Когда я только начинал учить персидский язык в магистратуре РосНОУ в 2014 году, Иран входил в период новых надежд. За год до этого на президентских выборах в стране победил умеренный реформист Хасан Рухани, который выступал против новых блокировок в интернете, обещал вести с США переговоры о снятии санкций, наложенных в 2011–2012 годах[7], и призывал открыть Исламскую республику миру.

Во многом он казался противоположностью своего предшественника — ультраконсервативного популиста Махмуда Ахмадинежада. Восемь лет президентства последнего запомнились особо суровыми рейдами полиции нравов, первыми интернет-блокировками (вне закона оказались фейсбук и твиттер), беспочвенными обещаниями о «нефтяных деньгах на обеденном столе каждого иранца» и агрессивными заявлениями. Именно при нем Иран из-за своей ядерной программы угодил под жесткие международные санкции, которые привели к эмбарго на экспорт нефти и полной изоляции иранской банковской системы. Санкции тогда поддержали и Китай с Россией — Иран эпохи Ахмадинежада казался угрозой далеко не только для Запада.

Рухани очень быстро показал, что новый человек в кресле президента — это не просто косметические перемены (даже несмотря на то, что президент — не первый, а второй человек в государстве после назначаемого пожизненно верховного лидера или рахбара). Финансовый блок при Рухани сумел быстро сократить инфляцию с 35% до примерно 15%, полиция нравов не исчезла, но стала почти незаметна, Тегеран и Вашингтон начали прямые переговоры по атомной программе. Затем в 2015 году была подписана ядерная сделка, в результате которой основные санкции в отношении Исламской республики сняли. Казалось, что в иранскую политику точно пришли перемены к лучшему.

Особенно это впечатляло в сравнении с событиями в России. Я, как и многие представители условного «среднего класса», принимал участие в протестном движении 2011–2013 годов, бывал на митингах на Болотной площади и на проспекте Сахарова, в конце лета 2013-го даже успел поработать в предвыборном штабе Алексея Навального на выборах мэра Москвы. Однако к концу 2014 года уже было очевидно: протестное движение потерпело поражение, а Россия уверенно встала на путь авторитарного развития.

Иран, казалось, шел противоположным курсом. Несмотря на то, что в 2014–2015 годах с точки зрения личных свобод Исламской республике было еще далеко до России, не говоря уже о западных странах, страна явно двигалась от меньшей свободы к большей — достаточно удивительно, если помнить, что предыдущие восемь лет правительство Ахмадинежада упорно закручивало все возможные гайки. Казалось, иранцы смогли переломить негативный авторитарный тренд и повести страну по пути реформ.

Спустя пару лет эйфория схлынула, и пришло ощущение несбывшихся надежд. Президент Рухани и его окружение долго убеждали народ: надо только заключить ядерную сделку, а там заживем, — и в 2016 году основные санкции с Ирана были сняты, но далеко не все почувствовали улучшение уровня жизни. Да и сам Рухани имел не так много возможностей влиять на положение дел в стране — власть президента в Исламской республике серьезно ограничена другими институтами.

Тем не менее, когда в 2017 году я приехал в Иран посмотреть на президентские выборы, общество еще не успело окончательно разочароваться в политике. Два основных кандидата — Хасан Рухани и Эбрахим Раиси — представляли разные полюса власти и отстаивали каждый свое видение будущего. Избиратели, в свою очередь, свой выбор делали рационально, уже не веря в чудеса, но прикидывая, при ком будет лучше жить. Иранская политическая культура выглядела самобытной и устойчивой: конкуренция, электоральная борьба, непредсказуемый результат — всё на месте. С энтузиазмом к выборам подходили даже, казалось, закоренелые скептики.

За неделю до президентских выборов 2017 года мой друг познакомил меня с Арашем, профессиональным музыкантом из Исфахана. Ему было чуть меньше сорока, он играл на традиционных иранских инструментах, причем на высшем уровне — выступал в концертных залах и консерваториях, регулярно ездил в зарубежные поездки, бывал в том числе и в России. Араш был разведен, жил один и вскоре после знакомства тут же предложил остановиться у него, что я и сделал.

Сосед из Араша получился интересный: как только мы с ним оставались один на один, мой новый друг-музыкант тут же начинал через слово материться, рассказывать про свои сексуальные похождения и травить пошлые анекдоты. Меня такое общение вполне устраивало — каждый день я пополнял свой персидский лексикон замысловатой обсценной лексикой, да и в целом с Арашем было весело. Вот пример типичной шутки от него:

— Прихожу я, значит, к урологу. Говорю: «Доктор, у меня проблема: у меня стоит». — «И давно?» — «Каждый день с самого утра до поздней ночи». — «А началось когда?» — «Да сколько себя помню, всегда было так. С самого рождения и до сегодняшнего дня». — «Так это ты мне скажи: что ты делаешь для этого? Что ешь, что пьешь? Умоляю, расскажи, как сделать, чтобы было как у тебя?!»

В общем, Араш вел себя довольно легкомысленно, но при этом слыл одним из лучших музыкантов в городе, и все мои собеседники в Исфахане, которых я встречал, относились к нему с большим уважением. Да и любимые пошлые шутки он берег для близкого круга, в других ситуациях сохранял веселость, но без крайностей.

В первый же день я рассказал другу-музыканту, что хочу посмотреть на иранские выборы. Тот был настроен крайне категорично:

— Все политики — лжецы и воры! Я лично ни за кого голосовать не собираюсь.

Пробыл дома у Араша я всего один день, после чего переехал в другой гостевой дом. В следующий раз я встретился с ним, когда до выборов уже оставалось пять дней. Он дал мне адрес студии, где записывался с коллегами: когда я пришел, с музыкой они уже закончили и, сидя у микшера, за чаем обсуждали новости. Присутствующие музыканты — человек пять разного возраста — все говорили, что особых симпатий к Рухани они не испытывают, но очень боятся, что консерватор Раиси может закрутить гайки, если победит. Когда очередь высказаться дошла до Араша, он гнул свою линию:

— Может, Рухани и лучше Раиси, но я лично голосовать не пойду. Я против всей системы в целом.

На пару дней я уехал из Исфахана и вернулся, когда до выборов оставалось три дня. Мы встретились с Арашем и поехали на «Саманде» (машины этой марки — визитная карточка иранского автопрома) в гости к его сыну.

— До выборов совсем чуть-чуть. Что думаешь? Кто победит? — спросил я его.

— Я думаю, что отец в иранской семье каждый день разбивается в лепешку, чтобы на столе вечером было что поесть. И ему не важно, какая при этом власть, — ответил упрямый Араш, не отрываясь от руля.

— Думаешь, ситуация не изменится, победит ли Рухани или Раиси? — продолжал донимать его я.

В этот момент мы ехали по центральным улицам Исфахана вдоль пересохшей реки Заянде-руд. Наш «Саманд» в потоке машин поравнялся с «Пежо 206» с открытыми настежь окнами. В салоне сидело четверо молодых парней: модно одеты, зализанные прически — явно не электорат консерваторов. Мы ехали с ними вровень со скоростью километров тридцать-сорок в час, когда Араш вдруг открыл свое окно и заорал: «Раиси, Раиси!».

Все четыре парня посмотрели на него удивленно и даже испуганно.

«Сарашо белиси!»[8] — завершил свою кричалку Араш. Аудитория в автомобиле взорвалась хохотом.

— Можем сегодня, через пару часов, съездить на озеро в горах, — предложил Араш. — Там очень красиво. Я возьму с собой одного друга, он приехал из Бендер-Аббаса, тоже в этих горах не бывал.

— А на выборы успеем? — поинтересовался я.

— Да, конечно. Вернемся в Исфахан утром в день выборов.

Мы выехали, когда начало смеркаться. Пока мы были в дороге, вокруг окончательно стемнело, и за окном автомобиля лишь тянулась бесконечная череда огоньков среди непроглядной темноты. После двух часов пути огоньков вдруг стало намного больше.

— Где мы?

— Это Шехре-Корд, — ответил Араш. Мы приехали в один из самых высокогорных городов Ирана.

— Как будто холодно.

— Да, здесь всегда холодно.

В Исфахане в мае было не меньше двадцати пяти градусов днем и около двадцати вечером. А сейчас, по ощущениям, за окном было в районе десяти градусов. «Саманд» забирался по горной дороге вверх, на окраину города. Затем Араш со словами «приехали» остановился у одноэтажного дома. Нас пустили внутрь, где мы уселись на ковре с подушками в помещении, выполнявшем роль гостиной. Араш, очевидно, хорошо знал хозяина, пышноусого представителя народности бахтияров, на вид ему было лет пятьдесят. После общих бесед под чай хозяин расстелил скатерть и принес кебаб с рисом. Помогала ему жена в красивом красном платке. После еды беседа как-то сама по себе перешла на грядущие выборы. Усатый бахтияр периодически посматривал в простенький телефон — проверял новости. Сеть здесь ловила плохо, но ее хватало, чтобы обновлять телеграм, если без картинок. На тот момент телеграм еще не был заблокирован в Иране — соответствующее решение примут в декабре 2017-го.

Хозяин рассуждал о политиках:

— Мне они все, конечно, не нравятся. Но Раиси меня вообще пугает. Ты слышал, откуда он взялся? Бывший судья. Только этого нам не хватало.

— Проголосуешь за Раиси — я тебе голову оторву, — пошутил Араш.

Вскоре беседа начала затухать. Хозяин попросил жену принести сетар, музыкальный инструмент, похожий на лютню, заиграл и запел. Стало понятно, откуда Араш так хорошо его знает. После нескольких грустных, тягучих песен нам дали матрасы, мы расстелили их на ковре и уснули.

— Сначала надо заехать в магазин, купить продукты и халим, — сказал Араш утром, как только мы выехали к горному озеру.

— Что такое халим? — спросил я.

— Да что-то вроде густого супа из пшеницы с мясом. Я знаю тут одно место, где продают хороший халим.

