем, и я невольно закрыл глаза, оглушенный ее Рунной Силой.

— Тебе будет больно, — предупредила Ольга. — Исцеление — это всегда больно. Быстрее, но гораздо неприятнее, чем естественное выздоровление.

— Лечи! — повторил я и закрыл глаза.

Пряди ее волос плавали в воздухе, словно в невидимом потоке энергии. Ольга медленно водила ладонями над моей грудью и животом, не касаясь кожи.

Тепло ее целительной силы обжигало, словно на меня лилась расплавленная лава. Оно проникало внутрь, распространялось вглубь и разливалось по телу. Жар пульсировал в такт биению моего сердца, проникал в каждую клеточку, заживляя разрывы, сращивая переломы и восстанавливая поврежденные ткани.

Боль не исчезла полностью, но изменила свой характер — из острой и режущей она превратилась в тупую и пульсирующую, почти терпимую.

Никогда раньше я не встречал такой целительской мощи. Мне доводилось бывать у лекарей, но их способности бледнели в сравнении с тем, что демонстрировала эта девушка.

— Как ты это делаешь? — прохрипел я, с трудом выдавливая слова сквозь стиснутые зубы.

— Это мой Рунный Дар, — тихо ответила Ольга. — Сила Жизни.

И она возвращала меня к жизни, вливая эту самую Силу мощным потоком. Мое тело снова наполнялось энергией и здоровьем. С каждым мгновением я чувствовал себя все лучше, словно пробуждаясь от болезненного сна. Боль медленно отступала, уступая место странной эйфории.

Я потерял ощущение времени и впал в состояние, похожее на прострацию. Сквозь полуприкрытые веки я наблюдал за Ольгой. Ее лицо было сосредоточенным, почти суровым. На высоком лбу выступили капельки пота, а губы плотно сжались. Никакого кокетства, никаких соблазнительных улыбок — только чистая концентрация и воля. В этот момент она была не княжной, не соблазнительницей, а целительницей, полностью поглощенной своим искусством.

Не знаю, сколько прошло времени — минуты или часы сливались в одно размытое пятно, как краски под дождем. Боль то усиливалась, то отступала, словно морской прилив. Разум блуждал между явью и забытьем, реальностью и полусном…

— Ты полностью здоров, — наконец, сказала Ольга и выдернула меня из состояния полудремы.

Я открыл глаза и посмотрел ей в лицо. Пламя в ее радужках погасло. Руны на левом запястье — тоже. Княжна выглядела уставшей, но удовлетворенной, как мастер, завершивший сложную работу.

Девушка устало улыбнулась, провела горячей ладонью по моей щеке и поцеловала. Это был легкий, почти невинный поцелуй — лишь мимолетное прикосновение губ. Они были мягкими и теплыми, с легким привкусом мяты — того самого напитка, которым она поила меня ранее.

Я осторожно сел на кровати, привычно ожидая приступа боли, но его не последовало. Затем поднял руку и провел пальцами по своему лицу — опухоль на скуле спала, рана на губах зажила, а рассеченная бровь восстановилась.

Я загнал вглубь сознания образы убитых Псковским братьев и сестры, нежно обнял Ольгу за точеную шею и поцеловал. Она ответила с неожиданной для девственницы смелостью и страстью. В ее поцелуе смешались неловкость и решимость — странное сочетание, которое почему-то волновало сильнее, чем опытность моих прежних подруг.

Я медленно провел рукой по спине Ольги, чувствуя тепло ее тела сквозь тонкую ткань платья. Она была нежной и сильной одновременно — как стальной клинок в бархатных ножнах. Ее дыхание участилось, а сердце забилось быстрее — я ощущал его участившийся ритм своей ладонью.

Если я не вернусь с Игр, и обет мести не свершится — мой Род в любом случае не прервется!

В Псковском Кремле было многолюдно. Непривычно, неестественно многолюдно — словно кто-то вылил на древнюю мощеную мостовую бурлящую человеческую массу.

Обычно доступ на территорию княжеской резиденции строго ограничен, но по случаю церемонии торжественных проводов на Ежегодные Императорские Игры ворота распахнули для всех желающих. И желающих оказалось столько, что площадь перед княжеским дворцом, способная вместить несколько тысяч человек, казалась тесной.

Над толпой парили дроны с логотипами местных телеканалов. С огромных рекламных плакатов, окружающих площадь, на нас смотрели прошлогодние победители Игр. Они улыбались так, словно прошли через райские кущи, а не через залитый кровью ад. Проигравших никто не показывал — их не существовало в информационном поле. Они исчезали из реальности так же, как и из жизни.

Местные торговцы, получившие редкую возможность выставить лотки на территории Кремля, шустро разворачивали торговлю блинами, пирожками, напитками, сувенирами и разноцветными флажками с гербами Псковского княжества. Толпа жаждала хлеба и зрелищ — за десятки веков не изменилось ничего.

На широких ступенях парадного входа в княжеский дворец выстроилась вся королевская рать: князь Псковский, его жена, двое детей и бесчисленное множество родственников — дальних и не очень. За ними теснились представители вассальных и зависимых родов — все в парадных одеждах своих геральдических цветов, а также высшие городские чиновники, суетливо перешептывающиеся между собой.

Здесь были все, кто имел хоть какой-то вес в княжестве. Княжеский двор — целый микромир со своей экосистемой, где каждое существо знало свое место и свою роль. От высших рунных аристократов до безрунной челяди — все как в дикой природе, только хищники здесь носили дорогую одежду и говорили витиеватыми фразами.

Я стоял несколькими ступенями ниже, на специальном помосте, возведенном для Кандидатов — юношей и девушек, отправляющихся на игры. Мы выделялись своей одеждой — на нас были надеты одинаковые синие рубахи длиной до середины бедер, подпоясанные пеньковыми веревками, и кожаные сандалии.

Кандидаты выглядели как одинаковые расходные детали в механизме власти Апостольских Родов. Мясо для древней мясорубки, которая работала веками до нас и будет работать после нас.

После бессонной ночи, проведенной с Ольгой, глаза закрывались сами собой. Я слушал великодержавную и пафосную речь князя Псковского вполуха, больше концентрируясь на том, чтобы не зевать на камеру.

Его выступление транслировалось в реальном времени на огромных экранах, установленных на площади, и по всем телеканалам княжества. Операторы сновали между нами, выискивая удачные ракурсы и эмоциональные лица для крупных планов.

— На протяжении столетий, наш Род проходил испытание Играми, доказывая свою силу и право на власть… — голос князя гремел, усиленный акустической системой последнего поколения. Эта система была настроена так, чтобы придавать речи особую глубину и внушительность — еще один технологический трюк на службе традиций.

В иной ситуации я бы оценил иронию момента — высокотехнологичное оборудование используется для поддержания архаичных традиций. Но сейчас мне было не до иронии. Бессонная ночь давала о себе знать.

Ольга ушла от меня под утро, бесшумно скользнув за дверь, как призрак. Не оставила записки, не произнесла слова прощания — просто растворилась в предутренних сумерках, словно между нами ничего не было.

В постели мы почти не разговаривали. Было не о чем, да и некогда — мы занимались сексом. Самозабвенно и до изнеможения, как будто в последний раз. Впрочем, для меня он действительно мог оказаться последним.

Ночь с Ольгой странным образом пошла мне на пользу — я успокоился, вернул привычное хладнокровие и взял себя в руки. Разум одержал верх над эмоциями, и после долгих раздумий я пришел к выводу, который поначалу казался фантастичным, но постепенно обретал все большую убедительность. Я осознал, что обязан не просто выжить на Играх, я должен победить в них. Иного пути нет.

Мало того, вернувшись к обычной жизни, я должен стать для высших ариев своим, должен влиться в их ряды и занять высокое положение в аристократическом обществе. Я должен обрести силу. Не только рунную, но экономическую, военную и политическую.

Только после этого я смогу отомстить Псковскому в полной мере. Псковскому и всему его многочисленному Апостольному Роду. И это будет не просто примитивное убийство высшего рунного. Что даст такая месть, кроме секундного удовлетворения и моей неминуемой гибели? Нет, я должен действовать масштабнее. Должен разрушить вертикаль власти их Рода, опозорить их имя в глазах других Родов, лишить влияния и уважения. Заставить их потерять все, как потерял я.

— Великие Игры Ариев, проводимые ежегодно, дают возможность нашей молодежи проявить себя и обрести рунную силу, стать защитниками нашего княжества и продолжателями славных традиций… — продолжал вещать князь Псковский, и толпа отвечала ему восхищенными возгласами, которые напоминали мне стадный рев.

«Месть — это блюдо, которое подают холодным», — сказал мне князь Псковский вчера на прощание. И он прав: готовить его нужно тщательно, не пренебрегая ни одной деталью. Каждый ингредиент должен быть свежим, каждая специя — идеально подобранной. Я буду готовить свою месть годами, если потребуется.

Произнося торжественную речь, князь периодически бросал на меня быстрые настороженные взгляды, видимо, опасаясь моих опрометчивых действий. Опасался он зря. Я не собирался совать голову в пасть льва. По крайней мере, до тех пор, пока сам не стану львом.

В какой-то момент наши взгляды встретились, и я увидел в его глазах нечто странное. Не страх, не презрение, как я ожидал, а оценку. Словно он проверял меня, измерял мою стойкость, мою решимость. И, кажется, был удовлетворен увиденным.

Я перевел взгляд на княжескую семью. Ольга стояла чуть в стороне от своего брата, высокая и стройная, в закрытом платье цвета морской волны, расшитом серебряными рунами. По ее лицу нельзя было прочесть ничего, она смотрела на меня так же отстраненно, как и на других кандидатов, будто видела впервые. Никто не догадается, что всего несколько часов назад она страстно стонала в моих объятиях.

Поведение Всеволода полностью соответствовало моим ожиданиям. Псковский-младший наблюдал за мной, не скрывая удивления: он был уверен, что после вчерашнего избиения я приползу сюда на брюхе, оставляя за собой след из крови и дерьма.

Княжеская речь, наконец, подошла к своему логическому завершению. Я вздохнул с облегчением — еще немного, и я бы отключился от усталости.

— Да сопутствует удача нашим доблестным ариям на этом пути испытаний и славы! — торжественно произнес князь, поднимая руки в жесте благословения.

Толпа взорвалась аплодисментами. Хлопки тысяч ладоней слились в единый грохот, похожий на раскаты грома. Безруни никогда не увидят Игры, но проводы являются для них праздником национального единства.

Князь Псковский закончил речь и, будто спохватившись, широко улыбнулся на камеры, спустился с крыльца и направился к помосту. Слева и справа возникли фигуры Рунных в синих парадных мундирах Рода, и молодые кандидаты расступились, образуя вокруг меня пустое пространство.

Псковский неторопливо прошел вдоль нашего строя и остановился передо мной. К нам подбежали несколько операторов с камерами на плечах и корреспонденты с микрофонами наперевес, как древние воины с копьями.

— Дамы и господа, разрешите представить вам моего сына, — с гордостью произнес князь и положил руку на мое плечо. Его ладонь была тяжелой, как каменная плита. — Олег Игоревич Псковский! Прошу любить и жаловать!

Я улыбнулся. Не слишком широко, чтобы не выглядеть глупо, и искренне ровно настолько, чтобы не вызывать подозрений в актерской игре. В подобные моменты я всегда вспоминал совет наставника: «Улыбка — это оружие. Используй ее так же аккуратно, как меч.».

— Я рад вас видеть, дамы и господа, — произнес я поставленным голосом, но мои слова утонули в разноголосье неискренних приветствий. — Надеюсь оправдать доверие древнего Рода Псковских и вернуться с Игр победителем!

На самом деле я бы предпочел устроить кровавую баню и уничтожить всех ариев на глазах присутствующих и телезрителей княжества, но вместо этого я отыгрывал спектакль. Многочисленные аристократы делали то же самое, аплодируя мне с лживыми улыбками на лицах. Они напоминали оскалы хищников — настоящие чувства арии прятали глубоко внутри.

Толпа за нашими спинами не отставала от аристократов в проявлении эмоций, но простолюдины были искренни в своем энтузиазме — им было все равно, кто сложит голову на очередных Играх Ариев: княжич Изборский или княжич Псковский.

— Сын он блудный, но я искренне рад, что парень вернулся в родную семью, — продолжил князь, дождавшись, когда шум приветствий стих. — Олег будет представлять Псковское княжество на ежегодных Играх вместе с нашими лучшими парнями и девчонками! Давайте же пожелаем им всем удачи на Играх!

Толпа вновь взорвалась аплодисментами. Под прицелами нескольких телекамер князь повернулся ко мне, обнял за плечи и посмотрел в глаза с неподдельной теплотой. Даже я не смог увидеть на его лице признаков актерской игры. Он был настолько искусен в политике, что искренность и ложь в его исполнении были неразличимы.

Затем Псковский прижал меня к себе и зашептал на ухо, спрятав лицо от операторов.

— Используй этот шанс, — сказал он, почти не разжимая губ. — Я посылаю тебя на Игры не для того, чтобы убить. Это я мог бы сделать чужими руками сегодня ночью…

От князя пахло дорогим парфюмом и властью. Властью, которая может стереть с лица земли Род ариев одним росчерком пера.

— Я убью тебя, когда вернусь! — прошептал я в ответ, не стирая с лица располагающую улыбку. — Клянусь памятью своих родителей!

— Я уже пообещал тебе, что предоставлю такую возможность, — не моргнув глазом, ответил Псковский. — Я всегда держу свое слово!

Он отстранился и, пожав мне руку, вернулся на свое место.

На этом проводы не закончились. Представители Княжеского Рода по очереди подходили к каждому из нас, жали руки и желали удачи на играх. Искренности в их словах не было, но это постановочное действо хотя бы не вызывало отвращения. Так обычно проходят дипломатические приемы — все улыбаются и говорят друг другу приятные вещи, но никто никому не верит.

Большинство из них, подходя ближе, рассматривали меня с нескрываемым интересом. «Сколько времени ты протянешь на Играх, Изборский?» — читалось в их глазах. Никто не верил, что я вернусь. Они воспринимали меня как мертвеца, который почему-то еще ходит и говорит, но чья судьба уже предрешена. Вот только мертвец не собирался соответствовать их ожиданиям.

Любопытные князья и княжны теряли время попусту. На моем лице они видели безжизненную улыбающуюся маску, которая надежно скрывала эмоции. Маска. Эмоциональный щит. Броня. За все это надо платить — ты защищаешь себя от внешнего мира, но одновременно отдаляешься от него. Если прибегать к этому приему постоянно, то в какой-то момент броня срастется с кожей, станет частью тебя, и ты уже не вспомнишь, каково это — чувствовать по-настоящему, а не актерствовать.

Когда передо мной остановилась Ольга Псковская, на ее лице появилась легкая полуулыбка. В отличие от других, она не стала протягивать руку для формального рукопожатия. Вместо этого девушка смело шагнула вперед и обняла меня. Я нежно прижал княжну к груди, ощущая тепло ее тела сквозь тонкую ткань платья, и прошептал ей на ухо единственное слово: «Спасибо!». Это была благодарность не за исцеление и горячий секс, а за то, что она вернула к жизни того Олега Изборского, каким я был до уничтожения моего Рода. Сильного, расчетливого и уверенного в себе.

Странно, но именно в ее объятиях я понял, что не сломлен. Что трагедия не уничтожила меня полностью, не превратила в безвольное существо, живущее только местью. Да, боль утраты останется со мной навсегда, но я — больше, чем эта боль. И за это я был благодарен.

Она отстранилась, едва заметно кивнула и двинулась дальше, оставив после себя легкий аромат духов. Шедший следующим Всеволод испугался не на шутку. Его губы тряслись, а тело было напряжено, как пружина. Он хотел пройти мимо, но я взял его за локоть, мягко развернул к себе и посмотрел в синие глаза. В них стоял страх.

Я обнял Псковского-младшего нежно, по-братски, как всегда обнимал Свята и Игорешку. Крепко, но без излишней силы. Такое объятие несет в себе знак, а не только физический контакт.

— Тебя убью первым! — прошептал я ему на ухо, широко улыбнулся на камеру и похлопал парня по спине.

Всеволод вздрогнул, отпрянул от меня в испуге, но быстро взял себя в руки. Он понял, что нас окружает множество свидетелей, и он не может позволить себе демонстрировать слабость. Наследник Апостольского Рода должен держать лицо всегда и везде, даже когда внутри все сжимается от страха.

— Ты уже мертвец, братец! — зло ответил он. — Прощай!

Его синие глаза сузились, и в них мелькнула ненависть. Он повернулся и пошел дальше, слишком быстро для торжественной церемонии, чуть ли не бегом. Напуганный мальчишка, пытающийся играть роль взрослого.

А я остался стоять, пытаясь распознать странное чувство, которое испытал во время нашего короткого диалога. Ненависть? Да, конечно. Злость? Безусловно. Но было еще что-то… Возможно, удовлетворение от того, что мне удалось так легко вывести его из равновесия? Или осознание того, что мой враг так уязвим?

Нет, не то, и не другое. Что-то, напоминающее… жалость? Не может быть! Я не должен жалеть тех, кто причастен к убийству моей семьи. И все же… Слишком мелкой добычей был Всеволод. Слишком незначительной. Убивать его ради мести — все равно что давить муравья в отместку за то, что тебя укусил медведь.

Последующая часть церемонии прошла словно в тумане. Образы размывались, а звуки доносились словно сквозь толщу воды. Вслед за аристократами потянулись многочисленные рунные воины, и в их словах поддержки, к моему удивлению, было гораздо больше искренности.

Рунные — особая каста. Прошедшие через Игры, выжившие там, где большинство пало, они понимали, что нас ждет. Или полукровки, которые видели смерть товарищей в битвах с Тварями, и сами не раз оказывались на волосок от нее. В их глазах читалось странное сочетание жалости, надежды и уважения. Они прошли через ад и выжили — теперь пришла наша очередь показать, на что мы способны.

Я держал лицо, как опытный картежник, и отвечал на дежурные фразы такими же дежурными фразами, но внутри бушевала буря эмоций. Так тяжело, как в эти минуты, мне не было никогда. Мысли о погибших родных безостановочно терзали разум, словно стая голодных воронов, клюющих открытую рану.

Вдруг, неожиданно для самого себя, я осознал простую истину: мне нужно похоронить эту боль. Похоронить так глубоко, чтобы она не могла вырваться и поглотить меня. Я должен научиться использовать ее, как меч, вынимая из ножен только тогда, когда это действительно необходимо. В противном случае, меня ждет не просто поражение — меня ждет самая настоящая шизофрения и медленное сползание в пропасть безумия.

Наконец представление закончилось, и мы нестройной толпой пошли на туристическую стоянку, где нас ожидало несколько десятков автобусов. Путь предстоял неблизкий — в легендарную Старую Ладогу, откуда есть пошла земля русская.

Я смотрел на улыбающихся парней и девчонок, и сердце наполнялось горечью. Для большинства из них это дорога в один конец. Парни бодро переговаривались, заигрывали с девушками, громко шутили и хлопали друг друга по плечам. Девчонки хихикали, перешептывались и бросали кокетливые взгляды на парней. Все вместе создавало обманчивое впечатление, что мы едем не на кровавую бойню, а на товарищеский матч по лапте с командой соседнего княжества.

Лица родителей были суровы и печальны: почти все они сами прошли через Игры и прекрасно понимали, куда отправляются их дети. Все, что случится на Играх, остается на Играх — все арии свято блюдут этот закон и не рассказывают своим отпрыскам, что их ждет на Полигоне за Ладожским озером.

Я всегда подозревал, что это правило придумали не для сохранения некой тайны или мистического ореола вокруг Игр. Нет, причина была гораздо прозаичнее и циничнее. Если молодым ариям обоих полов в красках и с кровавыми подробностями рассказать о том, что происходит на Играх, то ожидания романтического, пусть и кровавого приключения, мгновенно уступят место всепоглощающему страху. А страх — плохой попутчик для того, кто должен продемонстрировать свою силу и право на жизнь.

Когда мы миновали живой коридор провожающих и вышли на автобусную стоянку, где не было телевизионных камер, я увидел три знакомых лица. Меня ждал дворецкий и два рунных конвоира в полной боевой выкладке.

— Игорь Владимирович приказал проводить вас с особыми почестями и доставить на Игры в его личном автомобиле, — проинформировал меня дворецкий с поклоном, который был настолько же почтительным, насколько и фальшивым.

В качестве наглядной иллюстрации того, что старик озвучил приказ, а не пожелание, Рунные синхронно выдвинулись вперед и встали по бокам от меня, словно живые изваяния. Их руки не лежали на оружии, но я знал, что в случае необходимости оно окажется в их руках быстрее, чем я успею моргнуть.

Я ухмыльнулся и бросил взгляд на ожидающий меня лимузин и две машины сопровождения. Псковский явно решил подстраховаться, чтобы я не сбежал или не совершил какую-нибудь глупость. Особое отношение и отдельный транспорт привлекали внимание, а это было последним, чего я желал.

— Лимузин, так лимузин! — я пожал плечами и улыбнулся с деланным безразличием. — Высплюсь хотя бы. Передайте князю Псковскому слова благодарности и мое обещание вернуться пред его ясны очи уже Рунным!

Сказав это, я красноречиво посмотрел на своих бывших конвоиров и заметил, как в их глазах мелькнул страх. Они знали, чего стоят мои слова. Если я вернусь Рунным, то смогу убить их на первом же Тинге. И парни понимали, что в этом поединке у них не будет ни единого шанса.

Но на самом деле бояться должен был я, а не они. Вероятность выжить на Играх Ариев не превышала десяти процентов. Меня не готовили к участию в них, но благодаря стараниям отца и наставника я был уверен в своих силах. Вот только подготовка решает далеко не все. Есть еще простая удача — капризная дама, которая может отвернуться в самый неподходящий момент.

Когда я шел к лимузину, на меня смотрели сотни глаз других Кандидатов. Некоторые с завистью — не каждый день увидишь, как наследника Апостольского Рода отправляют на Игры с особыми почестями. Некоторые с любопытством — им было интересно, что за человек этот загадочный сын князя Псковского, о котором никто раньше не слышал. Некоторые — с откровенной враждебностью.

Но я смотрел не на парней и девчонок, а в будущее. Я был готов сыграть в эту игру и выйти победителем. Потому что проигрыш означал не просто смерть. Он означал, что мой Род никогда не будет отомщен. А это было хуже смерти.

Солнечные лучи пробивались сквозь прорехи в облаках, словно исполинские золотые копья. Они вонзались в воду, превращая поверхность Ладожского озера в живое серебро. Зеркальная гладь растянулась до самого горизонта — бескрайнее поле, отражающее небо и далекий берег, который едва угадывался, сливаясь с линией горизонта.

Легкий ветерок играл с развевающимися знаменами Империи. Разноцветные штандарты двенадцати Апостольных княжеств, украшенные золотыми орнаментами, вспыхивали на солнце и слепили солнечными зайчиками, легкомысленными и неуместными на этом пафосном празднике.

Кандидаты стояли стройными колоннами — примерно пятьдесят колонн по сорок человек в каждой. На устланной гранитом площадке выстроились арии не только из Псковского княжества, но и из остальных одиннадцати. Всего около двух тысяч парней и девчонок.

Телекамеры с эмблемой Первого Имперского канала, парящие над закованной в гранит набережной, фиксировали каждую деталь происходящего. Я избегал смотреть в их черные объективы, хотя прекрасно понимал — скрыться от них невозможно. Единственное, что утешало — сами Игры снимать не будут. Все, что случится на Играх, останется на Играх.

Наш плац — лишь один из двенадцати, выстроенных на берегу Ладожского озера. И на каждом жарились на солнце, такие же как мы претенденты на жетоны Кадетов. Ариев со всех концов Империи перемешали специально, это было очевидно. С какой целью — оставалось загадкой, но я был уверен, что мотивы организаторов Игр далеки от благих.

Удивительно, как стремительно меняется жизнь. Еще вчера я был первым наследником небольшого, но уважаемого Рода и даже не мыслил об участии в Играх Ариев. А сегодня стоял на на горячих камнях, окруженный Рунниками Императора, и моя судьба мне больше не принадлежала. Впрочем, она не принадлежала мне никогда. Просто осознание этого факта пришло только сейчас, под беспощадным июньским солнцем.

Все арии оказались здесь не по своей воле, но все без исключения мечтали об одном — о победе в Играх, которая считалась гарантией обретения силы, знаний и власти. На самом деле, эти стремления были вынужденными. Я уверен, что практически никто из нас не пошел бы на Игры добровольно.

Даже в сражениях с Тварями на границе больше шансов выжить, чем на Играх. По статистике, которую все знали еще с младшей школы, из сотни рунных бойцов, отправленных на границу, возвращалось семьдесят. Из сотни участников Ежегодных Имперских Игр выживало в лучшем случае десять.

Мы стояли перед будущими наставниками и рунными бойцами только потому, что у нас не было выбора. Арии делают свой выбор только один раз — в момент рождения ариями. Рунная магия безраздельно принадлежит Империи, как и мы — ее носители.

Периметр плаца окружали Имперские гвардейцы. Их было чрезмерно много для простого протокольного сопровождения церемонии. Они не охраняли нас от внешней угрозы — они стерегли нас. Как будто мы были не будущими героями Империи, а опасными преступниками, готовыми в любой момент сбежать. Возможно, в этой оценке была немалая доля истины.

Наставники, облаченные в строгие черные мантии с серебряными рунами на воротниках, методично ходили между колоннами, сверяя списки вверенных им групп. Их строгие, будто высеченные из мрамора лица выражали полное безразличие, словно каждый из нас был одной из тысяч пешек на грандиозной шахматной доске.

— Внимание! Тишина! — громоподобный голос главного распорядителя церемонии открытия Игр прокатился над толпой — никакого усиления, всего-лишь рунная магия высокого уровня.

Подчиняясь чьему-то приказу, телекамеры улетели нам за спины, и на плацу воцарилась тишина.

На трибуну поднялся князь Олег Новгородский, младший брат Императора. Он был известен своей беспощадностью и изощренной жестокостью даже в высших кругах Империи. Высокий, широкоплечий, с седыми висками, несмотря на относительно молодой возраст — чуть за сорок.

Я стоял почти в центре строя, третьим в колонне, и хорошо видел лицо князя, спокойное и бесстрастное, как озерные воды за его спиной. Глаза Новгородского напоминали два куска льда — светло-голубые, почти бесцветные, и такие же холодные. На могучей груди сияла массивная золотая брошь в форме двуглавого орла — символа высшей власти в Империи.

— Добро пожаловать в ад, щенки! — неожиданно рявкнул он, и его слова раскатистым эхом разнеслись над площадью. — Вы прибыли на Имперские Игры. Забудьте о ваших аристократических корнях и семейных регалиях. С этой минуты вы принадлежите Империи. Вы — собственность государства, и будете выполнять его приказы без раздумий!

Князь хлестал нас словами, словно жесткой плетью и, похоже, получал от этого удовольствие. Как и все, я ожидал услышать стандартную пафосную речь о величии Империи и высоком предназначении ариев, но не это!

— Раздеться догола! — следующий приказ князя прозвучал как гром среди ясного неба. — Одежду, обувь и все личные вещи сложить справа от себя! Выполнять! Немедленно!

Я замер, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Раздеться? Здесь? При наставниках? При гвардейцах? При девушках?

Вокруг послышались приглушенные возгласы и шорохи — некоторые участники начали выполнять приказ, но краем глаза я заметил, что несколько человек не двигались, явно не желая подчиняться унизительному требованию.

Я колебался. С одной стороны, моя аристократическая гордость кричала о том, что такое обращение недопустимо. С другой — разум холодно напоминал, что правила здесь устанавливаю не я. И если я хочу выжить, придется играть по этим правилам, какими бы унизительными они ни были.

— Стоп! — процедил Новгородский, и его лицо исказила презрительная усмешка. — Среди вас есть несогласные с приказом, или мне показалось? Выйти из строя и встать лицом к товарищам!

Вышли трое: два юноши и девушка. Они повернулись лицом к нам, вздернули подбородки и обратили свои взоры поверх наших голов.

— Не соблаговолите ли пояснить, с чем связано ваше настойчивое нежелание выполнять приказ? — спросил Новгородский неожиданно мягким и вкрадчивым голосом, от которого по моей спине побежали мурашки.

Это был голос хищника, играющего с добычей перед смертельным броском. Он не спрашивал — он давал им последний шанс исправить свою ошибку.

— Я князь Юрий Луцкий! — представился высокий темноволосый парень, чеканя каждое слово. — Ваше требование звучит оскорбительно для чистокровного ария из древнего рода…

— Довольно! — резко оборвал его князь, и я физически ощутил давление Рунной Силы, исходящее от Новгородского. — Вы желаете покинуть Игры?

Троица, видимо, не ожидавшая такого поворота, после короткого замешательства неуверенно кивнула. Мое сердце забилось с удвоенной силой, а ладони покрылись холодным потом. Я отчетливо понял, что произойдет в следующую минуту, по изменившемуся выражению лица князя. Неужели он действительно…

— Гвардейцы! — князь сделал жест рукой, и трое Рунных в черных доспехах молниеносно исполнили его безмолвный приказ.

Мечи сверкнули на солнце, и через мгновение три обезглавленных тела рухнули на каменные плиты набережной.

Я почувствовал, как мой желудок скрутило резким спазмом. Ноги мгновенно стали ватными, а в голове пронеслась малодушная мысль о том, что нужно бежать. Но куда⁈ Позади стояли сотни таких же оцепеневших от ужаса ариев, а впереди — гвардейцы с окровавленными клинками и князь Новгородский с надменной улыбкой на лице.

Я не мог оторвать взгляд от окровавленных тел, распростертых на гранитных плитах, и не мог поверить, что это реальность, а не жуткий сон. Еще минуту назад ребята были живыми людьми, с мечтами, надеждами, страхами — такими же, как у меня. А теперь…

Теперь их просто не стало. И никто не возмутился, никто не пришел на помощь, никто даже не вскрикнул. Мир продолжил существовать, как будто ничего не произошло. Будто смерть трех аристократов от мечей гвардейцев была столь же обыденной, сколь случайный порыв ветра над головой.

— Позвольте мне прояснить ситуацию для всех остальных, — произнес Новгородский низким голосом и медленно обвел нас тяжелым взглядом льдистых глаз. — Покинуть Игры до их официального окончания можно только одним единственным способом — расставшись с жизнью. У кого-нибудь есть такое желание?

Тишина стала настолько осязаемой, что, казалось, ее можно было резать клинками. Я почувствовал, как по спине стекает капля холодного пота, несмотря на легкий прохладный ветер с озера.

— Время пошло, — невозмутимо объявил Новгородский, взглянув на массивные серебряные часы на правом запястье. — У вас есть ровно минута, чтобы выполнить приказ. После этого любой, кто останется в одежде, разделит судьбу этих троих!

Плац мгновенно пришел в движение: все вокруг начали лихорадочно срывать с себя одежду, пояса и сандалии. Я рванул длинную рубаху ненавистного темно-синего цвета на груди, и с удовлетворением проследил взглядом за разлетающимися по плацу мелкими латунными пуговицами.

Через тридцать секунд я был совершенно обнажен. Я стоял босыми ногами на теплом шероховатом камне и с неожиданно острым, почти болезненным наслаждением ощущал, как лучи утреннего солнца ласкают мою кожу.

Это было странное ощущение — стоять голым на глазах у сотен людей. Казалось бы, что может быть унизительнее? Но после показательной казни, я больше не думал о стыде. Только о выживании. И, как ни странно, в этой наготе была какая-то первобытная честность. Все мы — просто тела, просто люди, без знаков отличия, без привилегий, без защиты социального статуса. Равные перед лицом смерти.

Когда последние отведенные нам секунды истекли, Новгородский медленно и с явным удовлетворением осмотрел ряды обнаженных юношей и девушек.

— Скажу вам по большому секрету: это было самое легкое испытание из всех, которые вам предстоят в ближайшие дни! — неожиданно он улыбнулся и еще раз внимательно осмотрел строй, слегка наклонив голову, словно полководец, оценивающий боеспособность своей армии.

Оглядевшись, я увидел, что многие девушки пытаются прикрыться руками, словно пытаясь сохранить остатки достоинства. Но в их глазах читалась та же решимость выжить, что и в моих.

— Вы рассчитывали что Игры окажутся увеселительной прогулкой на природу? — голос Новгородского прорезал напряженную тишину, словно тонкий нож — масло. — Запомните раз и навсегда — ваша жизнь теперь не стоит ни гроша. Только самые сильные духом и телом переживут эти Игры. Только они будут способны защитить Российскую Империю от Тварей.

Слова князя звучали, как хорошо отрепетированная речь, которую он наверняка произносит каждый год перед новыми претендентами. Он все же явил нам ожидаемый пафос и величие.

— Хотя бы раз в жизни вы все видели Прорыв и хорошо знаете, что происходит, когда Твари оказываются у наших жилищ, — продолжал Новгородский, неспешно обходя застывший строй. — Кто в будущем защитит ваш дом, ваших матерей, ваших младших сестер и братьев? Только вы — новое поколение рунных воинов. Но сначала вы должны доказать, что достойны обрести Силу Рун.

Справа от меня раздался сдавленный кашель. Я повернул голову на звук и встретился взглядом с парнем, стоящим в соседнем ряду. Его короткие светлые волосы были слегка растрепаны ветром, а в насмешливых и умных серых глазах читался совершенно неуместный озорной вызов. На левом плече отчетливо виднелся застарелый шрам — след от ожога, напоминающий по форме полумесяц.

— Как тебе вид, а? — тихо спросил он, указав взглядом на девушек перед нами.

Его легкомысленный, почти игривый тон меня поразил. Как он вообще может шутить и думать о женской красоте в такой момент? Трое ариев были хладнокровно убиты у нас на глазах, а этот тип любуется девичьими прелестями⁈

Новгородский тем временем продолжал свою высокопарную речь о священном долге перед Империей, о чести рунных воинов и о великой силе, которая ждет тех, кто сумеет выдержать все испытания и стать лучшим из лучших.

— Александр Волховский, — снова прошептал сосед, чуть повернув голову в мою сторону. — Можно просто — Алекс.

— Олег, — едва слышно представился я и после секундной паузы добавил: — Псковский.

— Сейчас мой уд восстанет, и мне отрубят буйну голову за непотребный вид, — невозмутимо продолжил Александр и едва заметно кивнул вправо. — Ты только посмотри на ту, с русой косой до пояса!

— Ты, я смотрю, бессмертный, да? — невольно хмыкнул я, заметив, как девушка неожиданно обернулась, словно почувствовав спиной наши взгляды.

Ее щеки заметно покраснели, но она не опустила глаза, а, напротив, гордо подняла подбородок и с вызовом посмотрела прямо на нас.

— Ну, с таким началом сегодняшний день точно не будет скучным, — Волховский непринужденно подмигнул девчонке, и она, закатив глаза, отвернулась. — Подкачу к ней сразу после Испытания!

— Если выживем, — мрачно ответил я.

— Выживем, не переживай, — с непоколебимой уверенностью ответил Алекс. — У меня есть железное правило, и оно меня еще не подводило!

— Секретом поделишься?

— Легко — просто плыви по течению!

— Работает? — спросил я со скепсисом.

— Пока жив, как видишь, — усмехнулся Алекс. — А это что еще такое?

Новгородский медленно поднял над головой древний пожелтевший рог, украшенный замысловатой вязью светящихся золотом рун. Я никогда прежде не видел ничего подобного, даже в кино.

— Первое испытание — сущий пустяк! Доплыть до гранитного причала, — объявил князь, указывая рогом на остров правильной формы недалеко от берега. — Три километра. У вас есть ровно час. Опоздавшие покидают Игры. Попытавшиеся сбежать — тоже. Все ясно?

— Покидают — как предсказуемо, — негромко пробормотал Алекс. — То есть, будут убиты. Ты плавать умеешь?

— Не очень хорошо, — честно признался я.

Я умел держаться на воде, мог проплыть десять или двадцать бассейнов с хорошим результатом, но три километра? В холодной ладожской воде? За час? Я не был уверен, что справлюсь…

— Превосходно, — Алекс саркастически улыбнулся. — Я вырос на Волхове. Буду твоим персональным спасателем. Может, даже орден дадут. В газете напишут…

— Подойти к краю платформы и построиться в шеренгу вдоль кромки набережной! — прогремел голос распорядителя Игр.

Мы двинулись вперед, ломая строй и превращаясь в неорганизованную толпу. Через несколько минут с помощью наставников мы вытянулись в шеренгу больше двух километров длиной.

— Старт по сигналу рога! — сказал Новгородский. — С кем-то из вас мы еще свидимся! Удачи вам, щенки!

Князя мы не видели, он оказался за нашими спинами, но низкий, утробный звук рога, от которого завибрировало все внутри, услышали прекрасно. И две тысячи обнаженных тел синхронно бросились в ледяную воду.

Ладожская вода обожгла кожу, словно жидкий огонь, перехватила дыхание и заставила сердце сбиться с привычного ритма. Но древний инстинкт выживания оказался сильнее физического дискомфорта — я начал отчаянно грести, изо всех сил стараясь не отставать от других пловцов.

Алекс плыл рядом со мной, легко рассекая воду мощными уверенными гребками. В его отточенных движениях чувствовались сила и опыт человека, который был с водной стихией на «ты».

— Не части так, — спокойно бросил он мне, не сбиваясь с размеренного ритма. — Контролируй дыхание. Греби в своем темпе, медленно, но равномерно. И главное — дыши спокойно, без спешки.