Сначала мы поехали в «супер» — так в Иране сокращенно называют супермаркет, — захватили какие-то продукты, соки и овощи. На прощанье Араш посоветовал продавцу: «Голосуй завтра за Рухани». Затем двинулись к магазину, где в пластиковых полулитровых и литровых банках, вроде маленьких ведер, продавался халим. Араш приобрел все нужное и этому продавцу тоже напомнил, что завтра выборы и надо голосовать за Рухани.

Все последующие полчаса, пока мы ехали, Араш вел машину с телефоном в руках, сделал, наверное, десять звонков друзьям, и всем говорил примерно одно: завтра выборы, не забудьте сходить, голосовать надо за Рухани.

Потом мы доехали до места — над озером возвышались горы, на вершинах которых все еще лежал снег, и они красиво отражались в воде. На всем берегу стояли всего две палатки, так что мы без труда нашли место поодаль от них. Отсюда Араш звонить никому уже не мог, связи не было. Поэтому мы занимались делами туристическими: общались, ставили палатку, разводили костер и ели халим.

Рано утром Араш нас разбудил и очень серьезно сказал: «Пора на выборы». Быстро собрались и поехали. Вопреки моим ожиданиям, голосовать Араш отправился не в Исфахан, а в ближайший к озеру городок. Там он подъехал к местной школе, где проходило голосование — в Иране проголосовать можно на любом избирательном участке, главное, чтобы с собой были документы.

— У тебя с собой шенаснаме? — спросил он нашего третьего участника поездки, друга из Бендер-Аббаса. Шенаснаме в Иране — важный документ, аналог внутреннего паспорта.

— Да.

— Тогда пошли, — они отправились внутрь, а я как иностранец, права голоса не имеющий, ждал снаружи. Минут через пятнадцать они вернулись.

— Ну что, за кого голосовал?

— Рухани. И на муниципальных тоже за всех из команды реформистов, — ответил Араш.

Всего за неделю Араш, веселый музыкант и любитель пошлых анекдотов, прошел путь от ярого электорального нигилиста к участнику, да еще и агитатору. Так сработала атмосфера предвыборной гонки и постепенное осознание того, что твой голос действительно влияет на судьбу страны. Тогда на выборах решалось многое, и иранцы это чувствовали.

Современная политология считает политическую систему Исламской республики Иран исключением из традиционных моделей, существующих в других странах[9]. Действительно, все происходящее выглядит по меньшей мере необычно. Неизбираемые политические институты сосуществуют с избираемыми, демократические — с теократическими. Причем весь этот антураж — не просто ширма: президенты сменяются на выборах и это обычно приводит к заметным переменам в политике: как внутренней, так и внешней.

Такая сложносочиненная модель стала порождением «реформы имени Хаменеи — Рафсанджани» в 1989 году. До этого все 1980-е годы политическая система Ирана находилась на этапе становления после главного события, сформировавшего современный Иран, — Исламской революции 1979 года, когда пала власть последнего шаха Ирана Мохаммада-Резы Пехлеви, а вскоре после революции была сформирована теократическая Исламская республика. Конечно, и президента, и Меджлис (иранский парламент) избирали и до 1989-го, но вся институциональная конструкция тогда существовала скорее формально. Фактически в эти годы у только что образовавшейся Исламской республики были две основные задачи: разгромить внутренних врагов (прежде всего левые силы) и выжить в кровавой войне с Ираком, занявшей почти все 1980-е (1980–1988 годы). Система работала в режиме ручного управления, все ключевые вопросы решал лидер Исламской революции Рухолла Хомейни, первый рахбар Ирана.

Однако в 1989 году легендарный аятолла умер. На тот момент внутренние враги уже были побеждены и репрессированы, а война с Ираком только-только завершилась «боевой ничьей»: погибли по меньшей мере 500 тысяч человек, пострадали — до миллиона. Возникли вопросы. Куда теперь идти Исламской республике? Какой линии придерживаться во внутренней и внешней политике? Кто, наконец, будет ей управлять? Лидера, хотя бы близкого Хомейни по авторитету и статусу, в иранской элите не было.

Схватка бульдогов под ковром показала, что самыми влиятельными людьми на момент смерти Хомейни оказались двое: председатель Меджлиса Али Акбар Хашеми Рафсанджани и президент Али Хаменеи. В итоге они и поделили власть: Рафсанджани стал следующим президентом, а Хаменеи — верховным лидером (рахбаром). Не менее важно то, что эти двое еще и инициировали первую и пока единственную в истории Ирана конституционную реформу. В частности, в результате этой реформы был упразднен пост премьер-министра, а его полномочия фактически переданы президенту страны.

Рафсанджани и Хаменеи стали двумя глыбами иранской политики и непримиримыми соперниками — при том, что когда-то близко дружили. Оба начали участвовать в антишахском движении задолго до революции, оба какое-то время провели в тюрьмах. Друг друга они хорошо знали еще с 1950-х, более того, какое-то время даже снимали вместе дом в дореволюционном Тегеране — Рафсанджани, как выходец из более богатой семьи, платил за жилье чуть больше, хотя использовали всё поровну. Считается, что именно Рафсанджани привел Хаменеи в ближайшее окружение имама Хомейни, тем самым проложив ему путь к вершинам власти Исламской республики. В конце 1980-х ни у кого среди политической верхушки Ирана не было настолько близких личных отношений, как у этих двоих.

Однако стоило начаться серьезной политической борьбе, как дружба стремительно отошла на второй план. Президент Рафсанджани стал лидером реформистского движения, которое выступило за либерализацию экономической жизни и нормализацию отношений с миром, включая Запад. Дабы укрепить свои позиции, реформисты пытались заручиться поддержкой населения, заметная часть которого желала перемен. В противовес этому на противоположном полюсе политического спектра начал формироваться блок консерваторов, апеллировавших к «хардкорным» ценностям Исламской революции, включая антизападную риторику и строгое соблюдение религиозных норм. Эта часть политического спектра Ирана консолидировалась вокруг Хаменеи, хотя формально он пытался показать, что не поддерживает ни одну из сил. Верховный лидер до сих пор предпочитает не высказываться в пользу того или иного кандидата на президентских выборах. В то же время намеки в его речах, да и данные в иранских СМИ не оставляют сомнений, на чьей стороне Хаменеи во внутриполитической игре.

В политической борьбе у обоих движений были свои слабости и преимущества. Реформисты пользовались большей поддержкой населения. Их идеи либерализации системы и открытости миру явно нашли отклик у избирателей: и Меджлис, и президентский пост чаще оставались за ними. За 35 лет, с 1989 по 2024 год, политики из числа реформистов занимали президентское кресло 24 года. Но на стороне консерваторов всегда был серьезный перевес в теократических институтах власти: верховного лидера (рахбара) можно сместить только по состоянию здоровья — по сути, избирают его единожды и навсегда. При этом конституционные полномочия делают рахбара самым влиятельным человеком в Иране. Он напрямую назначает половину членов Совета стражей конституции, который может отклонить любой законопроект Меджлиса и к тому же решает, кого можно допустить на парламентские и президентские выборы, а кого нет. Кроме того, с рахбаром должны быть согласованы кандидатуры трех ключевых министров: главы МИД, минобороны и министерства разведки, контролирующего спецслужбы. Наконец, ему напрямую подчиняется Корпус стражей исламской революции (КСИР), военное формирование численностью в 300–400 тысяч человек, которое входит в состав вооруженных сил страны и исполняет функции армии и спецслужб одновременно.

Конструкция и так непростая, но национальная специфика добавляет сложности — в политической системе Ирана полномочия институтов разделены не четко, одни зачастую дублируют другие. В результате реальные полномочия и влияние определяются не столько тем, что написано на бумаге, сколько тем, кто из политиков и функционеров сейчас пользуется большим авторитетом. Неформальный статус столь же важен, как и формальный.

Так, Рафсанджани в 1997 году перестал быть президентом, но сохранил пост главы Совета по определению целесообразности (второстепенный орган, который решает спорные вопросы, если Меджлис и Совет экспертов не смогут договориться по тому или иному закону). Однако роль Рафсанджани в политике осталась огромной, несмотря на не самый высокий пост. Он всегда высказывался по поводу того, каких кандидатов должно поддержать реформистское движение, и к его мнению прислушивались — как политики, так и избиратели.

В результате в Иране сформировалась самобытная и рабочая модель, нормально функционировавшая с начала 1990-х до конца 2010-х. Выглядела она следующим образом: во главе Ирана стоит верховный лидер Али Хаменеи, который задает общую рамку государственной политики и обозначает красные линии — что можно, чего нельзя. Но внутри этой рамки действуют уже другие институты: президент и Меджлис, определяющие, какие принимаются законы, и управляющие большей частью процессов в стране. Верховный лидер может в любой момент вмешаться, если ему что-то не нравится, но делает это только в крайних случаях. Таким образом, рахбар скорее отвечает за стратегию внешнего и внутреннего курса и верность принципам Исламской революции, а президент и Меджлис — за текущую политику и ход реформ. Поэтому иранцы понимали важность выборов, хотя и не все спешили в этом признаться — в беседах с иранцами легко услышать, насколько проблемна сама система, — но за предвыборной гонкой граждане страны следили, в программы кандидатов вникали и приходили на участки, чтобы голосовать.

Мы не диктатура

С Сетаре мы познакомились случайно, примерно тогда же, когда с Арашем, незадолго до президентских выборов 2017 года, но, в отличие от музыканта-весельчака, студентка Сетаре была политически активной. Встретились мы тоже из-за политики: 13 мая мы с друзьями из России шли по исфаханской улице, когда к нам вдруг подбежали несколько молодых девушек и парней. Вообще-то они агитировали за своего университетского преподавателя, который баллотировался на муниципальных выборах, но в президентской гонке поддерживали Рухани, поэтому призывали в паре проголосовать за своего учителя и кандидата от реформистов.

Сетаре в этой группе была заводилой. Она приехала в Исфахан из небольшого городка и училась в бакалавриате одного из местных университетов по специальности «компьютерная инженерия». По рваным потертым кроссовкам сразу было видно, что семья у Сетаре не из богатых. Зато вся предвыборная движуха ей очевидно нравилась: оживленно и дружелюбно улыбаясь, она рассказывала, почему надо голосовать за Рухани.

— Рухани должен переизбраться. Он далеко не идеальный кандидат — обещает много, а на деле все далеко не так радужно. Но при нем мы начали открываться миру. Не надо искать везде врагов. Нужен диалог с другими странами, сотрудничество, — тараторила она.

Сетаре предложила на следующий день сходить на митинг в поддержку Рухани, и мы согласились. Чтобы увидеть своего кандидата, на центральной площади Накше-Джахан в Исфахане собралось несколько тысяч людей. Фиолетовые шарфы участников (этот цвет Рухани использовал во время кампании), флажки со слоганами и прочая атрибутика — классика популярных предвыборных мероприятий. Рухани вещал с огромной сцены прямо перед величественной мечетью Имама, самой большой в городе, что возвышается над площадью.

Вся стилистика мероприятия подчеркивала: Рухани — кандидат от реформистов. На большом плакате он стоял вместе с покойным Рафсанджани, а толпа на митинге вовсю кричала: «Йа Хусейн — Мир-Хосейн!»[10]. Этот лозунг появился во время протестов «Зеленого движения» в 2009 году, когда протестующие требовали пересчета бюллетеней. В том году соперник ультраконсерватора Ахмадинежада, кандидат от реформистов Мир-Хосейн Мусави, недополучил голосов из-за фальсификаций (по мнению протестующих). К моменту митинга Рухани он давно находился под домашним арестом, однако оставался одним из символов реформистского движения.

Наконец, в какой-то момент в первых рядах, прямо у сцены, загорелись фаеры, источавшие плотные клубы фиолетового дыма — спецэффекты тут же добавили согласованному митингу налет несанкционированной демонстрации. В 2009 году такие же фаеры и дымовые шашки пытались использовать участники протестов.

19 мая 2017 года. День выборов

Как и обещал Араш, еще до полудня мы вернулись в Исфахан. Сетаре предложила встретиться с ними около четырех часов на центральной площади — той самой Накше-Джахан, где был митинг. Она пришла в компании четырех подружек.

Избирательный участок располагался прямо на площади, у небольшой, но очень красивой мечети Шейха Лотфуллы. Я ожидал, что основной утренний наплыв избирателей к тому времени уже сойдет на нет, но и в четыре часа дня к участку тянулась очередь человек в пятьдесят. Мы встали в ее хвост и медленно приближались к участку. Светило солнце, градусов двадцать семь — далеко не самая страшная жара по иранским меркам, но припекало все-таки заметно. Никого из избирателей, впрочем, жара не отпугнула, и до участка мы добрались только минут через сорок. Все это время мои иранские спутницы весело галдели, общаясь со мной и друг с другом. Вскоре соседи по очереди заинтересовались иностранцем и начали спрашивать, откуда я.

— Из России.

— Из России?! У вас же не любят иностранцев. Русские же все расисты, правильно? — встрепенулся один из стоявших рядом иранцев.

— Да нет, ты путаешь! Это немцы все расисты. Русские — нет, — тут же разъяснила ему взрослая женщина с другой стороны очереди.

Мои приятельницы тем временем обсуждали в основном выборы.

— Все помнят, за кого голосовать? Шенаснаме не забыли? Ручки у всех есть? — проверяла Сетаре.

— А все за Рухани? — спросила одна из девушек. Остальные одобрительно закивали.

— А я проголосую за Раиси, — вдруг сказала одна из них.

— Неет! Зачееем?! — хором закричали остальные, но девушка твердо объяснила, что с кандидатом от консерваторов знаком ее отец и вся ее семья голосует за Раиси. Похоже, этих объяснений оказалось достаточно: никто из подруг больше не спорил.

Получив бюллетени, девушки тут же принялись их заполнять прямо за столиком. Никаких кабинок «тайного голосования» — пара столов на улице, у каждого из которых толпилось по несколько человек. Заполнение заняло некоторое время, потому что в иранских бюллетенях некуда ставить галочки или крестики — имя, фамилию и номер кандидата в бланк нужно вписать самостоятельно. С президентскими выборами проблем немного, нужно вписать только одного человека. А вот с муниципальными сложнее, приходится переписывать от руки целый список. Впрочем, студентки, да и другие люди с бланками, просто смотрели списки кандидатов в рассылках телеграм-каналов.

Все это время Сетаре и ее подружки безостановочно фоткались: с пустым бланком, с заполненным бланком, без бланка на фоне избирательных столов.

— Здесь же нельзя фотографировать, — сказал я ей. Формальную сторону дела я, как мне казалось, знал неплохо.

— Пффф… — Сетаре пренебрежительно махнула рукой. Так что и я принялся активно все снимать на телефон.

После голосования весь женский студактив сделал финальные фото с поднятыми вверх указательными пальцами, синими от чернил. В Иране, как и в некоторых других странах, каждый избиратель оставляет свой отпечаток на бюллетене, окунув указательный палец в чернильницу. Считается, что так можно избежать фальсификаций: человека с синими пальцами второй раз голосовать не пустят.

Дальше мы отправились отметить выборы хавидж-бастани — свежевыжатым морковным соком с кусочком мороженого (очень популярный в Иране напиток). Сетаре купила по порции себе и мне, деньги наотрез взять отказалась. Мне пора было ехать на встречу с Арашем в Новую Джульфу — армянский район в Исфахане. Оказалось, что трем из моих спутниц по пути. Я тут же вызвал такси до места через иранское приложение «Снапп». Девушки в ответ чуть замешкались — стало понятно, что на такси ездить они не очень привыкли, — но в итоге согласились. Я сел на переднее сиденье, девушки втроем на заднее. В салоне мы продолжали общаться и обсуждать выборы. Вдруг в дискуссию вмешался таксист, парень лет тридцати:

— На выборы ходили? За кого голосовали?

— Рухани, — уверенно ответили девушки.

— Рухани — марионетка Запада. Все рассказывает про диалог, ядерную сделку. А на самом деле все эти страны только и мечтают, что получить ресурсы Ирана!

— Нам надо дружить с другими странами, а не враждовать с ними, — попыталась возразить Сетаре.

— Никто не собирается с нами дружить. Америка, Англия, Европа — все хотят поработить и подчинить Иран. Да вы вон у своего русского друга спросите, что на самом деле Россия хочет от нас.

В эту дискуссию вступать не особо хотелось, тем более что мы уже приехали. Я быстро протянул деньги водителю с просьбой взять поскорее, пока девушки не принялись сами платить за себя и за меня.

— Ты не слушай его, есть такие недалекие люди. Их мало — сказала Сетаре, как только мы вышли из такси. — Ну как, поглядел на выборы? Видишь, Иран — это совсем не диктатура, как про нас пишут. Ты, пожалуйста, расскажи про это людям у себя в России.

* * *

Спустя два года, в 2019-м, я приехал в Иран уже в качестве корреспондента ТАСС. За время моего пребывания в Исламской республике с Сетаре мы виделись всего раз, когда она оказалась в Тегеране проездом — провели вместе примерно час. Она осталась все такой же бойкой, правда, улыбалась уже чуть реже и совсем не говорила о политике. Между делом я напомнил ей:

— А помнишь, был слоган: «Мы это повторим, Рухани не останется один»?

Под повторением тогда имелось в виду переизбрание президента-реформиста на второй срок.

— Ага, и повторили, и проголосовали. А теперь инфляция, и доллар летит вверх, — чувствовалось, что эта тема Сетаре не особенно приятна.

Окончив университет, она попыталась стать журналистом: сначала немного писала для исфаханского филиала деловой газеты «Донья-йе Эктесад», потом пробовала себя в спортивной журналистике.

Как-то я поехал на остров Киш и там арендовал на сутки автомобиль. Здесь иранцы побогаче любят взять напрокат «Шевроле Камаро» или «Форд Мустанг». В самом Иране такие машины найти сложно, но Киш — свободная экономическая зона, поэтому автомобили сюда ввозить дешевле. Тема мне показалась интересной, поэтому я выложил в инстаграм сторис: мол, как снять «Камаро» в Иране. Сетаре видео посмотрела и спросила меня: «А сколько стоит арендовать эту машину?»

— 3 миллиона туманов в сутки, — на тот момент это составляло примерно 100 долларов.

— Я столько получаю в месяц, — ответила Сетаре и добавила печальный смайлик.

Живые выборы

Разве может существовать демократия в теократическом государстве? Этот аргумент кажется железобетонным многим, кто слышит о выборах в Иране. Несменяемый рахбар Али Хаменеи для сторонних наблюдателей часто выглядит типичным диктатором, а выборы — кукольным театром. Такие суждения популярны не только среди иностранцев, но и в иранской диаспоре за рубежом, да и в самой Исламской республике.

Казалось бы, что можно возразить на то, что полномочия главы государства (а это именно верховный лидер, не президент) носят пожизненный характер, и именно рахбару подчинен Совет стражей конституции, который решает, кого допустить к выборам, а кого нет? Но, во-первых, лишь половина этого совета (шесть человек) назначается верховным лидером, а другие шестеро — Меджлисом. А во-вторых, и с реализацией обычных властных полномочий история более сложная. Конечно, Исламская республика никогда не была развитой демократией, и ни одни выборы, проводившиеся там, нельзя было назвать по-настоящему свободными. Но то, как они проводились и на что влияли, свидетельствует о трех важных вещах:

1. Результат выборов заранее не предрешен.

2. Выборы проходят в конкурентной борьбе.

3. Итог выборов оказывает огромное влияние на жизнь страны.