И я поплыл. Время растворилось в монотонном ритме гребков и глубоких вдохов. Вода вокруг меня кипела от усилий других пловцов. Это было не просто соревнование на выживание. Это была гонка со смертью, которая уже начала собирать свою кровавую жатву.

Заплыв казался бесконечным. Я продвигался вперед со свойственным мне упорством, выбросив все мысли из головы и стараясь не отставать от Алекса. Гребок за гребком, вдох за вдохом, минута за минутой. Я потерял счет времени и полностью сосредоточился на процессе.

— У тебя неплохо получается, — одобрительно заметил Алекс. — Неплохо для новичка.

— Я… не… такой уж… новичок, — с трудом выдохнул я между гребками. — Просто… давно… не практиковался.

— Нам нужно ускориться, — сказал Алекс. — Времени почти не осталось!

Я судорожно нарастил темп, полностью игнорируя нарастающую боль в перенапряженных мышцах. Пирс уже был отчетливо виден — массивное каменное сооружение, возвышающееся над спокойными водами озера. На его краю стояла шеренга людей — вероятно, наблюдающие за нами наставники и гвардейцы.

Внезапно мою правую ногу пронзила острая судорога — настолько болезненная, что она мгновенно парализовала все тело, лишив возможности двигаться. Я закричал от боли и начал быстро погружаться, беспомощно молотя руками по воде.

Вода сомкнулась над моей головой. Я отчаянно пытался всплыть, но правая нога совершенно не слушалась, превратившись в бесполезный тяжелый груз, неумолимо тянущий ко дну. Легкие нестерпимо горели от нехватки кислорода. В глазах начало стремительно темнеть, а сознание — гаснуть.

— Олег! — отчаянный крик Алекса донесся до меня сквозь толщу воды. — Держись!

Сильные руки крепко схватили меня за предплечья и потянули вверх, к свету. Я шумно вынырнул, жадно хватая ртом благословенный воздух.

— Держись за меня и не дергайся, — приказал Алекс. — Иначе утопишь нас обоих!

Он закинул мою руку себе на плечо и, тяжело работая одной свободной рукой и ногами, поплыл к пирсу, таща меня за собой словно на буксире. Обгоняющие нас парни и девчонки бросали короткие удивленные взгляды, но помочь не пытались. Лишь один из пловцов подплыл ближе, остановился, а затем продолжил путь к цели.

— Зачем… ты… это… делаешь? — прохрипел я, ощущая болезненный стыд за свою слабость.

— Заткнись… и… не трать… силы… зря, — тяжело выдохнул Алекс между гребками. — Нам еще… нужно… добраться… до удова… пирса.

— Оставь меня, — выдохнул я. — Плыви… сам.

— Упустить шанс… стать героем? — Алекс пытался шутить, но я слышал, как тяжело ему дается каждое слово. — Никогда!

Пирс приближался мучительно медленно. Я чувствовал, как стремительно тают силы Алекса — его движения становились все менее уверенными и сильными, дыхание — все более частым и глубоким. Но он упрямо продолжал грести, не сбавляя темп.

— Не успеваем, — обреченно прохрипел я, чувствуя, как паника захлестывает сознание. — Плыви один!

— Успеем, — сквозь сжатые зубы процедил Алекс. — Греби левой рукой!

Последние метры мы преодолели на одной только силе воли. Я уже почти не чувствовал своего тела — только пронзительную боль в ноге и жжение в легких. Время растянулось, замедлилось, и каждый метр покорялся нам с невероятным трудом. Но мы продолжали двигаться вперед.

Наконец, рука Алекса коснулась гранитного края пирса. Он подтянулся и перевалил меня через край, а затем забрался сам. Мы рухнули на теплый камень, не в силах пошевелиться. Легкие горели, мышцы дрожали от перенапряжения, но мы были живы. Мы сделали это!

Вокруг нас лежали другие участники — такие же измученные, дрожащие от холода и усталости. Кто-то стонал, а кто-то неподвижно застыл на камнях, пытаясь восстановить дыхание.

Сигнал рога прозвучал через минуту или полторы.

— Встать! — раздался резкий окрик.

Я попытался подняться, но ноги не слушались. Правую все еще сводило судорогой, а левая дрожала от усталости.

— Я сказал: встать! — повторил голос.

Собрав последние силы, я поднялся, опираясь на плечо Алекса. Мы стояли, пошатываясь, среди таких же изможденных, дрожащих от холода ариев. В отведенное время доплыли все. По крайней мере те, кто добрался до пирса. Водная гладь была пуста и мечи гвардейцев не покинули ножен.

Перед нами на небольшом возвышении стоял распорядитель Игр, который отдавал команды — высокий седовласый мужчина с тяжелым взглядом. На его губах играла легкая улыбка — не радостная или дружелюбная, а предвкушающая. Как у охотника, загнавшего зверя в ловушку.

— Поздравляю вас с первой победой, — громко произнес он, оглядывая нас с плохо скрываемым презрением. — Но не обольщайтесь раньше времени. Это было только начало, разминка перед настоящими испытаниями. Вас ожидает древний ритуал наших славных предков — Посвящение в рунные воины!

Я медленно огляделся и только сейчас заметил, что вся каменная поверхность огромного пирса, оканчивающегося высокой стеной, которая закрывала вид на Ладожское озеро, покрыта множеством черных кругов диаметром около пяти метров каждый. Арены…

— Как вам хорошо известно, Посвящение — это первая ступень к обретению Рун, — невозмутимо продолжал наставник, расхаживая перед нашим строем. — Испокон веков через него проходил каждый арий. Пройдете и вы. Вы будете биться парами, как это делали наши далекие предки тысячи лет назад.

Бои? Сейчас? Сразу после заплыва? Когда мы едва стоим на ногах? Это же безумие! Но, похоже, безумие было неотъемлемой частью Игр Ариев.

Толпа озябших, мокрых парней и девчонок выглядела жалко. Некоторые все еще кашляли, отхаркивая воду из легких. Другие дрожали, обхватив себя руками в тщетной попытке согреться. Но в их глазах читалась решимость — мы прошли первое испытание и не собирались сдаваться теперь.

Строй рунников дрогнул и направился к нам. Подойдя ближе, они бесцеремонно хватали за руки парней и девчонок и вели их к черным кругам арен. Я слишком устал после заплыва и потому совершил фатальную ошибку — остался стоять рядом с Александром.

Двое рунников положили руки нам на плечи и подвели к ближайшей свободной арене. Мы вступили в черный круг, и только тогда пришло понимание: мне придется драться с Алексом. С тем, кто только что спас мне жизнь ценой смертельного риска для себя.

— Не делай такое обреченное лицо, — сказал Алекс и широко улыбнулся.

Мы стояли в центре идеально ровного черного круга, глядя друг на друга. Я все еще тяжело дышал после изнурительного заплыва, а правую ногу время от времени предательски простреливала острая боль.

— А где оружие? — требовательно спросил кто-то.

— Оружие? — распорядитель неприятно улыбнулся, но эта улыбка не затронула его холодных, оценивающих глаз. — Ваше собственное тело — лучшее оружие, которое у вас есть!

Когда все пары заняли свои места, наступила тишина. Я напряженно ждал оглашения правил предстоящего боя, но вместо этого произошло неожиданное. Тонкая линия, отделяющая черную поверхность арены от гранитных плит пирса, вспыхнула, и наc окружило мерцающее неоновое поле.

Я задрал голову и с тоской посмотрел вверх. Границы светящегося купола истончались на недосягаемой для прыжка высоте, сливаясь с пронзительной голубизной июньского неба. Возможно, я видел его в последний раз…

Мы с Алексом были полностью обнажены и стояли лицом к лицу в центре стандартной арены. Нестандартным было лишь то, что площадку диаметром пять метров окружало рунное поле. Оно отрезало нас от внешнего мира, надежно изолировав от остальных участников Игр. Пульсирующая неоновая завеса напоминала дрожащее желе, полупрозрачное, но непреодолимое.

Нам предстоял бой насмерть. Это было так же очевидно, как то, что солнце встает на востоке.

Алекс был высок и строен, и его рельефная, прекрасно развитая мускулатура выдавала в нем не только хорошего пловца, но и опытного бойца. Наверное, ему всегда говорили, что он похож на кота — те же плавные движения, та же обманчивая гибкость, скрывающая силу.

Я был шире в кости, выше и тяжелее, но вес и физическая сила не являются подавляющим преимуществом, если противник превосходит в технике боя. А кто из нас искуснее в бою, покажет лишь предстоящий поединок. В конце концов, как говорил мой Наставник, не важно, сколько весит твой кулак, важно — куда и когда ты его направишь.

— А ты ничего, — прервал молчание Алекс и криво улыбнулся. — Наверное, даже спал в обнимку с тренажерами!

Левый глаз парня дернулся, и я понял, что он нервничает. Напускная бравада была лишь попыткой скрыть волнение. Я видел такое раньше — люди часто шутят перед лицом смерти. А смерть присутствовала здесь, незримая, но неизбежная. Она ждала свою жертву, и кто-то из нас должен был ее принести.

— Ты тоже явно не за прялкой детство провел, — беззлобно парировал я и встретился с ним взглядом.

В серых глазах Волховского плескался страх. Он был запрятан глубоко, но я его видел. Видел, потому что за последние дни научился замечать самые тонкие его оттенки. У меня же страха не было. Внутри медленно, но неотвратимо закипал гнев. Не на мальчишку, который стоял напротив, а на организаторов Игр. На Империю Ариев. На весь этот прогнивший мир, где дети должны убивать друг друга.

— Кандидаты! — ударил по ушам низкий и раскатистый, усиленный рунной магией, голос Наставника. — Первое испытание из вашей группы прошли две тысячи человек, но есть проблема. На Полигоне для вас приготовлена всего тысяча мест.

Голос умолк, и мы с Александром переглянулись. Судя по его растерянному взгляду, пока лишь я отчетливо понимал, что нас ожидает. Эта математика была проста даже для ребенка. Две тысячи минус тысяча равно тысяча трупов. Будущих трупов, и кто-то из нас двоих очень скоро присоединится к их числу.

— Вам предстоит пройти Посвящение, — продолжил наставник, его голос звучал ровно и безэмоционально, как у диктора, зачитывающего прогноз погоды. — Вы сразитесь не на жизнь, а на смерть. Как это делали наши предки. Победитель обретет свою первую Руну и жетон Кадета, а имя проигравшего будет вымарано из истории его Рода и Империи. У вас есть час. Обратный отсчет начнется через минуту.

Наставник сделал паузу, чтобы его слова осознали все, и возобновил монолог.

— Для особо одаренных поясню: арену должен покинуть лишь один из вас. Если через час, когда рунное поле погаснет, гвардейцы застанут вас лежащими в обнимку или за милой беседой, то отчислят обоих с помощью мечей. Выбор за вами, арии!

Наставник умолк, и наступившая тишина резко ударила по ушам. В этой тишине я слышал собственное сердцебиение — ровное и спокойное, как будто мне предстояла обычная тренировка, а не бой, который может стать последним. Сердце Алекса билось быстро. Как у зайца, почуявшего охотника.

Я медленно обвел взглядом арену. Пять метров в диаметре — не так уж много места для маневра. Пол выложен гранитными плитами — жесткими, неровными, на них легко подвернуть ногу. Стены образованы сверкающим рунным полем — прикоснись и получишь удар Силой. Никаких укрытий, никаких препятствий. Только я и он. Только жизнь и смерть.

— Бред какой-то, — воскликнул Алекс, уселся на камни закрыл глаза. — Не может Империя так разбрасываться Рунными. Наше предназначение — защищать страну от Тварей, а не убивать друг друга почем зря!

Мелькнула мысль, что в другое время и в другом месте мы могли бы стать друзьями. В его словах звучала та же горечь, что и в моих мыслях. Тот же протест против системы, которая превращает людей в орудия. Но дружба сейчас была роскошью, недоступной ни ему, ни мне. Я запрещал себе даже думать об этом.

Все то, чему нас учили в школе, казалось теперь фарсом. «Вы — будущие защитники Империи», «Ваша сила — для служения народу», «Рунная мощь требует благородства духа». Громкие, звенящие слова. Пустые, как барабан. Красивая ложь, чтобы дети вроде нас с Алексом стремились на Игры.

Я не рассчитывал, что окажусь на Играх и не ожидал, что стану рунным, убив человека. Нам говорили о славе, о первой Руне, о том, как мы изменимся после обретения Силы. Никто не предупредил, что за это придется платить душой. Что из этого удова круга выйдет лишь один из нас двоих. Либо я, либо Алекс. Выйдет с жетоном на шее — билетом на следующий этап Игр. А другой останется лежать на холодных камнях с остановившимся сердцем.

Я опустил взгляд и посмотрел Алексу в глаза. Боль, страх, отрицание — все это читалось на его лице, словно в открытой книге. Мы молча таращились друг на друга, все еще не веря в реальность происходящего. И Волховскому, и мне происходящее казалось дурным сном. Страшным, но все же сном, от которого можно проснуться.

На рунном поле зажглись цифры. Обратный отсчет начался. 59:59… 59:58… 59:57… Он отмерял последние секунды жизни. Моей или Александра. Дилемма проста — кто-то из нас должен покинуть арену. Точнее — кто-то должен остаться лежать здесь, и только один уйдет отсюда живым.

У меня был час, чтобы убить хорошего парня. Убить просто потому, что так пожелали устроители Игр. Убить того, кто спас меня полчаса назад во время заплыва. Убить голыми руками. Это не укладывается в голове. Неужели двадцать лет назад отец стоял перед таким же выбором? Неужели и он должен был лишить жизни человека, такого же, как он сам, только для того, чтобы получить заветный жетон?

Но теперь у меня не было отца, чтобы спросить. Не было братьев, не было сестры. Их вырезали в нашем собственном доме, словно овец. Я вспомнил их безжизненные, окровавленные тела на полу гостиной. Я вспомнил лицо Псковского и свечение Рун на его клинке. Я вспомнил себя в тот момент.

Это придало мне решимости. Ярость, которую я запрятал глубоко в сердце, вновь пробуждалась. Горячая, почти обжигающая, она разливалась по венам, вытесняя сомнения. Чтобы отомстить, я должен выжить. А чтобы выжить, должен убить. Вот она, простая логика моего существования.

— Я понял! — радостно произнес Александр, вскочил на ноги и его глаза загорелись детским восторгом от пришедшего на ум озарения. — Мы не должны сражаться! Испытание состоит в другом! Мы должны показать, что способны объединиться, несмотря на вызовы и принадлежность к разным Родам!

Он смотрел на меня с надеждой. Смотрел и ждал подтверждения своей догадки, которая сохраняет веру в справедливость. Нерушимую и вечную. Хороший и наивный мальчишка. Такой же, каким был я всего пару дней назад. Ему было сложно принять жестокость нашего мира.

Я вспомнил себя неделю назад. Я тоже верил. В честность. В справедливость. В незыблемость закона. Пока не увидел, как закон может быть попран в угоду сильным. Как справедливость закрывает глаза, когда жертва — обычная семья, пусть даже и Рунного Князя. Как честь становится разменной монетой в играх Апостольных Родов.

Александр продолжал смотреть на меня с надеждой, и этот взгляд ранил сильнее, чем любой удар. Он ждал поддержки своей версии, ждал, что я соглашусь с ним, и боя не будет. Но я не мог солгать. Не сейчас, не ему. Не этому симпатичному парню, который спас меня от смерти. Я озвучу ему правду, какой бы горькой она ни была. А затем убью.

— Нет, Алекс… — устало возразил я. — Ты и сам знаешь, что все не так…

— Неужели организаторы Игр и впрямь хотят, чтобы мы убивали друг друга⁈ — в его голосе прозвучало такое искреннее изумление, что я почти улыбнулся. Почти.

Я оставил его вопрос без ответа и опустил взгляд. Слова были лишними. Правда лежала перед нами, обнаженная и жестокая, как клинок. Именно этого они и хотели. Убийства. Человеческой крови, пролитой на алтарь войны с Тварями. Жертвы, без которой победителям не обрести своей первой Руны.

Тишина сгустилась и стала тяжелой, как предгрозовой воздух. На таймере менялись цифры. 55:32… 55:31… 55:30… Время утекало, как вода сквозь пальцы. Не знаю, о чем думал Алекс в эти мгновения. Может, вспоминал семью или любимую девушку. Может, молился Единому, в которого я уже не верил. А может, просто готовился умереть.

Мне очень не хотелось убивать этого славного мальчишку. Мальчишку, который меня спас. Спас, потому что был хорошим человеком. В другом мире и в другой жизни я бы разбился в лепешку, чтобы заполучить его в друзья, но здесь и сейчас у меня не было выбора. Чтобы отомстить за семью, я принесу в жертву и его, и многих других. И собственную душу в придачу.

Я напал первым. Резко пробил правой в лицо, и Алекс инстинктивно уклонился, отшатнувшись назад. Его тело сработало быстрее, чем разум — хороший знак. У него были учителя, были наставники. И они научили его сражаться. Я убью не беззащитного парня, я убью достойного соперника.

— Олег! — возмущенно воскликнул он, пятясь.

В его голосе была даже не злость, а какое-то детское удивление. Как будто младший брат не мог поверить, что старший действительно хочет его ударить.

Я атаковал снова, и на этот раз удачно. Костяшки пальцев взорвались болью, а кожа над левым глазом Алекса лопнула от удара. Хлынула кровь. Он вскинул руки к лицу, и с его длинных, изящных пальцев закапала кровь. Ярко-алая, она казалась черной в неоновом свечении Рун.

— Какого уда ты творишь? — громко завопил Алекс, гневно сверкая глазами.

Я молчал. Говорить мне не хотелось. Убивать — тоже. Я атаковал первым, но наш бой все еще не казался смертельным. Все еще был похож на тренировочный спарринг, где можно притормозить удар, можно не добивать упавшего.

Сама мысль о том, что я должен убить парня голыми руками, вызывала отторжение. Изуродовать человеческое тело из мяса и костей, используя лишь собственные кулаки… Это было дико. Бесчеловечно. И все же необходимо.

Я не готовился к Играм, но готовился к жизни, и Наставник учил меня разным способам убийства. С оружием и без. Эффективным, быстрым и почти безболезненным. Сейчас эти знания роились в моей голове, как потревоженные пчелы, но я не мог заставить себя применить их.

Какое-то время Александр переминался в нерешительности, хаотично перемещаясь по арене. Кровь текла из его рассеченной брови, заливая глаз и щеку. Он размазывал ее ладонью по лицу, но она не останавливалась и капала ему на грудь. А потом выражение его лица изменилось.

Произошло то самое превращение, которого я ждал. Маска обиженного мальчишки слетела с лица, и передо мной появился боец. Его глаза сузились, а губы сжались в тонкую, решительную линию. Алекс принял боевую позу, выставил перед собой крепко сжатые кулаки и начал асинхронно раскачиваться из стороны в сторону, как будто исполняя вычурный танец.

Парень обучался у опытного наставника. Его движения были плавными, почти гипнотическими. Я сосредоточился на центре его груди, чтобы не попасться в визуальную ловушку, которую готовил мне мальчишка.

Качнувшись в сторону, он совершил обманный выпад правой ногой, я ушел в сторону, и его левый кулак врезался мне в плечо. Алекс целился в лицо, но в последний момент я уклонился, пропустив лишь скользящий удар. Он действовал неуверенно и пока лишь прощупывал мою реакцию.

Удар был сильным, но недостаточно точным. Плечо на мгновение онемело, но не более того. Я сделал шаг назад, чтобы оценить ситуацию. Алекс был быстр, но предсказуем. Классическая школа — красивая, эффектная, но в реальном бою против опытного противника малоэффективная.

Я понял, что Александр мне не соперник. Он был слишком неопытным, ему не хватало боевой выучки и уверенности в бою. У него не было шансов выжить на Играх. Ни одного. И не моя вина, что лишить его жизни выпало мне. Если бы не я, это сделал бы кто-то другой — возможно, более жестокий, более безжалостный, тот, кто превратил бы его смерть в пытку.

Мы застыли в напряженных позах и тянули время. Мне не хватало решимости, чтобы покончить с Алексом, и я ненавидел себя за это. Отец и Наставник воспитали меня неправильно: они не вбили в мою голову пренебрежение к человеческой жизни. Наверное, потому, что я не должен был идти на эти удовы Игры.

Таймер продолжал отсчитывать время. 48:15… 48:14… 48:13… Прошло почти пятнадцать минут, а мы все еще играли в кошки-мышки. Это не могло продолжаться вечно. Рано или поздно один из нас должен будет сделать последний, решающий шаг.

Мы смотрели друг на друга, как два хищника, запертые в тесной клетке. Наверное, со стороны это выглядело даже комично — два голых парня ходят кругами и не решаются броситься друг на друга. В любое другое время, в любом другом месте это вызвало бы смех. Но не на Играх Ариев.

В глазах Александра все еще боролись отчаяние и надежда. Надежда на то, что все это — просто жестокий урок, психологический тест, проверка наших моральных качеств. Что в последний момент появятся наставники и скажут: «Довольно, вы прошли испытание и можете покинуть арену!».

— Нам придется это сделать, — сказал я глухо. — Ты же понимаешь?

Мой голос прозвучал странно, словно принадлежал не мне, а кому-то другому. Кому-то, кто гораздо старше, жестче и циничнее. Человеку, который уже смирился с неизбежным. Такой тон обычно используют взрослые, объясняя ребенку горькую правду жизни. Правду, от которой не убежать и не скрыться, которую нельзя отменить.

— Нет, — он покачал головой, и кровь из рассеченной брови потекла по щеке тонким ручейком. — Это противоречит всему, чему нас учили. Мы должны стать защитниками Империи от Тварей, а не палачами друг для друга!

В его голосе звучала такая искренняя вера, что на мгновение мне стало стыдно. Стыдно за свою готовность убить. За то, что я уже принял эту необходимость, в то время как он еще боролся за свои идеалы. За то, что я превращался в Игоря Владимировича Псковского так быстро.

— Мир не такой, каким ты его себе представляешь, — ответил я и атаковал снова, но теперь уже всерьез.

На этот раз я не сдерживался. Вложил в удар всю свою силу, весь гнев, всю боль последних дней. Костяшки пальцев встретились с его скулой, и я почувствовал, как что-то хрустнуло — не знаю, моя кость или его. Боль пронзила руку, но я не обратил на нее внимания. Мой разум был в странном состоянии — я словно наблюдал за собой со стороны.

Алекс отшатнулся, пропустив удар, но быстро пришел в себя и отозвался неожиданно точной серией контратак. Мальчишка все-таки был не прост. Он двигался грациозно, как танцор, и в каждом его движении сквозила отточенная годами техника. Но мне было не привыкать к таким противникам. Я вырос среди уличных безруней, для которых драка являлась обычной частью повседневности.

Я уклонился и пробил справа, заставив парня отступить к Рунному полю. Его спина почти коснулась барьера, и он вовремя это понял — рывком сместился в сторону, уходя от ловушки. Молодец, соображает.

Его удары были хороши. Технически почти безупречны. Но в них не было животной ярости и готовности убивать, которая необходима в реальном бою. Он все еще сражался, как на тренировке, в то время как я…

Я сражался, как человек, которому нечего терять. Потому что так оно и было.

Удар, блок, финт, еще удар. Мы кружились по арене, как танцоры в смертельном танце. Со стороны, вероятно, это выглядело даже красиво. Но в каждом нашем движении таилась смерть. И мы оба это знали.

— Я не хочу тебя убивать, — сказал Алекс, тяжело дыша.

На его лице появились новые ссадины, из разбитой губы сочилась кровь. Но в глазах по-прежнему горела воля к жизни. И какая-то почти детская надежда на чудо. Надежда на то, что существует другой путь, которого мы не видим.

— Значит, умрешь ты, — ответил я и увидел, как в нем что-то надломилось.

Он наконец все понял. Понял и принял.

Алекс ринулся вперед, как загнанный в угол зверь. Его выпады стали жестче и расчетливее. Острый кулак врезался в мою челюсть, и я почувствовал, как рот наполняется кровью. Металлический привкус разозлил меня еще больше.

В ответ я провел серию ударов по корпусу, выбивая воздух из легких. Он хрипло вздохнул и попытался отступить, но я не дал ему передышки. Мы оба понимали, что игры закончились. Теперь это был настоящий бой. Таймер бесстрастно отсчитывал оставшиеся время. 35:22… 35:21… 35:20…

— Благодарю за спасение, — процедил я, блокируя его удар. — Мне жаль, что все так вышло…

Я действительно был ему благодарен. Если бы не Александр, я бы не дожил до этого момента. Злая насмешка судьбы — быть спасенным человеком, которого тебе придется убить.

— Еще не поздно остановиться, — прохрипел он, вытирая кровь с лица. — Мы можем отказаться играть по их правилам!

— И умереть вдвоем? — с горечью спросил я. — Нет, Алекс. Один из нас должен выжить. И этим одним буду я.

Его глаза на мгновение расширились. Он увидел в моем взгляде то, что я старательно прятал даже от самого себя. Мою боль. Мою ярость. Мое желание мстить. То, что превращало меня в зверя.

— Ты все решил заранее, — тихо произнес он.

Это был не вопрос — утверждение. Александр понял, что я не просто готов его убить. Я уже сделал это в своих мыслях, еще до того, как мы ступили на черный круг арены.

— Да.

Я снова вспомнил лица отца, братьев и сестренки. Они стояли передо мной, как живые — смеющиеся, настоящие. А потом картинка сменилась: кровь на их мертвых телах, синие пронзительные глаза Псковского, и покрасневший от крови клинок в его руке. Воспоминание было острым, как осколок стекла, которым провели по сердцу. Псковский заплатит. Они все заплатят.

Во мне проснулась слепая ярость. Сердцебиение участилось, кровь вскипела от хлынувшего в нее адреналина. Мир вокруг сузился до одной точки — Алекса, стоящего передо мной. Он не был виноват — не он убил мою семью. Но он был частью системы, которая превратила нас в убийц. И, самое главное, он стоял между мной и моей местью.

Из горла вырвался крик отчаяния, и я ударил. Ударил просто и страшно, как учил меня наставник. Не в лицо, не в корпус и даже не в пах. Я пробил в горло — быстрый, жесткий выпад костяшками пальцев, рассчитанный на повреждение гортани и трахеи.

Александр захрипел и схватился руками за шею. Его глаза расширились — ужас и непонимание затопили синеву радужек. Только в этот момент он, наконец, осознал, что это конец. Что арену живым покинет только один. И это будет не он.

Я не хотел, чтобы он мучился долго, и нанес второй удар. В солнечное сплетение — резкий, сбивающий дыхание. Парень согнулся пополам, хватая воздух раскрытым ртом, как выброшенная на берег рыба.

Я взял его шею в захват, и мы упали на каменный пол арены. Холодный гранит впился в колени, но боли я не чувствовал. Не чувствовал ничего, кроме тяжести чужого, бьющегося в агонии тела.

Александр извивался, пытаясь высвободиться, царапал мои руки, бил локтями по ребрам. Но его сопротивление слабело с каждой секундой. Нехватка кислорода делала свое дело. Тело, лишенное притока воздуха, постепенно отключалось. Сначала слабели мышцы, потом притуплялось сознание, и, наконец, останавливалось сердце. Это занимало секунды, но казалось вечностью.

— Прости, — прошептал я ему на ухо. — Мне нужно пройти дальше. Мне нужно добраться до них. До тех, кто убил мою семью. До тех, кто превратил нас в… — я сглотнул комок в горле. — В Тварей!

Волховский дернулся еще несколько раз, а потом затих. Я не ослаблял хватку, продолжая отсчитывать секунды. На пятнадцатой его тело обмякло.

Я прижал голову Алекса к груди и закрыл глаза. Меня душили беззвучные рыдания — они рвались изнутри, но не находили выхода. Я не мог плакать. Не имел права. Слезы — это роскошь для тех, кто может позволить себе слабость. А для мести слабость недопустима.

Я сделал для Волховского все, что мог — убил его быстро. Не мучил, не наслаждался властью над чужой жизнью, как делали многие арии. Говорят, есть люди, которым нравится убивать. Которые наслаждаются чужой болью. Я не из их числа. И никогда не буду.

Когда сердце мальчишки остановилось, мое тело пронзила сладкая боль. Не мучительная, а почти приятная — как растекающееся по венам тепло, как глоток горячего вина в морозный день. Ощущение, которое невозможно описать словами, но которое меняет тебя навсегда. Которое отмечает тебя, как принявшего Рунную Силу.

Я опустил тело Александра на гранит, попятился и встал на колени в центре арены. Кружевная вязь электрических импульсов бежала по нервам, наполняя каждую клетку тела сладостной истомой.

Рунное поле начало мерцать ярче, его свет пульсировал в такт с моим сердцебиением. Так действовала магия — древняя, беспощадная, требующая жертв. Кровь за кровь, жизнь за Силу. Вечный закон, неизменный, как вращение планет.

Я поднес ладони к глазам и увидел на них тонкие золотые линии, кружащие в беспорядочном хороводе. Они складывались в Руны — символы силы, которую я получил взамен отнятой жизни. А самая яркая светилась на левом запястье.

Головокружение и сладкая боль постепенно отступали. Тело, получившее заряд магической энергии, быстро восстанавливалось. Кожа на сбитых о лицо Алекса костяшках пальцев полностью регенерировала — еще минуту назад там были ссадины, а теперь — ни единого следа. Порез, полученный во время заплыва, затянулся, не оставив даже шрама.

Мое тело буквально пело от переполнявшей его энергии. Так чувствует себя человек после долгого сна — отдохнувшим, полным сил, готовым свернуть горы.

Александр лежал на камнях, глядя в небо невидящими глазами. Его лицо было странно умиротворенным, как будто смерть избавила его от страха и сомнений. От необходимости делать тот же выбор, что и я — убивать или умереть. Я закрыл его веки и несколько секунд смотрел на мертвое тело.

— Арии не плачут! — тихо прошептал я.

Я убил человека. Не применяя оружие. Отнял чужую жизнь жизнь голыми руками. И это было только начало. Я знал, что впереди меня ждет еще много таких поединков. Еще много смертей. Еще много Рун, взятых ценой чужой жизни. И с каждой новой Руной, с каждой новой жертвой часть меня тоже будет умирать.

— Я клянусь, — сказал я, в последний раз посмотрев Алексу в лицо, — что ты будешь не единственным, кто умрет на этих Играх от моей руки. Но я отомщу за тебя. Отомщу за нас всех. За то, во что нас превратили. За то, что заставили делать. Однажды я доберусь до вершины и уничтожу эту систему. Обещаю тебе!

Руна на запястье вспыхнула золотом в ответ на мою клятву. Магия слышала. Магия запоминала. Магия связывала меня с каждым моим словом, с каждым обещанием. И когда-нибудь она поможет мне сдержать это обещание. Или уничтожит меня, если я отступлю от данного слова.

Мы стояли перед огромным погребальным костром. Первый день Игр еще не закончился, но из тех, кто прибыл на ладожский берег с рассветом, в живых осталось меньше половины. Такова реальность. Жестокая и бесчеловечная.

На моем левом запястье красовалась руна Феху. Первая из двадцати четырех. Она едва заметно светилась теплым золотистым светом. Руна скота, руна богатства, руна платы. Свидетельство того, что я расплатился чужой жизнью за свою собственную.

Все как зачарованные смотрели на ревущий огонь, пожирающий тела павших ариев. Костер мы складывали своими руками — дань уважения тем, кого сами же и убили. Каждый принес тело своей жертвы и отдал ей последние почести.

Родителям погибших останется лишь урна с прахом, оформленная в стилистике древних гребных ладей — символичное напоминание о переходе в иной мир. Им скажут, что их отпрыски пали с честью, защищая славу Рода и Империи. Возможно, даже придумают красивую легенду о том, как именно это произошло. Легенду, в которой не будет места правде о том, как товарищи по учебе преображались в охотников и жертв.

Я сжимал в руке жетон Кадета. Перед глазами вновь и вновь возникало лицо княжича Волховского — не бледное и безжизненное, а залихватски улыбающееся. Каким оно было всего несколько часов назад, когда мы с ним вместе прыгали с пирса в ледяную воду Ладоги. Он будто насмехался надо мной, напоминая, что в нашем мире никто не живет вечно, особенно на Играх.

Я разжал кулак и посмотрел на жетон. На нем играли отблески погребального костра, в котором сгорало тело Александра. Княжич был моим соперником, но не врагом. Был моим спасителем. Его смерть была неизбежной ценой моей жизни, но легче от этого не становилось.

Мне хотелось вернуться назад, стереть все случившееся из памяти, словно дурной сон. Но сон не закончится до самой моей смерти — это я понимал слишком хорошо. На моих руках теперь всегда будет кровь. И каждый новый ранг будет требовать ее все больше и больше — такова цена Рунной Силы.

Ветер усилился, взметнул искры от костра вверх, к темнеющему небу. Было удивительно тихо — никто не плакал, не кричал, не молился. Был слышен лишь треск огня да мерный плеск волн о берег.

Мы — победители. Арии, прошедшие первый этап отбора, который, как бы цинично это ни звучало, оказался эффективным. Обладатели первой Руны. Убийцы, обласканные Империей. Герои, выглядящие страшно: кровь на обнаженных телах, опустошенные взгляды и первые Руны, мерцающие на запястьях. Некоторые натянули выданное рубище, другие так и остались нагими, не замечая июньской прохлады. Наш вид был одновременно первобытным и футуристичным — дикари современного мира, обладающие Рунной Силой, пришедшей из мифов и легенд.

Никто из нас не торжествовал — перед ревущим пламенем все стояли с каменными лицами. Отец говорил, что победа на арене никогда не приносит радости — только облегчение, что костер сложен не для тебя. Никогда прежде я не понимал его слов так ясно, как сейчас. Но это облегчение давило на плечи тяжелее любой вины.

Спустя вечность нас разделили на дюжину групп по восемьдесят человек и закрепили за каждой наставника. Нашей достался Вадим Гдовский — атлетически сложенный мужчина лет сорока с льдистыми глазами профессионального палача. Он стоял лицом к нам и спиной к огню. На фоне яркого пламени его темный силуэт казался зловещим.

Взгляд наставника скользил по нашим лицам с брезгливым любопытством энтомолога, разглядывающего тараканов. На его вытянутом лице играла едва заметная усмешка человека, который видел смерть сотни раз и давно утратил способность испытывать по этому поводу какие-либо эмоции.

Он держал паузу, готовясь к очередной речи, которая должна была вдохновить нас. Или унизить. Казалось, он наслаждается моментом, впитывая нашу опустошенность и растерянность. Я поймал его взгляд — холодный, оценивающий, словно он прикидывал, кому из нас предстоит пополнить погребальный костер в ближайшие дни.

— Поздравляю, недоноски — вы прошли первое испытание! — наконец произнес он, криво улыбнувшись. — Смотрите на меня с ненавистью? Внутренне оплакиваете невинно убиенных? Дам совет! Бесплатный! Забудьте о душевных страданиях раз и навсегда! Чем быстрее сделаете это, тем больше будет шансов выжить в нашей веселой игре!

Наставник сплюнул на теплый гранит и указал рукой за спину — на полыхающий костер.

— Если вы думаете, что эти прекрасные мальчики и девочки погибли зря, то глубоко ошибаетесь! Так считают только полные идиоты! Еще и Игры отменить предлагают! — Он покачал головой. — Дураки называют Игры выбраковкой, аналогом природного механизма естественного отбора! И это тоже полная чушь! Если бы был жив Тимирязев, он бы не оставил от этих утверждений камня на камне! Обыватели, мнящие себя экспертами, говорят, что Игры сокращают количество слабых наследников древних Родов и сохраняют тем самым чистоту крови! Эти хотя бы частично правы, но основная задача Игр состоит в другом!

Я слушал его вполуха. Все это мы знали с детства, учили на уроках истории и культуры Империи. Нам рассказывали о необходимости Игр, о том, что они спасают человечество от Тварей, рвущихся в наш мир через Прорывы. Правда была проста и жестока: либо мы принесем в жертву часть молодых ариев, либо проиграем в войне с Тварями и погибнем все. Много лет назад на судьбоносном Вече выбрали меньшее из зол. По крайней мере, так нам говорили.

Гдовский умолк и обвел нас высокомерным, холодным взглядом. Я едва сдержался, чтобы не отвести глаза. Руна на запястье пульсировала в такт сердцебиению — первый признак пробуждающейся Силы. Я знал, что с остальными происходит то же самое: наши тела начали перестраиваться.

Наставник поднял руку, и наши взгляды обратились на него.

— Руны, — он медленно поднял руку к солнцу, — даются кровью. Чужой кровью! Чем выше ранг, тем больше жертв потребуется принести, чтобы получить следующий. Быстро двигаться по рунному пути можно, только убивая чистокровных ариев. Чтобы взять первую Руну, вы убили одного. Для обретения второй придется убить двух или трех — и вверх по нарастающей! И чем выше ваш ранг, тем более сильных рунных вы должны убивать! Чтобы получить пятую Руну, нужно прикончить как минимум пятнадцать человек! Чтобы видеть на запястье десятую — пятьдесят! А чтобы заполучить двадцать четвертую… — Он покачал головой. — Вам всем хорошо известно, что самый сильный рунный воин Империи — Князь Андрей Новгородский, но даже у него лишь двадцатая руна!