Давайте рассмотрим, какой эффект выборы имели на иранское государство и общество в период, когда пост верховного лидера занимал Али Хаменеи. С 1989 по 1997 годы президентом был Али Акбар Хашеми Рафсанджани, при нем Иран активно пытался наладить отношения с Западом: с Европой отчасти получилось, с США — нет. Кроме того, Рафсанджани ослабил регулирование государством экономической сферы и на порядок расширил свободу частного бизнеса. (При нем в стране заработал фондовый рынок, закрытый после Исламской революции, проведена масштабная приватизация, сокращены субсидии и отменен контроль цен). Однако экономическая либерализация в этот период не переходит в общественно-политическую: СМИ все так же подчинены государству.

Затем на выборах 1997 года неожиданно побеждает еще один реформист, Мохаммад Хатами. Он еще больше стремится открыть Иран миру, продвигая концепцию «диалога цивилизаций». Кроме того, Хатами позволяет появиться СМИ с альтернативной точкой зрения, запустить общественную дискуссию о будущем страны. В какой-то момент консерваторам это не нравится и слишком независимые голоса пытаются заглушить. Это приводит к первым масштабным студенческим протестам в 1999 году — они стали реакцией на закрытие прореформистской газеты «Салам».

В 2005 году президентом становится (тоже неожиданно) ультраконсерватор Махмуд Ахмадинежад. Он пытается свернуть все начинания Хатами, обостряет отношения с Западом, закрывает многие СМИ, поощряет полицию нравов задерживать девушек за яркий макияж и не слишком исламский хиджаб. За два срока Ахмадинежада правила жизни в Иране значительно ужесточаются.

После него в 2013 году (не поверите, но снова неожиданно) на выборах побеждает Хасан Рухани. Он договаривается с Западом о ядерной сделке и ослабляет гайки, закрученные Ахмадинежадом. Но после разочарования населения в Рухани и реформистах к власти в 2021 году приходит консерватор Эбрахим Раиси (в кои-то веки ничего неожиданного в его победе не было).

Итак, краткое изложение политической истории Ирана последних десятилетий говорит нам, что каждый новый президент серьезно менял политический вектор как внутри страны, так и на международной арене. Конечно, можно представить, что это самого Хаменеи бросало из стороны в сторону, но это бы означало, что у «диктатора» было раздвоение (а то и разчетверение) личности. Честно говоря, верховный лидер такого впечатления не оставляет. Скорее, такие метания напоминали движения вполне работающего маятника электорального процесса, который в иранских реалиях качается от реформистского крыла к консервативному — примерно как в США демократы сменяют республиканцев и наоборот.

Другим показателем, подтверждающим, что выборы в Иране по-настоящему важны, служит явка. Да, в стране, как и в других не вполне демократических государствах, работают методы электоральной мобилизации: Исламская республика видит в выборах важный фактор своей легитимности, поэтому ставит отметку в шенаснаме — ходил человек на выборы или нет. Кто активнее ходил, у того будет преимущество, если вдруг захочет пойти на госслужбу. У тех, кто уже работает чиновником или, например, преподавателем, количество отметок тоже могут проверить, и по карьерной лестнице скорее продвинут более активного гражданина.

Но все же явка всегда разная: с конца 1980-х на парламентских и президентских выборах она колебалась от 40% до более 80%, и чем выше была конкуренция, тем активнее люди шли голосовать. Самая высокая явка на выборах президента случилась в 2009 году (85%), когда Ахмадинежад бился с Мир-Хосейном Мусави, после чего разгорелись самые большие протесты в истории Тегерана. А самая низкая явка (48%) наблюдалась в 2021 году, когда победа Раиси на выборах была заранее очевидна (потом она упала еще ниже, но об этом чуть позже…)

В период с 1990-е по 2010-е на иранских президентских выборах существовала еще одна любопытная традиция, прервавшаяся лишь в 2021-м: тот, кого верховный лидер поддерживал на президентских выборах, всегда проигрывал. В 1997 году кандидатом от рахбара считался Али Акбар Натек-Нури, но победил Хатами. В 2005 году сразу несколько кандидатов претендовали на то, что идут на выборы при поддержке Хаменеи, однако будущий победитель Ахмадинежад явно не мог рассчитывать на такую поддержку — ему вообще прочили 2% голосов. Реформистом он не был, как раз наоборот, но верховный лидер явно ставил на других участников. В 2013-м выборы выиграл Рухани, явно не ходивший в приближенных Хаменеи, в отличие от его соперника Али Акбара Велаяти. В 2017 году ситуация была еще более очевидна — кандидатом от рахбара был Раиси, но выиграл снова Рухани.

Даже выборы 2009 года, где консерваторы вроде как победили, подтверждают это правило. Тогда Ахмадинежад переизбирался на второй срок, уже доказав свою приверженность консервативной линии и поддержку Хаменеи. Иными словами, в битве с Мир-Хосейном Мусави было очевидно, что верховный лидер на стороне Ахмадинежада. И, похоже, Ахмадинежад те выборы проиграл. Однако в тот момент консерваторы решили сломать систему через колено и нарисовать нужный результат своему кандидату. Целый ряд иранских и западных аналитиков написал о фальсификациях вскоре после обнародования результатов[11]. Реакцией стало «Зеленое движение», когда на улицы городов вышли сотни тысяч демонстрантов, требующих пересчитать голосование. Ценой жестокого подавления протестов и жертв — власти заявили о гибели 36 человек, оппозиция называла цифры в разы выше — Ахмадинежаду удалось сохранить власть, но эксперимент с фальсификациями был признан неудачным. Через четыре года реформисту Рухани спокойно дали победить.

Демократические институты в Иране никогда не были всесильными, однако они влияли на значительную часть принимаемых решений. Так сложилось по многим причинам, включая своеобразную систему институтов и специфику неформальных отношений. Но главное, что доказывает иранская модель — для демократизации нужно одно основное условие: конкуренция внутри системы. Пока ни один из флангов не может победить, люди могут спорить о будущем, власть сменяться, а население влиять на принятие решений. Однако если одна из двух башен окончательно побеждает, система рушится. Хаменеи в итоге удалось добиться своего — один из его кандидатов президентом все-таки стал.

Консервативный Меджлис Февраль 2020 года

Иран живет по своему времени: пока в мире постепенно начинался судьбоносный 2020-й, в стране медленно двигался к завершению 1398 год[12]. Вышел он не самым радостным. Годом ранее из-за выхода США из ядерной сделки подскочили цены — и продолжали расти весь год. Официально признавалось, что годовая инфляция достигла примерно 40%, при этом сами иранцы жаловались, что их средний чек в магазине увеличился минимум вдвое. На фоне всех экономических сложностей 24 абана (15 ноября 2019-го) власти объявили, что единовременно увеличивают в три раза розничные цены на бензин. Народ принялся протестовать, поджигать заправки и банки, перекрывать улицы — в ответ власти санкционировали открытие огня по протестующим и на неделю вырубили в стране интернет. Те столкновения в народе нарекли «кровавым абаном», погибло более тысячи человек.

На этом драматические события не закончились. 13 дея (3 января 2020-го) по распоряжению президента США Дональда Трампа ударом беспилотника в Ираке был убит легендарный иранский военачальник Касем Сулеймани, командующий спецподразделением «Кодс». Власти устроили масштабные похороны мученика с многотысячными проводами — на похоронах в Кермане собралось так много людей, что началась давка, в которой погибли люди. В ночь погребения тела Сулеймани Корпус стражей исламской революции нанес ракетный удар по базам США в Ираке. Большой войны не случилось, но Тегеран и Вашингтон оказались как никогда близки к прямому столкновению.

При этом в ночь запуска ракет по американским базам иранские силы противовоздушной обороны еще и сбили гражданский самолет Международных авиалиний Украины. Как утверждалось, произошло это по ошибке: оператор ПВО принял Boeing 737 за американскую крылатую ракету. Погибли 176 человек, большинство — иранцы, летевшие в Канаду с пересадкой в Киеве. Гибель невинных людей всколыхнула общество, в Тегеране прошли крупные акции протеста.

Теперь же в первых числах эсфанда, последнего месяца иранского года, жителям предстояло выбрать новый парламент. Воодушевления по этому поводу не было никакого. Во-первых, инфляция, протесты и сотни погибших за последние месяцы убавили у граждан желания участвовать в любых политических мероприятиях, организованных Исламской республикой. Во-вторых, избирательная кампания впервые за долгие годы была лишена всякой интриги. Консерваторы настолько укрепились внутри системы, что почти всех альтернативных кандидатов до выборов просто не допустили.

Наконец, за два дня до голосования пришла иная напасть: в Иране официально объявили о первых обнаружениях коронавируса COVID–19. На следующий день случаев заболевания было уже 18 — и четыре летальных исхода. Все это наделало немало шуму и явно перебило в информационной повестке выборы в Меджлис. В начале эсфанда люди еще и не догадывались о масштабе проблемы: иранский новый год Ноуруз им придется праздновать в условиях жесткого карантина, сидя по домам.

20 февраля

В день перед выборами меня пригласили на день рождения девушки моего иранского друга. Антураж был привычным для домашнего праздника людей из среднего класса: три десятка гостей в большой квартире, девушки ярко накрашены и в коротких платьях, парни прихлебывают арак (сорокаградусный виноградный самогон), все танцуют под иранскую попсу.

Как настоящий сумасшедший исследователь, я пытался выяснить у каждого второго присутствующего, идет ли он завтра на выборы. В большинстве случаев отвечали мне усмешкой или вовсе непонимающим взглядом: мол, о чем ты вообще?

Поняв, что полевое исследование электоральных предпочтений как-то не идет, я начал спрашивать про коронавирус. Он присутствующих интересовал чуть больше, но пока всерьез не пугал. Наиболее содержательный диалог у меня удался с отцом именинницы. Он не слишком интересовался танцами, а просто сидел за барной стойкой со стаканом и с удовольствием общался с каждым, кто к нему подсаживался. На мой вопрос про выборы он ответил очень воодушевленно и крепкими словами:

— Да какие еще выборы! Эти ахунды[13] уже все засрали в нашей стране. При шахе, помню, времена были — никто так не боялся полицию, как сейчас. Я молодым был, но помню!

— А если бы реформистов допустили? Например, тех, кого бы поддержал Хатами. Вы бы пошли голосовать? — пытался я вывести диалог в конструктивное русло.

— Да плевать я хотел на них всех. Хатами, Рухани — все они ахунды, разные лица одного преступного режима. Ты видел, они объявили о коронавирусе? Думаешь, почему прямо перед выборами? Потому что знают, что на их идиотские выборы никто не придет, им придется оправдываться. Вот они и придумали эту историю.

В общем, из всей этой тусовки на выборы на следующий день собирался идти только один человек. Я.

21 февраля

Ранним утром меня разбудил звонок начальника.

— Выборы уже начались, а на ленте нет ничего об открытии участков. Ты чем занят вообще?!

Рассказывать о том, что с иранского дня рождения я вернулся в районе четырех утра, поэтому проспал, я посчитал излишним. Вместо этого браво пролепетал что-то вроде «да, да, уже работаю» и принялся писать тексты в новостную ленту.

Первые полдня я провел дома за новостями: ничего особенного, валились заявления о том, кто из важных политиков проголосовал и есть ли инциденты на участках. К полудню объявили первые результаты явки. «По состоянию на 12 часов дня по местному времени проголосовали 7,5 миллиона человек», — заявил министр внутренних дел. Мягко говоря, не густо, учитывая, что общее число избирателей оценивалось в 57 миллионов.

После обеда информационная картина совсем успокоилась, и я решил сходить на пару избирательных участков. Сначала зашел в школу, где накануне видел вывеску с предвыборными объявлениями. Никаких очередей: всего несколько избирателей и примерно столько же членов избирательной комиссии. Я показал пресс-карту, сказал, что хочу пофотографировать. На лице мужчины лет сорока за столиком тут же отразилось беспокойство. Он отошел посоветоваться с коллегами, потом вернулся и вежливо сказал:

— Может, не надо снимать сейчас? Если бы вы утром пришли, тут были бы очереди, много людей. А сейчас нет никого, зачем снимать?

Местный член избиркома явно опасался показывать не очень презентабельную картинку — и я решил пойти навстречу, тем более что бильд-редакторы ТАСС вряд ли бы взяли на сайт фото пустого участка. В чем смысл показывать непонятное полупустое помещение, где даже не поймешь, что происходит? Я отправился на другой участок в поисках более впечатляющих видов, там тоже встретил максимум парочку избирателей, и мне сказали уже категорично: никакой съемки!

Затем я прошелся по улочкам в районе Ванака уже просто для того, чтобы проверить, везде ли у избирательных урн настолько безлюдно. Какой-то относительный ажиотаж был обнаружен только на участке в большой мечети в районе улицы Шейх Бахаи. Там я, уже никого не спрашивая, сделал пару снимков на телефон.

Вернулся домой я уже ближе к шести вечера, когда участки должны были завершать работу. Но тут власти страны объявили, что продлили голосование — очевидно, показатели явки вышли совсем непрезентабельными. Затем они это сделали еще раз, а затем еще, и в итоге перестали принимать голоса только в полночь. Вероятно, эта мера позволила большему числу людей проголосовать, но радикально ситуацию не спасла. Через день объявили, что в выборах приняли участие 42,5% избирателей — самый низкий показатель за всю историю. Безальтернативность выборов, население в апатии — что-то мне это все напоминало.

Президент без конкурентов Июнь 2021 года

Прошло почти полтора года, и за парламентскими выборами пора было освещать президентские. За несколько дней до события в вотсапп-группе для иностранных журналистов предложили отправить заявку, чтобы сфотографировать, как будет голосовать Эбрахим Раиси. На тот момент уже не было сомнений, что именно он станет новым президентом Ирана.

Единственным соперником от реформистов, которого допустили к выборам, стал бывший глава Центробанка Абдольнасер Хеммати. Выдвинули его скорее для порядка; сам Хеммати даже не старался вести кампанию. Я посетил одно из его предвыборных мероприятий: он отвечал на вопросы журналистов в «актовом зале» экономического факультета Тегеранского университета. Выглядел Хеммати уставшим чиновником, которого против его воли заставили общаться с народом, говорил вяло и очень общо. Очередь дошла до меня, и я спросил его о перспективах отношений с Россией. Ответ вышел таким же безжизненным и пространным: мол, со всеми странами надо развивать отношения…

Любопытно, что даже такое сдержанное мероприятие не обошлось без провокации. Как только Хеммати заявил, что пресс-конференция окончена, в зале вскочил «возмущенный студент» и поставленным громким голосом толкнул агитационную речь. Он заявил, что это университет, а он, мол, студент, и ему не дали задать вопрос, когда он очень хотел. Сидевшая в зале молодежь из числа учащихся, которую сюда явно пригнали для массовки, тут же поползла на выход, перешептываясь: «опять какого-то басиджа[14] принесло…». В общем, консервативный лагерь не смущался добивать уже и без того на ладан дышащих реформистов.

В итоге я отправил заявку, чтобы посмотреть на Раиси на избирательном участке. Все шло в атмосфере типичной иранской неразберихи: место и время несколько раз переносили, в итоге мне пришлось вставать в четыре утра и ехать на другой конец города, чтобы попасть в мечеть Эршад в городе Рей (южный пригород Тегерана), где в итоге и должен был появиться Раиси, а потом ждать несколько часов. Фронтмен консерваторов спокойно проголосовал под камеры на пустом участке, показал свой фирменный жест с двумя широко раскрытыми ладонями, сказал несколько ритуальных фраз про выборы и удалился.

После этого я поехал на север Тегерана, где на улице Шариати в другой мечети должен был проголосовать Хеммати. Этот участок был «витринным»: в разных концах просторного помещения стояли представители различных этнических и религиозных меньшинств в национальных костюмах и куча журналистов, значительная часть из которых были иностранцами. Представители меньшинств не спешили уходить с участка после голосования и активно раздавали интервью о том, как счастливы голосовать на выборах в Исламской республике.

Прямо у входа в участок стояла немолодая женщина, обернутая в флаг страны, в руках она держала портреты двух верховных лидеров — Хомейни и Хаменеи — и надпись на английском «We Win», то есть «мы побеждаем». Эта даму я уже не раз видел на официальных и провластных мероприятиях, она всегда охотно общалась с людьми на улице, рассказывая, как замечательны выборы в Иране и как внушает надежды народу местная политика. В какой-то момент один из проходивших мимо молодых иранцев начал громко и возмущенно спрашивать у активистки с флагом: «Если все так хорошо, то почему нас ненавидят во всем мире?!» Она попыталась ему что-то возразить, но парень был не слишком готов слушать и продолжал возмущаться. Женщина предпочла отойти на несколько метров в сторону, где продолжила перформанс.

Вскоре на участок пришел Хеммати. Ему с охраной пришлось в буквальном смысле пробиваться к участку сквозь толпу — мощный контраст с тщательно организованным голосованием Раиси, которое я наблюдал несколькими часами ранее.

После посещения парадных участков я заглянул на пару обычных. Нельзя сказать, что народу совсем уж не было, однако не встретил я и тех очередей, которые наблюдал в 2017 году, когда Раиси противостоял Рухани. В этот раз было заранее объявлено, что избирательные участки будут работать до полуночи, однако этого оказалось мало, и власти продлили их работу до двух ночи. Как и на выборах в Меджлис в 2020 году, это не слишком помогло. Итоговая явка составила 48% — самый скромный показатель для президентских выборов за всю историю страны.

Как и ожидалось, Раиси одержал победу, набрав 62% голосов. Однако помимо низкой явки в глаза бросалось еще одно обстоятельство. Второе место на выборах занял не Хеммати и вообще не кто-то из «альтернативных» кандидатов. Второе место заняли испорченные бюллетени — именно так поступили около 15% от всех избирателей. Единственный оставшийся вариант протестного голосования — графы «против всех» на иранских выборах нет.

Кто убил иранскую демократию?

Еще накануне выхода Дональда Трампа из ядерной сделки в 2018 году положение иранского президента-реформиста Рухани отнюдь не выглядело безоблачным. Расчет на то, что отмена западных санкций, состоявшаяся после подписания соглашения 2015 года, приведет к улучшению жизни населения, оправдался лишь отчасти. Инвесторы из Европы шли в Иран очень осторожно, положительные сдвиги в экономике в 2016–2017 годах наблюдались почти исключительно за счет снятия нефтяного эмбарго. Население было явно разочаровано тем, что реформисты пообещали быстрый рост благосостояния, но на деле обычный житель Ирана не успел почувствовать разницы.

В начале 2018-го произошло еще одно событие, имевшее большое символическое значение. В связи с протестами декабря 2017 — января 2018 года власти Ирана решили заблокировать в стране телеграм. Это шло вразрез с предвыборными обещаниями Рухани: никаких новых ограничений в интернете. Сам президент уверял, что решение принято не им, но народ это не утешало: Рухани уже воспринимали как политика, который не держит свое слово.

Однако решение Трампа похоронить ядерную сделку стало настоящей катастрофой для Рухани и всего реформистского лагеря. Вслед за возвращением санкций обвалилась экономика, подскочила инфляция, а на этом фоне по всем телеканалам продолжал вещать президент — он выглядел очевидным виновником произошедшего. На самом деле, ситуация была тревожной для всей политической элиты: все понимали, что без отмены санкций нормально развиваться почти невозможно. Однако консерваторы в той ситуации разглядели не только негатив, но и возможность наконец-то разделаться с реформистским лагерем.

Рухани сделали козлом отпущения. Президента и его министров нещадно критиковала консервативная пресса. Консерваторы в Меджлисе постоянно инициировали разбирательства для членов правительства, некоторых министров в итоге отправили в отставку.