Слова Гдовского эхом отдавались в моей голове. Я пытался представить себе, каково это — убить пятьдесят человек ради десятой Руны. Пятьдесят таких же, как Александр Волховской. Пятьдесят парней и девчонок с мечтами, надеждами, со своими историями и характерами. Превратить их в пепел, чтобы стать сильнее.

Красивая девчонка справа от меня — та самая, на которую показывал мне Волховский, как выяснилось на арене, опасная и смертоносная — едва слышно всхлипнула. Я видел труп ее соперницы. Ее она убила быстро, без колебаний, двумя точными ударами в лицо. А теперь плакала, глядя на костер. Человечность в нас еще не умерла окончательно, но ей осталось недолго.

— Вы все поняли, о чем я говорю? — наставник сделал шаг вперед. — Чтобы получить Силу, нужно платить. Платить кровью. И лучше, если это будет чужая кровь, а не ваша собственная. Все просто. Все честно.

Наставник снова сделал паузу, дав нам время осознать сказанное. Для большинства выживших его слова не стали откровением — они впитали эти знания с молоком матери. Но сейчас прописные истины воспринимались иначе. После первого убийства мы отчетливо понимали, что путь к вершинам Рунной Силы будет усеян трупами, а наши руки навсегда останутся в крови. Той самой драгоценной крови предков, которая делает нас восприимчивыми к рунной магии.

— Но можно же брать Руны, убивая Тварей, скажете вы⁈ — Наставник горько усмехнулся. — Конечно, можно! Именно этим сейчас занимаются в фамильных замках ваши старшие братья и сестры! Проблема проста: чтобы взять первую Руну, нужно убить несколько Тварей начального ранга, а чтобы получить, например, пятую… А Тварей нужно поймать, доставить в замки или города и положить под меч таких же неопытных мамкиных воинов, как вы! Расчеты ученых говорят, что если арии прекратят убивать друг друга на Играх, либо как-то еще, мы вымрем примерно через два поколения! Станем слишком слабыми, и Твари перережут нас, как овец!

Внезапно, я почувствовал, как кто-то смотрит на меня. Медленно повернув голову, я встретился взглядом с загорелым русоволосым парнем. Тем самым, который стал свидетелем моего спасения во время заплыва и теперь смотрел с плохо скрываемым презрением.

— Эти парни и девчонки умерли не зря! И четверо из пяти стоящих передо мной тоже умрут не зря! Арии Империи платят своими жизнями за право на жизнь! Тварям можем противостоять только мы! Только самые сильные из нас! Те, кто вернутся домой победителями!

Наставник умолк и прокашлялся. Гудение пламени за его спиной усилилось, запах горящей плоти стал невыносимым. Я мысленно благодарил Единого за то, что ветер дул из-за наших спин. И тут же одернул себя. После всего произошедшего продолжать верить в милосердие бога казалось глупым. Если он и существовал, то был столь же безжалостен, как и Империя.

— Пока вы никто и звать вас никак! Вы просто избалованные детки богатых аристократов, несмотря на ваше военное, религиозное и светское образование, в которое вложились ваши папы и мамы! Зарубите себе на носу: счастливое детство закончилось! Теперь вы душой и телом принадлежите Империи! А Империя… — он понизил голос, — она балансирует на краю пропасти. Прорывов становится все больше, появляются они чаще, а Твари, рвущиеся к нам — сильнее. Если они встанут у ворот вашего дома, вы должны быть готовы уничтожить нечисть ради жизни ваших родных и во славу Единого!

Речь Гдовского звучала как проповедь, но в его голосе не было ни капли религиозного рвения. Только холодный расчет и понимание необходимости — как у хирурга, отрезающего гангренозную конечность.

— Кто-нибудь еще хочет выйти из борьбы? — задал риторический вопрос наставник и ухмыльнулся, покосившись на рунных воинов. — Пока костер еще не погас?

Он обвел нас взглядом, в котором читался вызов. Ответом ему было угрюмое молчание. Выйти из Игр сейчас означало добровольно шагнуть в огонь. Никто не хотел стать дровами для этого костра. Мы все уже сделали свой выбор, когда родились.

— Каждый из вас получил рубище, сандалии и жетон, — продолжил Наставник. — Если вы предпочитаете и дальше ходить без одежды, никто возражать не будет. Но жетон вы должны носить на шее всегда — это ваш паспорт. Снять его даже не пытайтесь. Цепочка рунная, разрезать или разрубить ее у вас не получится. Есть лишь один действенный способ — расстаться с собственной головой, но применять его я категорически не рекомендую!

Костер за спиной Наставника взревел с новой силой. Он оглянулся на пламя, сделал три шага нам навстречу и остановился прямо передо мной. Мне показалось, что старый вояка видит меня насквозь. Его глаза задержались на моей напряженной кисти, сжимавшей медальон на груди.

Я не отвел взгляд, хотя очень хотелось. Что-то подсказывало, что любой знак слабости сейчас может стоить мне жизни. Мы смотрели друг другу в глаза, и я физически ощущал Силу, исходящую от Рунного. Это был не просто взгляд — это была проверка.

Наставник едва заметно кивнул, словно признавая, что я прошел его проверку, и отвернулся, обращаясь снова ко всем:

— Следующее испытание будет простым. Поход на Ладьях. Не к вратам Царьграда, нет — всего лишь на противоположный берег Ладожского озера. Сто пятьдесят километров по открытой воде. Для таких сильных и подготовленных юношей и девушек, как вы, это не испытание, а легкая туристическая прогулка! На нее у вас будет пять часов — за это время наши предки успели бы доплыть до противоположного берега и вернуться обратно. Все, кто не уложится в отведенное время, покинут Игры…

Над нашим строем разнесся едва слышный ропот, и наставник умолк. Как именно покинут Игры опоздавшие было очевидно всем — пылающий костер не давал поводов для сомнений. Гдовский внимательно осмотрел строй, выискивая смутьянов, и под его проницательным взглядом недовольные возгласы мгновенно стихли.

Я быстро подсчитал в уме. Пять часов на сто пятьдесят километров — это тридцать километров в час. На веслах, без остановок. Даже с нашей новообретенной силой это казалось почти невозможным. Но таков был смысл Игр Ариев — постоянно балансировать на грани возможного. Или немного за ней. Чтобы выжить.

— По ладьям рассаживаетесь по порядку, — продолжил наставник. — По двое на каждую скамью. Девушки у бортов, юноши у прохода. Чтобы в ваши юные головы не пришли самоубийственные глупости, каждое судно будут сопровождать дроны. Капитана, рулевого и барабанщика назначу я. Ваша задача проста до безобразия: доплыть до противоположного берега в отведенное время. Опоздавшие команды с Игр выбывают. А теперь развернитесь на сто восемьдесят градусов через левое плечо, как вас учили!

Мы выполнили команду, и мой взгляд уперся в гранитную стену высотой в полтора человеческих роста. Пристань под ногами вздрогнула, и стена начала опускаться. Через минуту нам открылся вид на водную гладь Ладожского озера. Оно было похоже на Невское море — такое же бескрайнее и темно-синее. Бесконечная водная гладь растворялась в сумерках, уже подкрадывавшихся с востока.

У каменного причала покачивалось на воде дюжина ладей. Они напоминали суда из исторических кинофильмов и наверняка копировали конструкцию дракаров наших предков. У кормы нас ожидали вооруженные Рунные.

Справа и слева от нашего причала были построены еще одиннадцать. И на каждом из них толпились такие же парни и девчонки, как мы. И с так же, как мы, оценивали свои шансы на выживание.

Испытание, которое нас ожидало, мне не нравилось. Его результаты будут зависеть не от меня, а от действий команды. Команды, состав которой определили наставники. Я силился вспомнить хоть что-то из уроков управления ладьями, но в голове была пустота. Только мысль о том, что впереди долгий путь и всего одна возможность выжить — грести, пока руки не отвалятся.

— Садимся на корабли согласно купленным билетам! — громко приказал наставник. — Отплываем по сигналу рога!

Колонны ариев начали медленно двигаться к ладьям, а я немного задержался и подошел ближе к костру.

Запах горящей плоти смешивался с влажным воздухом, наполняя его приторно-дымным коктейлем, от которого к горлу подкатывала тошнота. Но я продолжал смотреть на пламя, будто в наказание самому себе.

— Эй, убийца! Ты своего дружка перед смертью поблагодарил за спасение? — раздался из-за спины злой, насмешливый голос.

Слова ударили точно в цель, словно кто-то вогнал нож между ребер. Я медленно обернулся. Скривив губы в гнусную улыбку, на меня смотрел высокий русоволосый парень. Тот самый, который стал свидетелем моего спасения во время заплыва и безостановочно пялился на меня во время речи Наставника. Высокие скулы и немного раскосый разрез темно-зеленых глаз выдавали в нем уроженца Тверского княжества.

— Парень вытащил тебя из воды, когда ты захлебывался как щенок, — продолжил он, сделав шаг ко мне. — А ты убил его вместо того, чтобы сдохнуть, вернув Долг Крови!

Кровь моментально закипела. Руна на запястье вспыхнула золотом, словно разделяя мой гнев. В голове горела единственная мысль: уничтожить. Не убить — именно уничтожить.

Я атаковал, используя заготовку, которой меня обучали с детства. Удар левой — парень выставил блок, но кулак все равно проник глубже, чем должен был. Правой — прицельный в солнечное сплетение. Я вложил в этот выпад всю силу, тверской княжич пошатнулся, но, к моему удивлению, устоял. Я остановился и с недоумением уставился на него. В глазах парня читалось такое же удивление.

Руны — осенило меня. Мы уже изменились: наши скорости возросли, реакция обострилась, а тело обрело твердость, присущую лишь рунным воинам. Все, что раньше мы изучали в теории, теперь становилось реальностью. Первая Руна трансформировала нас, сделав сильнее, быстрее и выносливее. А еще — опаснее.

Мой следующий удар прошил воздух в миллиметре от виска тверича — он уклонился в последний момент, показав реакцию, которой не могло быть у обычного человека. Его контратака была молниеносной — кулак почти достиг моей челюсти, но я инстинктивно отпрянул. Мы замерли на мгновение, изучая друг друга. Два хищника, готовящихся к прыжку.

— Ты хочешь драться? — прорычал тверич.

— Я хочу заткнуть твою поганую пасть, — ответил я холодно, хотя внутри все кипело. — Навсегда.

Злость опасна тем, что она ослепляет. А в момент опасности слепота равна смерти. Я пытался взять себя в руки, но тверич, будто чувствуя мой внутренний раздрай, продолжил издеваться.

— Да что ты говоришь, — он демонстративно ухмыльнулся, оглядывая меня с головы до ног с нескрываемым презрением. — Может, тебе повезло один раз, но это не значит, что повезет снова. Не ты победил, а княжич тебе проиграл! Знаешь, о чем он думал, умирая? О тебе! О том, зачем спас твою никчемную жизнь!

— Княжич спас мне жизнь, — мой голос прозвучал холоднее, чем я ожидал. — А ты проплыл мимо!

Мелькнувшее на лице парня выражение растерянности подтвердило — теперь в десятку попал я. Ухмылка сползла с лица тверича, сменившись гримасой злости.

— Зато ты отлично его отблагодарил! — он понизил голос до шипящего шепота. — Даже я на такое не способен!

Он не договорил. В этот момент что-то щелкнуло в моей голове, словно перегорел последний предохранитель, сдерживающий гнев. Мир сузился до одной точки — горла парня, в которое я вцепился мертвой хваткой. Мы покатились по гранитным плитам пирса. Камень царапал спину, но боли я не чувствовал — только бешеную, слепую ярость.

Я сжимал его шею, стремясь выдавить жизнь, как пасту из тюбика. Возможно, именно так и произошло бы, если бы парень не был рунным. Он бил меня коленями в бока, царапал руки, пытаясь разомкнуть мою хватку, но ярость придала мне нечеловеческих сил.

Тверич оказался не так прост — как и все княжичи, парень прошел ту же школу воинской подготовки, что и я. Извернувшись, словно угорь, он выскользнул из моей хватки и нанес удар в челюсть. Голова мотнулась в сторону, но странное дело — боли я даже не почувствовал. Будто мой болевой порог внезапно поднялся до небес.

Я резко сократил дистанцию, схватил парня за шею и ударил лбом в лицо. Он взревел от ярости и отскочил назад. Из рассеченной брови хлынула кровь, но он попытался достать меня ногой, целясь в колено.

Тело отреагировало быстрее разума. Я перехватил его удар и резко выкрутил ногу. Парень вскрикнул от боли и упал на спину. Не давая ему времени опомниться, я навалился сверху, прижимая к земле всем весом и снова сомкнул руки на его шее.

— Еще слово, и клянусь Единым, я сломаю тебе шею, — прошипел я, глядя ему в лицо.

— Попробуй, — прохрипел он, несмотря на сдавленное горло. — Только потом не плачь, когда я…

Договорить он не успел. Мой кулак обрушился на его скулу, затем еще раз, и еще. Я бил, не чувствуя усталости, выплескивая всю боль и отчаяние от случившегося на арене. При каждом ударе Руна на запястье вспыхивала золотом. Казалось, она питалась моим гневом, моей яростью, разгораясь все ярче.

Я бы забил его до смерти, не сомневаюсь. Но сильные руки схватили меня за плечи и подняли в воздух, будто я ничего не весил. Оторвали от тверича так легко, словно я был нашкодившим щенком, а не крепким восемнадцатилетним парнем.

— Достаточно! — рявкнул наставник, удерживая меня в воздухе железной хваткой. — Угомонитесь!

Я дернулся, пытаясь вырваться, но это было все равно что бороться с каменной статуей. Наставник только сильнее стиснул мои плечи, заставив замереть. Я физически ощущал разницу между нашими рунными рангами. У меня не было ни малейшего шанса.

— Уймись! — процедил он. — Или я брошу тебя в костер!

Что-то в его голосе заставило меня поверить — он не шутит, а смерть в огне не входила в мои планы. Гнев отступал, и на его место приходило осознание произошедшего. Я чуть не убил парня голыми руками. Еще одного. Не на арене, не для обретения Руны — просто от злости.

— Не успели стать рунными, и сразу полезли в драку? — наставник наконец поставил меня на землю и окинул взглядом собравшихся вокруг нас парней и девчонок из нашей команды. — Запомните все! — он повысил голос. — Убивать друг друга можно только на арене! Или по приказу наставников! Здесь и сейчас я должен бросить этих горячих парней в огонь! Но… — он сделал паузу, и на его лице мелькнула странная улыбка, — мне нравится такой настрой! Злость помогает выжить. Обида — хороший мотиватор. Ненависть может придать сил, когда их уже не осталось.

Наставник опустил меня на землю рядом с тверичем, который поднимался на ноги, утирая кровь с разбитого лица.

— Вы двое! — он указал на нас пальцем. — Будете грести на одной скамье! Ясно⁈

Он хочет, чтобы мы с этим ублюдком сидели рядом? Пять часов? И вместе гребли⁈ Судя по лицу моего соперника, он был возмущен не меньше, чем я. Но протестовать было бессмысленно и даже опасно. Вопрос Гдовского не предполагал отрицательного ответа.

— Спрашиваю еще раз, — в голосе наставника прозвучала недвусмысленная угроза, а в висках заломило от давления Силы. — Вам ясно⁈

— Да, наставник, — процедил я сквозь зубы, глядя мимо него.

Тверич только кивнул, сплевывая кровь на гранитные плиты. В его взгляде читалось то же, что чувствовал я — смесь бессильной ярости и смирения.

— Отлично, — Гдовский, наконец, отпустил мои плечи. — А теперь бегом на ладью! Оба! И если услышу, что вы снова сцепились — лично скормлю вас Тварям! Живьем! А это, поверьте моему опыту, куда неприятнее, чем костер!

Я шел к ладье и корил себя за очередной сбой самоконтроля. Чтобы выжить на Играх, придется научиться многому, но прежде всего — контролировать себя. Ненавидеть врага молча. Улыбаться тем, кого презираешь. И убивать, терпеливо выбирая удобный момент. В Играх Ариев побеждает не сильнейший, а хитрейший.

Наша ладья скользила по водной глади Ладожского озера, словно перышко. Но эта легкость была обманчива. Ее обеспечивали восемьдесят парней и девчонок, попарно сидящих на веслах. Справа и слева над судном летели дроны с видеокамерами и фиксировали все происходящее на палубе.

Мы гребли уже два часа. Барабанный бой задавал быстрый ритм, скрипели уключины, а весла хлестко били о воду, вместо того, чтобы погружаться плавно и размеренно. Мышцы рук одеревенели, спина затекла, а воде конца и края не было видно. Мы окончательно выдохлись, и я с сожалением провожал взглядом медленно обгоняющие нас ладьи.

Капитан, высокий темноволосый парень из Суздали, выбрал неправильный темп гребли. Он был самоубийственным. Даже для Рунных. Безруни, каковыми мы были всего пару часов назад, уже сдохли бы от перенапряжения, а мы растранжирили силы. Растранжирили слишком быстро.

У каждого из нас на левом запястье мерцала первая Руна, и мы стали сильнее и выносливее, но через час половина гребцов сложит весла. Мы снизим скорость еще больше, опоздаем с прибытием, и нас уничтожат.

Капитан ходил между скамьями и наблюдал за тем, все ли гребут в полную силу. Парень был огромен и мускулист и напоминал надсмотрщика за рабами из исторического фильма. Только плетки-семихвостки в руках не хватало.

Капитаном Мстислава Суздальского назначил Наставник, и мне показалось, что это был неслучайный выбор. Он просто ткнул пальцем в самого высокого и широкоплечего, а мы не стали возражать, потому что находились в шоке после после первого убийства и обретения Руны.

Едкий пот заливал глаза, но я не мог оторвать взгляд от огня погребального костра, пылающего позади. Мне казалось, что вонь горящей плоти чувствуется даже здесь, на расстоянии десятка километров от пирса. Об Алексе я старался не думать. О тех, кого предстоит убить в будущем — тоже.

— Этот мамкин ладьевод нас загонит, — тихо сказал тверич, не глядя мне в лицо.

Наставник, как и обещал, усадил нас с ним на одну скамью за общее весло. Парень сидел у борта, но греб, не филоня. За полчаса он не посмотрел мне в глаза ни разу. Лишь молчал и сосредоточенно пялился на бескрайнюю водную гладь.

— Есть конкретные предложения? — спросил я.

— Нужно что-то делать, я не хочу сдохнуть из-за этого олуха!

Злость на парня уже прошла. На пирсе он действовал правильно, когда напал на меня у погребального костра. Я убил своего спасителя и заслуживал такой реакции, но осмелился на нее лишь один тверич. И он был достоин уважения за это.

— Я не умею управлять ладьей, — признался я и пожал плечами.

Плавать на музейных раритетах с одноклассниками мне даже в голову не приходило, потому что к Играм я не готовился. Привилегия Первого Наследника Рода меня расслабила, и сейчас я пожинал плоды своей лени.

— Я умею, — заверил меня парень и уверенно посмотрел мне в глаза.

— Зовут-то тебя как?

— Святослав Тверской, — ответил он. — Зови меня Свят.

Я посмотрел в темно-зеленые глаза. Они были непохожи на глаза моего брата.

— Олег Псковский, — представился я, убрал правую руку с рукояти весла и протянул для приветствия.

Свят пожал ее после короткой паузы, и опустил глаза в пол.

— Я погорячился там, на пристани…

— Об этом потом поговорим, сейчас не время, — прервал его я. — Ты уверен, что справишься с ладьей лучше этого увальня?

— Уверен! — Тверской кивнул. — Я же на Волге вырос!

— Тогда мы заменим его на тебя, — я кивнул в сторону прошедшего мимо нас капитана.

Глаза Свята округлились от удивления, он даже руки с весла убрал.

— Это же бунт! Ты хочешь, чтобы наставник выбросил за борт твою башку сразу по прибытию? — спросил он и показал глазами на сопровождающие нас дроны. — Отдельно от тела?

— Если мы опоздаем, то сдохнем все, без исключения!

— Я не верю, что они уничтожат ладью с ариями, нас восемьдесят человек, мы слишком ценный ресурс…

Я повернул голову и наградил парня насмешливым взглядом.

— Откуда только вы беретесь на мою голову, идеалисты удовы!

— Ты предлагаешь гарантированное самоубийство! — гнул свое Свят.

— Хорошо, давай и дальше сидеть на лавке ровно и молча грести! — я пожал плечами и перевел взгляд на удаляющийся за кормой огонь.

— Каков план? — спросил Свят после недолгого молчания.

— Бунт, как ты и сказал, — я усмехнулся. — Завалим этого кабана и возьмем управление на себя.

— Ты предлагаешь убить Суздальского? — глаза Свята сузились, а в голосе прозвучали враждебные нотки.

— Убить? — я покачал головой. — Нет, убивать парня я не собираюсь. За это наставник точно скормит нас Тварям — в назидание другим. Просто вырубим и затолкаем в трюм.

— А если нас не поддержит команда?

— Поддержит, — я указал взглядом на обогнавшую нас ладью. — Позади нас осталась лишь одна.

— Как будем действовать! — спросил Тверской и вскинул густые черные брови.

— Я беру на себя нашего капитана, а ты в драку не лезь. Тебе еще этой удовой ладьей рулить!

— Ладно!

— Арии! — громко крикнул я, бросил весло и встал со скамьи. — Нам нужен другой капитан, этот ведет наш корабль прямиком в погребальный костер!

Тверской встал рядом со мной, уключина с гулким стуком ударила о борт, и барабанщик сбился с ритма. Сидящие впереди гребцы обернулись и удивленно воззрились на меня. Капитан громко выругался и направился в нашу сторону.

— Стой, где стоишь! — приказал я парню.

Мой голос перекрыл барабанный бой, который после небольшой паузы снова обрел размеренный ритм.

Капитан замер на полпути к нам, явно озадаченный такой наглостью. По его лицу пробежала тень неуверенности, но он быстро овладел собой.

— Это мятеж? — спросил он, и его рука привычно потянулась к рукояти меча на поясе, но встретила пустоту. — Ты что, смерти ищешь?

— К смерти ведешь нас ты, — спокойно возразил я, и мой голос разнесся над ладьей. — Посмотри вокруг! Мы отстаем! Твоя спринтерская тактика — дерьмо! Мы из-за тебя сдохнем, а я еще пожить хочу!

Я думал, что Суздальский тут же бросится в драку, но он почему-то медлил. Почти все арии опустили весла на воду и внимательно следили за нашей стычкой.

— Гребите! — заорал капитан, гневно сверкая глазами. — Мы опаздываем!

— У тебя ошибочная тактика, — поддержал меня Свят, делая шаг вперед. — Мы плывем слишком быстро и окончательно выдохнемся максимум через час. Я вырос на Волге и работал на ладьях с десяти лет. Мы опоздаем, если будем подчиняться тебе. Вы хотите сгореть в погребальном костре⁈

Тверской обвел всех ариев вопросительным взглядом.

Капитан замешкался, не зная, что ответить. Это была его ошибка. Раздались первые голоса поддержки, переросшие в возмущение действиями капитана.

— Заткнитесь и гребите, — крикнул он, и это была вторая ошибка. — Или вас убьют на берегу как бунтовщиков!

— До него еще доплыть нужно! — крикнул Тверской. — Вовремя!

— Я предлагаю заменить капитана, — громко произнес я, дождавшись, когда арии выговорятся.

— Заменить меня? — переспросил Суздальский, ухмыльнувшись. — На тебя, что ли?

— На того, кто доставит нас на тот берег вовремя, — ответил я. — Нас обошли все ладьи, кроме одной. Если ты заметил, конечно!

Капитан сделал стремительный шаг вперед и замахнулся. Я отклонился, его кулак просвистел мимо моего уха, и я нанес ответный удар в челюсть. Мстислав отшатнулся, но на ногах устоял. Его глаза расширились от удивления, затем сузились от гнева, и он с ревом рванулся вперед.

Суздальский атаковал расчетливо и экономно, словно берег силы. Я же наносил удары, куда придется, лишь бы вырубить здоровяка как можно быстрее, и вновь сесть на весла.

Руны на наших запястьях горели золотом, и я упивался обретенной силой. Любой мой удар мог бы свалить быка, но мой противник тоже был рунным. Он не только защищался от моих атак, но и делал ответные выпады.

— Ты — покойник, — прохрипел капитан, отчаянно защищаясь. Его левая бровь была рассечена, лицо покрылось кровью, а глаз начал заплывать. — Меня назначил наставник…

Парня заткнул мой хук в челюсть. Удар, блок, еще удар. Я двигался так быстро, что неподвижно сидящие гребцы вокруг превратились в расплывчатые силуэты. Некоторые повскакивали с мест, наблюдая за схваткой. Барабанщик давно перестал отбивать ритм, и наша ладья практически остановилась.

Суздальский был сильнее и тяжелее меня, но уступал в технике. В какой-то момент я увидел просвет в его защите. Мощный апперкот в челюсть положил конец нашей драке — глаза парня остекленели. Я довершил дело, пробив в солнечное сплетение.

Капитан захрипел, сгибаясь пополам, и рухнул на колени.

— С этого момента наш капитан — Святослав Тверской! — заявил я, вытирая кровь с лица и обводя взглядом столпившихся вокруг ариев. — Кто-нибудь хочет возразить?

Никто не произнес ни слова. Все лишь молча переглядывались. Мы со Святославом затеяли смертельно опасную игру. За мятеж нас могли убить сразу по прибытию на берег. Судя по нерешительным взглядам ариев, они это понимали и не желали вмешиваться в происходящее, сохраняя нейтралитет.

— В трюм его, — коротко приказал я, бросив взгляд на двоих сидящих рядом парней.

Они схватили бесчувственного суздальца, бросили его в небольшой трюм под палубой и захлопнули тяжелый люк.

— Меня зовут Святослав Тверской, — представился Свят. — Я вырос на Волге, и множество раз водил ладьи. Если хотите выжить, выполняйте мои приказы беспрекословно!

Я ожидал возражений и угрожающе сжал кулаки, но их не последовало. Все видели, как сильно мы отстали от других ладей и понимали, что нас ждет, если мы не изменим тактику.

— Барабанщик, — Свят кивнул парню на носу ладьи, — замедли ритм. В два раза. Гребцы — нужны глубокие и сильные удары весел, а не быстрое скольжение по поверхности воды. И амплитуду движения корпусов увеличьте! С мозолями разберемся на берегу!

Барабанщик кивнул и начал отбивать новый ритм — размеренный и неторопливый. Свят удовлетворенно кивнул, и парни с девчонками начали рассаживаться по скамьям. Мы тоже заняли свои места и взялись за весла.

Еще три часа пролетели незаметно. Мы плыли в полном молчании, всем было не до разговоров. Ладони горели, а плечи ныли так, словно кто-то воткнул в них раскаленные прутья. Но в отличие от первых часов наши мучения обрели смысл. Мы постепенно догоняли других участников гонки.

Свят сидел рядом, и его лицо с разбитой скулой лоснилось от пота. Он не выкрикивал команды и не бегал между рядами гребцов. Он просто работал веслом наравне со всеми, и это действовало гораздо лучше, чем крики и угрожающие взгляды прежнего капитана.

— Смотри, — Тверской кивнул в сторону горизонта, где уже проступала тонкая полоска земли. — Видишь другие ладьи?

Я вгляделся, щурясь от предзакатного солнца, бившего прямо в глаза. Впереди, рассекая синюю озерную гладь, двигалось одиннадцать ладей. Все они держались одного курса, но расстояние между первыми и последними было довольно значительным.

— Вижу. Но они еще очень далеко…

— Мы все еще опаздываем! — Свят выругался, и его Руна вспыхнула, словно отзываясь на эмоции.

— Жаль, что у нас нет часов, — с досадой произнес я.

— А теперь работаем в полную силу! — крикнул Тверской, и его голос, неожиданно громкий, пронесся над ладьей. — Барабанщик, задай новый ритм! Ускорься на четверть!

Я собрался было возразить — мы и так гребли на пределе, но в глазах Свята читались решимость, уверенность и знание.

Барабан задавал новый темп. Руны на запястьях каждого из гребцов разгорелись ярче, как будто отвечая на внутренний зов, требовавший от нас больше, чем мы могли дать. И весла ударили об воду. Мы гребли как каторжники, как рабы в кандалах, как люди, наконец, осознавшие, что от этого зависит их жизнь. Через полчаса мы сократили отставание, но так и не нагнали последнюю из идущих перед нами ладей.

— Оглянись, — сказал я Тверскому, качнув головой, — видишь воинов на берегу?

Свят оглянулся и прищурился. Берег был уже достаточно близко, чтобы различить темные фигуры, выстроившиеся вдоль кромки воды.

— Гвардейцы? — недоверчиво спросил он, всматриваясь вдаль.

— Именно, — я оскалился в мрачной усмешке. — И вряд ли они собираются встречать нас с распростертыми объятиями.

— Что это значит? — спросил парень, сидящий справа от нас.

— Это значит, — громко ответил я, — что опоздавших ждет смерть!

— Отлучусь на минуту! — сказал Тверской, вскочил со скамьи и бросился на нос ладьи.

Какое-то время он сосредоточенно смотрел вперед, а затем отдал приказ:

— Левый борт! Усилить гребки! Правый — суши весла! Рулевой, держи курс точно на мыс справа!

— Ты уверен? — с сомнением спросил я, когда он сел рядом со мной, и ладья встала на новый курс. — Мы же идем к берегу не по прямой, увеличивая дистанцию!

— Рос на Волге, я же говорил, — коротко бросил он. — Там или учишься читать воду, или тонешь. Третьего не дано.

Мы продолжили грести в бешеном темпе. Мышцы горели, словно в них влили расплавленный металл, но я не сдавался. Стиснув зубы до скрипа, я вкладывал в каждый гребок всю оставшуюся силу. И, судя по яростным стонам остальных, все арии делали то же самое.

Берег приближался. Теперь я мог отчетливо разглядеть фигуры лучников слева по борту, стоявших через равные промежутки вдоль линии прибоя. Рядом с каждым стояли ведра, в которых горел огонь.

— Последний рывок! — прокричал Свят, и его голос сорвался на хрип. — Осталась всего пара километров!

Я почувствовал, как что-то изменилось в движении ладьи. Она ускорилась сама по себе, будто подхваченная невидимой силой.

— Потоки! — тихо шепнул мне Свят. — Мы поймали прибрежные потоки! Но говорить об этом нельзя — все сразу расслабятся!

Ладья действительно неслась вперед быстрее, чем раньше, хотя мы продолжали грести с прежней силой. Берег приближался с каждым ударом весел о воду.

Несколько кораблей уже достигли цели. Их команды выпрыгивали в воду и общими усилиями вытаскивали суда на песок. Я чувствовал, что от финального сигнала рога нас отделяли считанные минуты.

— Приготовьтесь прыгать! — скомандовал Свят, когда до берега оставалось не больше пятидесяти метров. — По моему сигналу — в воду и тянем ладью!

Я греб, стиснув зубы от напряжения и не обращал внимания на кровь, сочащуюся из стертых ладоней. Разрезая волны, наша ладья с каждой секундой приближалась к берегу. Когда мы достигли мелководья, Тверской вскочил на ноги.

— Сейчас! — его крик перекрыл грохот барабана. — Все в воду! Тяните ладью!

Не раздумывая, я бросил весло и перемахнул через борт. Холодная вода Ладоги ударила по разгоряченному телу, на мгновение выбив воздух из легких. Но я тут же пришел в себя, уперся ногами в песчаное дно и ухватился за деревянный борт.

Вокруг меня в воду прыгали другие. Девчонки и парни, измученные, но не сломленные, хватались за борта судна и тянули его к берегу.

— Толкайте! — закричал я, стоя по пояс в воде и упираясь плечом в борт. — Мы должны успеть!

Я не видел лиц товарищей — только спины, напряженные в едином усилии. Мы толкали тяжеленную ладью, превозмогая боль в мышцах, борясь с каждой волной, упрямо тянущей судно обратно в озеро.

Наконец, корабль коснулся земли. Его нос вспахал влажный песок на берегу, а затем ладья со скрипом остановилась и замерла среди одиннадцати других. Их команды уже лежали на земле, приходя в себя после испытания.

Оглушающий рев рога, сигнализирующий об окончании испытания, раздался через несколько минут после того, как я вышел из воды. Его звук был границей между жизнью и смертью. И мы оказались по правильную ее сторону.

Рунные воины, стоящие шеренгой на берегу, будто по команде, натянули тетивы. Огненные стрелы сорвались с луков, рассекая воздух и устремляясь к ладье, которая не успела достичь берега.

— Единый… — выдохнула рядом со мной светловолосая девушка, имени которой я не знал. На ее лице застыл ужас.

Стрелы летели одна за другой, с глухим стуком вонзаясь в дерево. Ребята пытались спастись вплавь, но лучники безжалостно отстреливали каждого, кто осмеливался прыгнуть в воду. До нас доносились отчаянные крики раненых и сгорающих заживо ровесников.

Арии смотрели, как умирают парни и девчонки, и в глазах каждого читалось одно и то же — осознание, что на их месте могли оказаться мы.

— Неужели обязательно их убивать? — прошептала девушка за моей спиной.

— Это Игры Ариев, — ответил наставник Гдовский из-за наших спин. — Здесь не просто выбирают сильнейших. Здесь стирают сомнения и жалость. Учат вас видеть смерть и не отводить взгляд.

— Бессмысленная жестокость, — процедил сквозь зубы Тверской и кивнул на горящие корабли. — Вы могли…

— Могли что? — перебил его наставник. — Позволить слабым выжить? Дать второй шанс тем, кто показал свою несостоятельность? — Он покачал головой. — Вы до сих пор не понимаете. Империя требует лучших. Только лучших!

На воде разворачивалась настоящая трагедия. Ладья полыхала как погребальный костер, а воздух полнился истошными воплями раненых, пригвожденных стрелами к палубе. Некоторым все же удалось приблизиться к берегу, и теперь их утыканные стрелами мертвые тела плавали в кроваво-красных разводах.

— Нет смысла тратить силы на слабых, — продолжил Наставник, словно читая лекцию. — Если арии не могут выполнить простейшую задачу — доплыть из пункта А в пункт Б за отведенное им время — то что толку от таких воинов?

— Но мы едва успели, — возразил я, не в силах отвести взгляд от горящей ладьи. — Еще минута — и стреляли бы по нам!

— Но не стреляют же, — усмехнулся Наставник. — Потому что вы справились. Пусть впритык, пусть в последнюю секунду, но успели. И это главное. В реальном бою не существует понятия «почти победил». Есть только победа и смерть.

Его слова звучали жестоко, но я не мог не признать его правоты. В мире, где из Прорывов лезли Твари, где каждый день мог стать последним для какого-нибудь небольшого городка, слабости не было места.

— Хватит глазеть! — наставник хлопнул в ладоши. — Стройся! Спиной к воде! До вашего нового дома недалеко — всего десять километров! Добежим за час! Тех, кто успеет, ждут ужин и ночлег! А тех, кто не успеет — Твари!

— К забегу готовы⁈ — спросил Гдовский и сделал вид, что не заметил нашего коллективного стона. — Маршрут проходит не по асфальту, а по пересеченной местности, поэтому времени у нас так много — целый час! Бежать будете колонной — строго за мной! С другими командами в контакт не вступать и драк не затевать! Вопросы есть?

— Что будет с опоздавшими? — язвительно поинтересовался Свят. — Их сожгут живьем или сначала милостиво пристрелят?

— Правила общения с военно-преподавательским составом мы вам еще не озвучивали, поэтому будем считать, что ты дерзишь мне по глупости, — ответил Гдовский с обманчиво добродушной улыбкой на лице. — Рунное поле закроет крепость, и каждый, кто останется снаружи, получит возможность взять свою вторую или третью Руну, сразившись с Тварями!

В тоне наставника прозвучало мягкое предупреждение, которое любой разумный человек воспринял бы как прямую угрозу. Он умолк и оглядел наш небольшой отряд, наслаждаясь произведенным эффектом.

На меня угроза впечатления не произвела. После того, как я убил парня, спасшего мне жизнь, возможность столкнуться с Тварями казалась почти заманчивой. Может, они освободят меня от чувства вины, которое начало укореняться в глубине сознания.

— Построиться в колонну по двое! — скомандовал наставник и провел рукой в воздухе, отметив воображаемую линию на песке. — Дистанция два метра. Бег начинаем по моей команде после сигнала Рога!

Через пару минут до нас донесся глубокий, раскатистый рев, от которого Руна на моем запястье засветилась ярче, а кровь быстрее побежала по венам.

— Бего-о-о-м марш! — гаркнул Гдовский так громко, что, казалось, проснулись даже мертвецы в ладье, все еще объятой пламенем.

Мы бежали сквозь хвойный лес, хрустя сухими иголками и едва помещаясь на узкой тропе. Нам приходилось держаться в затылок друг другу, следя за тем, чтобы не отстать и не врезаться в бегущего впереди.

Тяжелее всего дались первые два километра. Ноги после долгих часов гребли заплетались, мышцы сводило судорогой, а грубое рубище натирало кожу в самых неожиданных местах. Ощущение было такое, словно я бежал по колено в вязком иле — каждый шаг требовал невероятных усилий.

Мысли путались. Перед глазами вставали картины последних дней: окровавленные тела убитых родных, кривая усмешка Псковского и мертвое лицо Алекса, задохнувшегося в моих руках. Все это смешивалось в какой-то безумный калейдоскоп, и только пульсация Руны на запястье связывала меня с реальностью.

Во главе колонны бежал Наставник, задавая темп, невозможный для безруней, совершивших перед забегом многокилометровый заплыв и переход на ладьях, но оказавшийся вполне под силу новообращенным рунным. Наши тела уже начали меняться. Первая Руна сделала на сильнее, но не могла сотворить чуда — мы оставались людьми.

Я смотрел на широкую спину Гдовского, появляющуюся в поле зрения на поворотах, и думал: сколько ариев он убил за свою жизнь? Тридцать? Пятьдесят? Сто? И скольких предстоит убить мне, если я доживу до его лет?

Гдовский бежал, не оборачиваясь, и не подгоняя отстающих. Он предоставил нам возможность самим выбирать между жизнью и смертью. Видимо, это тоже было частью испытания — проверкой нашей человечности. Или, наоборот, ее отсутствия.

Километр за километром мы продвигались вперед. Лес стал гуще, затем поредел, и мы поднялись на возвышенность. С нее открылся вид на Крепость. Настоящую, средневековую, словно сошедшую со страниц древних летописей.

Каменные стены высотой метров пятнадцать, бойницы, донжоны и башни, ров вокруг стен, заполненный водой, деревянный мост, который можно было поднять в случае опасности. Все как в исторических фильмах, только в реальности.

— Полкилометра до финиша! — крикнул Наставник, обернувшись, и неожиданно ускорился, словно предыдущие десять километров были для него лишь разминкой. — Не забывайте о Тварях!

Напоминание подействовало. Мы собрали последние силы и рванули вперед.

Я ощущал, как воздух раздирает легкие, а ноги наливаются свинцом. Каждый шаг давался с невероятным усилием. Мышцы горели огнем, а в голове стучала только одна мысль: не останавливаться.

Двести метров. Сто пятьдесят. Каждый шаг — преодоление себя. Я почувствовал, что Тверской начал отставать, и, не задумываясь, схватил его за руку.

— Вместе! — прохрипел я. — Мы добежим вместе!

Последние сто метров слились в одно размытое пятно боли и отчаянной решимости. Я не помнил, их преодолел — просто в какой-то момент осознал, что мы со Святом пересекли невысокую деревянную изгородь и рухнули на мягкую траву.

Вокруг нас так же падали другие — кто на колени, кто просто ложился на спину, глотая воздух широко открытым ртом. Кто-то бессильно рыдал, кто-то смеялся в истерике. Мы были на пределе — физически и морально.

Через несколько минут проревел Рог, на вершине башни вспыхнуло неоновое зарево, и пространство вокруг Крепости накрыло похожее на мыльный пузырь поле. На его мерцающей поверхности светилась рунная вязь. Она пульсировала ровно и ритмично, словно отбивая удары невидимого сердца, питающего защитный барьер.

— Все добежали вовремя! — усмехнулся Наставник, глядя на усталых, распластавшихся на траве ариев. — Добро пожаловать домой, надеюсь, вам понравилась легкая пробежка?

— Это… Было… Великолепно… — тихо сказал в ответ Свят и белозубо улыбнулся, глядя в вечернее небо.

Оно уже приобрело темно-серый оттенок, но сумерки в это время года и в северных широтах долгие. До полной темноты оставалось еще несколько часов.

— Кадеты, построиться! — рявкнул наставник, и нас накрыло волной Рунной Силы.

Мы кое-как поднялись на ноги, и я окинул взглядом наш новый дом.

Сложенная из грубо обтесанных серых камней Крепость, была огромна и имела форму правильного двенадцатиугольника — архитектор явно был одержим нумерологией и символизмом. В ее центре возвышалась каменная башня, на вершине которой висел колокол.

Пространство вокруг Крепости было разделено на сектора, отделенные друг от друга низкими деревянными изгородями. В каждом стояли, сидели и лежали такие же, как мы, арии — счастливчики, которым повезло не умереть в первый же день Игр.

Гдовский выглядел свежим и отдохнувшим, словно не пробежал только что десять километров по лесу. Его седеющие волосы слегка растрепались от ветра, но дыхание было ровным, а осанка — идеально прямой.

— Запомните, Кадеты, — начал Наставник, сложив руки за спиной и вышагивая перед нашим неровным строем. — С этого момента все вы — собственность Империи. А я — ее представитель, и ваши жизни в моих руках. Вы будете делать то, что я скажу, когда я скажу, и как я скажу. Вопросы?

Мы молчали. После всего пережитого за день никому не хотелось нарываться на неприятности. И хотя по сути он озвучил то, что мы и так знали с детства, осознавать, что твоя жизнь целиком и полностью зависит от незнакомого Рунника было неприятно. Родители создавали для нас хотя бы иллюзию свободы. Здесь не было даже ее.

— Отлично, — наставник остановился и обвел нас насмешливым взглядом. — Теперь о правилах на ближайшие три месяца. Драки, немотивированные убийства и причинение увечий запрещены. За нарушение — смерть. Простая и незатейливая — я отправлю нарушителей на корм Тварям!

Он улыбнулся, словно рассказал анекдот, но никто даже не усмехнулся. А я поймал себя на мысли, что за несколько часов, проведенных среди ариев, видел больше смертей, чем во всех просмотренных кинофильмах. И то, как буднично Наставник говорил о них, было, пожалуй, самым страшным.

— Юноши будут жить отдельно от девушек, дабы не смущать прекрасных дам ежеутренним приливом аристократической крови к причинным местам, — продолжил Наставник и впервые за день искренне рассмеялся собственной шутке. — Но это не значит, что вы не будете вместе учиться, тренироваться, есть и убивать друг друга на аренах.

Арены — значит, снова убийства. Не ради выживания или тренировок. Ради обретения Рун. В моей голове не укладывалось, как можно хладнокровно убивать тех, с кем вместе ел, спал в одной палатке и тренировался.

Впрочем, Игры были созданы не для того, чтобы мы сохраняли человечность. Наоборот — чтобы мы ее утратили. Так было проще превратить нас в идеальное оружие против Тварей. Существ без страха и сострадания. Таких же чудовищ, как и арии, с которыми мне предстоит сражаться в будущем.

— Заниматься сексом запрещено, — Наставник сделал драматическую паузу и подмигнул. — От этого, знаете ли, дети рождаются. Пойманные в страстных объятиях отправятся на корм Тварям. Ручная работа, — он сделал несколько недвусмысленных движений кулаком, и несколько парней нервно хихикнули, — разрешена, но только поодиночке. Мозоли на пальцах — дело хорошее, мальчикам будет сподручнее держать меч, а девочкам — натягивать тетиву.

В Империи не принято говорить о сексе открыто, особенно в приличном обществе. Но, видимо, мы к этому обществу больше не принадлежали. Мы были кадетами, будущими рунными воинами. Или мертвецами — тут уж как повезет.

Наставник остановился напротив высокого голубоглазого парня, который стоял, опустив голову. Он был одним из немногих, кто за весь день не проронил ни слова. Тихий, спокойный, уверенный в себе. Таких я всегда опасался больше всего — никогда не знаешь, что творится в их головах.

— Как твое имя, кадет?

— Юрий Ростовский, — отчеканил парень.

— Юрий, что случится, если застану тебя за упомянутым приятным занятием с лучшим дружком? — вкрадчиво поинтересовался Наставник.

— Отправите на корм Тварям! — отчеканил Юрий, густо покраснев.

— Молодец, умница, понимаешь с полуслова — делайте как Юрий, — усмехнулся Наставник, и вновь зашагал вдоль строя.

У него была особая манера говорить — словно он вел непринужденную беседу в гостиной, а не инструктировал ариев в военном лагере. Это создавало странный диссонанс между формой и содержанием, между веселой интонацией и жестокостью слов.

— Мат не приветствуется. Если вы, подобно безруням, злоупотребляли злословием, рекомендую забыть о нем раз и навсегда. Алкоголь под запретом. Полным. Даже если где-то его раздобудете. Что я с вами сделаю, если застану пьяными? Отвечайте!

— Отправите на корм Тварям, — нестройным хором произнесли мы, и наставник улыбнуться, словно шутка изрядно его повеселила.

— В течение первых трех месяцев вам предстоит пройти еще через три Отбора, — продолжил Наставник после паузы, внимательно следя за нашей реакцией. — Три сражения. Не до первой крови, а до смерти. Девчонок против парней постараюсь не ставить, — голос наставника неожиданно дрогнул. — Но это не правило Игр, а моя личная позиция…

Я удивленно взглянул на него. Даже в этом закаленном Играми убийце человечность еще не умерла. Одно дело — заставить драться равных, другое — наблюдать, как парень, превосходящий девушку в физической силе, медленно ее убивает.

Хотя, как показал сегодняшний день, сила рун делала всех примерно равными в боевом плане. Многие девушки, обретя руну, могли дать фору любому парню. При условии, что его рунный ранг не выше.

Но все же в обществе, где я вырос, ударить женщину считалось недопустимым. Теперь же нам предстоит сражаться с ними — хладнокровно, без сожаления, как с тренировочными манекенами. От этой мысли меня передернуло.

— А если девушек и парней будет не поровну? — спросил кто-то.

— Счастливчик сразится со мной, — Наставник хищно оскалился. — И в зависимости от того, как он или она будет биться, я решу — достоин ли этот кадет остаться в живых.

Я сглотнул. Сражаться с наставником-десятирунником — это почти гарантированная смерть, хотя он и не пообещал, что убьет соперника. Некоторые смогут впечатлить наставника настолько, чтобы он счел их достойными жизни. Но для большинства такой поединок будет означать конец пути.

— Как вы, должно быть, заметили — помимо вашей ладьи, вовремя до берега добрались еще одиннадцать, — наставник посмотрел на меня и Святослава. — Команды даже переформатировать не пришлось, их двенадцать — по числу секторов. Чужие сектора закрыты для посещения. Если на территории вашего окажется кадет из другой команды, вы имеете полное право его убить, но я не рекомендую этого делать. Причину вы поймете, когда я расскажу о втором этапе Игр. С ребятами из других команд вы сможете общаться в Крепости и за внешними пределами ограждения.

Нас разделили на двенадцать команд, по числу апостолов, которые когда-то основали двенадцать Апостольных родов. И как апостолы когда-то, мы объединены общей целью. Что не помешает нам в дальнейшем сражаться и, возможно, убивать друг друга. Как и Апостолам в свое время.

— Вам будут начисляться очки, — продолжил Наставник. — Как в личном, так и в командном зачете. За умение договариваться — баллы. За способность работать в команде — баллы. За убийства без цели и смысла — штрафы вплоть до лишения жизни. За убийства с целью и смыслом — награды. — Гдовский усмехнулся. — Все подробности вы узнаете уже скоро. Помимо сражений и базовой физической подготовки вам предстоит обучение владению Силой Рун. Цель первого этапа Игр — прокачать не только ваше тело, но и разум. Лишь те, кто сможет развить оба этих аспекта, получат шанс выжить во время второго этапа.

Наставник обвел нас тяжелым взглядом. В его глазах читалось что-то, что я не мог разгадать. Не совсем сочувствие, но и не полное безразличие. Может быть, это была профессиональная заинтересованность скульптора, который видит перед собой куски сырого мрамора и пытается представить, какие статуи из них получатся. Хотя скорее — какой процент пойдет в отходы.

— Итак, мальчики и девочки, вы должны сосредоточиться на учебе. На учебе и выживании, — Гдовский на мгновение замолчал и посмотрел на нас со странной смесью сочувствия и любопытства. — Статистика Игр неумолима — через три месяца, к концу Первого этапа в живых из вас останется лишь десятая часть. А по окончании второго… Из двадцати четырех тысяч человек с Игр вернется лишь пятьсот или шестьсот самых сильных.

По нашим рядам прошел ропот. До сегодняшнего дня все, как и я, были уверены, что возвращается каждый десятый или около того. На самом деле выживает лишь один из пятидесяти. Можно сразу заказывать гроб, подумал я, и тут же одернул себя.

Я должен выжить. Обязан. Выжить и отомстить.

Я сжал руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя следы-полумесяцы. Руна на запястье откликнулась на мою решимость — засветилась ярче, пульсируя в такт сердцебиению.

— Многие из вас думают, что вам не повезло, а первые наследники — счастливчики, коих свет не видывал, — продолжил Наставник и криво улыбнулся. — Эти рассуждения верны для тех, кто умрет на Играх, а для тех, кто выживет… — Он сделал паузу. — Из двенадцати нынешних глав апостольных родов через Игры Ариев прошли одиннадцать. Статистику по средним и мелким Родам я озвучивать не буду, но поверьте, она отличается не особо. Задумайтесь об этом. О том, что сталось с первыми наследниками, не прошедшими Игры и оставшимися в безопасности дома.

Одиннадцать из двенадцати — уму непостижимо! Я не интересовался подобной статистикой и никогда не следил за политическими раскладами в Империи. Наш Род был слишком мал, чтобы заниматься политикой. Да и в Играх я участвовать не собирался…

Слова наставника откладывались в глубине сознания. Может быть, в этом и был смысл Игр? Первые наследники, которые оставались дома, были обречены стать рунными посредственностями, в то время как те, кто рисковал своей жизнью на Играх, получали шанс на настоящее могущество.

— Первый этап — не самая опасная часть Игр, — продолжил свою речь Гдовский. — Вы будете находиться под присмотром наставников, отношения между вами будут жестко регламентированы, даже сражаться будете по расписанию. Через три месяца стартует второй этап. В каждой Крепости оставшиеся в живых будут объединены в одну команду. Наставники, рунники и обслуживающий персонал покинет Полигон, и выжившие арии будут предоставлены самим себе. Целью каждой объединенной команды станет завоевание всех Крепостей. На это у них будет полгода.

Мы переглянулись. Судя по лицам ариев вокруг меня, они тоже не слишком хорошо понимали, что будет происходить во второй части Игр. Но в целом сценарий был понятен — захват территорий силами объединенных команд и война с другими Крепостями. В таком случае нам не стоило конфликтовать с ариями из других команд, потому что в будущем нам придется сражаться с ними плечом к плечу.

— Вопросы? — резко спросил Наставник, прерывая поток роящихся в голове мыслей.

— Кому-нибудь в Истории Игр удалось завоевать все Крепости? — спросил я.

— Это закрытая информация, — ответил Наставник. — Главное — не победа, главное — участие!

— Почему нас не сгруппировали по Апостольским Родам, а перемешали? — спросил Свят.

Я навострил уши. Это был хороший вопрос. Действительно, было бы логичнее держать представителей одного Рода вместе.

— А ты как думаешь? — Наставник хитро прищурился.

— Чтобы мы учились ладить с другими Родами?

— Ладить? — наставник расхохотался, запрокинув голову. — Чтобы вы привыкли не убивать друг друга в реальной жизни почем зря!

Его слова были как удар под дых. Нас перемешали, чтобы мы не формировали Родовые армии на Играх и, вернувшись в реальный мир, не затевали войн между Апостольными Родами.

Роды исторически враждовали между собой. Псковские с Галицкими. Новгородские с Переяславскими. Полоцкие с Рязанскими. Все это тянулось веками — древние обиды, кровная месть и территориальные споры. Император пытался сдерживать эти конфликты, но даже ему не всегда это удавалось.

И вот теперь нас, юных наследников Родов, собрали вместе, чтобы мы узнали друг друга не как вечных врагов, а как возможных союзников. И убивали не абстрактных кровников, а тех, с кем делим хлеб и кров. Парней и девчонок, которых знаем лично. Гениально в своей жестокости.

— И не надейтесь, что вам удастся избежать убийств, — голос наставника резко похолодел. — Да, в лесу вы сможете охотиться на Тварей. Вы даже возьмете одну или две Руны в безжалостных схватках с ними, если не погибнете, но это займет очень много времени. Гораздо больше, чем отведено на Игры. Так что не тешьте себя иллюзиями — для полноценного набора рун вам понадобится человеческая кровь. Аристократическая кровь.

Я скрипнул зубами. Этот мир не оставлял выбора. В нем либо убиваешь, либо умираешь. И чтобы отомстить Псковскому, мне нужно стать таким же, как он. Месть меняет человека, делая его похожим на объект его ненависти.

— На сегодня все, — заключил наставник. — Ваш ждет ужин и сон. Вопросы?

— А где мы будем спать? — спросил кто-то.

— Сегодня — на мягкой травушке-муравушке! — Гдовский усмехнулся. — Несколько тюков в центре сектора — это палатки, их установкой вы займетесь завтра, а еда ждет вас как раз за ними. И напоминаю еще раз — никаких драк!

Наставник пристально посмотрел на нас со Святом и разве что пальцем не погрозил.

— Спокойной ночи, мальчики и девочки! — сказал он и быстрым шагом направился к Крепости.

Еда оказалась простой, но сытной. Мясо, сыр, овощи и хлеб — никаких изысков, но после всего пережитого это казалось пиром на весь мир. Мы ели молча, сидя на земле, слишком уставшие даже для разговоров. Запивали квасом и даже привычное «Скол!» не кричали.

Спать мы завалились рядом с тюками, наверное, потому, что они дарили хотя бы какую-то иллюзию защиты.

— Не помешаю? — спросил Тверской, устраиваясь рядом со мной. — Надо же кому-то прикрывать твою задницу!

— Только не вздумай к ней прикасаться! — вяло отшутился я.

— Придурок! — Тверской покачал головой и закатил глаза к потемневшему небу. — Обернись!

Я обернулся и сразу встретился взглядом с бывшим капитаном нашей ладьи. В свете полной луны выражение лица Суздальского казалось зловещим. Парень улыбнулся, подмигнул мне и провел большим пальцем по горлу.

Первый день в лагере начался до зевоты скучно — мы подписали договор о молчании. Все, что уже произошло на Играх и произойдет еще, останется в нашей и только в нашей памяти. Гарантией этому стала Сила Рун.

После плотного завтрака занимались хозяйственной возней. Ставили палатки, расчищали территорию, таскали воду и решали прочие задачи, которые никак не вязались со всем тем, что произошло вчера.

Сначала мы пытались подражать галантности предков и помогать прекрасным дамам, но Гдовский живо поставил всех на место. «Не на балу, девки пашут наравне со всеми» — заявил он, окинув девчонок оценивающим взглядом.

Мы возвели две жилые палатки, одну общую — которая будет служить столовой и местом для сборов, душевую под открытым небом и очистили от зарослей отхожее место у границы леса. Тренировочная площадка, пять стандартных арен и место для погребальных костров были построены нашими предшественниками.

Вечером, когда лагерь обрел законченный вид, Наставник со скепсисом окинул взглядом творение наших рук и кивнул.

— Сойдет, — нехотя признал он. — Не вздумайте гадить в защитный ров, если не хотите стать кормом для Тварей! У вас есть пятнадцать минут, чтобы отдохнуть и справить нужду, затем жду всех на построении.

— Пойдем отольем, — сказал Свят, кивнув головой в сторону леса.

Мы зашагали к ограде, и я в очередной раз за день поразился легкости, которая наполнила тело после обретения первой Руны. В движениях появилась хищная пластика, глаза видели острее, а кожа стала более упругой. Мы как будто подтаяли — так бабушки говорят про внуков, которые за лето похудели и окрепли.

— Давай отойдем чуть дальше за деревья, — предложил я. — Неловко перед девчонками.

— Ага, особенно после заплыва, — ухмыльнулся Свят, но последовал за мной.

Мы вышли за ограждение и на небольшой лесной поляне обнаружили старый колодец. Он был заброшен в незапамятные времена — каменная кладка поросла мхом, деревянный навес высох и потрескался, а обрывок ржавой цепи валялся в траве.

Вокруг колодца лежали черепа. Белые, выцветшие то ли от времени, то ли от солнца, они выглядели как декорации, нарочно выставленные на всеобщее обозрение для устрашения.

— Черепа Тварей! — произнес Тверской с отвращением. — Значит, предупреждения Гдовского о них — не пустые страшилки.…

Я оглядел останки монстров. Таких я еще не видел. Ни в школьном, ни в домашнем музее.

Один череп напоминал волчий — только размером вдвое больше обычного и с гипертрофированными челюстями. Другой был узкий и вытянутый, словно у крокодила, но с рядами огромных, торчащих из пасти клыков и острыми наростами. Третий выглядел почти человеческим, но с жуткими отличиями — двойным рядом акульих зубов и странными отверстиями на лбу вместо носа.

Я расстегнул штаны и начал справлять нужду. Мой взгляд упал на крупный полутораметровый череп, лежащий прямо у ног. Массивные челюсти, длинные клыки размером с мой палец — даже останки этой Твари внушали страх. Кость была идеально чистой, выбеленной стихиями до состояния фарфора.

Сам не знаю зачем — или из детского желания поглумиться над мертвой Тварью, или просто из глупого озорства — я слегка сместился влево и направил струю прямо в пустую глазницу.

Это была ошибка — мальчишество в чистом виде.

Иссиня-черная змея толщиной с мою руку вылетела из пустой глазницы словно туго взведенная пружина. Будто кто-то активировал хитроумную ловушку. Ее пасть, усеянная острыми, как иглы, зубами, метнулась к моей промежности.

Руна на запястье вспыхнула золотом, наполняя меня дикой, необузданной силой. Свечение разлилось по руке выше, к локтю, плечу, затапливая каждую мышцу, каждый нерв зарядом энергии.

Время словно замедлилось. Я видел каждую деталь с неправдоподобной четкостью — капли яда, на клыках твари, блеск ее черных, выпуклых глаз, каждую острую чешуйку на уродливой морде. Сам не понимая как, я отклонился с линии атаки. Движение получилось молниеносным, нечеловечески быстрым, словно тело двигалось само, без участия разума.

Я схватил змею за хвост, развернулся и со всей дури ударил Тварь головой о край колодца. Режущий барабанные перепонки визг заглушил противный хруст — звук ломающегося хитина и черепных костей. Тварь билась и извивалась в моих руках, но я не ослабил хватку. С размаха приложил ее головой о землю и припечатал ногой.

Из разбитого черепа потекла кровь — красная, такая же как у нас, но вязкая словно мазут. Змея несколько раз дернулась в предсмертных конвульсиях, а затем затихла.

Свят стоял рядом, застыв в нелепой позе с открытым ртом и расстегнутыми штанами. В широко распахнутых зеленых глазах читалось искреннее изумление. Его собственная Руна тоже светилась, но гораздо слабее моей.

— Срань Единого! — наконец, вымолвил он. — А если бы она уд тебе откусила?

— Только о нем и думал, — с нервным смешком ответил я и почувствовал движение воздуха за спиной.

Гдовский возник рядом с нами неслышно, будто материализовался из пустоты. Наставник окинул оценивающим взглядом наши спущенные штаны, мертвую Тварь, которую я все еще держал за хвост, и улыбнулся.

— Членами, значит, завалили! — громко возвестил он с нескрываемым весельем. — Вот оно, новое поколение воинов! Апофеоз эволюции! С такими рунниками наши девушки могут спать спокойно и с удовольствием! Поздравляю с первой Тварью, но руку жать не буду — уж извини!

Гдовский многозначительно посмотрел на мою расстегнутую ширинку.

Я отбросил мертвую змею и поспешно застегнулся, чувствуя, как горят щеки. Шутка Наставника смеха не вызвала — я запоздало осознал, что оказался на волосок от нелепой гибели.

— Руна активировалась мгновенно? — спросил он уже серьезно, присев на корточки и разглядывая мертвую Тварь. — Ты отреагировал автоматически и даже не сразу понял, что происходит?

Я кивнул, запоздало осознав, что так оно и было.

— Это хорошо! — Гдовский выпрямился. — Поверь мне — первую схватку с Тварью ты запомнишь на всю жизнь, как первый секс! А сейчас возвращаемся в лагерь!

— Как ты это сделал? — тихо спросил у меня Свят внутри ограды, на очередном построении.

Он все еще не мог прийти в себя от увиденного и постоянно таращился на меня, как на инопланетную диковинку.

— Я не знаю, тело среагировало само… — честно признался я.

Гдовский толкал очередную речь, но я его не слушал, рассматривая Руну на запястье. Яркое золотое свечение погасло, остались лишь тонкие линии, слабо пульсирующие в такт сердцебиению.

Я вновь и вновь прокручивал в мыслях короткую схватку с первой в моей жизни Тварью и пытался разобраться в собственных ощущениях. Руна не просто пробудилась в момент опасности и напитала тело Силой, она перехватила контроль над разумом.

Я сражался с Тварью на автомате, как хорошо настроенный механизм, и мое тело вэтот момент мне не подчинялось. Или подчинялось, но скорость реакций была такова, что я не успевал осознавать, что делаю?

Свят пихнул меня локтем и вернул в реальный мир.

— Сегодня произошла первая схватка с Тварью! — торжественно произнес Гдовский и указал рукой на нас со Святом. — Вот наши герои — кадеты Псковский и Тверской, прошу любить и жаловать!

Аплодисментов и криков поддержки не последовало, все смотрели на нас в полном недоумении и не понимали: всерьез говорит наставник или это очередная несмешная шутка.

— Тварь напала в нескольких десятках метров от ограды, и парни чудом остались живы — князь Псковский убил монстра голыми руками! — наставник медленно обвел взглядом наш неровный строй. — Не забывайте, кто здесь царь и бог: я не позволял вам покидать охраняемую зону! На первый раз обойдемся малой кровью: наши герои отежурят ночь вне очереди. Но если несанкционированные отлучки продолжатся…

— Вы скормите героев Тварям! — выкрикнул кто-то, и по рядам прокатился легкий смех — первый искренний за весь день.

— Благодарю за понимание, — сказал наставник и улыбнулся. — Через полчаса собираемся в общей палатке для получения оружия. А потом у нас будет братчина — или вечер знакомств, если использовать язык вашего поколения. Как и полагается по обычаям предков, вы будете пить пиво, — Гдовский выдержал драматическую паузу, — но пиво безалкогольное!

Послышались недовольные возгласы, которые быстро смолкли.

— И примите душ, — Гдовский осмотрел нас с нескрываемой брезгливостью. — От вас разит хуже, чем от Тварей! Одежду бросьте в корзины, для вас приготовили новую. Кстати, хочу предостеречь наших юношей! Крепость обслуживают безруни — в основном молодые девушки. Если кто-то из вас поведет себя по отношению к ним неподобающе… — наставник сделал паузу. — Отрежу яйца и заставлю сожрать перед строем! На способность сражаться с Тварями это не повлияет никак!

Кадеты окружили нас со Святом сразу после ухода наставника и потребовали подробностей. Я рассказал им все без утайки. Почти без утайки. Умолчал только о потере контроля над телом. Когда Свят показал размеры змеи, разведя руки в стороны, интерес сразу схлынул — убитая мной Тварь явно не дотягивала до статуса смертельно опасного монстра.

Женскую половину душа от мужской отделала полотняная перегородка. Вдоль нее тянулась металлическая труба, из отводков которой лилась вода. Бойлера в лагерь не завезли, но ее температура оказалась вполне комфортной — мыщцы от судорог не сводило.

Я стоял под холодными струями, которые смывали напряжение прошедших дней и наслаждался. Руна уже не светилась, но я все еще размышлял о случившемся возле колодца. Моя реакция на атаку Твари оказалась не просто быстрой — она была феноменальной. И это меня тревожило.

— Жаль, душ раздельный! — громко заявил Юрий Ростовкий. — А как все хорошо начиналось в первое утро, на берегу Ладожского озера! Я бы с удовольствием полюбовался, как княжна Вележская смывает грязь со своих прелестей!

Раздались негромкие смешки, и я в очередной раз поразился гибкости человеческой психики. Вчера мы видели, как заживо сгорают наши товарищи, сегодня узнали, что Твари могут выскочить из-под любого куста, но уже смеемся над шутками.

— Юра, сначала свою прелесть отрасти! — раздался насмешливый голос Ирины Вележской из-за перегородки. — Хотя бы до размера задушенного змея Псковского!

— Одноглазого! — добавил еще один голос, и из-за перегородки раздался дружный девичий смех.

Мы тоже рассмеялись, уже над самим Ростовским, лицо которого стало пунцовым до самых корней волос.

— Ростовский, ты болван, — беззлобно сказал ему я.

— Язык придержи! — огрызнулся княжич, но развивать конфликт не стал.

— В шутки нужно уметь, — громко сказал Свят. — А не то найдешь себе первого противника на арене — без яиц, но с мечом в руке гораздо длиннее, чем змей Псковского!

На этот раз взрывы смеха раздались в обеих половинах душевой, и Ростовский смолчал — лишь одарил Свята долгим неприязненным взглядом.

Я не смеялся, размышляя о том, как быстро возвращается иллюзия нормальности. Или мы сами создаем эту иллюзию. Шутим, ворчим, смущаемся, как будто мы не на Играх, где большинству суждено умереть, а в обычном студенческом лагере.

За всем этим скрывалось нечто иное. Мы постоянно оценивали друг друга. Кто из нас сильнее, кто быстрее, чьи Руны ярче светятся, кто и как реагирует на словесные выпады. Уже образовывались группки, формировались неформальные союзы, определялись изгои, середнячки и лидеры. Я планировал оказаться в числе последних.

После душа я облачился в новую форму — добротную, сшитую из качественной ткани. Не современную и высокотехнологичную, которую используют все имперские Рунники, а полный аналог той, которую носили наши предки. Темно-синее рубище из плотного хлопка, кожаный пояс и кожаные же сандалии. Дань традиции во всей ее красе.

Переодевшись, мы отправились на тренировочную площадку. В ее центре столяли несколько высоких корзин, из которых торчали рукояти мечей.

Наставник вышел на плац, заложив руки за спину.

— Вам предстоит выбрать меч, который будет сопровождать вас на Играх, — объявил он. — Но сначала я хочу задать вопрос. Все ли присутствующие владеют мечным боем?

Я поднял руку, как и все остальные кадеты. Мы все были из знатных Родов, и базовые навыки владения оружием входили в наше образование. Свят тоже поднял руку, но как-то неуверенно.

— Отлично! — Гдовский кивнул.

Наставник встал перед нами, между корзин с мечами. Его осанка сделалась еще прямее, голос — торжественнее.

— Арий должен уметь сражаться любым подручным средством, — начал он, и эхо разнесло его слова по площадке. — От дубины до гранатомета. Но! — он поднял палец. — У каждого воина должен появиться личный меч. Тот, с которым вам комфортно. Тот, который станет продолжением вашего тела. Тот, который вы будете ощущать частью себя.

Гдовский сделал паузу, и мы услышали обрывки фраз других наставников, доносящиеся из соседних секторов — все кадеты в Крепости получали оружие так же, как и мы.

— У вас есть три минуты, чтобы выбрать меч, — объявил Гдовский. — Выбирайте с умом, меч должен подходить вам по весу, размеру и хвату. Наставник обвел нас напряженным взглядом.

— Приготовились! На старт! Марш!

Все рванули к корзинам одновременно, как стая голодных волков. Началась настоящая свалка. Парни и девчонки толкались, пытаясь выхватить из груды приглянувшиеся мечи. Руны вспыхивали, стремясь дать своим носителям преимущество.

Я не полез в самую гущу, а решил подождать в стороне. Особой разницы в том, какой мне достанется меч, не было. Судя по их высоте, все они были простыми одноручниками. Трех минут в любом случае не хватит, чтобы в такой суматохе перебрать несколько мечей, оценить удобство рукояти, развесовку и форму клинка.

Я огляделся. В других секторах происходило то же самое. Группы ариев окружали корзины с оружием, выхватывая понравившиеся мечи. Одни уже разбрелись по периметру площадок, пробуя их в деле. Другие все еще боролись за последние единицы.

Внезапно раздался пронзительный женский крик. Он был резким, острым, полным боли. И моментально оборвался. Такой звук не спутаешь ни с чем — так кричит смертельно раненый человек.

Я посмотрел на плац. На земле лежала стройная девушка с каштановыми волосами. Вокруг ее головы растекалось темное пятно, неестественно красное на фоне серых камней. Все арии замерли, опустив только что добытое оружие.

— Кто вам позволил убивать друг друга⁈ — взревел Гдовский, бросаясь к телу. — Кто⁈

Он опустился на колени рядом с девушкой, приложил пальцы к ее шее, затем медленно поднялся. Лицо наставника казалось бесстрастным, но я заметил, как едва заметно дрогнули уголки его губ. Не от горя или гнева, а от досады.

— Кто? — тихо, почти ласково спросил он. — Кто из вас ее убил?

И вдруг на нас обрушился вал Рунной Силы, источаемой Наставником. Я почувствовал, как сводит челюсти от напряжения, как тяжелеет голова. Пришлось опуститься на колени, обхватив голову руками. Виски пронзила острая боль, будто в них вонзили раскаленные спицы, а по позвоночнику заструился жидкий огонь.

Это была не просто боль — это было давление магии Рун, мощи, перед которой невозможно устоять. Парни и девчонки хватались за головы, роняли мечи, и они с глухим звоном падали на камни.

Рунная сила Наставника была колоссальной — он мог убить всех нас одним усилием воли.

— Я! — прохрипел чей-то голос, и давление мгновенно исчезло, будто выключили рубильник. — Я убил ее!

Вперед вышел Мстислав Суздальский — тот самый здоровяк, которого мы со Святом свергли на ладье. Он сжимал короткий обоюдоострый меч, лезвие которого было испачкано кровью. В его глазах мешались страх и вызов, рот скривился в гримасе, больше похожей на оскал, чем на улыбку.

— Оружия не хватило, — спокойно произнес он, горделиво выпрямляясь. — Я делал то, что должен был. Она сама полезла…

— Она сама полезла⁈ — переспросил Гдовский. — И ты ее случайно убил? Хочешь сказать, что девчонка напала на такого здоровяка, как ты?

— Я… просто защищался, — промямлил Суздальский уже не так уверенно.

Я знал, что он лжет. Это было понятно по бегающим глазам, по голосу, по дрожащим кончикам пальцев. Во мне поднялась волна иррациональной ярости. Я вспомнил его высокомерие на ладье, его бестолковые приказы, едва не погубившие нас всех. А теперь он убил девушку — хладнокровно, расчетливо, чтобы заполучить оружие.

Я понимал, что многие из нас погибнут на Играх. Но погибнуть от клыков Тварей или от сложностей испытаний — это одно. А умереть от руки товарища, который решил заполучить твое оружие — совсем другое. В этом было что-то неправильное, мерзкое даже по извращенным стандартам Игр.

— Мечей в корзинах меньше, чем вас — так было задумано, — задумчиво произнес Гдовский, теребя пальцами подбородок. — Но правила мной были озвучены предельно ясно: никаких убийств товарищей по команде без моего приказа! Я обещал скормить нарушителей Тварям, но мы поступим иначе…

Взгляд Наставника остановился на мне.

— Слишком складно все получается, — произнес Наставник с явной издевкой в голосе. На его губах играла довольная улыбка. — Кадеты Псковский и Суздальский, подойдите ко мне!

Я вздрогнул, услышав свою новую, все еще непривычную фамилию. Сердце глухо стукнуло о ребра. Зачем я ему?

— Все складывается просто идеально, — повторил Наставник, когда я нерешительно приблизился. — На самом деле кандидатов на корм Тварям у нас двое: бунтовщик и душегуб. Мятеж и убийство — проступки вполне сопоставимые по тяжести. Но потеря сразу трех ариев во второй день игр может стать для вашей команды фатальной.

Наставник выпрямил спину, воздел правую руку и указал на ближайшую из малых арен — круглую черную площадку, окруженную белыми камнями с начертанными на них рунными символами.

— Я назначаю суд Поединком! Победитель будет оправдан, а прах проигравшего отправят его родителям. Такова воля Империи!

Я похолодел от страха. У меня не было оружия. Никакого.

— Ты будешь биться без меча? — с деланным удивлением спросил Гдовский. — Арий без оружия — не жилец на Играх… Кто-нибудь желает безвозвратно одарить кадета Псковского личным клинком? Предупреждаю: он может вам понадобиться уже завтра утром!

На площадке воцарилась гнетущая тишина.

— Желающих нет, что ж, тогда я объявляю По…

— Я дарю княжичу Олегу Псковскому свой меч! — перебил наставника Свят, выйдя из строя.

— Ты не сможешь получить его обратно, — терпеливо пояснил Гдовский. — Останешься без оружия, а это верная смерть!

— Я не отказываюсь от своих слов, — заявил Тверской и бросил мне меч.

Я поймал его в воздухе. Рукоять удобно легла в руку, словно была создана специально для меня. Я сделал несколько пробных взмахов, проверяя баланс. Клинок оказался легче, чем выглядел, и потрясающе маневренным.

Острое лезвие отливало синевой, а гарду украшала рунная вязь. Казалось, оружие откликается на мою Руну — слабое свечение клинка усилилось, когда я крепче сжал рукоять.

— Княжич Псковский и княжич Суздальский — займите места в кругу! — Гдовский еще раз указал рукой на ближайшую к нам арену.

Руна на моем запястье вспыхнула, реагируя на выброс адреналина. Я посмотрел на Суздальского — его Руна тоже светилась золотом. Мы одновременно направились к черному кругу, сжимая рукояти мечей и не сводя глаз друг с друга.

Говорят, что люди, убившие однажды, могут убить снова без особых моральных терзаний. Хотелось бы верить, что это выдумка психологов и нуаристов, но я уже не был в этом уверен. Моя рука не дрожала, сжимая меч.

Я вообще не думал о том, что делаю — просто шел к арене, словно кто-то другой, более опытный и злой, управлял моим телом, пока настоящий я наблюдал за происходящим из темного уголка собственного сознания.