Когда в ноябре 2019 года подскочили цены на бензин, в Иране вспыхнули массовые протесты. Рухани уверял, что такого решения не принимал и узнал о нем в тот же день, что и вся страна. Вероятно, инициатором и правда был не он: верховный лидер и другие политические силы продавили болезненную меру, чтобы решить вопрос с разросшимися субсидиями на бензин ценой репутации реформистов. И во многом это им удалось — протестующие среди прочего призывали президента оставить свой пост.

Консерваторы во власти, видя, что Рухани теряет поддержку населения, все чаще использовали доступные им формальные и неформальные механизмы, чтобы воплощать в жизнь свои решения. В итоге президент в глазах иранцев выглядел жалко: он напоминал приглашенного эксперта, который может высказывать свое мнение, но ничего не решает. На выборы в Меджлис в 2020 году не допустили почти никто из реформистского лагеря. Рухани неоднократно выражал возмущение по этому поводу, но народ за него не вступился и на улицы не вышел. Аналогичная история произошла и в ходе выборов президента в 2021 году: Раиси выиграл в гонке с заведомо слабыми кандидатами.

За 2020–2021 год консерваторы сосредоточили в своих руках контроль над Меджлисом, а президентом впервые стал человек, которого поддерживает Хаменеи. Но эта победа обошлась системе серьезными последствиями. Население больших городов, которое голосовало за реформистов, полностью утратило доверие к политикам этого лагеря, но это не заставило их полюбить консерваторов. Напротив, теперь эти люди возненавидели всех политиков страны. Иными словами, политическая модель в глазах значительной, а может, и большей части населения лишилась легитимности. Взорвалась эта бомба замедленного действия достаточно скоро: протестами 2022 года.

Система «демократического маятника», которая тридцать лет позволяла Ирану проводить реформы, сохранять стабильность и добиваться общественной поддержки властей, выглядела развалившейся. Причин, как водится, несколько. Прежде всего, в основе самой модели лежало противоречие: институты вокруг верховного лидера обладают большими возможностями для контроля над политической системой, чем избираемые органы. Пока реформисты получали поддержку народа, им удавалось эффективно обеспечивать баланс. Но стоило им утратить голоса населения, как консерваторы заполнили все.

Есть еще один фактор, который не стоит недооценивать. Удивительная система теократии с элементами демократии стала порождением уникальных внутриполитических раскладов Ирана 1989 года. Та самая дихотомия Хаменеи — Рафсанджани вряд ли могла существовать после исчезновения одного из отцов-основателей. Рафсанджани умер в 2017 году, захлебнувшись в бассейне, и злые языки твердили, что ему могли «помочь», хотя никаких доказательств нет. Как бы то ни было, реформистское движение потеряло своего основателя, после чего почти моментально сдулось.

Таким образом, политическая карта Исламской Республики в начале 2020-х выглядела предельно унылой: ни конкуренции, ни интриги. Иранский маятник напрочь сломан, а реформисты полностью лишись возможности вернуться во власть. По крайней мере, так казалось еще в начале 2024 года.

Птица Феникс

В марте 2024 года в Иране прошли плановые выборы в Меджлис. Ситуация выглядела предельно стабильной и скучной: Совет стражей конституции не допустил до избирательных участков почти никого из альтернативных кандидатов, и консерваторы заняли в парламенте 233 места из 290. Реформистов как организованной силы на выборах вообще не было, скорее в некоторых избирательных округах попадались умеренные прагматики как альтернатива консервативному крылу. Явка на таких неинтересных выборах ожидаемо упала до нового исторического антирекорда — 40,5%.

Однако уже через пару месяцев в эту консервативную идиллию «черным лебедем» ворвалась авиакатастрофа. 19 мая 2024 года президент Раиси во главе статусной делегации из политиков и чиновников возвращался после церемонии открытия ГЭС на ирано-азербайджанской границе. Из Азербайджана вылетела группа из трех вертолетов, но успешно приземлились только два. Винтокрылая машина, на борту которой помимо президента Ирана был еще и глава МИД Ирана Хосейн Амир Абдоллахиян, потерпела катастрофу в горах иранской провинции Восточный Азербайджан — никто не выжил.

Логично, что такое стечение обстоятельств породило ряд вопросов, в том числе — не помог ли кто-то иранскому политику так драматично уйти из жизни? Звучали версии об иностранной диверсии или внутренней политической борьбе. Некоторые делали достаточно простое заключение: по слухам, двумя потенциальными претендентами на пост рахбара в случае смерти Али Хаменеи были Эбрахим Раиси и Моджтаба Хаменеи (сын действующего лидера). Один из них погиб, другой остался жив. Отгадайте, кому это выгодно? Впрочем, никаких подтверждений внешнего воздействия не появилось, поэтому основной версией так и остается техническая неисправность вертолета и плохие погодные условия.

В любом случае, система должна была справиться с внезапно появившейся задачей: провести внеочередные президентские выборы. Начало было тривиальным: 80 кандидатов подали свои заявки, из которых Совет стражей отобрал шесть «наиболее достойных» — пять консерваторов, трое из которых выглядели как явные спойлеры, а также одного реформиста — Масуда Пезашкиана — для создания видимости конкуренции и альтернативности выбора.

Казалось, особых оснований для сюрпризов нет. Конкуренция должна была развернуться между двумя консерваторами: спикером Меджлиса Мохаммадом-Багером Галибафом и представителем верховного лидера в Высшем совете национальной безопасности Саидом Джалили. Первый был более публичной личностью и обладал пусть небольшим, но стабильным электоратом, поэтому считался фаворитом. Шансы реформиста Пезашкиана выглядели ничтожными — избиратели его почти не знали. Чуть ли не единственной яркой строчкой его биографии был пост министра здравоохранения в кабинете президента Хатами, еще в начале нулевых. Поэтому основным прогнозом виделась победа Галибафа при минимальной явке.

Явка и правда оказалась низкой — побит очередной антирекорд, всего 40%. Но в остальном все пошло совсем не по плану. Во-первых, во второй раз в истории Ирана потребовался второй тур (до этого так было только в 2005 году). При этом фаворит Галибаф в следующий раунд не прошел.

Перед вторым туром я открыл инстаграм и увидел, как Сетаре запиливает сторис с призывами прийти на второй тур и проголосовать за Пезашкиана. А потом она еще и выложила фото с участка, где, улыбаясь, показывала синий от чернил палец. В голове замелькали флешбеки из 2017 года…

Президентом стал Пезашкиан. Эра тотального доминирования консерваторов продлилась всего три года.

Передышка перед бурей

Президентские выборы лета 2024 года показали, что иранская система не утратила способность генерировать неожиданные результаты, и электоральный процесс в Исламской Республике все еще может быть захватывающим.

Общие причины происходящего можно просто объяснить почти мистической магией выборов. Очень часто наблюдатели при оценке электоральных процессов гонятся за понятиями «честные», «прозрачные», «свободные». Положа руку на сердце, можно сказать, что иранские выборы не отвечают ни одному из этих критериев. Однако есть еще один фактор, благодаря которому выборы становятся «настоящими» — конкуренция. Иногда ее одной достаточно, чтобы при малейших колебаниях результат мог оказаться неожиданным.

Впрочем, любая непредсказуемость может быть частично срежиссирована. С одной стороны, ключевым и объективным фактором провала консерваторов на выборах можно назвать внутренние разногласия в их лагере. Консервативный фронт не смог сформировать коалицию и выдвинуть общего кандидата. В итоге в первом туре голоса лоялистов разделились между Саидом Джалили и Мохаммадом-Багером Галибафом, которые получили 40% и 14,5% соответственно. Простая математика позволяет предположить, что, откажись один из них от участия в выборах в пользу другого, консерваторы могли бы победить в первом туре. Но этого не произошло.

Более того, перед вторым туром часть сторонников Галибафа, обидевшись на Джалили за нежелание идти на компромисс, призвали поддержать реформиста Пезашкиана. Сам по себе такой разлад показателен: в консервативном лагере кризис лидерства, единый фронт дробится на фрагменты, каждая фракция по-своему смотрит на идеалы Исламской Республики, а молодые консерваторы все чаще обвиняют опытных политиков в отступлении от идеалов революции. Конечно, верховный лидер Али Хаменеи наверняка мог пресечь распри и надавить на консерваторов, дабы привести их к общему знаменателю хотя бы на время выборов. Но он этого не сделал. Почему?

Скорее всего, иранского лидера в целом устраивала победа реформиста. Власти уже во время ожесточенных протестов весны 2022 года (подробнее о них в главе 13) начали прощупывать почву, чтобы вернуть реформистов в политическое поле, выйти из кризиса легитимности и вернуть людям веру в иранскую политическую систему[15]. Победа реформиста не выглядит полностью срежиссированной — все-таки это выбор, который сделали избиратели. Однако высшее руководство не стало препятствовать такому результату, хотя подходящих палок для электоральных колес у рахбара и его окружения, очевидно, хватает.

Иными словами, победа Пезашкиана во втором туре должна была вселить в сомневающихся веру в политический процесс в Исламской республике и стимулировать участие в выборах. Сказать, что задумка совсем не удалась, нельзя. Все-таки во втором туре явка подскочила на 9%, то есть внезапно замаячившая на горизонте интрига произвела впечатление на какую-то часть общества, в том числе и на мою знакомую Сетаре. Однако итоговые 49% — все-таки очень мало для Ирана, поэтому полностью политическую апатию на выборах 2024 года преодолеть не удалось.

В любом случае, возвращение интриги в иранскую политику дает повод предположить, что и предстоящий транзит власти пройдет не менее интересно. Главной точкой бифуркации остается смерть верховного лидера, которому на момент написания книги сильно за восемьдесят. После этого изменения станут неизбежными: Иран ждет и борьба за власть, и попытки реформировать систему, и много чего еще. Но какими будут эти перемены? Возможно движение и в сторону демократии, и в противоположном направлении. Не стоит забывать, что Исламская республика все эти годы обеспечивала легитимность не только за счет демократических процедур и выборов; не менее важную роль играла социальная политика. Новые люди во главе страны могут сделать ставку не на средний класс и либеральные преобразования, а на бедные слои и левый популизм. Во многом Иран уже шел по этому пути в прошлом.