Руна на запястье ровно мерцала золотом, словно древний идол, предвкушающий новую жертву. Я украдкой посмотрел на Суздальского — его Руна тоже светилась, но как-то нервно и неровно, пульсируя в такт с учащенным дыханием.

Каменный круг арены принял нас холодно и равнодушно, как принимал сотни, тысячи таких же, как мы. Что страшнее — убивать, потому что должен, или потому что хочешь? Мне казалось, что второе хуже, гораздо хуже. Но сейчас, стоя на арене, я понимал — нет никакой разницы. Мертвецам все равно. Разница существует только для тебя самого.

В отличие от первого поединка с Волховским, где я сражался, подчиняясь правилам Игр, теперь все было по-другому. В сердце клокотала ярость. Я хотел убить Суздальского. Не потому, что так было нужно, а потому, что он заслуживал смерти. За убитую девушку, за свою немотивированную жестокость, за посланный мне ночью знак угрозы.

Я взглянул на ариев, окруживших арену. На их лицах застыло странное выражение — смесь страха и предвкушения. Я искал Свята, но в первых рядах его не было. Возможно, он специально встал подальше, чтобы не видеть, как я превращаюсь в зверя и убиваю еще одного ария.

— Правила просты, — объявил Наставник, встав между нами. Его голос звучал буднично, словно он объяснял, как правильно держать вилку на званом ужине. — Бой до смерти, один на один, без вмешательства, без пощады. Пока кто-то из вас не умрет, другой не выйдет из круга. Все ясно?

Ясность правил была такой же очевидной, как и их бесчеловечность. Суздальский самоуверенно кивнул, выпятив грудь. Я тоже склонил голову. Выбора все равно не было.

— И еще, — добавил Гдовский, понизив голос. — Тот из вас, кто победит в этом бою, возможно, получит вторую Руну. Напоминаю, что для этого придется убить противника, не прерывая контакт с его телом до момента смерти. — Он мерзко ухмыльнулся. — Приступайте!

Наставник отступил, покидая круг, и тут же пространство под нами вспыхнуло мягким голубоватым светом, образуя купол. Я физически ощутил, как рунное поле замкнулось, отсекая нас от остального мира. Ни звуки, ни люди проникнуть внутрь не могли.

Барьер был полупрозрачным, мерцающим. Сквозь него я видел искаженные, словно мутным стеклом, лица зрителей. Увлеченные, возбужденные, испуганные — но все одинаково далекие, словно из другой реальности. Только мы двое внутри были настоящими.

Суздальский не стал медлить. С яростным рыком, больше звериным, чем человеческим, он бросился на меня, целя острием меча в грудь. Классическая ошибка чересчур самоуверенного бойца — надеяться на быструю победу.

Если бы не Руна, я был бы уже мертв. Тело среагировало само, без участия рассудка. Я парировал удар, и рунная вязь на наших клинках вспыхнула золотом.

— Ты сдохнешь, тварь! — выкрикнул Суздальский мне в лицо. Он был так близко, что я видел расширенные от ярости зрачки и капельки пота, выступившие на лбу. — За то, что унизил меня на ладье!

— Унизил? — выдохнул я сквозь сжатые зубы, отталкивая его клинок и отступая на шаг. — Я спас семьдесят девять жизней. Включая твою. А ты убил девушку ради меча.

— Она сама бросилась… — начал он, но осекся, поняв, что оправдывается.

— Ты убил ее ради куска металла, — повторил я, чувствуя, как собственные слова наполняют меня холодной яростью. — Ты не рунный воин. Ты просто убийца.

Суздальский навалился на меня всем весом, и мне пришлось отступить. Он был выше и тяжелее. Преимущество в массе позволило ему оттеснить меня к силовому полю, чтобы я получил удар Силы и добить своей рукой.

Рунное поле не убивает. Оно просто отбрасывает и впечатывает в камни арены с такой силой, что на мгновение теряешь ориентацию. А дальше — дело техники. Противник спокойно перерезает тебе горло, и все. Конец истории. Многие опытные бойцы используют именно эту тактику.

Я вспомнил уроки наставника: «Противник тяжелее тебя? Не борись с его весом — используй его против него самого. Дай ему почувствовать, что побеждает, а потом отскочи — и пусть летит, куда разогнался».

Я резко ушел с линии давления, и Суздальский, потеряв равновесие, по инерции пролетел мимо. Я тут же рубанул его по спине, но он среагировал неожиданно быстро, развернулся и, подставив клинок, снова атаковал.

Мы закружились по арене. Удар, блок, контратака. Парирование, уход, перекат, снова удар. Наши клинки высекали искры, сталь пела, сталкиваясь со сталью. Я двигался на инстинктах, не думая — тело словно само знало, что делать, когда приближался меч противника.

Руна на запястье пылала золотом, насыщая тело силой. Каждое движение было сверхъестественно быстрым, каждый удар — невероятно точным. Но и соперник не уступал. Его Руна тоже светилась, даря ему скорость, выносливость и силу, превышающие человеческие.

Суздальский был тяжелее и мощнее меня, но я превосходил его в технике. Мой наставник заставлял меня тренироваться часами, отрабатывая каждый прием до автоматизма. Но одно дело — оттачивать мастерство на тренировке, другое — сражаться насмерть.

Суздальский не соблюдал правил, не следовал этикету поединка. Он бил, куда придется, использовал грязные приемы, даже попытался бросить мне в глаза горсть пыли с пола. Он не просто дрался, он сражался грязно, как уличная шпана из самых бедных кварталов.

— Где же твоя княжеская честь? — выдохнул я, уклоняясь от летящей в глаза пыли.

— Какая честь, идиот? — выкрикнул он, делая широкий замах. — На Играх нет чести! Здесь только жизнь и смерть!

Он был прав, и это злило меня больше всего. Я сражался, придерживаясь тех правил, которые вдолбил в меня мой наставник, словно мы были на турнире. Суздальский же бился за свою жизнь без всяких условностей, используя любые средства, чтобы выжить.

Наши мечи сталкивались с такой силой, что могли бы сломать кости обычному человеку, но благодаря Рунам наши тела стали прочнее. Несколько раз его клинок все же задевал меня, оставляя порезы, но порезами, а не глубокими ранами они были лишь благодаря Руне на левом запястье.

Постепенно я начал уставать. Каждый выпад, каждый блок требовал все больше усилий. Мышцы горели, словно в них влили расплавленный свинец. Дыхание становилось прерывистым, а меч в руке тяжелел.

Руна на запястье еще светилась, но уже не так ярко, как в начале боя. Я чувствовал, как истощается ее сила — или моя собственная. Возможно, суть нашего поединка была не только в умении фехтовать, но и в способности экономить энергию, использовать ее наиболее эффективно.

Суздальский тоже выдыхался. Его движения становились менее точными, удары — менее сильными. В глазах парня горела ярость, граничащая с безумием. Отчаяние придавало ему сил — отчаяние и страх смерти. Я же чувствовал странное спокойствие. Мне было нечего терять, кроме жизни. А жизнь… Что она значила теперь, когда все, кого я любил, были мертвы?

— Что, княжич, сдулся? — хрипло рассмеялся Суздальский. — Ты не на турнире в Псковском Кремле, где все поддаются тебе, потому что ты — сын Апостольного князя! Добро пожаловать в реальный мир!

Он прав, черт возьми. Здесь не придворный турнир. Здесь бой без правил, в котором выживает сильнейший. И если я хочу выжить, мне придется принять это. Или создать свои правила, еще более жестокие.

Суздальский вновь налетел на меня, нанося удар за ударом, и я едва успевал парировать, отступая. Еще шаг, еще… Дальше путь закрыт рунным полем. Прикоснусь к нему — и получу такой разряд, что свалюсь без сознания. Я был близок к поражению, и Суздальский это понимал — его губы растянулись в злорадной ухмылке.

Вот она, ловушка. Тот самый момент, когда решается все. Он думает, что загнал меня в угол. Что победа уже в его руках. Но настоящая ловушка — это самоуверенность. И парень в нее попался.

Что-то изменилось в глубине моего сознания. Словно щелкнул выключатель, и часть меня — человеческая, сомневающаяся, полная противоречий — отошла в сторону. Осталась только холодная решимость и ярость. Такая же ярость, какую я чувствовал, думая о Псковском.

Ухмылка Суздальского была мне знакома. Я видел похожее выражение на лице Псковского, когда он убивал моих родных. В черном кругу арены передо мной стоял не кадет. Стоял Псковский. Не просто противник — убийца. Враг, который заслуживал только смерти.

Разумом я понимал, что это иллюзия, игра воображения. Но моему телу, моей Руне, моему меняющемуся существу было все равно. В них горела только ярость, чистая и смертоносная, как клинок в моей руке.

Я перестал отступать. Выпрямился во весь рост и без страха пошел навстречу, принимая следующий удар Суздальского на меч, сталь к стали, не пытаясь увернуться.

Клинки скрестились, скрежеща в смертельном споре. Суздальский навалился, пытаясь сломить мое сопротивление, и его губы скривились в победной улыбке — он думал, что берет верх.

Я ушел вниз, скользнув под его руку, как змея. Еще пару ней назад подобный маневр был для меня невозможен — обычное человеческое тело не способно так изгибаться. Но с Руной на запястье законы физиологии расширили свои границы. Я двигался как жидкий металл, обтекая атаку противника, превращая его силу в его же слабость.

Мир вокруг замедлился. Я видел, как расширяются глаза Суздальского, как начинает меняться выражение его лица с триумфального на испуганное. Но его тело еще не осознало опасность — инерция толкала его вперед, в пустоту, которую я создал, уйдя с линии атаки.

Руна на запястье больше не просто светилась — она горела ярким огнем. Сила растекалась по моему телу, от кончиков пальцев до макушки. Я стал чем-то большим, чем человек. Чем-то более быстрым и более опасным.

Я двигался не так, как учили меня отец и наставник. Не так, как показывали в исторических фильмах или на показательных выступлениях. Я двигался, как хищник, атакующий жертву. Без ярких жестов, без красивых финтов, только чистая и смертоносная эффективность.

Суздальский потерял равновесие, и я, развернувшись всем корпусом, с размаху ударил по его ногам. Меч вошел в плоть с неприятным хрустящим звуком, рассекая мышцы и сухожилия. Я почувствовал, как лезвие наткнулось на кость и глубоко вгрызлось в нее.

В обычном бою такой удар был бы смертельным. Но не на этой арене. Не для Рунного. Суздальский взвыл от боли и рухнул на колени, выронив оружие. Кровь толчками вытекала из ран на ногах, заливая камни.

Парень попытался доползти до своего меча, который упал в метре от него. Его пальцы царапали поверхность арены, оставляя кровавые следы. Жалкое зрелище. Еще несколько секунд назад он был уверенным в себе воином, а теперь превратился в раненое животное, отчаянно цепляющееся за жизнь.

— Ты проиграл, — сказал я и наступил на его руку, тянущуюся к мечу.

Он поднял глаза, полные боли и страха. Его лицо, еще недавно искаженное яростью, теперь выражало только отчаяние и мольбу.

— Пощади… — прохрипел он. — Я не убил бы тебя… Клянусь…

Его слова прозвучали фальшиво даже для него самого. Мы оба знали, что он лгал. Это не рыцарский турнир, где побежденный признает победу и уходит с честью. Это Игры Ариев, и они не оставляют места для благородства.

Суздальский замолчал и завалился на камни. Видимо, потерял сознание от боли. Или притворяется? Это не имело значения.

Я занес меч над его грудью, готовясь нанести смертельный удар, но что-то удержало мою руку. Я не хотел снова проходить через это. Не хотел вновь становиться палачом. Даже если жертва заслуживала казни. Даже если от этого зависела моя жизнь.

Но было ли у меня право на милосердие? Был ли у меня выбор?

Вот он, истинный смысл Игр — заставить нас убивать друг друга, чтобы мы привыкли к мысли, что жизнь человека ничего не стоит. Чтобы мы научились переступать через трупы без сожаления и раскаяния. Чтобы, когда придет время сражаться с Тварями, мы не дрогнули, не испугались, не усомнились. Чтобы мы сами стали Тварями.

Я уже переступил черту один раз, убив Алекса. И я поклялся отомстить за свою семью, и за него — для этого нужно было выжить и стать сильнее. Обрести более высокий ранг. Продвинуться по проклятой рунной лестнице. Чем выше я поднимусь, тем больше шансов добраться до Псковского.

Меч вошел точно, разрезая плоть, хрящи и сосуды одним плавным движением. Брызнула кровь, заляпав мою одежду и лицо теплыми каплями. Я поморщился, но не отвернулся и клинок из раны не вынул.

Суздальский воздрогнул, его глаза открылись, а затем остекленели. Тело несколько раз содрогнулось в последних конвульсиях, и обмякло.

Я ощутил странное чувство дежавю. Снова смерть от моей руки. Снова чужая жизнь, оборванная моим клинком. Но теперь это не вызвало во мне такого шока и отторжения, как убийство Алекса. Словно моя душа покрывалась броней, становилась менее восприимчивой. И это пугало больше, чем сам акт убийства.

Пронзительная боль обожгла каждую клеточку тела, и я с трудом удержался, чтобы не закричать. Рухнул на колени, как Суздальский минуту назад, и выгнул спину назад, запрокинув голову к небу, невидимому за мерцающим рунным куполом.

Многочисленные порезы, нанесенные Суздальским, затягивались и дарили сладкую боль. Когда она оставила мое возрожденное тело, я посмотрел на левое запястье. Рядом с первой Руной, похожей на стилизованную букву «F», появилась вторая — напоминающая перевернутую «U» с небольшими зазубринами.

Уруз. Руна дикого тура, древнего быка. Символ неукротимой силы, мощи, выносливости. И еще — мужской энергии, говоря языком эзотериков. Я чувствовал, как меняется тело — мышцы становятся плотнее, кости крепче, а кожа — прочнее.

Еще более странными были изменения в восприятии. Словно кто-то снял фильтр, и мир вокруг стал ярче, четче и многомерней. Я улавливал детали, которые раньше ускользали от внимания — тончайшие узоры на камнях арены, микроскопические капли пота на лицах ариев за рунным полем, дрожь воздуха вокруг барьера.

Менялось не только тело. Менялось ощущение себя. Я чувствовал силу, текущую по моим венам, древнюю и мощную, как сама земля. Силу, которая была со мной с рождения, но только теперь начала раскрываться в полной мере.

— Ну вот и славно, — Наставник шагнул в круг сразу, как только погасло Рунное поле. — Думаю, вердикт ясен: посредством священных Рун Бог признал княжича Суздальского виновным и казнил руками княжича Псковским. Воля Единого исполнена!

Напыщенная речь Гдовского напоминала пародию. На мгновение я усомнился: а не смеется ли он над всеми нами и над системой, частью которой является? Но затем увидел его глаза — в них не было иронии, только холодный профессионализм и удовлетворение. Словно все развивалось по его плану.

— Поздравляю со второй Руной, — Наставник хлопнул меня по плечу, выдернув из задумчивости. — Руна Уруз. Символ древнего тура, олицетворяющий силу, выносливость и, — он усмехнулся, — мужскую потенцию. Очень полезное приобретение. Можешь быть свободен.

Я бы предпочел оказаться свободным в более широком смысле слова, но об этом говорить не стал. Медленно покинул арену, чувствуя себя актером, отыгравшим финальную сцену и теперь не знающим, что делать за кулисами.

— Я забираю оружие княжича Суздальского в качестве трофея, — громко заявил я, обернувшись, и нагло посмотрел в глаза Гдовского. — Как это делали наши предки!

— Ты действуешь в рамках правил, — согласился наставник, улыбнувшись одними глазами.

— И дарю свой трофей княжичу Святославу Тверскому! — уведомил я и пошел прочь.

Арии расступались передо мной, образуя живой коридор. Их взгляды источали гремучую смесь эмоций: страх и уважение, брезгливость и зависть, презрение и обожание.

Большинству убийства еще претили, но каждый понимал — скоро всем придется стать такими же. Или умереть. И в их глазах уже не было осуждения — только молчаливое осознание того, что выбор был сделан за них задолго до их рождения.

Я шел сквозь этот коридор из тел и взглядов, ощущая себя одновременно победителем и проигравшим. Да, я выжил. Да, я стал сильнее. Но какой ценой? Кем я стану к концу Игр? Если, конечно, доживу до этого момента.

Я посмотрел на свои руки, держащие два окровавленных меча. Кровь на коже уже начинала подсыхать, становясь темно-бурой, почти черной. Кровь на руках — метафора, ставшая реальностью.

Свят ждал меня у Крепостной стены. Мы молча обнялись, и он принял окровавленный меч Суздальского из моих рук. Я был благодарен за это молчание. Оно говорило больше, чем любые слова поддержки.

Над головой раскинулось ночное небо, усыпанное звездами — такими яркими и четкими, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Легкий ветерок ласкал лицо, словно пытался смыть невидимую кровь с моей совести.

Царила умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь плеском воды в защитном рве. Красота этого мира контрастировала с его чудовищной жестокостью, создавая почти физически ощутимый диссонанс.

— Они заставляют нас убивать друг друга не ради защиты от Тварей, — тихо сказал я Святу. — А чтобы превратить нас в Тварей.

Тверской молча кивнул и положил руку мне на плечо. Крепкую, надежную руку старого друга, хотя мы были знакомы всего два дня. Но два дня в этом аду стоили десятилетий обычной жизни.

— Я был неправ, когда набросился на тебя около погребального костра, — тихо произнес он. — Либо ты принимаешь правила игры, либо игра пожирает тебя изнутри. Целиком. С потрохами. Это как песок в пустыне — можешь сколько угодно возмущаться, что он забивается в обувь, но либо вытряхиваешь его и идешь дальше, либо сидишь на месте и ждешь, когда тебя занесет по самую макушку.

Я смотрел на него, пытаясь осмыслить сказанное. Свят был прав, как бы мне ни хотелось это отрицать. Мир не изменится от моих нравственных метаний. Мне нужно приспособиться к нему, чтобы выжить. Чтобы отомстить.

— Ты прав, — сказал я после паузы. — Но мне кажется, что я теряю в этой гонке себя. Что от прежнего Олега скоро ничего не останется.

— А кто такой «прежний Олег»? — Свят улыбнулся, но глаза остались серьезными. — Такой же мальчишка, как я, который жил в уютном мирке, верил в справедливость и никогда не видел крови, кроме своей собственной, когда сдирал коленки? Тот Олег исчез в то утро, когда ты оказался на Играх!

Мне хотелось признаться, что прежний я исчез еще раньше, когда Псковский убил мою семью. Правда царапала горло и просилась наружу. Я жаждал рассказать ему все — о смерти моей семьи, о предательстве Псковского, о моей настоящей личности, о том, что мы с ним родственники. Но что-то удерживало меня. Страх? Недоверие? Или простая осторожность?

На Играх Ариев каждое слово может стать оружием. Каждый секрет — потенциальной уязвимостью. Я уже почти доверял Святу, но «почти» — не то же самое, что «полностью». Особенно когда на кону стоит месть — единственное, ради чего я жил.

— Не Руны меняют тебя — жизнь меняет! — добавил Свят и посмотрел в глаза.

Я не отвел взгляд. Я смирился. Убийство, сытный ужин и вечеринка на сладкое — типичный скучный вечер на Играх Ариев. Почему бы и нет? Это уже не казалось более абсурдным, чем все остальное.

Самым страшным было осознание того, насколько быстро все это становилось нормальным. Еще неделю назад я был обычным парнем, наследником небольшого княжеского рода. Я никогда не убивал, не видел воочию людских смертей и не задумывался о морали убийства.

Теперь я — дважды убийца. И дважды рунный. Вторая ступень на рунной лестнице власти, которая, как мне когда-то говорил отец, уходит в самое небо. Но чем выше ты поднимаешься, тем уже становятся ступени. А внизу — только тьма и смерть. Упасть можно в любой момент, и чем выше забрался, тем больнее приземляться.

Я посмотрел на свое запястье. Руны Феху и Уруз тускло мерцали. Первые руны древнего футарка, алфавита наших предков, которые, как гласят легенды, приручили Рунную Магию и сделали ее наследственной.

Интересно, наши предтечи были чудовищами изначально? Или стали ими, когда обрели Силу? Был ли среди них хоть один, кто задавался теми же вопросами, что и я? Или мораль — это роскошь, которую могут позволить себе только слабые?

— Спасибо за меч, — я запоздало поблагодарил Свята и крепко сжал его ладонь, лежащую на моем плече.

— Ты подарил мне трофейный, чтобы не брать на себя долг крови? — внезапно спросил Тверской.

Я не знал, что сказать Святу. Он ждал моего ответа, и этот ответ был для него очень важен. А я понятия не имел что буду делать, если окажусь с ним на арене один на один.

— Ты бы предпочел получить от меня клятву и остаться без меча? — ответил я вопросом на вопрос, и разочарованный Свят отвернулся.

— Забудь, — грустно сказал он, — просто мысли вслух. Все равно, если мы встретимся на арене, клятвы не будут иметь значения, верно?

Тверской посмотрел мне в глаза и сжал мое плечо до боли. Я снова не знал, что ему ответить. Потому что не знал, как поступлю. Потому, что не хотел ему врать. Но все же соврал. Я был не готов демонстрировать слабость. Даже ему.

— Не будут — я стану сражаться насмерть!

— Я — тоже! — тихо произнес Свят, отвел взгляд и убрал руку с моего плеча.

Он врал. Врал так же, как и я, потому что не знал, как поступит.

Печальная правда состояла в том, что в благородство мы играли лишь в собственных мыслях, стоя друг перед другом без обнаженных клинков в руках. А арена изменит все.

— Нас ждут на братчине, — сказал Тверской, развернулся и пошел к палаткам, не дожидаясь меня.

Палатка, которую мы называли «общей», внутри напоминала бражный зал из исторических фильмов. Высокая, просторная, с натянутой на деревянный каркас плотной тканью, она служила одновременно столовой, местом сбора и, как выяснилось сегодня, площадкой для братчины — традиционного пира победителей.

Внутри пахло потом, пылью и пивом — наверное, такой же запах стоял в деревянных домах наших предков, когда они возвращались из походов. Я глубоко вдохнул его — он странным образом успокаивал, словно был мостиком между прошлым и настоящим, напоминанием о том, что до нас здесь тоже сидели, ели, пили и убивали. И за сотни лет ничего не изменилось. Только теперь мы называем это цивилизацией.

Длинный дубовый стол, грубо сколоченный, но крепкий, занимал центр пространства. Мы немало помучились собирая его, несмотря на кажущуюся простоту конструкции.

Я оглядел глиняные кружки с пивом и высокие деревянные блюда с мясом, сыром, хлебом, овощами и фруктами. Ничего изысканного, ничего лишнего — простая, сытная еда для воинов, которым завтра, возможно, снова придется убивать. Или умирать.

На канатах над столом висели лампы — не декоративные стилизации, а настоящие, с пропитанными маслом фитилями, горящие неровным, дрожащим светом. В их мерцании лица парней и девчонок казались масками — то светлыми, с резкими тенями, то мрачными, скрытыми от глаз.

Мы сидели на деревянных скамьях по обе стороны стола — парни и девушки вперемешку, в случайном порядке, но лишь на первый взгляд. Арии группировались по очевидному признаку — проживании на территории того или иного Апостольного рода.

Атмосфера была странная, двойственная — с одной стороны, официальное мероприятие, часть программы Игр, с другой — попытка создать подобие нормальности после всего, что мы пережили. Никому не хотелось это признавать, но все мы цеплялись за эти короткие моменты безопасной жизни, как утопающие за соломинку.

Свят сидел слева от меня. В тусклом свете масляных ламп его зеленые глаза казались почти черными. Он механически жевал мясо, думая о чем-то своем, и я догадывался, что его мысли, как и мои, далеко не радостные.

Справа устроилась Ирина Вележская — эффектная голубоглазая блондинка с холодным, расчетливым взглядом. Она внимательно наблюдала за мной и Святом, словно оценивая, кто из нас более перспективный союзник. Или любовник.

После ужина, который мы проглотили за считанные минуты, не чувствуя вкуса от усталости и эмоционального истощения, началась обещанная «вечеринка знакомств».

— Сегодня мы отдаем дань традиции, — громко сказал Гдовский, встав со скамьи. — Во время братчины наши предки садились за один стол, пили пиво и рассказывали о себе, о своих подвигах и стремлениях. Так они узнавали друг друга, решали, с кем можно объединиться в ватагу, кто будет прикрывать их спины в бою, и будет ли.

Наставник поднял свою кружку. В колеблющемся свете его лицо казалось вырезанным из камня — суровые черты, глубокие тени, холодный взгляд. Он выглядел настоящим потомком наших предков — таким, каким бы его изобразил на полотне мастер-живописец. Олицетворение воинской доблести и безжалостности чистокровного ария.

— За вас, кадеты! — произнес он торжественно. — За ариев, которые выживут и станут гордостью Империи! — наставник сделал паузу и оглядел нас. — И за тех, кто падет с честью!

Мы выпили. Пиво оказалось на удивление вкусным — прохладным, терпким и с легкой горчинкой. Совсем не похожим на бурду, которую мы тайком пили на вечеринках с друзьями. Оно разлилось по горлу приятной волной, слегка притупляя остроту пережитого.

Хоть алкоголя в нем и не было, сам ритуал совместного застолья странным образом успокаивал. Мы сидели плечом к плечу, недавние враги и будущие убийцы друг друга, и на короткий миг чувствовали себя товарищами. Человек привыкает ко всему — даже к тому, что еще недавно казалось чудовищным, немыслимым и невозможным.

Только что я убил человека. Убил юношу, которого практически не знал. Убил, потому что должен был убить, чтобы выжить. И вот теперь сижу, пью пиво, жую мясо, болтаю с другими парнями и девчонками — такими же убийцами, как я, или будущими жертвами, кому как повезет.

Это ли не апофеоз того, к чему нас готовят? К жизни, где убийство становится обыденностью, рутиной, чем-то не более примечательным, чем завтрак или чистка зубов. Чтобы когда придет время встретиться с Тварями, мы били, резали, крошили без колебаний, без рефлексии, без этой глупой человеческой привычки задумываться о моральной стороне своих действий.

— Теперь каждый из вас должен представиться, — продолжил Наставник, отставив свою кружку. — Назовите свое имя, род, откуда прибыли и в чем вы лучшие помимо размахивания мечами и кулаками. — Он обвел нас взглядом и указал на Свята. — Начнем с тебя, спаситель восьмидесяти задниц!

Свят поднялся и оглядел стол.

— Святослав Тверской, — представился он, держа кружку перед собой. — Апостольный Род Тверских, пятый наследник.

Он сделал паузу, словно решая, как много стоит рассказывать о себе новым соратникам. Я понимал его сомнения — любая информация может стать оружием в руках врага, а здесь собрались будущие враги, хотя в данный момент они улыбаются друг другу и пьют за одним столом.

— Я вырос на Волге, мой отец учил меня ходить на ладье еще до того, как я научился ходить на своих двоих, — в зеленых глазах Тверского загорелись озорные искорки. — В нашем роду принято начинать с водного транспорта, а потом уже осваивать сушу.

В его голосе звучала искренняя гордость — такая же, какую я чувствовал прежде, рассказывая о своем роде. Даже здесь, на Играх, мы не могли забыть о своих корнях, о своей родовой принадлежности. Это было неотъемлемой частью нас.

— Что я умею лучше всего? — он задумался, потирая подбородок. — Плавать, очевидно. Управлять ладьей в любую погоду. И еще, — его глаза блеснули, как у мальчишки, задумавшего шалость, — я могу взломать любой замок. Это навык, который быстро приобретается, если твой старший брат постоянно запирает шкафчик с печеньем.

Несколько человек засмеялись — нервно, но искренне. Напряжение, висевшее в воздухе, слегка рассеялось. Даже я ощутил, как уголки губ поползли вверх.

Свят был не просто умен — он понимал людей, знал, как разрядить обстановку, как заставить их чувствовать себя комфортнее. Ценный навык, гораздо более редкий, чем умение управлять ладьей или взламывать замки.

Свят сел, и Наставник указал на следующего.

Арии поднимались и рассказывали о себе. Одни говорили скупо, отделываясь базовой информацией. Другие распространялись о семейных традициях и личных талантах. Третьи пытались шутить, с разной степенью успешности.

Вележская поднялась с царственной грацией и улыбнулась — холодной улыбкой, не затронувшей глаз.

— Ирина Вележская, — она слегка кивнула, словно оказывая нам честь, позволяя услышать свой голос. — Род Вележских, вторая наследница.

Она сделала паузу, внимательно осматривая нас. Девчонка была красива, недаром Волховский заприметил ее в первый же день. Под ее проницательным взглядом мне стало не по себе, словно она видела нас насквозь, оценивала, взвешивала и, возможно, уже решала, кого убьет, а кого пощадит.

— Я хорошо стреляю из лука, — ее голос был так же холоден, как улыбка. — И разбираюсь в ядах. Эти навыки передаются в нашем роду от матери к дочери — традиция, восходящая к тем временам, когда женщинам приходилось защищать свои земли, пока мужчины были на войне.

Кто-то из парней присвистнул, но быстро замолчал под тяжелым взглядом Вележской.

— И еще, — она улыбнулась шире, но глаза оставались ледяными. — Я отлично готовлю. Тоже семейная традиция — мы всегда знаем, что положить в котел.

Пару секунд стояла полная тишина, а потом Свят негромко рассмеялся, и к нему присоединились остальные. Даже я не смог не улыбнуться. В этом что-то было — сидеть среди убийц и смеяться над намеками о возможном отравлении.

За Вележской последовали другие.

Княжич Юрий Ростовский рассказал о своей родовой силе, о тренировках с рассвета до заката, и о предках, которые всегда были костяком Имперской дружины. Поведал он и о том, что метать ножи научился раньше, чем пользоваться ложкой.

Миниатюрная Видана Каменская, девушка с лицом фарфоровой куклы и жесткими глазами солдата, поведала о древней традиции охоты, которой в их Роду обучали с раннего детства. В прошлом ее предки охотились на людей, и были лучшими наемными убийцами.

Бледный княжич Мценский, с такими тонкими запястьями, что казалось — сломаются от веса меча, признался, что с детства изучал письмена предков и может часами говорить о тайнах древних рун.

Так, один за другим, мы узнавали друг друга. Соратников и соперников, врагов и единомышленников в одном лице.

В этом жесте, таком простом и человечном — представиться, рассказать о себе — таился глубокий смысл. Принося дань уважения древнему обычаю, мы вспоминали, что являемся людьми. Не только берсерками в бесконечной войне Империи с Тварями, а обычными парнями и девчонками — каждый со своей историей, мечтами, слабостями и страхами.

Неделю назад я жил обычной жизнью: тренировки, учеба, редкие встречи с друзьями и подругами. Стандартная жизнь наследника небольшого рода. Я размышлял о том, какой галстук надеть на очередной прием, или какую из девушек пригласить на выпускной бал. Меня волновало, что скажут друзья, если я появлюсь в немодной одежде, или что подумают преподаватели, если я плохо сдам экзамен.

Теперь я сидел в палатке, среди людей, которых знал едва ли сутки, и думал о том, как убить человека, который убил мою семью. А для этого мне нужно было выжить, любой ценой. И если цена — жизни других ариев, что ж, пусть будет так.

Эта мысль уже не казалась мне такой чудовищной, как раньше. Что это — адаптация, примирение с новой реальностью? Или начало моего превращения в монстра, точно такого же, как Псковский?

— Олег, твоя очередь! — голос Наставника вырвал меня из глубокой задумчивости.

Я встал с неудобной лавки, ощущая на себе внимательные взгляды всех присутствующих. После того, что произошло сегодня на арене, я был в центре внимания. Дважды рунный в первые же дни Игр — это выделяло меня из толпы. Делало особенным. И опасным.

— Меня зовут Олег… — я запнулся, задумавшись, какую фамилию назвать. — Псковский, — закончил я, решив не осложнять ситуацию. — До недавнего времени я не планировал участвовать в Играх, но обстоятельства сложились иначе.

Я сделал паузу и оглядел парней и девчонок, сидящих за столом. Они смотрели на меня с безразличием, любопытством, страхом и завистью. Разные эмоции на разных лицах, но главное — во взглядах не было откровенной вражды.

— Что я умею лучше всего? — я сделал вид, что задумался. — Я хорошо фехтую. И у меня неплохо получается принимать быстрые решения в экстремальных ситуациях.

Это было правдой — по крайней мере, насколько я мог судить по последним дням. Я не был уверен, что это врожденные таланты, скорее навыки, выработанные обстоятельствами. Но они помогли мне выжить, и это уже немало.

— Я надеюсь… — я посмотрел на Свята, затем на остальных ариев, — что мы сможем работать вместе, как команда. Потому что только так мы сможем выжить.

Последняя фраза вырвалась сама собой, и я удивился тому, насколько искренне это прозвучало. Я действительно верил в то, что сказал. Может быть, нас и хотят стравить между собой, но единственный способ постоять за себя — это объединиться.

Я сел, чувствуя странное облегчение, словно выполнил какой-то важный ритуал. И судя по взглядам некоторых ариев — задумчивом, оценивающим, но не враждебным — мои слова о единстве не остались без внимания. Возможно, не я один думал об этом.

Суздальского никто не вспоминал. Ни словом, ни жестом. Будто его никогда не существовало. Эта быстрая адаптация, способность вычеркнуть человека из памяти, как только он перестал существовать физически, была защитной реакцией, но мне было сложно ее принять. Неужели это и есть наше будущее? Мир, где смерть становится такой обыденностью, что о мертвых забывают, едва успев вытереть их кровь с клинков?

— Ну вот, теперь вы все знакомы официально, — удовлетворенно заключил Наставник. — С завтрашнего дня начнутся изнуряющие тренировки. Вам предстоит научиться управлять Рунами, познать их Силу и возможности. А главное — научиться выживать.

Он сделал паузу, как будто собираясь сказать что-то еще, но передумал. Вместо этого просто махнул рукой.

— А сейчас — отбой. Завтра будет тяжелый день. — Псковский, задержись на пару минут!

Я замер, внутренне напрягшись. Почему он хочет поговорить со мной наедине? Что еще я сделал не так?

Арии стали расходиться, бросая на меня любопытные взгляды. Одни ухмылялись, другие сочувственно качали головами. Все они думали, что меня ждет наказание или выговор.

Свят тоже поднялся, но задержался у выхода, глядя на меня вопросительно. Я кивнул ему — иди, все в порядке. Хотя на самом деле не был в этом уверен.

Когда все кадеты покинули палатку, Гдовский подошел ко мне. Вблизи он казался еще более грозным — высокий, жилистый, с глазами, видевшими слишком много смертей, чтобы их можно было чем-то удивить.

— За мятеж на корабле я должен был казнить тебя сразу на берегу, — начал он без долгих предисловий, — но Долг Крови перед твоим отцом…

Я затаил дыхание, ожидая, что наставник произнесет фамилию «Изборский» и подтвердит, что мой отец — он, а не синеглазый мясник!

— Когда вернешься домой, передай князю Псковскому, что долг я вернул, — закончил Гдовский, глядя мне прямо в глаза.

Псковскому, не Изборскому! В глубине души я уже принял правду, но…

— А если я не вернусь? — спросил я просто для того, чтобы что-то сказать.

— Я уверен, что ты вернешься, — в глазах Гдовского мелькнуло одобрение. — У тебя хватка настоящего рунного воина. И ты не боишься принимать нестандартные, рискованные решения. Это ценно. Особенно на Играх.

Он немного помолчал, а затем добавил:

— Можешь идти, но больше не нарывайся — я не буду спасать твою задницу бесконечно!

— Спасибо! — поблагодарил его я, развернулся, сделал пару шагов, а затем обернулся.

— Последняя просьба: не ставьте против меня Свята…

Гдовский удивленно вскинул брови, а затем его губы растянулись в насмешливой улыбке.

— Ты часом не влюбился?

Что-то щелкнуло в моей голове. Подобно тому, как перегорает предохранитель, когда по проводам проходит слишком сильный ток. Руны на запястье вспыхнули золотом, с такой яркостью, что, казалось, прожгут кожу. Гнев заполнил все мое существо — чистый, незамутненный, первобытный. Но я сдержался и не сказал в ответ ничего.

Наставник все прочитал по моему лицу и нахмурился.

— Я пошутил, Олег, — сказал он спокойно. — Спровоцировал тебя, а ты повелся, как мальчишка. Не позволяй Рунам взять над собой верх! И не играй в благородство, это может стоить тебе жизни! А теперь иди — Свят ждет тебя за порогом.

Я пошел к выходу, запоздало осознав, что продемонстрировал слабость, когда озвучил свою просьбу. Недопустимую слабость для того, кто хочет выжить на Играх. А еще я позорно провалил проверку, позволив эмоциям взять верх над разумом.

— Знаешь, почему большинство ариев не выживает на Играх? — вдруг спросил Гдовский, остановив меня у выхода.

Я замер, но не обернулся.

— Не потому, что они недостаточно сильны, или недостаточно умны, или недостаточно подготовлены, — продолжил он. — А потому, что они слишком быстро теряют себя. Становятся либо животными, дерущимися за кусок мяса, либо идеалистами, верящими, что можно изменить правила игры. И те, и другие обречены.

— А кто же выживает? — спросил я, все еще стоя к нему спиной.

— Те, кто находит баланс, — ответил Гдовский. — Те, кто помнят, что они люди, но не забывают, что в них живет зверь. Те, кто принимают правила игры, но играют по ним с умом. Те, у кого есть цель — настоящая цель, за которую можно умереть. И ради которой стоит жить.

Я обернулся. В глазах Гдовского проявилось нечто новое — не холодная оценка, не профессиональный интерес наставника, а простая человеческая эмпатия.

— У тебя есть такая цель, — уверенно произнес он, и это был не вопрос, а утверждение. — Держись за нее. Она поможет тебе не потеряться в этом аду.

Я кивнул, не найдя слов для ответа, и вышел из палатки.

Прохладный ночной воздух освежил разгоряченное лицо. Я глубоко вдохнул, попытавшись успокоиться. Руны на запястье все еще светились, но уже менее ярко — отголоски недавней вспышки гнева постепенно затухали.

Свят действительно ждал меня у входа в палатку, прислонившись к дереву с таким видом, будто готов был простоять так до утра. Увидев меня, он выпрямился и вопросительно поднял бровь.

— Выговор? Наказание? Еще один Поединок?

— Скорее совет, — ответил я, не вдаваясь в подробности.

Мы молча направились к нашей палатке. Между нами повисло молчание, какая-то неловкая недоговоренность. Обещание убить друг друга не способствовало дружеским отношениям, хотя мы оба тянулись к этой дружбе — как утопающие к соломинке.

Я думал о странном разговоре с Гдовским. Он ничего не знал о моей настоящей личности, или скрывал это знание. Но понял, что внутри меня негасимым пламенем пылает жажда мести. Мести за мою семью, за мой род, за всю ту боль, которую причинил мне Псковский.

Месть — это правильно, говорил я себе. Это справедливо. Око за око, кровь за кровь — древний закон, старый как сама человеческая цивилизация. Но была ли месть той настоящей целью, о которой говорил Гдовский? Той, которая поможет не потерять себя?

— Ты точно ничего рассказать не хочешь? — спросил Свят, когда мы подошли к палатке.

— Нет, я очень устал, — ответил я.

Это было правдой лишь отчасти. Я действительно устал — физически и морально. Но главное — я не знал, как много могу рассказать Святу. Доверие — роскошь на Играх Ариев. Роскошь, которая может стоить жизни.

Странное дело — мне хотелось доверять ему. Что-то в этом парне с глазами цвета еловой хвои располагало к откровенности. Может быть, его прямота. Может быть, чувство юмора. А может, просто то, что он был единственным Человеком рядом со мной. Таким же идеалистом, как я сам.

Я разделся и залез в спальный мешок. Свят устроился на соседнем месте. Его присутствие действовало на меня успокаивающе — в нем была какая-то надежность, словно он был якорем, удерживающим меня от того, чтобы сорваться в пучину безумия.

— Я не хотел бы оказаться с тобой на арене, — прошептал Свят, глядя в брезентовый потолок палатки.

— Я тоже, — честно ответил я.

Мы лежали в темноте, слушая ровное дыхание засыпающих товарищей. Каждый думал о своем, но, наверное, мысли у нас были похожие — о том, как быстро все изменилось вокруг, о том, как быстро меняемся мы сами, о том, что ждет нас завтра, и будет ли у нас вообще это «завтра».

Свят повернулся на бок, лицом ко мне.

— Две Руны — каково это?

Я задумался. Как описать ощущение, которое невозможно сравнить ни с чем известным ранее? Как объяснить другому то, что сам едва понимаешь?

— Это как… — я помолчал, подбирая слова. — Как если бы ты всю жизнь был слеп, а потом внезапно прозрел. И увидел, что мир не совсем такой, каким ты его себе представлял. Он ярче, сложнее, многограннее. И страшнее.

— А впереди еще двадцать две руны, — задумчиво произнес Свят.

— Давай спать, — предложил я. — Завтра будет тяжелый день…

Тверской кивнул и закрыл глаза. Через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким — как у человека, который привык засыпать быстро, едва голова коснется подушки.

Я же долго лежал с открытыми глазами, глядя в темноту. Мысли путались и наползали друг на друга, как волны во время шторма. О семье, о мести, о Псковском, о Святе, и о Рунах, пульсирующих на запястье.

В конце концов я погрузился в тревожный сон, полный кружащихся окровавленных мечей и светящихся золотом рун, которые преследовали меня, как стая голодных, хищных птиц. Во сне я бежал от них, но знал, что они все равно догонят — вопрос лишь в том, когда.

Утренний рог протрубил так громко, что я подскочил прямо в спальном мешке, задев головой свод палатки. Сердце бешено забилось, а обостренные магией Рун рефлексы мгновенно привели тело в состояние полной боевой готовности.

— Подъем, мамкины рунники! — раздался зычный голос Гдовского снаружи. — На построение с оружием даю три минуты! Кто опоздает — тому Тварь в подмышку!

Рядом со мной с тихим стоном проснулся Свят.

— Единый, дай мне силы пережить утро, — пробормотал он, оглядываясь в поисках одежды. — Когда я обрету пятую руну, засуну этому удову музыканту этот удов рог в задницу!

Парни толкались, задевали друг друга и громко ругались, пытаясь одеться в тесном пространстве. А я чувствовал отстраненность. Будто наблюдал за происходящим через толщу воды — все видно, но звуки приглушены, а движения кажутся замедленными. Я сгреб одежду в охапку, вышел из палатки в чем мать родила, и спокойно оделся, глядя на серую громаду Крепости.

Через три минуты мы выстроились на плацу. Гдовский стоял перед строем, широко расставив ноги и сложив руки за спиной. На его суровом лице играла усмешка человека, для которого мучить подопечных ранним подъемом — любимое развлечение.

— Сегодня, вы начнете постигать магию Рун. — торжественно объявил он. — Начнете подчинять себе Рунную Силу, способную превратить человека в бога. Но прежде чем мы приступим к делу, — он оскалился в ухмылке, — хорошо бы как следует размять кости! Хватайте походные завтраки и все за мной! Бегом!

Наставник сорвался с места, и мы побежали за ним, выстроившись в колонну. Гдовский несся впереди и задавал темп, с легкостью перепрыгивая через коряги и мелкие кустарники, будто гончая, почуявшая добычу.

Мы покинули территорию лагеря и оказались на узкой тропе, ведущей вглубь леса. Деревья смыкались над головой плотным пологом, сквозь который едва пробивались лучи восходящего солнца.

— Не отставать! — крикнул Гдовский, не оборачиваясь. — За пределами защитного рунного поля Твари особенно любят полакомиться отстающими!

Эти слова придали нам ускорения. Никто не хотел проверять, шутит наставник или говорит серьезно.

Я бежал легко, почти не ощущая усталости — Уруз заботилась о выносливости моего тела. Свят держался рядом, но дышал тяжело. Всего два дня назад мы вместе бежали к Крепости, борясь за собственные жизни. Теперь мы снова бежим, но уже не в страхе, а по приказу.

— Сил… нет… — выдохнул Свят, бросив на меня завистливый взгляд. — Твои… Руны… дают… тебе… преимущество!

— Скоро и у тебя будет вторая, — ответил я, не нарушив ритм дыхания.

Лес вокруг становился гуще и мрачнее. Сквозь кроны деревьев почти не пробивался свет. Между стволами клубился туман, создавая причудливые фигуры, которые, казалось, двигались самостоятельно, следуя за нами.

— Держитесь ближе друг к другу, — предупредил Гдовский, чуть замедлив темп. — Мы на территории Тварей. Они чувствуют нас, как мы чувствуем запах свежеиспеченного хлеба. И для них мы — деликатес.

Мы бежали еще минут двадцать, забираясь все глубже в лесную чащу. Я пытался запомнить дорогу — мало ли что может случиться, но все тропинки казались одинаковыми, перекрещивались и петляли, словно намеренно запутывая следы.

Наконец, мы выбежали на просторную поляну. В центре ее возвышался огромный дуб, такой древний, что его ствол не смогли бы обхватить и три человека, взявшись за руки. Корни его, толстые и узловатые, выступали из земли, словно щупальца гигантского спрута.

— Стой! — скомандовал Гдовский, и колонна остановилась. — Располагайтесь кругом, спиной к деревьям.

Кадеты медленно расходились, занимая указанные места. Я выбрал позицию рядом со Святом, который все еще пытался отдышаться. Его лицо раскраснелось от бега, а на лбу выступили капельки пота.

— Три минуты на завтрак, — распорядился наставник. — Объедки не выбрасываем — уносим с собой в лагерь!

Гдовский прошел в центр круга и встал под величественным дубом.

— Проверим посещаемость, — сказал он, окинув нас взглядом. — Все в сборе, значит, в отличие от вас, Твари остались голодные!

— Шутник удов, — проворчал Свят вгрызаясь в бутерброд с ветчиной.

— Итак, — продолжил Гдовский, дождавшись, когда все закончили трапезу, — сегодня я расскажу вам о силе Рун. Не ту чушь, которую вы учили в школе или читали в приключенческих романах. А настоящее знание, от которого зависит ваша жизнь. И начну я с главного: что такое Руна?

Он сделал широкий жест рукой, указывая на огромный дуб, возвышавшийся за его спиной. На стволе дерева проступили тусклые линии, складывающиеся в знакомые символы. Один за другим — весь футарк, от Феху до Отал. Двадцать четыре руны древних.

— Руна, — продолжил Гдовский, — это не просто знак. Это живая сила. Воплощение природных законов, существовавших задолго до появления человека. Наши предки не изобрели их, а открыли, как современные ученые открывают элементарные частицы или физические законы. Каждая Руна отвечает за определенный аспект бытия. Феху, первая руна, связана с материальным благополучием, скотом, богатством. — Он кивнул мне. — Твоя первая руна, Псковский. Чем она тебе помогла в бою с Суздальским?

Я задумался. В поединке я действовал инстинктивно, и сложно было разделить, что было от Феху, а что от Уруз.

— Точность, — наконец ответил я. — И предчувствие. Я словно знал, куда он ударит в следующий момент.

— Именно, — удовлетворенно кивнул наставник. — Феху дает своему носителю интуитивное понимание ценностей. В бою это трансформируется в способность предугадывать движения противника, оценивать его слабые места. Не зря эта руна связана с богатством — она помогает увидеть ценное и отбросить мусор.

Он повернулся к дубу, провел рукой по воздуху, и символ Феху на стволе вспыхнул ярче.

— Уруз, — продолжил он, указывая на вторую руну, — символ дикого тура, могучего и неукротимого. Руна силы в самом чистом ее проявлении. Физической мощи, выносливости, жизненной энергии. Она преображает тело, делая его сильнее, быстрее, выносливее.

Я посмотрел на свое запястье. Вторая руна мерцала чуть ярче первой, словно подтверждая слова наставника.

— Вместе эти две руны дают своему носителю серьезное преимущество, — продолжил Гдовский. — Интуитивное предвидение, помноженное на физическую мощь. Но это лишь начало пути. Каждая следующая Руна будет обогащать и дополнять ваши умения.

Он обвел нас взглядом, задерживаясь на каждом лице по очереди.

— Но есть одна деталь, о которой вам не рассказывали. Руны на вашем запястье — это не только сила. Это договор.

— Договор? — переспросил кто-то.

— Да, арии — договор. Договор с самой природой. — Гдовский горько усмехнулся. — Руны дают силу не просто так. Они требуют жертв. И не только крови противников.

Парни и девчонки переглядывались, не понимая, к чему клонит наставник.

— Каждая Руна забирает частичку вашей жизни, — жестко сказал Гдовский. — Вашей человечности. Вашей души, если хотите. Взамен на силу. Чем больше рун вы получите, тем меньше останется от вас прежних.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это объясняло те изменения, которые я заметил в себе.

— Многие великие рунные воины прошлого становились чудовищами, — продолжил наставник, расхаживая внутри нашего круга. — Не внешне — внутренне. Руны меняли их сущность, превращая в хладнокровных убийц, безжалостных тиранов. И это не случайность. Это плата за могущество.

Он остановился, указав на дальний край поляны, где виднелись полузасохшие деревья. Они напоминали скрюченные фигуры, застывшие в безмолвном крике.

— Руны — как эти деревья. Они тянут соки из земли, из окружающей среды и из вас. Но иногда забирают слишком много. И тогда случается дисбаланс.

Я вдруг понял, что он имеет в виду. Травы вокруг засохших деревьев не было — только голая, потрескавшаяся земля. Словно из этого участка выкачали все, оставив лишь безжизненную пустошь.

— То же самое может произойти с вами, — предупредил Гдовский. — Руны будут питаться вашей жизненной силой, если не найдут другого источника. Поэтому арии убивают и людей, и Тварей — чтобы напитать свои Руны чужой силой, а не своей собственной. Подробнее об этом вы узнаете позднее, а пока повторим футарк.

Он сделал паузу, дав нам время осознать услышанное. А затем продолжил, перейдя к следующим рунам.

— Турисаз — руна бури и хаоса, разрушительной силы. Ансуз — руна мудрости и знаний, дающая глубокое понимание вещей. Райдо — путь, движение, управление событиями и течением времени. Кеназ — руна огня, внезапного озарения, контроля над энергией. Гебо — руна партнерства, обмена, равновесия. Вуньо — радость, гармония, завершение цикла.

Одну за другой он объяснял значение всех двадцати четырех символов, показывая, как они взаимодействуют между собой, усиливая или ослабляя эффекты друг друга.

Каждая руна, о которой он говорил, вспыхивала на стволе дуба, привлекая наше внимание. Казалось, эти символы не просто нарисованы — они жили, дышали и пульсировали в такт с неким ритмом.

— Хагалаз — разрушение старого для создания нового. Наутиз — необходимость и ограничения. Иса — лед, застой, сдерживание. Йера — цикл, урожай, завершение. Эйваз — защита, трансформация, связь между мирами.

Я слушал наставника и одновременно наблюдал за товарищами. Все мы прекрасно знали футарк, но ни отец, ни Иван Петрович никогда не упоминали о той плате, которую отдают Арии за владение Рунной Магией.

— Перт — тайное знание, скрытое от непосвященных, — продолжал наставник. — Альгиз — защита, преодоление страха. Соулу — солнце, победа, достижение. Тейваз — воинская доблесть, жертвенность во имя высшей цели. Беркана — плодородие, рост, забота. Эваз — движение, изменение, прогресс.

Гдовский говорил с такой увлеченностью и страстью, что даже скептически настроенные кадеты слушали его, раскрыв рты. Наставник преобразился, став похожим на древнего жреца, передающего священные тайны избранным.

— Манназ — сам человек, его место в обществе. Лагуз — вода, интуиция, поток жизни. Ингуз — внутренний потенциал, ожидающий реализации. Дагаз — день, пробуждение, новые начинания. И, наконец, Отал — наследие, родовая земля, завершение цикла футарка.

Завершив монолог, наставник опустил руку, и все символы на дубе вновь погасли, став едва различимыми линиями на коре.

— Футарк вы прекрасно знаете и без моих напоминаний, а вот с контролем Силы, которую вам подарила Руна, дело обстоит не очень хорошо, — произнес Гдовский, вперив взгляд в меня. — Каждый из вас должен научиться сознательно активировать свои Руны. До сих пор они реагировали на инстинкты и на выплески адреналина. Но настоящий воин способен вызывать Рунную Силу по своей воле, направлять ее и контролировать.

Он расставил нас на поляне на расстоянии трех метров друг от друга.

— Закройте глаза, — скомандовал Гдовский. — Сосредоточьтесь на своем дыхании. Почувствуйте пульсацию Руны на запястье. Она мерцает в такт с вашим сердцем, но вы можете изменить этот ритм. Усилить его, замедлить и даже остановить.

Я закрыл глаза и сосредоточился. Руны на запястье ощущались как два теплых огонька, пульсирующих под кожей. Их свечение усиливалось, когда я направлял внимание на них, и угасало, когда я отвлекался.

— Представьте свою Руну, — голос наставника звучал тише, но каким-то образом он проникал прямо в сознание, минуя уши. — Представьте ее форму, ее золотое сияние. А теперь высвободите ее силу!

Я попытался вообразить, как золотистое свечение выходит за пределы левого запястья, поднимается вверх по руке и распространяется по всему телу. Неожиданно это сработало: я почувствовал, как по коже побежали мурашки, а мышцы напряглись, наполняясь силой.

Открыв глаза, я увидел, что мои руки объяты слабым неоновым сиянием. Оно было едва заметным — как полупрозрачный туман, стелющийся над озером в предрассветный час, но вполне реальным.

Все кадеты пытались пробудить силу Рун. У кого-то получалось лучше, у кого-то хуже. Свят сосредоточенно хмурился, но его Руна уже начала откликаться — на левом запястье мерцал тусклый огонек.

— Псковский, отлично! — похвалил наставник, остановившись рядом со мной. — Две руны дают тебе преимущество, но ты и с одной справился бы неплохо. Попробуй направить силу в определенную часть тела. Например, только в правую руку.

Я сосредоточился, пытаясь заставить силу течь так, как мне нужно. Поначалу ничего не выходило — неоновое свечение равномерно распределялось по телу, не желая концентрироваться. Но затем, почти случайно, я подобрал нужное ментальное усилие. Словно открыл в своем сознании невидимый клапан, перенаправляющий поток энергии.

Правая рука засветилась ярче, а остальное тело потемнело. Я почувствовал, как мышцы предплечья наливаются силой, становятся тверже, мощнее. Это было странное ощущение — будто я перелил всю энергию в одну конечность, оставив остальное тело более уязвимым.

— Вот так, очень хорошо, — одобрительно кивнул Гдовский. — Теперь попробуй разделить потоки. Феху — в левую руку, Уруз — в правую.

Это оказалось еще сложнее. Мне пришлось мысленно разделить две руны, представляя их как отдельные источники силы. Феху казалась более тонкой, деликатной, но послушной. Уруз — грубой, мощной, необузданной.

Я закрыл глаза, сосредоточившись на этих образах, и попытался развести их по разным рукам. К моему удивлению, это сработало: когда я открыл глаза, левая рука была окутана тонким голубым туманом, а правая — более плотным, с темно-синим оттенком.

— А теперь, — громко объявил Гдовский, когда убедился, что все более-менее справляются с упражнением, — мы попробуем нечто более сложное — направим энергию Рун в свое оружие! Возьмите ваши мечи в правую руку!

Он прошелся между нами, терпеливо ожидая, пока все достанут мечи из ножен на поясе и примут боевые стойки.

— Теперь сосредоточьтесь, — продолжал Гдовский. — Представьте, как сила перетекает сначала в вашу правую руку, а затем — в клинок и заполняет его, делает продолжением вас самих.

Я закрыл глаза и сосредоточился на ощущении рукояти в своей ладони. Представил, как энергия Феху и Уруз струится из запястья в пальцы, а оттуда — в клинок. Сначала ничего не происходило, но потом я почувствовал странную вибрацию — словно меч ожил и отвечал на мой призыв.

Когда я открыл глаза, стальной клинок был окутан слабым золотым свечением. Он стал тяжелее, но в то же время более послушным, живым.

— Вы заметили разницу, — это был не вопрос, а утверждение. Гдовский расхаживал между нами, наблюдая за результатами. — Для настоящего рунного воина оружие — не просто инструмент. Это канал для его силы, такой же важный, как рука или нога. В древности говорили: «Меч воина — это его душа». Для нас, ариев, это буквальная истина.

Он остановился в центре поляны и обнажил свой клинок. По лезвию пробежала ослепительная вспышка света, и воздух вокруг задрожал от источаемой мечом энергии.

— Когда вы полностью овладеете этим искусством, вы сможете резать сталь, как масло, и камень, как глину. Вы будете разить врагов не остротой клинка, а Рунной Силой.

Он сделал молниеносное движение мечом, и огромный валун, лежавший неподалеку, разлетелся на тысячи осколков. Мы застыли в оцепенении, глядя на демонстрацию могущества Рун.

— Как видите, вам есть к чему стремиться, — совершенно обыденным тоном заключил Гдовский. — А пока вернемся к азам!

Остаток тренировки был посвящен различным упражнениям на контроль рунной силы. Наставник показывал, как направлять энергию в разные части тела, как усиливать те или иные способности: слух, зрение, обоняние, рефлексы. К концу занятия все были вымотаны — управление Рунами требовало не только физических, но и ментальных усилий.

— Всем построиться в колонну и вложить мечи в ножны! — громко приказал Гдовский. — Пора возвращаться домой! Но мы с вами не в спортивном лагере и бегаем не для того, чтобы повышать выносливость! Попробуйте использовать Силу Рун во время бега! Бегом марш!

Обратно мы бежали той же тропой, что и пришли. Несмотря на все мои ментальные усилия, Руны оставались глухи к моим попыткам, и благодатная Сила не разливалась по мышцам, облегчая бег.

Наступил полдень, туман почти рассеялся, и лес выглядел обычным, хоть и диким. Птицы щебетали в ветвях, солнечные лучи прорезали кроны деревьев, а воздух полнился запахами хвои и влажной земли.

Внезапно тишину прорезал крик. Женский крик, полный ужаса и боли. Он был таким пронзительным, что мы все остановились, инстинктивно готовясь к атаке.

— Оставаться на месте! — рявкнул Гдовский, и его фигура растворилась в воздухе.

Крик повторился, перейдя в утробный вой, от которого волосы на затылке встали дыбом. Он доносился откуда-то справа от тропы, из густых зарослей кустарника.

— Туда! — мгновенно отреагировал я, в кровь хлынул адреналин, и Руны на запястье вспыхнули.

— Стой, идиот! — Свят попытался схватить меня за руку, но я был быстрее.

Феху и Уруз наполнили тело энергией, и я рванул сквозь подлесок, ломая ветки и перепрыгивая через низкие кусты. Сзади слышался треск — кто-то из ариев последовал за мной, но большинство, видимо, осталось на тропе, следуя приказу наставника.

Вой внезапно оборвался. На смену ему пришло шуршание, влажное чавканье и хруст костей. Звуки, которые невозможно перепутать ни с чем.

Я выскочил на небольшую прогалину и замер, чувствуя, как кровь стынет в жилах.

Посреди поляны лежало тело. Вернее, то, что от него осталось — изуродованный, разорванный почти пополам труп девушки. Ее лицо, искаженное гримасой ужаса, было единственным, что осталось нетронутым. Остальное…

Я отвел взгляд, чувствуя подступающую тошноту.

Над телом возвышалась Тварь. Она напоминала огромного жука-носорога — массивная туша, покрытая иссиня-черной хитиновой броней, длинная вытянутая морда с двойным рядом острых, как бритва, зубов, длинный, направленный вперед рог и множество шипастых лап, заканчивающихся черными, загнутыми когтями.

Тварь заметила меня и подняла морду, с которой капала свежая кровь. Ее глаза — красные, светящиеся в полумраке леса, вперились в мои. В них не было злобы. Только холодное внимание хищника, оценивающего новую добычу.

Я почувствовал, как волоски на руках встают дыбом. Это существо было не просто опасным — оно было смертельно опасным. Даже с двумя рунами у меня не было шансов его победить!

Тварь зарычала — раздался низкий, вибрирующий звук, от которого внутренности словно превратились в лед. Я начал медленно, очень медленно отступать, не сводя глаз с монстра. Тварь припала к земле, готовясь к прыжку. Ее пасть раскрылась шире, обнажая окровавленные клыки. Тонкие ноги напряглись, словно стальные пружины.

Воздух передо мной задрожал, и перед Тварью материализовался Гдовский. В его руке сверкнул меч, окутанный ярким золотым сиянием. Наставник сделал шаг вперед. Меч вспыхнул еще ярче, пульсируя в такт с рунами на его запястье.

— Назад! — крикнул Гдовский, и его голос отразился от деревьев, усиленный рунной магией. — Бегом в лагерь!

Я колебался: нельзя оставлять наставника один на один с Тварью! В этот момент на поляну выскочил Свят, а за ним — еще несколько кадетов.

— Я сказал: бегом! — прорычал Гдовский и ударил Рунной Силой.

И мы побежали. Быстро, отчаянно, забыв о дисциплине. Понеслись сквозь лес по тропинке, которая вела нас обратно к Крепости. Руны на моем запястье, наконец, вспыхнули золотом и наполнили каждую клетку тела вожделенной энергией.

Позади раздался рев — такой громкий и яростный, что птицы сорвались с веток и устремились в небо черным облаком. За ним последовал крик, но не ужаса, а боевой, полный решимости и гнева. Наставник вступил в схватку.

Мы остановились, вернувшись к основной группе, которая выполнила приказ Гдовского и осталась на месте.

— Что это… за дрянь… была? — выдохнул Свят, согнувшись пополам и упершись руками в колени.

— Гдовский справится, — уверенно сказал я. — Он же десятирунник. Такие ему на один зуб.

Я вспомнил растерзанное тело девушки и поморщился. Опасность, о которой предупреждал нас Гдовский, оказалась вполне реальной. Но одно дело знать об этом, и совсем другое — увидеть своими глазами, на что способны Твари.

Вскоре перед нами появился Гдовский. Его черная одежда была забрызгана красной, маслянистой кровью Твари, а лицо казалось высеченным из камня. На нем не проявлялись эмоции, как и в льдистых глазах, ставших похожими на стеклянные шарики.

— Что я говорил о территории за пределами лагеря? — холодно спросил он.

— Твари особенно любят лакомиться отстающими, — процитировал кто-то его утренние слова.

— Именно! — наставник кивнул, и на его лице промелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Девчонка из другого сектора решила, что может прогуляться одна. Может, хотела сбежать. Может, искала уединения. Теперь мы никогда не узнаем.

Он показал ее жетон и обвел нас тяжелым взглядом.

— Это ваш первый урок выживания на Полигоне. Твари здесь повсюду. Они чуют вашу Рунную Силу, как акулы чуют кровь в воде. И они всегда голодны. Всегда. Запомните это, если хотите дожить до конца Игр!

Мне снилась Ольга. В тусклом свете лампы ее лицо казалось нереальным, как у призрака. Но тело, изгибающееся надо мной в танце любви, было вполне материальным. Ее тонкие пальцы, ее кожа, ее губы, вкус которых я все еще ощущал… Все это оставалось со мной даже в глубинах сна, смешиваясь с реальностью и превращаясь в странное пограничное состояние.

Сон медленно размывался, превращаясь в полудрему, в которой я одновременно ощущал тепло ее рук и жесткость спального мешка под спиной. Память услужливо рисовала Ольгу, заставляя сердце сжиматься от тоски — не по ней, а по прошлой жизни. По миру, где я был Олегом Изборским, а не убийцей с двумя рунами на запястье.

Я не хотел возвращаться в реальность. Пытался удержать сон, вцепился в него, словно утопающий в соломинку, но он таял, растворялся, как утренний туман под лучами солнца, оставляя после себя лишь горечь и пустоту.

Рог протрубил так внезапно и так громко, что я подскочил на спальном мешке, не успев даже открыть глаза.

— Подъем, мамкины рунники! — гаркнул Гдовский с улицы, и его голос, усиленный Рунной Силой, легко проник сквозь ткань палатки. — На построение с оружием даю три минуты! Кто опоздает — тому Тварь в задницу!

Парни вокруг сонно зашевелились, кто-то выругался сквозь зубы, кто-то начал торопливо натягивать одежду. Я же обнаружил, что во мне включился какой-то странный режим — все движения стали отточенными, четкими, выверенными до миллиметра. Словно внутри появился некий автопилот, заранее знающий, что нужно делать.

Три минуты на все про все. А вокруг толкотня и ругань. Наплевав на условности, я выбрался из-под одеяла, схватил одежду и выскочил из палатки совершенно голым. Утренний воздух обжег кожу холодом, но я не обращал на это внимания. Натянул штаны прямо на улице, затем рубаху и опоясался.

Пара девчонок, уже одетых и стоящих неподалеку, с интересом наблюдали за моим импровизированным стриптизом. Одна из них даже присвистнула, хотя реакция была больше наигранная, чем восторженная.

— Хороший у тебя… пресс, Псковский! — крикнула она, и ее подруга захихикала.

Я только ухмыльнулся в ответ и, надев сандалии, побежал к душевой. У меня еще было время, чтобы почистить зубы и умыться. После того, как нас заставили раздеться на берегу Ладожского озера, понятие «стыд» потеряло для меня всякий смысл.

Вода в умывальнике была ледяной. Я плеснул ее в лицо и почувствовал, как исчезают остатки сонливости. Посмотрел на свое отражение в маленьком зеркале, висевшем над раковиной. Лицо осунулось, под глазами залегли тени. Взгляд стал другим — холодным, настороженным. Это был взгляд хищника, а не того мальчишки, которым я был всего несколько дней назад.

Когда я вернулся на плац, большинство кадетов еще выбирались из палаток, сонные и растрепанные. Девушки были более собранными — все они уже стояли в строю полностью экипированные.

Свят появился рядом со мной, когда я занял свое место в строю. Волосы у него торчали в разные стороны, глаза были мутными от недосыпа, но держался он достаточно бодро.

— Ты эксгибиционист, что ли — бегаешь голым по улице? — тихо спросил он, едва сдерживая смех.

— Уж лучше пусть на меня девки смотрят, чем вы, — парировал я, поправляя меч на поясе.

— Действительно, лучше пусть они, — согласился Свят, скосив взгляд на ряд аппетитных бюстов. — Подкинь им идею — пусть тоже голыми по утрам бегают… Хоть какое-то развлечение в этом аду!

— Кто-нибудь знает, что нам сегодня готовит наш садист? — спросила Вележская, стоявшая по правую руку от меня. Даже после ночи в палатке она выглядела великолепно, словно только что вышла из салона красоты.

— Очередную пытку, не сомневайся, — ответил Юрий Ростовский, поправляя ремень. — Этот удод получает удовольствие, издеваясь над нами.

— Тогда он настоящий мастер своего дела, — хмыкнул Свят. — У него талант.

Я хотел ответить, но в этот момент Гдовский вышел на середину плаца, и все разговоры мгновенно стихли. Наставник выглядел бодрым и свежим, словно не сражался вчера с Тварью на пределе сил. Ни следа усталости, ни намека на сонливость. Только привычное выражение снисходительного презрения на лице, да хищный блеск в глазах.

— Сегодня у нас насыщенный день, — начал он без лишних предисловий. — Бег по пересеченной местности, тренировка использования Рунной Силы и первые боевые спарринги. Если повезет, обойдемся без потерь.

Он обвел нас взглядом, словно пересчитывая.

— Ну что же, все выползли вовремя! — Гдовский ухмыльнулся. — У кромки леса вас ждут рюкзаки с едой и запасом воды. Каждый берет по одному. Будьте внимательны — эти мешки с гнильцой: они разные по весу. Ближние — самые легкие, дальние потяжелее будут. Приз за медлительность!

По рядам пронесся недовольный ропот, который Гдовский проигнорировал.

— Псковский! — резко произнес он, и я вздрогнул. — Будешь замыкающим. Твоя задача — подгонять ленивых пинками, желательно рунными, и криком предупредить всех об опасности до того, как напавшая сзади Тварь откусит тебе голову!

— Есть, — коротко ответил я, не желая давать ему повод для придирок.

Несколько кадетов позади меня фыркнули, видимо, представив живописную картину с моим обезглавленным телом.

— Вопросы? — по традиции спросил Гдовский, хотя было очевидно, что вопросы его не интересуют. — Нет? Тогда выдвигаемся!

К рюкзакам все припустили так, будто Твари за нами уже гнались. Я не спешил, потому что с детства не люблю суматоху.

На краю леса, как и обещал наставник, нас ждали рюкзаки — старые, потрепанные, но крепкие. Из них торчали деревянные рукояти учебных мечей. Рюкзаки разбирали в порядке прибытия. Первым достались самые легкие. Мне достался последний — тяжелый, как пудовая гиря, и чем-то плотно набитый. Не удивлюсь, если в нем окажутся камни.

— А это зачем? — спросила княжна Вележская, указывая на деревянное оружие. — Длинные мечи, чтобы компенсировать комплексы наших мальчиков?

Гдовский расхохотался, словно услышал лучшую шутку в своей жизни.

— Нет, милая, — ответил он, отсмеявшись. — Это зубочистки. Для Тварей. Вы — комплексный обед с приборами!

Его шутка вызвала нервные смешки, но большинство кадетов даже не улыбнулось. Очевидно, мысль о том, что нас могут использовать как приманку для Тварей, никому не показалась забавной.

— Гдовский развлекается, — пробурчал я, взваливая рюкзак на плечи — лямки врезались в плечи даже сквозь одежду.

— Не ворчи, как старый дед, — подбодрил меня Свят. — Вторая Руна дает тебе преимущество.

Он был прав. Тело, напитанное Рунной Силой, справлялось с нагрузкой намного лучше, чем раньше. Тяжесть рюкзака ощущалась, но не была невыносимой.

Мы побежали. Не быстро, но и не медленно — в темпе, который можно поддерживать часами. Я занял место в самом конце колонны, как и было приказано, следя за тем, чтобы никто не отставал.

Лесная тропа петляла между деревьев, то поднимаясь на небольшие холмы, то спускаясь в овраги. Почва под ногами была влажной, покрытой прошлогодними листьями и хвоей, которые пружинили при каждом шаге.

Я старался не смотреть в сторону той поляны, где вчера погибла девушка. Хотя это было сложно — память услужливо подсовывала картины ее растерзанного тела.

Странно, но воспоминания о ее смерти вызывали во мне меньше эмоций, чем должны были. Словно я смотрел на случившееся через толстое стекло, отделявшее меня от реальности.

Я сосредоточился на управлении потоками Силы во время бега. Время от времени приходилось окликать тех, кто начинал сбавлять темп, и подбадривать их коротким рунным импульсом. Ничего серьезного — просто легкий толчок Рунной Силы, чтобы напомнить об опасности. Этому я научился после разговора с наставником, а вчера вечером отточил мастерство на Святе.

Впереди раздался короткий вскрик, а затем приглушенный стон. Кто-то из кадетов упал, споткнувшись о корень, торчащий посреди тропы. Колонна замедлилась, а потом и вовсе остановилась.

Мы с Святом догнали остальных. На земле сидел Игорь Мценский — худой веснушчатый парень с рыжими волосами и большими голубыми глазами. Он держался за лодыжку и кусал губы, чтобы не заплакать от боли.

— Встать! — приказал Гдовский, появившись рядом с ним.

— Не могу, — сквозь зубы ответил Игорь. — Кажется, я сломал кость.

Наставник осмотрел ногу и покачал головой.

— В команде потеря, — объявил он, обращаясь ко всем нам. — Этот недотепа подвернул ногу. До точки назначения осталось два километра, и у команды есть три варианта действий: оставить его на корм Тварям, убить из милосердия, забрав Рунную Силу, или нести на себе. Ваш выбор, арии!

Повисла пауза. Все переглядывались, не решаясь высказаться первыми. Одни оценивающе смотрели на Мценского, словно прикидывая, не проще ли избавиться от балласта. Другие нервно переминались с ноги на ногу, явно не желая тащить на себе раненого. Третьи просто молчали.

— Несем на себе, — твердо заявил я, не дав возможности высказаться другим.

— Вот и неси, — сказал Юрий Ростовский, высокий и сильный парень, который явно претендовал на лидерство. — Твое решение — твоя ответственность!

Я посмотрел ему прямо в глаза. Его нужно размазать по этой тропинке, подумал я, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости. Руки непроизвольно сжались в кулаки, Руны на запястье вспыхнули золотом в предвкушении боя. Мы стояли друг напротив друга, и воздух почти искрил от напряжения.

— Ростовский, — тихо произнес я, — не дай мне повода проверить, насколько Уруз увеличила мою силу. Обещаю, результат тебе не понравится.

Что-то в моем взгляде или голосе заставило его отступить.

— Делай что хочешь, только потом не жалуйся, когда всех нас перебьют из-за твоего благородства! — бросил он и демонстративно отвернулся.

Я проглотил рвущиеся наружу слова. Ссора сейчас стала бы ошибкой. Игры Ариев длятся долго, и у меня еще будет возможность поставить Ростовского на место. А если нет — то Твари сделают это за меня.

Свят понял меня с полуслова. Мы подхватили неудачника, закинули его руки себе на плечи и встали в конец колонны, готовые продолжать путь наравне со всеми.

— Ну надо же, какое благородство, — с нескрываемым сарказмом протянул Гдовский. — Будем надеяться, что ваша доброта не убьет вас раньше времени.

Колонна двинулась дальше. Нести Мценского было тяжело, несмотря на его худобу. Плюс вес рюкзака. Наша скорость упала почти вдвое, и вскоре кадеты скрылись за поворотом, оставив нас далеко позади.

— Спасибо, — тихо произнес Игорь, когда мы остались одни.

— Не за что, — ответил я. — Выбирай — или мы с тобой, или ты с Тварями.

— Ростовский не стал помогать, — сказал он, морщась от боли при каждом нашем шаге. — Он только о себе думает.

— А ты прекрати болтать и попробуй активировать Руну, — буркнул Свят. — Попробуй поделиться Силой.

Мценский кивнул и сосредоточился. Его Руна на запястье слабо засветилась, но было очевидно, что управлять ею парень не умеет.

— Лучше, чем ничего, — ободрил его я. — Давай, Мценский, тужься сильнее, как в в сортире по вечерам! Представь, как энергия течет по твоим рукам и проникает в наши со Святом тела.!

— Мне… не нравится… это фраза… «проникает в наши тела»… — выдал Свят, недовольно скалясь.

— Держи дыхание и язык за зубами, — сказал я, и сжал зубы.