— Вставай, ты слышал новости? — будит меня мой друг Шахин. Под конец рабочей недели я приехал к нему в гости, он живет на даче в пригороде Тегерана, в горах. — Они повысили цену на бензин! Грядет революция! — возбужденно говорит он, пока наливает чай. Хосров, еще один гость, многозначительно кивает.

— И сколько теперь стоит бензин? — спрашиваю я.

— Три тысячи туманов за литр.

Прикидываю в уме, сколько это по текущему курсу: получается 0,25 доллара или 15 рублей. В России за тот же объем пришлось бы отдать 43–45 рублей.

— Нет, ну ты понимаешь, что они сделали? В один момент повысили цену в три раза! — разъясняет Шахин.

Каждый вновь прибывший в Тегеран сразу слышит последствия местной социальной политики: они оглушают ревом множества мотоциклов. Из-за предельно низких цен на бензин «моторы», как называют мотоциклы на персидском, стали незаменимым транспортом для бедняков. Сами моторы в массе своей — старые модели, которые громко тарахтят и обильно загрязняют воздух, иранцы покупают их за 500–1000 долларов.

Социальная политика пронизывает повседневность сверху донизу. Рядовой иранец заправляет машину субсидированным бензином, платит по счетам за субсидированные электричество и воду, покупает хлеб из субсидированной муки. Разумеется, это сказывается на ценах: иностранцу в пересчете на доллары они могут показаться смешными, особенно если приехать в страну после очередной девальвации национальной валюты. В конце 2010-х и начале 2020-х в хорошем ресторане в столице можно было плотно поесть за 10–15 долларов, полтора часа поездки на такси из аэропорта до отеля обходились не дороже шести долларов. Но сами иранцы совсем не считают эти цены низкими, поскольку зарплаты у них тоже не самые высокие.

Субсидиями бонусы, которые гражданин получает от государства, не ограничиваются. Власти выделяют деньги для покрытия значительной части медицинских страховок, внедряют программы беспроцентного (или около того) кредитования для покупки жилья, продают отечественные автомобили по фиксированным ценам. Школьное образование бесплатно полностью, а высшее — примерно наполовину: в государственных вузах все студенты обучаются на бюджете. С момента Исламской революции 1979 года именно на социальную политику всегда приходится самая большая доля в расходах госбюджета — в среднем около 50%.

В Исламской республике людям помогают не только власти, но и другие институции, в первую очередь религиозные, начиная от мечетей и заканчивая огромными фондами (перс. «боньяд»). Благодаря собственным бюджетам, не облагаемым налогами, они ведут самостоятельную масштабную социальную игру. Формально боньяды — частные независимые организации, но на деле структуры полугосударственные: одни фонды близки КСИР, другие — религиозным деятелям или иным силам внутри системы Исламской республики.

Самая распространенная исламская социалка — раздавать бесплатную еду нуждающимся у мечети. Кроме того, одним из первых начинаний со стороны фондов стала выплата пенсий ветеранам ирано-иракской войны и пособий их семьям. Также боньяды дают работу миллионам людей, поскольку владеют серьезными компаниями в разных сферах: транспорте, металлургии и нефтехимической промышленности, строительстве, сельском хозяйстве, отельном бизнесе и так далее. Фонды обеспечивают страховки, выплату зарплат и пенсий. При этом приоритет при приеме на работу в компаниях, связанных с боньядами, зачастую отдают ветеранам военных действий и их родственникам или выходцам из других слоев населения, нуждающихся в поддержке. Наконец, есть совсем специфичные проявления социальной политики. Например, фонд «Боньяд-е мостазафан» (о нем подробнее ниже) периодически оплачивает долги заключенных, которые оказались за решеткой из-за невыплаченных кредитов.

Но иногда усилий и частных, и государственных благотворителей становится недостаточно — тут-то и начинаются проблемы.

15 ноября 2019 года. День

— Ты посмотри, как они это сделали. В пятницу утром, в единственный выходной, объявляют, что цены выросли в три раза! Пытаются привлечь меньше внимания. Но у них ничего не выйдет. Люди этого не потерпят, — рассуждает Шахин.

Мы втроем сидим на большом балконе его светло-желтого кирпичного двухэтажного дома в горах. Температура здесь градусов на десять ниже, чем в Тегеране, расположенном в сотне километров отсюда, то есть на улице чуть ниже нуля. Вершины гор вдали совсем белые, но тут, на высоте полутора-двух тысяч метров, снег только выпал и лежит тонким слоем. На балконе горит очаг, сооруженный из внутренностей стиральной машины, — с ним теплее. Кроме того, Шахин наготовил какой-то бурды, которую он называет «шараб-е сиб» («яблочное вино») — что-то вроде самодельного сидра. Сегодня он вдруг обнаружил, что напиток получается еще вкуснее, если его подогреть. Так что пока в столице зреет народный гнев, мы в одеялах и шапках греем на боку бывшего барабана от стиральной машины железный чайник с варевом, которое на вкус напоминает слабоалкогольный фруктовый чай.

— Послушай, ты же жил за границей, — говорю я Шахину. — Ты же знаешь, сколько должен стоить бензин. Даже нынешние три тысячи туманов — это ерунда. Бензин не может стоить так дешево. Да и к тому же власти четыре года цены на него не поднимали.

— Да, но для рядовых иранцев это совсем не дешево. Им нужно кормить семьи, инфляция и так рекорды бьет из-за санкций. А тут твое собственное правительство поднимает цену сразу в три раза!

— Они сами загоняют себя в эту ловушку, — вмешивается Хосров. — Каждый раз президент приходит к власти и говорит, что цены на базовые товары останутся прежними. Они боятся их поднимать, потому что знают, как народ отреагирует. Тянут, ждут подходящего момента, а потом оказывается, что тянуть некуда.

— Вот в России, например, тарифы растут каждый год, но понемногу. Люди уже привыкли и не так возмущаются, — вставляю я. А Хосров продолжает:

— Рухани хотел дождаться подходящего момента, когда санкции снимут и люди начнут жить лучше. Тогда и рост цен был бы не таким болезненным. Санкции сняли, но сразу народ улучшений не почувствовал, поэтому они побоялись повышать. А потом пришел Трамп и все планы посыпались.

— Но там же не просто в три раза повысили. Они говорят, каждый сможет покупать 60 литров по льготной цене — 1,5 тысячи туманов за литр, — говорю я.

— Что ж, это лучше, чем ничего, — отвечает Хосров. — Я в среднем расходую 100–200 литров в месяц.

— А я все равно не смогу покупать по льготному курсу. Нужна топливная карта, ее выдают только владельцу автомобиля. А моя машина оформлена на отца, он умер давно, — говорит Шахин.

— А что же ты не переоформишь на себя? — спрашиваю я.

— Да там надо налоги платить, да и мороки с этими документами много…

Хосров с удовольствием отхлебывает из кружки наш оранжевый «чай» и говорит «хубе!» («хорошо!»), кивая на чайник. С гладко выбритой лысиной и пышными усами он напоминает мексиканца.

— Слушай, Хосров, мне Шахин рассказывал, твой отец был марксистом, — я решаю сменить тему. — Он состоял в «Туде»[16]?

— Не, просто был леваком. У них была одна малоизвестная группа единомышленников, вот в ней он и состоял.

— И что с ним стало? Сидел в тюрьме?

— Нет, все нормально с ним. Жив-здоров. Их кружок был не особенно активным, он ни в чем таком не участвовал, — говорит Хосров, допивая «шараб-е сиб».

Левый исламизм

Иранский проект государства на основе политического ислама, победивший после революции 1979 года, с самого начала был левым. Во-первых, ислам сам по себе ориентирован на социальную помощь и защиту неимущих: один из пяти его столпов — закят, налог, взимаемый в пользу бедных и нуждающихся. Во-вторых, сыграл свою роль и марксизм: перед революцией это учение значительно повлияло на иранскую общественную мысль. Всем известный аятолла Рухолла Хомейни был практиком революции, этаким иранским Лениным. Но, как Маркс и Энгельс повлияли на Ленина, так и у Хомейни были «учителя» — теоретики, чьи труды оказали воздействие на идеологические основы его проекта. Одним из самых влиятельных считается Али Шариати, бывший марксист, который в своих работах стремился соединить левую мысль с политическим исламом. Получив докторскую степень во французской Сорбонне, в 1960-е годы он вернулся в Иран и начал продвигать концепт «красного шиизма» как религии борьбы с социальной несправедливостью, притеснением и тиранией. В его речах привычные исламские концепты получают новое звучание: джихад — это революционная борьба, моджахед[17] — воин революции, а шахид[18] — ее герой. По словам Шариати, пророк Мухаммад не просто принес новую религию, но стремился создать динамическое общество, находящееся в состоянии перманентной революции. В его трактовке трагически погибшие шиитские имамы Али и Хусейн[19] пали в борьбе за возвращение мусульманской общины к первоначальному революционному прочтению ислама.

Марксизм вообще приобрел немалую популярность в Иране в 1960-х и 1970-х. Во-первых, сказывалась близость к Советскому Союзу, который еще во времена Второй мировой войны и первых послевоенных лет создал свои ячейки в Иране. Во-вторых, левые настроения были естественным ответом на госкапитализм во времена шаха. Масштабные преобразования и экономический рост 1960-х сопровождало нарастающее неравенство. Мохаммад-Реза Пехлеви пытался ввести систему массового медицинского страхования, но она охватывала только рабочие профессии, фактически не затронув сельскую местность, где проживало около 50% жителей страны. Похожая проблема существовала в сфере образования — к 1976 году уровень грамотности в городах среди мужчин достиг 74%, но в сельской местности оставался только 44%; для женщин цифры составляли 44% грамотных в городах и только 17% в деревнях и селах. В общем, благами цивилизации, которыми так гордился шах, в Иране наслаждалась лишь небольшая прослойка городского класса, составлявшая едва ли более пятой части населения[20].