— Ни… хрена… не чувствую… — выдохнул Свят. — Мне кажется… что он даже потяжелел…

Мы бежали по лесу еще около получаса, прежде чем вышли на знакомую поляну с огромным старым дубом в центре. Остальные кадеты уже были там — расположились группами, распаковывали рюкзаки, доставали еду и воду.

Гдовский стоял у ствола, скрестив руки на груди, и наблюдал за нашим приближением с непроницаемым выражением лица.

— Наконец-то, — прокомментировал он, когда мы подошли ближе. — Я уж думал, вы решили устроить пикник!

Мы аккуратно опустили Мценского на траву и упали рядом, тяжело дыша. Кадеты смотрели на нас с безразличием, каждый был только за себя. Мне это не нравилось: с таким настроем команда далеко не уедет, но поделать ничего не мог. Пока не мог.

— У вас десять минут на отдых и перекус, — объявил наставник. — Затем начинаем тренировку с деревянными мечами.

Все полезли в рюкзаки и с недоумением уставились на Гдовского. Свят вытащил из своего камень и продемонстрировал мне. В моем они занимали две трети объема, а сверху лежал пакет с едой.

— Почему вы удивляетесь, — спросил наставник, вскинув брови. — Вы принесли с собой реквизит для тренировки. Чуть позже поймете — зачем!

Я достал из рюкзака краюху хлеба, кусок сыра и флягу с водой. Вода была теплой и отдавала металлом, но показалась вкуснее любого нектара.

— Не роскошь, но выбирать не приходится, — недовольно произнес Свят.

— Подъем, лежебоки! — скомандовал Гдовский через несколько минут. — Доставайте учебные мечи из рюкзаков и стройтесь в круг вокруг дуба!

Мы повиновались. Деревянные мечи были точными копиями боевых — такого же веса и баланса.

— Сегодня будем учиться направлять Рунную Силу в оружие, — сказал наставник, когда мы заняли свои места. — Вчера вы научились активировать Руны и перенаправлять энергию в разные части тела. Сегодня продолжим обучение с оружием.

Он достал свой собственный учебный меч — точно такой же, как у нас.

— Смотрите и учитесь!

Гдовский сосредоточился, и его тело окутала голубоватая аура. Затем эта аура перетекла в меч, который засветился ярко-желтым пламенем. Наставник сделал несколько взмахов, и воздух буквально загудел от концентрации Силы.

— Рунная Сила делает даже деревянный меч смертоносным оружием, — пояснил он. — С ее помощью вы можете рассечь сталь, разбить камень и, конечно, убить Тварь. Или человека, если в этом возникнет необходимость.

Он скептически оглядел нас.

— Разбейтесь на пары и пробуйте. Сначала просто активируйте Руны, затем направьте Силу в меч. Не форсируйте процесс — это требует концентрации и контроля. Кстати, если удастся наполнить меч Силой, не пытайтесь бить им напарника — велик шанс нанести серьезную травму.

Я встал в пару со Святом. Мы отошли в сторону и обнажили клинки.

— Ты первый, — предложил я.

Свят кивнул и сосредоточился. Его Руна засветилась, и вскоре тело окуталось слабым свечением. Он попытался перенаправить эту энергию в меч, но ничего не вышло — клинок оставался темным.

— Не так просто, как кажется, — пробормотал он, пробуя снова и снова.

Я сосредоточился на своих Рунах. Феху и Уруз, в отличие от Руны Свята, отозвались почти мгновенно. Я ощутил, как тело наполняется энергией — горячей, живой, нетерпеливой. Она струилась по венам, заставляя сердце биться чаще.

Я представил, как эта энергия перетекает в меч — не сразу, а постепенно, словно ручеек, наполняющий озеро. К моему удивлению, деревянная рукоять в моей руке начала светиться слабым золотистым светом.

— У тебя получается! — воскликнул Свят, глядя на мой меч.

Я не ответил, полностью поглощенный новым ощущением. Меч стал продолжением моей руки, нет — продолжением меня самого. Я чувствовал его так же ясно, как собственные пальцы, и мог управлять потоком энергии, текущим по нему. «Оружие должно стать продолжением твоей руки, частью тебя» — всегда говорил Иван Петрович, и только сейчас я понял, что он имел в виду.

Ощущение было странным — не просто контроль над мечом, а скорее слияние с ним. Я чувствовал текстуру дерева, из которого он был сделан, чувствовал каждую его неровность, каждый скол, словно они были на моей собственной коже. Когда я делал взмах, то словно резал воздух не мечом, а продолжением руки — только более длинным, более острым, более смертоносным.

И что самое удивительное — меч становился легче по мере того, как наполнялся Силой. Словно вес деревянного клинка становился отрицательным, уравновешивая массу моей руки, делая весь комплекс «рука-меч» идеально сбалансированным.

Я сделал несколько пробных движений — не просто взмахов, а тренировочных ката, которым меня обучал отец. Клинок рассекал воздух с тихим свистом, оставляя за собой золотистый след, как если бы я писал светом на темном холсте.

— Впечатляюще, Псковский, — произнес Гдовский, неожиданно оказавшийся рядом. — Для новичка очень даже неплохо.

Я вздрогнул, и свечение меча мгновенно угасло.

— Концентрация, — наставник покачал головой. — Без нее вся Сила — пустышка.

Он отошел к другой паре, а мы со Святом переглянулись.

— Не знал, что ты уже настолько освоился со своими Рунами, — сказал Свят, явно впечатленный.

— Я сам не знал, — признался я. — Получилось само собой.

Тренировка продолжалась около часа. Постепенно у большинства кадетов начало получаться направлять Силу в меч, хотя у некоторых это вызывало явные затруднения. Мценский, например, только и мог, что слабо активировать свою Руну, но о наполнении клинка Силой и речи не шло.

— Обед! — объявил Гдовский, когда солнце достигло зенита.

Мы разбрелись по поляне, доставая из рюкзаков оставшуюся еду. Я сел рядом со Святом и Мценским, который все еще выглядел подавленным из-за своей неудачи.

— Не переживай, — попытался подбодрить его я. — У каждого свой темп обучения.

— Дело не в темпе, — тихо ответил Игорь. — Я не чувствую Силу. Я слабое звено.

— Нет слабых звеньев, — возразил Свят с полным ртом. — Есть различные задачи. Не всем быть в первых рядах. Кто-то должен прикрывать тылы, лечить раненых, разведывать территорию…

Мценский слабо улыбнулся, но было видно, что слова Свята не слишком его убедили.

— Продолжаем! — зычный голос Гдовского прервал наш разговор.

Мы нехотя поднялись на ноги, и в этот момент я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Воздух словно загустел, а виски заломило. Секундой позже нас накрыла волна Рунной Силы — такая мощная, что некоторые арии пошатнулись.

В первое мгновение я не понял, что происходит, а затем услышал треск, доносящийся из чащи.

— Мечи к бою! — закричал Гдовский. — Да не учебные, боевые!

Все мгновенно выхватили настоящие мечи из-за пояса, оставив деревянные на земле. Я не был исключением — инстинктивно обнажил клинок и активировал Руны, чувствуя, как тело наполняется силой и скоростью.

— Построиться! — приказал наставник, очертив мечом конус. — Псковский — сюда!

Треск становился громче, и лес словно расступился, выпуская на поляну Тварь, которая двигалась с невероятной для своих размеров скоростью. Не просто Тварь, а нечто гораздо более опасное, чем та змея, которую я убил у колодца. Эта была размером с небольшой автомобиль — массивное туловище на восьми суставчатых лапах, увенчанное головой, напоминающей череп гигантского насекомого, с рядами острых жвал впереди.

— Твари четвертого-пятого ранга редко забредают так близко к Крепости, — прокомментировал Гдовский, делая шаг назад. — Приготовьтесь!

Монстр замер на краю поляны, принюхиваясь. Из его пасти на траву капала густая слюна, которая шипела и дымилась, соприкасаясь с землей.

— Наставник, — нерешительно произнес кто-то из девушек, — может, нам лучше… отступить?

— Отступить? — Гдовский рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Вы думаете, что я буду подтирать вам задницу постоянно? Нет, дети мои, сегодня у вас первая настоящая битва. Не на жизнь, а на смерть. Развлекайтесь!

Гдовский растаял в воздухе, и все поняли, что наставник не собирается нам помогать. Это испытание мы должны пройти сами.

Тварь была непохожа на земных хищников. Каждое ее движение излучало чуждость, противоестественность, словно она нарушала все известные мне законы природы. Ее восемь конечностей двигались не синхронно, а каждая в своем ритме, создавая странную, гипнотическую картину, от которой начинала кружиться голова.

Тварь зарычала — нас накрыл низкий, вибрирующий звук, от которого у меня волосы встали дыбом. А затем она ринулась в атаку.

Мы выстроились треугольником, обнажив мечи. Я — в вершине, напротив Твари, а все остальные по двум расходящимся от меня сторонам. Мы боялись. Дрожали от ужаса. Страхом пах даже воздух, которым я дышал.

Тварь перед нами застыла в напряженном ожидании. Здоровенная — размером с внедорожник, что-то среднее между пауком и скорпионом, с иссиня-черным хитиновым панцирем. Восемь суставчатых конечностей, каждая толщиной с мою ногу. На огромной башке — ассорти из смертоносных приспособлений: клешни, пики и жвала. Голова сегментированная, вся усыпана фасеточными глазами — темно-красными, как засохшая кровь.

Я крепче сжал рукоять меча, чувствуя, как взмокли ладони. Впервые за все время на Играх мной овладел настоящий, первобытный страх — не то мрачное ожидание скорой смерти, с которым я жил последние дни, а животный ужас перед хищником, перед его клыками и когтями.

— Один на один — верная смерть, — сказала Вележская, не отводя взгляда от Твари. — Нас много. В этом наш шанс.

Ее голос звучал спокойно и ровно, словно речь шла о том, в каком составе мы собираемся ужинать. Эта способность сохранять ледяное спокойствие в шаге от смерти вызывала уважение. Нет, правда — я даже немного позавидовал.

Времени на размышления не было. Если не взять инициативу в свои руки, можно считать, что мы уже покойники. Страх парализует, и Тварь перебьет нас, как кроликов в садке.

— Разбиваемся на тройки от Вележской и Тверского, — скомандовал я так уверенно, что сам себе удивился. — Атакуем как гончие медведя: со всех сторон одновременно. Первыми заходят в тыл крайние от меня тройки…

Тварь зарычала — рев был такой низкий, что больше ощущался всем телом, чем слышался ушами. Вибрация пробежала по поляне, заставив дрожать траву и листья. Суставчатые лапы подрагивали в нетерпении, панцирь отливал маслянистой чернотой. Тварь замерла, буравя нас десятками глаз, явно выбирая направление атаки.

От нее шли волны Рунной Силы, виски ломило, и казалось, что воздух вокруг сгустился до состояния киселя. Я почувствовал враждебность, исходящую от Твари, ее жажду крови, ее голод, ее ярость. Она ненавидела нас не просто как добычу — она ненавидела нас как вид, как угрозу.

А потом Тварь рванулась в атаку — так стремительно, что я едва успел выкрикнуть:

— В бой!

Она неслась прямо на меня, но ряды ариев, стоящих по обе стороны от линии атаки, дрогнули. Половина бросилась врассыпную, а те, кто все же решились напасть на монстра, не успевали его догнать. Мценский тоже бросился наутек, но его подвела вывихнутая лодыжка.

Тварь замедлила бег, и одна ее из фронтальных конечностей, похожая на помесь клешни краба с серпом, метнулась вперед с нечеловеческой скоростью. Удар вышел чистым и точным. Лезвие рассекло шею Мценского, как горячий нож — масло. Голова с застывшим на лице выражением ужаса отделилась от тела и взлетела в воздух. Тело простояло еще пару секунд, судорожно сжимая рукоять меча, а потом рухнуло на землю, извергая фонтан крови из рассеченной шеи.

— Единый… — выдохнул кто-то рядом.

Смерть Мценского позволила нескольким парням и девчонкам догнать Тварь сзади, их клинки вспыхнули золотом и вонзились в филейную часть монстра. Тварь взвыла, крутнулась волчком и заревела, задрав морду вверх.

— По суставам! — закричал я, бросаясь в атаку. — Бейте по суставам!

Свят и Вележская ринулись за мной. Мы ударили почти одновременно, целясь в места соединения лап с туловищем. Мой клинок глубоко вонзился в плоть Твари, и раздался визг, от которого заложило уши. Клинок Вележской тоже нашел цель, рассек хитиновый панцирь и застрял в нем.

Тварь заверещала снова — звук был настолько высокий и пронзительный, что некоторые схватились за уши. Она резко развернулась мордой ко мне, ища цель, и кадеты снова атаковали ее сзади. Ей отрубили заднюю лапу, и из обрубка хлынула кровь, забрызгивая все вокруг.

Тварь взвыла от боли и ярости, как подстреленный медведь. Ее тело изогнулось немыслимым образом, словно в нем не было жесткого скелета, и покрытый шипами хвост хлестнул троих нападавших, сбивая их с ног. Арии покатились по земле, а Тварь ринулась вперед, то есть на меня.

Я оттолкнул Вележскую с пути монстра. Сам отскочил в другую сторону, крутанувшись в воздухе, как дельфин над волной. Вторая Руна дарила телу такую точность и грацию, каких я раньше и представить не мог.

Тверской нанес удар сбоку, обрубив одно из жвал и замешкался, пытаясь выдернуть меч, застрявший в хитиновом панцире. Тварь отбросила его клешней, и Свят отлетел на несколько метров, впечатавшись в дерево. Он сполз по стволу и замер, оглушенный.

Монстр развернулся ко мне, и внезапно я осознал жуткую истину — он разумен. В темно-красных, стекловидных глазах читалась работа мысли. Тварь выбрала меня следующей жертвой, и сейчас готовила новый удар.

Обе Руны на запястье вспыхнули одновременно, и Сила растеклась по телу, наполняя каждую мышцу, каждый нерв. Мир вокруг будто подернулся туманом и замедлился, а мои движения стали четкими и выверенными, словно я двигался в другом временном измерении.

Я увернулся от первого удара, и клешня Твари рассекла воздух там, где только что была моя голова. Выпад был настолько стремительным, что я ощутил кожей движение воздуха, а на землю упал отсеченный кончик моей косы. Извернувшись, я ударил мечом по сочленению клешни, и отрубил ее. Тварь отдернула покалеченную конечность и завизжала.

Она атаковала с яростью загнанного в угол хищника, нанося удары сразу всеми жвалами, клешнями и шипами. Я парировал, уклонялся, отпрыгивал, но пространство для маневра сужалось с каждой секундой. Другие арии перегруппировались и, окружив Тварь, атаковали ее со всех сторон.

Я ушел от лобовой атаки, упал на землю, и в перекате нанес удар мечом по передней лапе. Клинок отсек ее, и Тварь вновь завизжала от боли. Она попыталась отступить, но тут же лишилась еще двух задних лап. Ее движения замедлились, а из множества ран струилась темно-красная кровь.

Но даже раненая и ослабленная, Тварь оставалась смертельно опасной. В отчаянном рывке она метнулась к Святу, который все еще двигался с трудом. Один из шипов на ее морде взметнулся для убийственного удара.

— Свят! — крикнул я, бросаясь наперерез, но понимая, что не успеваю.

Время словно застыло. Я видел, как расширяются глаза Свята, осознавшего неотвратимость смерти. Видел, как Вележская поднимает меч, пытаясь отвлечь Тварь, но двигается слишком медленно. Видел, как острый шип Твари нацеливается прямо в живот моего друга.

В этот момент меня затопило отчаяние, смешанное с яростью. Я не мог потерять еще одного близкого человека. Мысль о том, что после всего, что случилось с моей семьей, я потеряю и Свята, была невыносимой.

Я рванулся вперед, хотя понимал, что физически не могу преодолеть разделяющее нас расстояние за доли секунды. И тут случилось нечто странное — Руны на запястье вспыхнули так ярко, что свет их пробился даже сквозь ткань одежды. Мир вокруг мигнул, и картинка сместилась, как при склейке кадров в старом фильме. Я почувствовал тошноту и головокружение, а в следующий миг обнаружил, что стою между Святом и Тварью, хотя долю секунды назад был в нескольких метрах от них.

Я не успел осознать, что произошло — тело действовало инстинктивно. Мой клинок отрубил шип, но сила выпада была столь велика, что меня отбросило вбок, и я приземлился на траву недалеко от Свята. Меня охватил ужас — Тварь взметнула еще один шип.

Он вонзился в живот Свята и вышел через спину. Я видел, как кончик хитинового лезвия показался из-под лопатки, пробив тело насквозь. Видел, как в шоке расширились глаза Свята, как в беззвучном крике раскрылся рот, как потекла струйка крови из уголка губ.

— Нет! — мой вопль был полон отчаяния и ярости.

Тварь выдернула шип, и Свят рухнул на колени, прижимая ладони к страшной ране, из которой толчками вытекала кровь. Серое лицо, остекленевший взгляд, дрожащие губы — все говорило о том, что он нежилец.

Ярость захлестнула меня, сметая все на своем пути. Я больше не думал, не рассуждал, не планировал. Я превратился в Тварь, и хотел лишь одного — убивать. Руны на запястье вспыхнули золотом, Сила хлынула в тело и меч, а воздух вокруг меня подернулся рябью.

Я оттолкнулся от земли и бросился на Тварь, наплевав на опасность. Я метил не в хитиновый панцирь, не в конечности, а в сочленение головы с туловищем — туда, где интуитивно чувствовал скопление нервных узлов Твари.

Меч вошел глубоко, почти по рукоять, рассекая хитиновые пластины, словно бумагу. Тварь содрогнулась всем телом и завизжала — не угрожающе, а в безумной агонии. Я навалился на клинок всем своим весом, и Тварь начала заваливаться набок.

Наконец, она рухнула на землю, судорожно содрогаясь в конвульсиях. Темно-красная, маслянистая кровь хлестала из из раны, но Тварь была еще жива — дергалась и шипела, хотя удар был смертельным.

Я отбросил меч, бросился к Святу и упал перед ним на колени. Его лицо стало серым, как промокшая газета, глаза затуманились, а губы посинели. Живот представлял собой кровавое месиво — рана зияла от паха до грудины, обнажая внутренности. Изо рта при каждом выдохе толчками выплескивалась кровь.

— Не умирай, — хрипло пробормотал я, сжимая его плечи, — только не умирай…

Никогда я не чувствовал себя таким беспомощным. Я мог добить Тварь, но не мог исцелить умирающего друга. Он попытался что-то сказать, но захлебнулся кровью. Его рука судорожно сжалась, хватая воздух. Я понял: Свят все еще ищет свой меч.

Краем глаза я заметил, как Ростовский направляется к поверженной Твари, которая все еще агонизировала на земле. Его намерения были очевидны — добить монстра и забрать его Силу, получив вторую Руну.

В голове что-то щелкнуло. Я понял, что нужно помочь Святу нанести последний удар и получить вторую Руну. Это был единственный шанс на спасение.

Я не помню, как встал. Не помню, как сделал первый шаг. Все произошло инстинктивно — я активировал обе Руны, собираясь бежать к Ростовскому, чтобы остановить его. И вдруг мир вокруг смазался, как акварельная картина под дождем, в глазах потемнело, а желудок подпрыгнул к горлу. В следующий миг я обнаружил себя прямо перед Ростовским.

Он не успел отреагировать — видимо, слишком сильно сосредоточился на Твари. Мой кулак впечатался в его челюсть, голова парня мотнулась как у тряпичной куклы, и он рухнул на землю без сознания.

Когда адреналин схлынул, пришло осознание. Я снова переместился в пространстве — как минимум на пять-шесть метров, почти мгновенно. Рунная Сила позволила мне сделать то, что я считал невозможным для двойки. Но времени размышлять об этом не было.

Я развернулся к остальным ариям, которые приближались к агонизирующей Твари с явным намерением нанести смертельный удар. Их лица выражали смесь страха, азарта и жадности — все хотели заполучить вторую Руну.

— Прочь от Твари! — истошно завопил я.

Но одного крика было недостаточно. Я вскинул руку, направляя ее в сторону приближающихся ариев, и активировал обе Руны. Из моей ладони вырвался золотистый импульс энергии — не материальный, а волновой.

Арии отшатнулись, словно от удара, и застыли. Никто не ожидал, что я смогу использовать Рунную Силу так — дистанционно, без физического контакта. Я и сам этого не ожидал. Но размышлять об этом было некогда.

— Несите сюда Свята! — приказал я, указывая на истекающего кровью друга. — Живо! И выдернул его меч из морды умирающей твари.

Никто не пошевелился. В их глазах плескался страх вперемешку с недоверием. Они боялись — и Твари, и меня.

— Быстрее! — заорал я, и две девушки — Вележская и ее подруга, кажется, Анна — бросились к Святу.

Они подняли его бережно, словно хрупкую вазу, и медленно, стараясь не тревожить раны, понесли к мелко дрожащей Твари. Кровь Свята текла на траву, и я молил Единого, чтобы он подарил парню еще минуту или две жизни.

— Положите его на Тварь, — приказал я, и девушки осторожно опустили Свята на хитиновый панцирь.

Он был без сознания, но руны на запястье светились, хотя и очень тускло.

Я вложил меч в его безжизненную руку и обхватил его пальцы своими, направляя оружие. Затем приставил острие к пульсирующей ране на шее Твари, откуда все еще сочилась кровь.

— Ты выживешь… — прошептал я и одним сильным движением вонзил меч, удерживаемый в руке Свята, глубоко в тело умирающего монстра.

Лезвие вошло легко, словно в подтаявшее масло, поразив какой-то жизненно важный орган. Тварь вздрогнула всем телом, издала последний пронзительный визг и замерла.

Глаза Свята широко распахнулись и зажглись неоновым огнем. Тело выгнулось дугой, будто через него пропустили мощный электрический разряд. По коже побежали золотистые линии, складываясь в узоры и Руны древнего языка наших предков.

Страшная рана на животе начала светиться изнутри, словно наполняясь жидким золотом. Затаив дыхание, я наблюдал, как разорванная плоть срастается, как внутренности перемещаются и занимают положенные им места, как кожа затягивается с неправдоподобной скоростью.

Через минуту на теле Свята не осталось ни одного повреждения, а на его запястье, рядом с первой руной, вспыхнула вторая — такая же, как у меня.

Свят сделал глубокий, судорожный вдох — не как умирающий, а как новорожденный, впервые наполняющий легкие воздухом. Его взгляд сфокусировался на мне, и в нем отразилась целая гамма эмоций — удивление, благодарность, непонимание и восторг.

— Олег, — произнес он чистым, сильным голосом, совершенно не похожим на предсмертный хрип, — я цел?

— Ты жив, Свят! — радостно ответил я, помогая ему сесть. — Тварь едва не убила тебя, но получение второй Руны полностью исцелило.

Тверской провел рукой по животу, где еще недавно зияла страшная рана. Сейчас там остался лишь бледно-розовый шрам, который бледнел и рассасывался на глазах.

— Это ты… — начал он, разглядывая новую Руну на запястье, но вдруг глаза парня закатились, и он бессильно обмяк в моих руках.

— Свят! — я схватил его за плечи, опустил на землю и приложил ухо к груди.

Сердце билось. Ровно, сильно, уверенно. Дыхание было глубоким и спокойным. Но он был без сознания.

— С ним все в порядке, — раздался спокойный голос из-за спины.

Я обернулся и увидел Гдовского, материализовавшегося из воздуха в шаге от меня. Как обычно, он выглядел собранным и безупречным, словно не было ни схватки, ни крови, ни смертей.

— Его организм потратил слишком много энергии на регенерацию, — продолжил наставник, опускаясь на корточки рядом со Святом. — Парню нужен отдых. Сутки, может, двое — и будет как новенький. Даже лучше прежнего — с двумя Рунами.

Наставник окинул внимательным взглядом поляну — мертвую Тварь, обезглавленное тело Мценского, раненых ариев — и его губы тронула едва заметная улыбка.

— Неплохо, — произнес он с оттенком удивления. — Честно говоря, ожидал больших потерь. Пятый ранг — это не шутки.

Он взял Свята за левую руку, и посмотрел на вторую Руну, мерцающую на запястье. Затем посмотрел на меня, и улыбнулся, столкнувшись с моим ненавистным взглядом.

— Любопытно, — пробормотал он, поднимаясь на ноги, — очень любопытно…

— Вы почувствовали Тварь заранее? — спросил я, ощущая, как внутри зарождается волна неконтролируемого гнева. — Вы нарочно привели нас сюда, зная, что она появится⁈

— Разумеется, — спокойно подтвердил Гдовский. — Это Игры Ариев, Псковский, а не спортивный лагерь. Здесь ничего не происходит случайно, пока рядом с вами наставники. И между прочим, ваша задача изначально была не победить, а просто продержаться достаточно долго, чтобы я вмешался. Но вы превзошли ожидания. В целом проверку команда прошла!

Проверку? Я с трудом сдержался, чтобы его не ударить. Самоконтроль, самоконтроль и еще раз самоконтроль!

— Ты удивил меня, Псковский. Все нормальные арии пекутся только о собственной заднице, а ты подарил Руну другу. Нестандартный выбор…

Он кивнул на Ростовского, который все еще валялся без сознания.

— А с этим что стряслось?

— Споткнулся о корень, — ответил я, не моргнув глазом.

— Ну да, конечно! — Гдовский усмехнулся. — Мог бы соврать, что его Тварь приложила…

Наставник встал на ноги и оглядел окруживших нас парней и девчонок.

— Арии, — обратился он к нам. — Сегодня вы впервые схлестнулись с Тварью высокого ранга. И устояли. И вышли победителями с минимальными потерями! Да, некоторые из вас попросту сбежали с поля боя! Но это ваш и только ваш выбор, и никаких наказаний не будет! Присматривайтесь друг к другу и не забывайте, что уже через несколько дней каждый поступок будет влиять на рейтинг! Ваша победа заслуживает уважения. И поощрения!

По рядам ариев пробежал удивленный шепоток.

— Да, — кивнул Гдовский, и на его лице появилась кривая усмешка, — сегодня вечером пьем. Пиво у нас безалкогольное, но традиции нужно уважать!

Только сейчас я полностью осознал, что в схватке выжили не все. Мценский был мертв — голова лежала отдельно от тела, глаза открыты и уставлены в небо с застывшим выражением всепоглощающего ужаса. Еще несколько ариев получили ранения разной степени тяжести.

— Делайте носилки для раненых и мертвых, — скомандовал Гдовский, — и возвращаемся в лагерь. Сегодня вы заслужили передышку. Завтра продолжим тренировки.

Наставник говорил что-то еще, но его слова не достигали моего сознания. Активировав Руны, я рванул в чащу леса и остановился лишь тогда, когда до меня перестали доноситься звуки его голоса.

В голове был сумбур. События последних минут вспыхивали перед внутренним взором, как кадры кинопленки. Я словно раздвоился — одна часть меня наблюдала за мной со стороны, анализировала, а другая все еще кипела от выброса адреналина и сражалась с фантомной Тварью.

Сегодня я первый раз переместился в пространстве. И первый раз ударил Рунной Силой. Имея на запястье всего две Руны. А еще я проявил слабость на глазах у всех — показал, как дорог мне Свят. Чтоб их! Спасая Свята, я на самом деле подсознательно пытался спасти своих родственников. Я просто не мог потерять единственного близкого человека.

Я настолько погрузился в собственные мысли, что не заметил, как подошла княжна Вележская. Она встала напротив и с интересом посмотрела мне в глаза.

— Ты хороший парень, Псковский, но твои чувства к Тверскому могут…

— Будь ты парнем, я бы ударил тебя за эти слова… — оборвал я ее, сердито вскидывая голову.

Вележская хмыкнула, ничуть не испугавшись.

— Но я девушка, и что…

Я не дал ей договорить, обнял за шею и поцеловал — по-настоящему, с языком, как мы шутили в младшей школе. Сам не знаю, что на меня нашло — может, все еще действовал адреналин, выброшенный в кровь во время боя, а может, меня задел ее намек. Но поцелуй оказался приятным и возбуждающим, и мне не хотелось его прерывать. Вележской, судя по всему — тоже.

— Это что сейчас было? — спросила она через некоторое время, мягко отстраняясь.

— Доказательство! — ответил я и с трудом отвел взгляд от ее полуоткрытых, зовущих губ. — Парни интересуют меня лишь в качестве друзей…

— Меня тоже — только в качестве друзей, по крайней мере на Играх! — она засмеялась, а затем медленно провела большим пальцем по моей скуле и губам.

Кукольное личико княжны находилось очень близко, и я чувствовал ее горячее дыхание на моей щеке. Ситуация стремительно выходила из-под контроля — я все еще был на взводе, и моя плоть реагировала на близость привлекательной девушки совершенно недвусмысленно.

— Я про дружеские чувства говорила, — пояснила она. — В твоих предпочтениях я даже не сомневалась. Но речь не об этом. Олег, команде очень нужна ударная сила, а ты подарил Руну Святу!

— Я просто спас его! — ответил я.

Я очень сомневался, что получил бы третью Руну, убив всего лишь одну Тварь, пусть даже пятого ранга, но спорить не стал.

— Теперь у нас в команде два двухрунника вместо одного трехрунника…

— И это неплохо!

— Нет, Олег, плохо, потому что нам нужен лидер, который сможет приказывать, лидер, которого будут бояться! А для этого он должен быть на порядок сильнее остальных!

— Ты предлагаешь мне им стать?

— Я не хочу, чтобы им стал Ростовский!

Княжна мягко притянула меня за шею, и мы снова целовались — долго и страстно, как будто хотели забыть все, что произошло в последние дни. Ее сильное и горячее тело прижималось к моему, ладони блуждали по спине под рубашкой, а пальцы зарывались в волосы.

Голова кружилась, словно от крепкого вина.

— Возвращаюсь на поляну, — сказала она, с неохотой прервав поцелуй. — А ты сядь на пенек, успокойся и подумай о том, что я предложила. — Она опустила взгляд на мой вздыбленный пах. — Если, конечно, ты в состоянии думать…

Я проснулся за секунду до сигнала. Никакой томительной полудремы, никакого желания поваляться еще пять минут. Это была одна из малозаметных перемен, которые принесли с собой Руны — полный, мгновенный контроль над телом и разумом.

Через миг раздался сигнал рога — такой же мерзкий и пронзительный, как и последние несколько дней. Я вздрогнул, будто меня ударили током. Эта реакция тоже стала автоматической, как у подопытной собаки.

Вокруг просыпались парни. Кто-то сонно бормотал проклятия, кто-то зевал, кто-то торопливо натягивал одежду. Обычное утро на Играх. Уже почти привычное.

Сквозь плотную ткань палатки просачивался серый предрассветный свет, рисуя странные узоры на наших лицах. Я перевел взгляд на соседний спальный мешок, в котором зашевелился Свят. Застонал, сел, потер глаза.

Совершенно обычные движения — если забыть, что вчера я видел его умирающим. Видел, как Тварь проткнула его насквозь шипом. Видел бледное лицо, остекленевшие глаза, губы, с которых стекала кровь.

А сегодня — абсолютно здоровый парень. Ни шрама, ни следа вчерашних ран. Цвет лица здоровый, с легким румянцем.

— Удовы Игры, — пробормотал Тверской, поморщившись от нового гудка рога. — От этого звука я буду вздрагивать до самой старости. Если, конечно, до нее доживу.

Последнюю фразу он произнес почти шепотом, но я расслышал. Руны обостряли слух — как и все прочие чувства.

— Как ты? — спросил я, внимательно вглядываясь в его лицо.

Фантастически, — Свят потянулся, демонстративно выгнув спину. — Никогда не чувствовал себя лучше. Словно заново родился.

— Я видел, как ты умирал, — тихо сказал я.

Свят перестал улыбаться и посмотрел мне в глаза. Тут, в предрассветном полумраке палатки, мы впервые по-настоящему были откровенны друг с другом. Не пытались храбриться или шутить. Просто два человека, которые пережили нечто необъяснимое.

Я заметил, как его пальцы нервно теребят край спального мешка — едва заметное движение, которое выдавало его истинные чувства лучше любых слов.

— Я тоже это помню, — так же тихо ответил он. — Это было страшно. Боль такая, что мозг отключается. Потом — ничего. Пустота. А затем, словно выключатель щелкнул, и все системы перезагрузились. Свет, звук, ощущения… — он замолчал. — Спасибо! Если бы не ты, я бы уже сгорел в погребальном костре…

Такие слова требовали какого-то пафосного ответа. Что-то в стиле «я бы сделал то же самое для каждого из своей команды» или «ты спас меня на ладье в первый день, я просто вернул долг». Но вместо этого я просто сказал правду.

— Я не мог позволить этому случиться…

Я протянул руку, и Свят ответил крепким рукопожатием. Не было нужды говорить больше. В этом простом жесте было все — наше негласное соглашение, клятва стоять друг за друга, доверие, которое не выразить словами.

Вокруг просыпалась жизнь. Шуршание одежды, сонные проклятия, звон металла, когда кто-то случайно задевал оружие. Наш момент истины растворился в этой обыденной суете.

— На построение три минуты! — донесся снаружи голос Гдовского. — Кто последний — того на корм Тварям!

Свят закатил глаза, но тем не менее начал быстро одеваться. Он натягивал форму быстрыми, экономными движениями. Его тело, преображенное Рунами, двигалось с привычной кошачьей грацией, но без единого лишнего жеста.

— Ну вот, опять этот шутник, — вздохнул он. — Надеюсь, сегодня обойдемся без смертей.

— Я тоже на это надеюсь, — ответил я, хотя внутренний голос шептал, что надежда эта иллюзорна.

Надежда вообще — самая большая иллюзия на Играх. Единственная реальность здесь — это смерть. Кто-то из нас погибнет сегодня. Кто-то завтра. Кто-то послезавтра. Так будет продолжаться, пока не останутся только самые сильные, самые хитрые и самые жестокие.

Но сколько бы я ни ругал Игры, сколько бы ни проклинал их жестокость, внутри меня жила странная, пугающая правда: часть меня наслаждалась этой борьбой, этим безумием. Руны вытащили на поверхность что-то первобытное, дикое, что таится в каждом человеке. И я не был уверен, что смогу когда-нибудь загнать этого зверя обратно.

Когда мы выстроились на плацу, уже полностью рассвело. Воздух, пропитанный утренней свежестью, бодрил не хуже ледяного душа. Над лесом поднималось солнце, окрашивая вершины деревьев янтарным светом. В этом спокойном сиянии нового дня было что-то циничное — словно природа намеренно демонстрировала свое безразличие к людским смертям.

Я смотрел на лица товарищей по команде, привыкая к мысли, что многих из них через пару месяцев не станет. Это были уже не те испуганные мальчишки и девчонки, которых я встретил на берегу Ладоги. За несколько дней они изменились, стали жестче и опаснее.

В их глазах появился странный блеск — смесь страха и возбуждения, желания выжить и жажды убивать. Они становились оружием — именно тем, во что должны были превратиться согласно планам Империи. Стая волков, готовых выть на луну и рвать глотки врагам.

Гдовский стоял перед строем, заложив руки за спину. Как всегда — свежий, словно только что из душа, с идеально прямой спиной и пронзительным взглядом. Я давно заметил эту его особенность — он никогда не выглядел усталым или измотанным. Казалось, что наставник вообще не нуждается в отдыхе.

Он был красив той особой, хищной красотой, которая скорее отталкивает, чем притягивает. Морщинки в уголках глаз выдавали его возраст — около сорока, хотя про обладателей Рун всегда трудно сказать наверняка. Некоторые из высших Рунных перешагнули столетний рубеж, но выглядели едва на пятьдесят.

— Твари бегают по лесу стаями, — объявил Гдовский, обводя нас внимательным взглядом. — Еще не забыли вчерашнюю? Так вот, у нее осталось немало друзей и родственников, которые с радостью попробуют вас на зуб.

По рядам ариев пробежал нервный шепоток. Все еще помнили, как выглядела вчерашняя Тварь. И ранения, которые она нанесла. И то, как расправилась с Мценским — отсекла голову одним ударом, словно косой траву срезала.

Раненые вчера арии тоже стояли в строю — их излечила вызванная из Крепости целительница. Этот жест доброй воли наставника изрядно меня удивил, но я не был уверен, что лечить нас будут всегда.

— А может, не стоит снова туда идти? — робко спросила русоволосая девушка из первого ряда.

Кажется, ее звали Мария, одна из тех, кто вчера пытался бежать с поля боя. Ее бледное лицо было искажено от страха. Она выжила только благодаря своей Руне и чистой случайности — Тварь была слишком занята Мценским, чтобы добить ее.

Наставник холодно усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что Маша съежилась, будто от физического удара.

— Не стоит туда идти? — переспросил он с издевкой. — А когда вашу Крепость будут атаковать одиннадцать армий, вы тоже решите, что «туда не стоит идти»? Может, лучше сразу лечь и умереть? Или переодеться в детское платьице и позвать мамочку?

Девушка потупилась и замолчала. Все понимали намек Гдовского. На втором этапе, который начнется через два с лишним месяца, команды объединят, и начнется война между Крепостями. Можно было только догадываться, что это будет за бойня.

В глазах наставника промелькнуло нечто такое, от чего мне стало не по себе. Предвкушение? Как будто он с нетерпением ждал, когда мы начнем убивать друг друга. И это было страшнее любых его слов.

— Опасаться Тварей бессмысленно, — Гдовский окинул строй насмешливым взглядом. — Они здесь везде. В лесу, на поляне, в ручьях. Даже в окрестностях Крепости можно встретить, особенно ночью. Напоминаю, что сегодня Рунное поле будет отключено. Первыми будут дежурить Олег Псковский и Святослав Тверской!

Я почувствовал, как сердце пропустило удар. Ночные дежурства без защиты Рунного поля — это была практически гарантированная встреча с Тварями. Рано или поздно. И хотя мы со Святом были самыми сильными Рунниками в команде, эта перспектива не казалась привлекательной.

— Итак, «туда» мы все же пойдем, — продолжил Гдовский. — Программа сегодняшнего дня не особо отличается от вчерашней: утренний забег, тренировка с Рунами, спарринги.

Гдовский дождался, пока утихнет недовольный ропот, и продолжил:

— Псковский, ты сегодня замыкающий. Следи, чтобы никто не отстал. Тверской — посередине колонны. Берем рюкзаки и строимся по двое. Выдвигаемся через две минуты. Не забываем про активацию Рун! Вы — не марафонцы, вы воины!

Мы построились и побежали по знакомой тропе. Рюкзак, который я подхватил в последний момент, был тяжелым, но с двумя Рунами его вес почти не ощущался.

Бежать было легче, чем накануне. Мое тело, напитанное Рунной Силой, казалось невесомым и невероятно отзывчивым. Сознание полностью контролировало каждое движение, каждый шаг, каждый удар сердца. Словно я превратился в идеально функционирующий механизм.

Лес вокруг был полон жизни. Птицы перекликались в ветвях, где-то вдалеке трещала сорока, из подлеска доносился шорох мелких животных. Природа жила своей жизнью, не обращая внимания на наши игры в войну. Это странным образом успокаивало и напоминало, что мир гораздо больше и древнее наших маленьких человеческих трагедий.

Но иногда лес затихал, и тогда по спине пробегал холодок. Это значило только одно — где-то рядом притаилась Тварь. Животные чувствовали ее присутствие и замолкали, повинуясь инстинкту самосохранения.

Наша колонна двигалась ровно и размеренно и никто не отставал — тренировки делали свое дело. Вскоре мы добрались до знакомой поляны с огромным дубом посередине. Удивительно, но все следы сражения с Тварью исчезли. Ни крови на траве, ни вывороченных комьев земли — все вновь стало первозданно чистым, словно невидимая рука стерла все свидетельства вчерашней битвы, превратив поляну в нетронутый холст.

— Построиться в круг! — скомандовал Гдовский, когда мы добрались до центра поляны. — Сегодня продолжим осваивать управление Рунной Силой. Вчера некоторые из вас добились неплохих результатов. А кое-кто использовал новые знания на практике, — он коротко кивнул в мою сторону.

Мы построились вокруг дуба, взяв в руки деревянные тренировочные мечи.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к своему телу. Внутри пульсировал золотистый огонь — энергия Рун, ждущая, когда ее призовут. Я мысленно потянулся к ней, представляя, как она течет по моим венам, наполняет каждую клетку тела, а затем устремляется в меч.

Я сосредоточился, активировал обе Руны, пропустил через себя Силу и попытался направить ее в клинок. Он вспыхнул мягким золотистым светом. Меч был из дерева, но выглядел как сияющее оружие из легенд, которым наши предки бились с Тварями в древности.

Ощущение власти над Силой пьянило. Словно я открыл в себе новый орган чувств, новую способность — как если бы слепой вдруг прозрел или глухой впервые услышал музыку. Меч стал послушным продолжением моей руки, откликающимся на малейший импульс.

Я сделал несколько замахов и оставил в воздухе мерцающие следы — словно я рисовал золотом на синем холсте неба. Золотистые нити, вспыхивающие и затухающие, складывались в сложные узоры, будто иероглифы забытого языка.

— Красиво, — заметила Ирина, когда я выполнил несколько отточенных движений сияющим клинком.

Сегодня она стояла совсем рядом, и когда наши взгляды пересекались, в глубине ее ледяных глаз загорались искорки. Я видел в них взрывоопасную смесь эмоций — холодный расчет и горячее желание, искренность и хитрость.

В памяти всплыли вчерашние поцелуи на опушке леса, ее горячее тело, прижимающееся к моему, ее язык, скользящий по моим губам. Меня немного повело, будто от бокала крепкого вина, и клинок погас.

Я посмотрел на Свята, чтобы отвлечься от приятных, но неуместных воспоминаний. Он тоже пытался насытить меч Силой. И у него тоже получалось — клинок наливался неярким, но устойчивым свечением.

Лицо парня было сосредоточенным, брови нахмурены, губы плотно сжаты. Он был полностью погружен в процесс, и я ощутил невольное уважение к такой целеустремленности.

Гдовский прохаживался по кругу, наблюдая за нашими тренировками. Иногда он останавливался и вносил коррективы. Кому-то советовал стоять ровнее, кого-то учил правильно дышать, а в чей-то адрес отпуская язвительные комментарии, например, Ростовскому, который все еще не мог заставить свой меч светиться стабильно.

— Ничего страшного, Юрий, — услышал я слова наставника. — Не все арии рождены для боя. Кому-то уготована судьба донора, и это почетная участь!

Ростовский зло зыркнул на Гдовского, но ничего не сказал. Его позиция в команде пошатнулась, когда мы со Святом получили вторые Руны.

Он пытался угнаться за нами, но пока получалось не очень. Это било по его самолюбию, особенно учитывая, что физически он крупнее нас обоих.

Я вспомнил, как Ростовский смотрел на меня вчера, после того, как пришел в себя. В его взгляде не было восхищения или уважения — только затаенная злоба. Опасная, как гремучая змея под камнем.

— Что ж, азы вы освоили, — объявил Гдовский через некоторое время. — Впереди еще годы напряженных тренировок, но первый шаг сделан. Пора переходить к следующему этапу! Пришло время боевых спаррингов!

По поляне пронесся взволнованный шепот. Вчера мы сражались с Тварью, и многие еще не оправились от этого испытания. Но таков был путь ариев — постоянные тренировки, постоянное напряжение, никакой передышки.

— Вы неплохо показали себя в бою против чудовища, — продолжил наставник. — Те, кто не сбежал. Но Тварь не отражала ваши атаки с помощью боевых мечей и не использовала Рунную Силу. Посмотрим, как вы справитесь с более умными противниками.

Он огляделся, словно решая, кого выбрать для показательного боя. Его пристальный взгляд скользил по нашим лицам, и на мгновение мне показалось, что он читает наши мысли, видит насквозь все страхи и сомнения.

— Тверской и Псковский! — наконец объявил он. — Станьте в центр поляны. Покажите нам, на что способны двухрунники. Остальные разбейтесь по парам и займите позиции у кромки леса!

Мы вышли в центр и встали друг напротив друга.

— Убивать друг друга запрещаю! — крикнул Гдовский. — Категорически! И без того погребальные костры в Крепости горят каждую ночь.

В этих словах не было заботы о нас — только прагматичный расчет. Каждый арий — ресурс, который нужно беречь. До поры до времени.

— Только яйца мне не отруби, — тихо буркнул Свят, принимая боевую стойку. — Я все еще надеюсь, что они мне пригодятся.

— Язык, — сказал я, покачав головой. — Только язык.

И первым пошел в атаку.

Мы со Святом скрестили мечи, обрушив друг на друга град ударов. Я чувствовал, как Сила струится по моему телу, делая его нереально быстрым и сильным. Но и Свят не отставал — он двигался с такой же скоростью, словно мы оба вошли в ускоренный режим, недоступный для безруней.

Удар, блок, финт, отскок — мы кружились по поляне, как заведенные. Это был танец, грациозный и прекрасный в своей смертоносности. Но это был еще и разговор — диалог двух людей, которые выражают себя через бой.

Каждое движение Свята я читал как открытую книгу. Он делает шаг вперед — сейчас последует удар сверху. Его плечо слегка напрягается — готовится к выпаду. Чуть меняет хват на рукояти — значит, попытается сделать подсечку.

Вокруг нас шли другие поединки. Арии бились друг с другом, кто-то с остервенением, кто-то — чисто формально. Мы со Святом бились на пределе, но без желания убить, скорее проверяя, на что мы теперь способны.

Иногда мне казалось, что я знаю следующий ход Свята еще до того, как он его сделает. Словно Руны давали не только физические преимущества, но и обостренную интуицию. Как игра в шахматы, когда я на два-три хода вперед знаю, что сделает противник. Свят тоже чувствовал мои намерения — уходил от ударов за мгновение до того, как они настигали его.

Он был хорош, очень хорош. Возможно, лучше меня в чистой технике. Но я обладал чем-то, что невозможно натренировать… Интуицией, шестым чувством, даром — определение не имеет значения. Я чувствовал бой, жил им. И это давало мне преимущество. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что мне нравится сражаться. Настоящий бой, равный соперник, отсутствие страха смерти — все это создавало почти эйфорическое состояние.

Закончился наш поединок вничью — мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша, с опущенными мечами. Счет не вели, но, думаю, каждый мысленно засчитал бы победу себе. Вокруг нас образовался круг зрителей — остальные кадеты прервали свои поединки, чтобы посмотреть на нас. Они поняли, что, получив вторую Руну, мы со Святом оказались в другой лиге.

— Что, выдохлись? — спросил Гдовский, неожиданно появившись рядом. — Или пожалели друг друга?

Пот заливал глаза, сердце билось часто, но ровно. Усталость ощущалась, но это была приятная усталость — как после хорошей тренировки. Усталость, которая означает, что ты стал сильнее.

— Ни то, ни другое, — ответил я. — Мы остановились, чтобы не порубить друг друга в куски.

— Слабаки! — Наставник презрительно скривился. — Да вы только начали! Поединки рунников высокого ранга длятся сутками напролет!

— Мы только недавно получили вторые Руны, — возразил Свят. — Чего вы от нас ждете?

— Большего, — коротко ответил наставник. — Всегда большего!

В этот момент тишину разорвал крик, такой громкий и пронзительный, что я вздрогнул. Мы обернулись на звук.

На дальнем конце поляны стоял на коленях Юрий Ростовский. Перед ним, широко раскинув руки, распластался тщедушный парнишка, имени которого я не запомнил. Окровавленный меч Ростовского лежал рядом с ним на траве.

По груди убитого растекалась кровь, окрашивая его рубашку в темно-красный цвет. Я не испытал шока или отвращения — лишь холодно оценил произошедшее. Руны меняли не только тело, но и восприятие. Постепенно ммерть становилась рядовым событием.

— Они были из одного Апостольного княжества, — заметил Свят, вглядываясь в лица обоих парней. — Оба из Ростовских земель. Практически родичи.

В его голосе звучало что-то похожее на удивление. Как будто факт землячества делал убийство более шокирующим. Но на Играх не было земляков — только соперники. Либо ты, либо тебя. Эту простую истину в полной мере осознали не все.

Ростовский склонился над телом мальчишки, взял его лицо в руки, приложил ухо к груди, а затем запрокинул голову к небу. Из его груди вырвался тягучий, страшный вой — словно он сам был в ужасе от того, что совершил.

Хороший спектакль. Но слишком драматичный.

— Ростовский играет, — уверенно сказала подошедшая к нам Вележская. — Точнее, переигрывает. Он убил парня специально, чтобы скорее получить вторую руну. Ему осталось прикончить одну или две слабых Твари, и дело сделано.

Ее голос был спокойным, почти деловым. Будто речь шла о погоде или ужине, а не о хладнокровном убийстве. В этот момент Ирина показалась мне еще более опасной, чем Ростовский.

Поймав мой взгляд, Ирина подняла бровь, словно спрашивая: «Что?». Ее рука коснулась моего локтя — легко, будто случайно. Но я ощутил это прикосновение, как ожог.

Руны обостряли все ощущения. Легкое касание становилось электрическим разрядом, мимолетный взгляд — откровенным признанием. И каждый из нас боролся с проявлением чувств, пытаясь не потерять контроль.

Ледяную ярость, исходящую от Гдовского, я тоже ощутил очень остро. Наставник шел к Ростовскому, и воздух вокруг него дрожал от едва сдерживаемой Силы.

— Что? Ты? Сделал? — громко спросил Гдовский, нависнув над стоящим на коленях Ростовским. — Я запретил убивать друг друга на тренировке!

— Это вышло случайно, — Юрий поднял расстроенное лицо. — Клянусь Единым, я не хотел…

Глаза Ростовского были полны искренней скорби, голос дрожал. Он опустил голову, изображая раскаяние. Мы застыли в молчании и внимательно следили за происходящим.

— Вот что я скажу… — медленно и отчетливо произнес Гдовский, оглядел нас и замолчал, погрузившись в раздумья.

Мы все безмолвствовали, ожидая продолжения. Но я знал, что последует дальше. И Ирина, судя по ее едва заметной улыбке, тоже. Гдовский Юрия не убьет.

— Ты лишен права на тренировки до Вече, — Он снова повернулся к Ростовскому. — Ты отправишься в лагерь один. С телом убитого тобой княжича на руках. Если Единый не пошлет Тварь по твою душу, то будешь прощен. Если же пошлет… — наставник оставил фразу незаконченной, но мы все поняли, что это будет означать для Ростовского смерть.

Юрий с молчаливым достоинством кивнул, поднялся на ноги, вложил окровавленный меч в ножны и подхватил безжизненное тело княжича. Затем, ни на кого не глядя, направился к тропе, ведущей в лагерь.

Когда он проходил мимо нашей троицы, то едва заметно подмигнул мне.

От этого наглого притворства во мне вскипела ярость. Руны на запястье вспыхнули, и я ощутил, как по телу прошла волна жара, будто кто-то открыл дверцу раскаленной печи. Желание броситься вслед Ростовскому и свернуть ему шею стало нестерпимым. Я даже сделал шаг вперед, но Свят удержал меня, положив руку на плечо.

— Не стоит, — тихо сказал он.

Я почувствовал, как его пальцы впиваются в мою плоть. Сила против Силы. Удержать рунного воина с активированными Рунами мог только другой рунный. Как минимум того же ранга.

— Он нарывается! — процедил я сквозь зубы.

— И получит свое, — ответил Свят. — Но не сейчас.

Его голос звучал спокойно, но я чувствовал, что это спокойствие дается ему нелегко. В глубине зеленых глаз тоже плескалась ярость — но Тверской контролировал ее гораздо лучше.

Я сдержался с трудом. Смотрел вслед Ростовскому и вспоминал слова княжны Вележской, сказанные мне вчера на темной опушке леса после поцелуев. О том, что команде нужен лидер. Что не стоит разбрасываться Рунами. Что нам лучше иметь одного сильного Рунника, чем нескольких слабых. Она была права.

Я бросил взгляд на Ирину. Девчонка смотрела на меня так, будто читала мои мысли. В уголках ее губ играла еле заметная улыбка — такая, какой улыбаются, глядя на упрямого ребенка, который никак не может понять очевидного.

Ей больше не придется меня убеждать. Я возьму свою третью Руну. Четвертую и пятую — тоже. Я стану сильнее их всех. И я знаю, как добьюсь этого.

Охотиться на Тварей нам никто не запрещал.

Рунный купол над Крепостью погас. Звездное небо раскинулось над головой — чистое, бесконечное, равнодушное к нашим маленьким человеческим трагедиям. Воздух был наполнен тишиной, но не умиротворяющей тишиной летнего вечера, а гнетущей, тяжелой, словно сам лес затаился, ожидая неминуемой опасности. Звезды мерцали холодным светом, но их красота не приносила успокоения — лишь обостряла чувство незащищенности. В пляшущих отблесках костра каждая тень казалась живой, движущейся, наблюдающей.

Мы со Святом отбывали наказание — сидели у самой кромки леса, прислонившись к тонким стволам молодых сосен. Мягкая, молодая хвоя слегка покалывала спину через рубашку, но я практически не замечал этого. Все мое внимание было приковано к чернильной темноте, которая, казалось, наблюдала за нами в ответ тысячами незримых глаз.

— Не нравится мне это, — пробормотал Свят, поправляя боевой меч на коленях. — Слишком тихо.

— Неестественно тихо, — отозвался я, прислушиваясь к ночному лесу.

Лес жил обычной ночной жизнью, и Тварей я не слышал, хотя наверняка они были близко. Возможно, поэтому и стояла такая неестественная тишина.

Мое решение устроить одиночное сафари на Тварей было чистой воды авантюризмом, но ничего лучшего я не придумал. Я не видел иного способа ускорить получение следующих Рун.

В отличие от Ростовского, я не собирался проливать человеческую кровь по собственной инициативе. Но если можно заработать Руны, убивая Тварей…

Это стоило риска.

Вот только Свята в это дело втягивать не хотелось. А он точно увяжется следом, если узнает о моих планах. И может глупо погибнуть из-за моей авантюры. Святослав был единственным, кому я мог доверять на этих удовых Играх. И подвергать его опасности я не имел права.

— Слушай, — начал я небрежно, стараясь, чтобы голос звучал естественно, — ты не мог бы меня прикрыть на пару часов?

Свят повернул голову и вопросительно приподнял одну бровь:

— Прикрыть? Ты куда собрался?

— На свидание — в лес, — ответил я с легкой бравадой в голосе. — Договорились еще днем.

— На свидание? — Свят чуть не поперхнулся. — Ты рехнулся? Тварям на корм захотел?

Он смотрел на меня с такой искренней обеспокоенностью, что на мгновение мне стало стыдно за ложь. Но другого пути не было.

— Риск того стоит, — я подмигнул ему и хлопнул по плечу.

Свят смотрел на меня несколько секунд, словно пытался понять, шучу я или нет. Потом на его лице медленно проступило понимание.

— Ты влюбился? — спросил он, и его лицо озарила догадка. — Вележская⁈

В его голосе было столько юношеского восхищения, что я с трудом сдержал улыбку. Иногда наивность Свята очаровывала и обескураживала одновременно. Вележская была, пожалуй, самой красивой девушкой в лагере — высокая, золотоволосая, с глазами цвета летнего неба. Но любовь — это было слишком даже для такого идеалиста, как я.

— Я расскажу тебе, если что-то выгорит… — многозначительно заявил я и снова подмигнул.

Тверской кивнул — мой план сработал. Свят был наивным, но не глупым, и хорошо понимал, чем рискуют кадеты, покидая территорию лагеря ночью. Но свидание с красавицей Ириной Вележской этот риск оправдывало.

— Иди уже, ловелас! — он озорно улыбнулся и подмигнул, — но ты мне должен! Это не Долг Крови, конечно, но прикроешь при случае!

— Не вопрос!

Я поднялся на ноги, размял затекшие мышцы и направился к хлипкому деревянному ограждению, отделяющему территорию лагеря от леса. Меч я крепко сжимал в руке — без него соваться в чащу было равносильно самоубийству. Пересекая открытое пространство между нашей позицией и оградой, я ощущал себя мишенью. Спиной чувствовал взгляд Свята, а грудью — тяжелый, невидимый взгляд Тварей, таящихся в лесу. Я знал, что они чувствуют Рунную Силу. Знал, что они будут преследовать меня. На это и рассчитывал. Вопрос был лишь в том, охотником я окажусь или добычей.

Добравшись до ограды, я перемахнул через нее одним плавным движением, стараясь не производить лишнего шума. Шагая осторожно, почти крадучись, я углубился в лес, держа направление на север, где располагался небольшой ручей, который я присмотрел еще днем.

Добравшись до него, я огляделся и прислушался. За мной никто не шел. Свят сдержал слово. Я перепрыгнул узкое русло, нырнул в лесную чащу и несколько минут бежал, не разбирая дороги, чтобы уйти подальше от Крепости. Только когда огни костров стали едва различимы сквозь деревья, я остановился у приметной, обожженной ударом молнии сосны. Ее ствол, почерневший и расщепленный, казался чудовищным обелиском, воздвигнутым посреди леса. Тонкий запах озона все еще ощущался в воздухе, хотя молния ударила, должно быть, несколько дней назад.

Я снял одежду и примотал ее к ветке, оставив при себе только меч. Последнее, что мне было нужно — это вернуться в лагерь в рубашке, заляпанной маслянистой кровью Тварей, и благоухать ею на всю палатку. А воняла она изрядно — сладковатый, тошнотворный запах не перепутаешь ни с чем.

Обнаженный, я стоял в лунном свете, ощущая ночную прохладу всей кожей. Легкий ветерок ласкал тело, словно шелк, и каждый вдох наполнял легкие ароматами леса: хвои, мха, влажной земли и чего-то неуловимого, первобытного.

В правой руке я сжимал меч. На запястье левой мерцали Руны. Я закрыл глаза и активировал их. Сила потекла по телу, наполняя энергией каждую мышцу, каждый нерв, каждую клетку.

Это было похоже на опьянение, но не затуманивающее разум, а, напротив, обостряющее все чувства до предела. Я закрыл глаза и прислушался к своим ощущениям.

Сначала ничего особенного не почувствовал — только обычные лесные звуки и запахи. Но постепенно сквозь них стало проступать нечто иное. Словно незримое присутствие, оставляющее отпечаток на окружающем мире. Напряжение, едва уловимая чужеродность.

Я повернул голову к ее источнику. Не Рунной Силой, а каким-то иным, более примитивным, древним чувством я ощущал присутствие Твари. Словно дремлющий в глубинах сознания зверь проснулся и предупреждал об опасности.

Состояние было странным, почти пугающим. Я никогда раньше не сталкивался ни с чем подобным. Вчерашние ощущения во время битвы, были лишь его бледной тенью. Сейчас же я остро чувствовал природу Тварей. Чуждую. Инородную. Враждебную.

Я двинулся вперед, бесшумно ступая по мшистой почве. Руны дарили кошачью грацию и звериную настороженность. Каждый шаг был выверен, каждое движение — рассчитано. Кожа напоминала легкую и гибкую броню, которой были нипочем высохшие иголки и сучки.

Впереди показался овраг, и я осторожно подкрался к его краю. Присмотревшись, различил в темноте нечто шевелящееся. Тварь. Небольшая, размером с собаку, с длинным тонким хвостом и сегментированным телом, покрытым иссиня-черным хитином. Она чем-то напоминала скорпиона с головой, похожей на черепашью. Ее красные глаза слабо светились в темноте.

Тварь была занята — пожирала какую-то мелкую дичь. Сосредоточенно разрывала плоть, и чавкающие звуки разносились по оврагу. Меня передернуло от отвращения, но я заставил себя сосредоточиться. Это был мой шанс.

Я оценил ситуацию. Тварь некрупная, первого ранга. С двумя Рунами на запястье я точно справлюсь с такой в одиночку. Вопрос был в том, как атаковать. Прыгнуть сверху? Подкрасться сзади? Ринуться напролом? А если она использует хвост? И как она может его использовать? Вдруг он ядовитый?

Пока я размышлял, Тварь внезапно подняла голову и осмотрелась. Она почувствовала меня и повернула уродливую морду в мою сторону. Выбора не осталось.

Я вскочил на ноги, и Тварь тоже подобралась, зашипев, и уставилась прямо на меня. Ее глаза теперь горели ярче, а туловище окутывало тусклое неоновое сияние. Тварь прыгнула. Высоко, стремительно, целясь мне в грудь передними когтистыми лапами. В последний момент я попытался переместиться в пространстве. Как во время спасения Свята.

Мир на мгновение смазался, желудок подпрыгнул к горлу, и я оказался в паре шагов от прежнего местоположения. Тварь промахнулась, но тут же развернулась для новой атаки. Безошибочно, моментально вычислив, где я.

Такая скорость реакции меня поразила. Это существо было куда опаснее, чем я предполагал. Мой скачек в пространстве длился доли секунды, но Тварь отследила его с пугающей точностью. Словно она видела не только перемещение, но заранее знала его траекторию.

Тварь прыгнула вновь, и на этот раз я был готов. Клинок вошел точно между сегментами хитинового панциря, в голову, и наполненный Рунной Силой, легко пронзил плоть. Тварь взвизгнула — пронзительно, почти по-человечески. Но продолжала сражаться, извиваясь на моем мече и пытаясь достать меня когтями.

Одним резким движением я рассек ее череп пополам. Маслянистая кровь хлынула на землю, и Тварь забилась в предсмертных конвульсиях. Густые брызги попали мне на грудь и живот — горячие, почти обжигающие. А в ноздри ударил запах. Тошнотворный, вызывающий рвотный рефлекс.

Я высвободил клинок и отступил на шаг, наблюдая за издыхающим существом. Из моей груди рвался победный клич, но я сдержался. Ночь только началась. А лишний шум мог привлечь других Тварей — более крупных и опасных. Или других кадетов, что было не менее опасно.

Я снова прислушался к себе. Меня наполняло то же странное ощущение чужеродности, указывающее направление. Но теперь я чувствовал ее сразу с нескольких сторон. Твари были повсюду. Они охотились, и так же, как я чувствовал их, вероятно, чувствовали мою Рунную Силу.

Я решил двигаться на юго-восток, оттуда шел наиболее интенсивный сигнал. Лес здесь становился гуще, деревья — выше и старше. Их корявые стволы и переплетенные ветви создавали причудливые узоры, похожие на искривленные руны неизвестного, древнего алфавита.

Следующую Тварь я нашел у болотца — низкорослое существо, похожее на помесь кабана и крокодила, с длинной вытянутой мордой, усеянной черными клыками. Она ковырялась в иле в поисках пищи. У колодца я наверняка видел череп такого же зверя.

Я не стал размышлять и изобретать стратегию — просто напал, внезапно переместившись на несколько метров, и с силой обрушил меч на черную, блестящую шею.

Мой светящийся золотом клинок рассек хитин словно бумагу, и голова Твари покатилась по земле. Мутные красные глаза продолжали моргать еще несколько секунд, а тело — дергаться, разбрызгивая вокруг маслянистую кровь. Жуткое зрелище.

Третью Тварь я встретил примерно в километре, когда пробирался через густой кустарник. Она скользила по земле, подобно змее, но имела множество маленьких лап, торчащих вдоль всего тела. Ее голова напоминала миниатюрный череп какого-то древнего динозавра, с зубами, выступающими над верхней челюстью.

Я атаковал, не дожидаясь, пока она меня заметит. Вложил в удар всю силу, и клинок пронзил сегментированное тело, пригвоздив Тварь к земле. Она извивалась и визжала, пытаясь высвободиться, но я удерживал меч, пока она не перестала двигаться.

Я потерял ощущение времени и с головой погрузился в первобытный ритуал охоты.

Четвертую Тварь — крупную, словно отлитую из тягучего глянцевого пластика, я убил, заманив на край обрыва. Монстр явно чувствовал меня и целенаправленно шел за мной, словно гончая по следу. Я залез на дерево, дождался, когда Тварь окажется подо мной, спрыгнул вниз и вонзил меч в короткую клыкастую морду.

Тварь ревела и билась, пытаясь стряхнуть меня, но я крепко держался за гарду, вгоняя клинок все глубже, пока не пронзил ее мозг. Только тогда она рухнула замертво, и мне снова пришлось переместиться в пространстве, чтобы меня не придавила ее туша.

Пятую — маленькую, юркую, с рядами длинных шипов вдоль спины, я убил случайно — она пересекала тропинку и неожиданно попалась мне на глаза. Просто рассек ее пополам, и две половинки еще долго извивались у меня за спиной, словно пытаясь воссоединиться.

Шестая была самой необычной: шарообразное тело размером с баскетбольный мяч, покрытое ровными рядами глаз и множеством тонких щупалец. Она висела на нижней ветке дерева, видимо, выжидая, пока внизу покажется подходящая добыча.

Я сбил ее с ветки мечом, словно спелое яблоко, с разворота, как сраный киногерой. Это была ошибка. Предыдущие пять побед дались мне слишком легко, и я позабыл об осторожности. Умирающая Тварь, точнее, ее половина, ринулась ко мне и полоснула по спине множеством тонких щупалец. Я ощутил неприятное жжение, но это были всего лишь царапины.

Ни одна из этих Тварей не представляла для меня реальной опасности. Все они были примерно первого ранга, и я справился с ними играючи. Наполненный Рунной Силой меч — страшное оружие, защитить от которого хитиновые панцири не могут.

Я не знал, сколько Тварей нужно убить, чтобы приблизиться к получению третьей Руны. Но точно гораздо больше шести слабых, которые попались мне. На охоту придется ходить часто. И каждый раз рисковать не только встречей с Тварями высшего ранга, но и раскрытием моих ночных вылазок.

И тут я почувствовал это. Меня накрыло чувство опасности, мощное, угрожающее. Словно воздух сгустился и наэлектризовался. Волосы на затылке встали дыбом, а по позвоночнику пробежал холодок.

Я изменил направление, двигаясь на этот новый сигнал. Лес стал гуще, деревья — выше и старше. Их корявые ветви переплетались над головой, почти не пропуская лунный свет. Здесь даже пахло иначе — древней, нетронутой природой и… Тварями — запоздало понял я.

Я увидел ее. Тварь третьего ранга. Она была огромна — размером с хорошего быка, но гораздо массивнее и приземистее. Ее тело, покрытое иссиня-черным хитином с фиолетовым отливом, напоминало огромного жука. Голова была непропорционально крупной, с тремя парами безостановочно шевелящихся жвал. Два огромных, выпуклых красных глаза прятались в полусферических, глянцевых выступах. Из хитинового панциря вертикально торчали острые зазубренные пики, а на конце длинного, тонкого хвоста подрагивал треугольный шип размером с мою ладонь.

Она стояла посреди небольшой поляны, разрывая тушу какого-то крупного животного — оленя или лосенка. Клочья шерсти и плоти разлетались в стороны, и жвала с отвратительным хрустом перемалывали кости. Воздух был наполнен запахом свежей крови и тошнотворной вонью Твари.

Я застыл без движения. Она была гораздо опаснее предыдущих, и справиться с ней будет непросто. Но именно такая Тварь могла приблизить меня к третьей Руне. Внезапно она прервала трапезу, замерла и повернула голову в мою сторону. В следующий миг раздался низкий, утробный рык, ее окутало неоновое сияние, и уродина бросилась прямо на меня с невероятной для такого массивного существа скоростью.

Я едва успел активировать обе Руны и переместиться в пространстве. Тварь врезалась в заросли, где я только что стоял, и с легкостью снесла несколько молодых деревьев. Треск ломающихся стволов эхом разнесся по лесу.

В этот момент я понял, что обычная тактика здесь не сработает. Эта Тварь была слишком быстрой и сильной. Нужно было что-то особенное. Что-то, что даст мне преимущество.

Я вышел на открытое пространство, привлекая ее внимание. Тварь развернулась, наклонила голову и замерла, внимательно меня разглядывая. Возникло иррациональное ощущение, что уродина оценивает и меня и планирует атаку, так же, как только что делал я.

Эта мысль пугала больше, чем ее размеры и сила. Что, если Твари — не просто животные из другого мира? Что, если за ними стоит мощный разум, преследующий какую-то цель? От этих мыслей по спине пробежал холодок, но я отогнал их — мне было не до философских вопросов.

— Ну давай, — прошептал я, поднимая ярко светящийся меч над головой, словно факел. — Иди к папочке!

Тварь сорвалась с места, но на этот раз я был готов к ее атаке. Вместо того чтобы уворачиваться, двинулся прямо навстречу, а перед самым столкновением ушел влево, развернулся вокруг своей оси и полоснул клинком глянцевый бок.

Тварь пронеслась мимо как небольшой автомобиль, и меч оставил на хитине длинный глубокий разрез. Она взревела от боли и ярости, развернулась с невероятной скоростью и атаковал меня хвостом.

Я едва успел отпрыгнуть, и костяное копье пронеслось в сантиметрах от моего живота. Ее хвост не достиг цели, и инерция движения лишила Тварь равновесия. Массивную тушу развернуло ко мне другим боком, и я нанес еще один удар.

На этот раз меч проник глубже, из раны хлынула маслянистая кровь, и Тварь издала оглушительный визг, от которого заложило уши. Она крутанулась волчком и бросилась на меня. Ее жвала щелкали, как гидравлические ножницы, способные перекусить стальной прут.

Мы кружили по поляне в смертельном танце — человек и Тварь, два хищника в ночном лесу. Я перемещался в пространстве, уходя от молниеносных выпадов, и наносил удары, когда предоставлялась возможность. Но каждое перемещение истощало мои силы, и меч постепенно тускнел.

Сражение нужно было заканчивать. Я сделал вид, что споткнулся, и Тварь немедленно бросилась на меня, широко раскрыв все три пары жвал. Я размахнулся, метнул меч прямо в открытую пасть, и сделал скачок, уйдя с ее пути.

Меч прошел сквозь небо и вонзился глубоко в голову Твари. Она пробежала по инерции еще с десяток метров, а затем рухнула на землю и замерла, содрогаясь в конвульсиях. Светящиеся красные глаза медленно гасли, а бешено бьющийся наконечник хвоста постепенно замедлялся.

Я осторожно подошел к Твари, ткнул ее ногой и, убедившись, что она не реагирует, обхватил рукоять меча. Когда она наконец издохла, ничего не произошло — третья Руна на моем запястье не появилась. Я выдернул меч из широко раскрытой пасти и отступил на несколько шагов, тяжело дыша.

Я стоял посреди ночного леса, обнаженный, с ног до головы покрытый маслянистой кровью Тварей, с золотым мечом в руке и двумя золотыми же Рунами на запястье и ощущал себя почти богом. Меня охватила эйфория. Никогда еще я не чувствовал себя таким живым и таким могущественным.

Но детский восторг быстро прошел, уступив место здравым размышлениям. Небо на востоке начало светлеть, предвещая скорый рассвет. Нужно было возвращаться. Я не хотел, чтобы Свят начал беспокоиться или, того хуже, отправился на мои поиски.

Я быстро добежал до ручья, который протекал недалеко от Крепости, нашел небольшую заводь, которую заприметил еще днем, и нырнул в ледяную воду. Кровь Тварей смывалась плохо, и я потратил на купание не меньше четверти часа, но в конце концов мне удалось очистить кожу от этой вонючей мерзости.

Выбравшись на берег, я вытерся пучком травы, оделся и быстрым шагом вернулся к ограде. Только в этот момент я понял, что блуждал по лесу без компаса и карты, но чувствовал направление так, будто в нем вырос. Словно лес стал частью меня, а я — частью леса.

Свята на посту не было. Я пробрался в палатку, стуча зубами от холода, забрался в спальный мешок и мгновенно провалился в глубокий сон.

Я бежал по лесу, залитом кровью Тварей, и они гнались за мной, издавая звуки, похожие на рев лагерного рога. Их было множество — от крошечных, размером с крысу, до огромных, способных сокрушить дерево одним ударом. И они не преследовали меня, я вел их за собой…

Пробуждение было резким и неприятным.

— Просыпайся, герой-любовник, — Тверской тряс меня за плечо, загадочно улыбаясь. — Скоро построение!

Я с трудом разомкнул веки. Солнечный свет, проникающий сквозь ткань палатки, казался невыносимо ярким.

— Ну что, сколько? — спросил сонный Свят, подмигивая.

— Семь, — на автомате ответил я, имея в виду убитых Тварей, и только потом понял, что он спрашивал совсем о другом.

— Семь раз за ночь⁈ — воскликнул Свят так громко, что все парни повернулись к нам.

Я мысленно чертыхнулся. Надо быть осторожнее. Хотя, с другой стороны, такое «объяснение» моей ночной отлучки было идеальным прикрытием.

Посыпались беззлобные шутки, поздравления и вопросы. Я молча улыбнулся, вскочил на ноги и картинно раскланялся. Пусть думают, что хотят. Эта ложь была безопаснее правды.

Раздался дружный смех, и я непроизвольно покраснел. А затем увидел Ростовского. Он смотрел на меня не мигая, на его лице застыла торжествующая усмешка. Княжич поднял левую руку и продемонстрировал мне запястье. На нем мерцали две Руны.

— Построение через три минуты, — раздался голос Гдовского снаружи. — У меня есть для вас хорошая новость!

Мы быстро оделись и выбрались из палатки. Утренний воздух был свеж и прозрачен. Ароматы леса, которые я с восхищением вдыхал ночью, теперь, без чудовищной дозы адреналина в крови, казались слишком пресными. Солнце мягко золотило верхушки деревьев, и, глядя на этот восхитительный пейзаж, было сложно поверить, что ночью лес был полон смертельных опасностей.

Через несколько минут мы построились на плацу. Гдовский стоял перед нами, заложив руки за спину, и выглядел умиротворенным, если это слово применимо к нашему наставнику. Обычно его лицо выражало лишь разные оттенки недовольства, но что-то явно изменилось.

— Сегодня заканчивается вводный период, — объявил он. — Вечером состоится первое Вече в Крепости, где ваша команда встретится с другими. Поэтому тренировок сегодня не будет. Вам дается день на обсуждение кандидатур командиров. Их может быть максимум две от команды. Две кандидатуры командиров и две — заместителей. Выбор вы сделаете вечером, в Крепости, всеобщим голосованием. Голосованием, а не Поединком! — подчеркнул наставник. — А сразу после выборов вас будет ждать новое испытание!

Испытание. Я сжал кулаки. Это слово вызывало противоречивые чувства. С одной стороны — шанс получить очередную Руну. С другой — умереть. Мы все понимали, что на Играх нет безопасных испытаний.

— Снова арены? — с нескрываемой злостью в голосе спросил Свят.

Гдовский пропустил вопрос мимо ушей, но я заметил, как дрогнули уголки его губ.

— Не теряйте времени зря, — сказал он. — Помните, что от выбора командира зависит ваша жизнь! Встретимся вечером, после первого сигнала рога!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.