На момент Исламской революции в стране действовало несколько десятков активных марксистских организаций самых различных направлений и оттенков: от поклонников Мао до троцкистов. После свержения шаха именно между левыми и исламистами шла борьба за власть, которая, впрочем, быстро закончилась: за пару лет сторонники политического ислама полностью вытеснили своих соперников со сцены. Уже к началу 1980-х левое движение в Иране было разгромлено, ключевых лидеров убили, посадили в тюрьмы или вынудили эмигрировать. А в 1982 году исламисты обрушились на уцелевшую и стремившуюся вписаться в структуру новой власти просоветскую партию «Туде» — тысячи ее представителей оказались в тюрьмах.

Одной из причин провала иранских марксистов стали постоянные расколы. СССР к тому моменту уже утратил роль безоговорочного авторитета для левых всего мира, поэтому «Туде» даже многие местные единомышленники воспринимали как враждебную структуру. Впрочем, и другие объединения никак не могли найти общий язык, поэтому о едином фронте в борьбе с исламистами и речи не было. Но не меньшую роль в победе исламистов сыграло то, как они впитали социалистические идеи, переработали и интегрировали в свою повестку. Неожиданно для марксистов сторонники политического ислама стали не хуже их говорить о социальной справедливости, только без заумных рассуждений о классовой борьбе и цитат из Маркса. Левые идеи они облекли в привычную и понятную простым иранцам форму исламских концептов.

Одним из таких концептов стал термин «мостазафан» (угнетенные) — калька с марксистского понятия «эксплуатируемые» — которых Исламская республика обещала взять под опеку и всячески защищать. Речь шла о наиболее бедных слоях иранского общества, лишенных поддержки в период правления шаха. А поскольку шах подданных не слишком баловал, под характеристику угнетенных попадала большая часть населения страны. Так родился иранский государственный популизм: идея помощи всем и сразу.

16 ноября 2019 года

В Тегеране начался непривычно обильный снегопад. Вообще снег в иранской столице стабильно выпадает пару раз за зиму, но редко он бывает настолько плотным, как в тот день, еще и в середине ноября. Я решил было выйти на улицу, но отвлекся по работе — отписал для ТАСС новость, опубликованную утром иранским агентством ИСНА. Сообщалось о протестной акции в провинции Керман, в ходе которой погиб человек. Вдруг позвонил Шахин:

— Привет, ты дома? Я тут недалеко проезжал по делам, но до дома, видимо, не доеду. Такие пробки из-за снега, что до вечера добираться буду, хотя здесь обычно 15–20 минут. Можно я брошу машину и пережду у тебя?

— Заходи, я ключи внизу в лобби оставлю. А сам пока пойду поснимаю заснеженный город.

Температура была в районе нуля, поэтому сугробы быстро таяли, превращая самую длинную улицу Тегерана Вали-Аср в бесконечный ручей. В парках и скверах молодежь лепила снеговиков и увлеченно играла в снежки. Примерно через час прогулки я вымок до нитки и отправился домой. На диване в гостиной меня ждал замотавшийся в плед Шахин — видимо, тоже неслабо промок.

— Знаешь хороший русский способ быстро согреться? Чай с коньяком. Мне тут на днях в посольстве подарили семилетний дагестанский коньяк. Он, конечно, слишком хороший, чтобы в чай его лить, обычно для этого коньяк попроще берут. Но ради русско-иранского обмена опытом я тебе подолью.

Шахина напиток привел в восторг.

— Как интересно! Ты, наверное, прав, — слишком хороший коньяк для такого. Но у меня дома есть коньяк, который делают наши армяне. Надо с ним попробовать, когда в горах буду.

Пока мы говорили, я отправлял в ТАСС фото и видео заснеженного Тегерана, редакция опубликовала их на сайте и в соцсетях — тоже часть журналистской работы. С чувством выполненного долга я болтал с Шахином дальше.

— Кстати, слышал, что протесты начались? — спросил он у меня.

— Да, писали об отдельных акциях.

— Мне друзья сказали, что в Тегеране протестующие дороги перекрывают. Видел пробки? Они не только из-за снега.

Около восьми вечера мне позвонил друг, который жил на территории российского посольства, в центральной части Тегерана:

— У тебя есть интернет? У нас тут у всех не работает ничего.

— У меня все нормально, — ответил я, листая ленту фейсбука. Примерно через час я получил последнее сообщение в социальных сетях, на которое ответить уже не смог.

Шахин обзвонил своих друзей — телефонная связь работала, но интернета не было нигде в Тегеране. Вообще иранцы привыкли к перебоям — большая часть социальных сетей, множество сайтов и сервисов заблокированы властями, но к ним всегда можно пробиться при помощи VPN-сервисов, которые здесь называют «фильтер шекан». А вот теперь доступа к сети не было вообще.

Мой приятель включил телевизор.

— Ты посмотри, что показывают эти идиоты! По новостным каналам гоняют одни и те же ролики с людьми, которые осуждают протесты. Вон опять этого деда показывают. Сейчас начнет рассказывать, как плохо протестовать, перекрывать улицы, вдруг кому-то нужна скорая помощь, а не доедет.

— Ну раз мы ничего все равно узнать не можем, давай пить, — предложил я.

— Не могу поверить, что в Иране пью такой хороший коньяк, — сказал Шахин, пригубив из стакана.

Удивительное, ни с чем не сравнимое чувство: пить дагестанский коньяк в заснеженном Тегеране, где обрублены все источники информации, и ты точно знаешь, что в стране творится что-то важное. Может, там уже гражданская война? А может, протестующие уже захватили власть? Смотрю на экран телевизора — а там снова и снова крутят сюжет с этим дедом, который всё ворчит, как, мол, нехорошо протестовать!

В районе полуночи Шахин не выдерживает:

— Давай доберемся до меня. У меня спутниковое телевидение, хотя бы будем «Би-би-си» смотреть, а не этот бред.

Никакие интернет-приложения, включая агрегатор такси, не работают. Мы звоним в таксомоторные парки, но машин уже нет, так что плетемся на перекресток, к мосту «Пол-е Парквей». Обычно здесь в любое время суток стоит куча такси, но сейчас находим только одинокое зеленое авто. Водитель просит цену в тройном размере. Делать нечего, соглашаемся.

— Ну а что я могу поделать, друзья! Вы видели новые цены на бензин? Как тут не повышать цену. Они говорят: «Шестьдесят литров по льготной цене». Да я в месяц трачу четыреста-пятьсот литров, что мне эти шестьдесят! — возмущается по дороге таксист.

Доехали до Шахина, включили «Би-би-си», но толку мало. Иран отрезан от интернета, новостям взяться неоткуда.

На благо людей

Первые системные проявления социальной политики в Иране приходятся на годы ирано-иракской войны (1980–1988 годы). Изнурительный конфликт требовал перестройки экономики на военные рельсы и прежние рыночные механизмы распределения продуктов не работали. Чтобы избежать голода, власти впервые прибегли к массовым субсидиям на продукты питания: цены находились под контролем государства, а товары выдавали населению в соответствии со строгими нормами. Фактически речь шла о продовольственных карточках, по которым каждому отпускали только определенное количество продуктов. Затем война закончилась, необходимость в нормировании исчезла, но субсидии остались. Теперь иранцы могли получать сколько угодно бензина или электричества по низким ценам.

В те годы проявилась и другая черта новых властей. Исламская республика стремилась не уничтожить институты, существовавшие при шахе, а, скорее, скорректировать их работу и дополнять новыми. Исламисты не стали расформировывать армию (хотя определенные чистки провели), зато основали в дополнение к армейским частям Корпус стражей исламской революции (КСИР), имеющий примерно такую же численность. В схожей логике решили вопросы с законами: при шахе в основе законодательства лежала французская правовая система, отказываться от нее не стали, но внесли множество дополнений, интегрировавших в законодательство обязательные для всех исламские нормы. То же самое можно было наблюдать и в социальной политике. Прежние организации и институты социальной помощи, действовавшие при шахе, ликвидированы не были, но появились новые организации, нацеленные на работу с теми слоями населения, которым прошлый режим не уделял достаточно внимания. Примечательно, что Фонд Пехлеви, которому принадлежали значительные активы шаха и его семьи, переименовали в Фонд угнетенных («Боньяд-е мостазафан»). Он стал вотчиной КСИР, превратившись в самый крупный и влиятельный из иранских фондов.

В экономическом плане успехи Исламской республики в первые десятилетия были более чем скромны. Санкции и международная изоляция нарушили привычные маршруты экспорта углеводородов, затяжная война с Ираком разрушила экономику, да и методы новых властей далеко не всегда давали положительные результаты. На дореволюционный уровень экономических показателей страна вышла только к началу 2000-х. Впрочем, сам основатель Исламской республики Хомейни признавался, что экономическое развитие не было для Ирана главным приоритетом. «Народ совершил революцию ради ислама, а не для того, чтоб есть больше дынь», — известная цитата, которую приписывают первому рахбару.

На контрасте с экономикой социальная политика показала совсем недурные результаты. Исламисты открыли путь для простых людей к образованию и медицине. Быстро снижалась младенческая смертность. Уже к началу 1990-х Иран вышел по этому показателю на уровень развитых стран, ощутимо опережая средние цифры по Ближнему Востоку — и это на фоне войны и экономического кризиса! Живут иранцы тоже дольше, чем их соседи по региону: к началу 2010-х Иран, оставаясь развивающейся страной, сравнялся по продолжительности жизни с европейскими государствами. Действия властей этому способствовали: в 1995 году был принят закон о всеобщем медицинском обслуживании, который предложил полисы медицинского страхования всем жителям страны. Впервые жители даже глухих сел и деревень получили доступ к базовым врачебным услугам.

Прогресс по сравнению с временами шаха был виден и в образовании. Если в 1970-х в школах Ирана училось около 5 миллионов человек, то к началу 2000-х число школьников достигло почти 20 миллионов[21]. Поступить в вузы стало значительно легче. Немало Исламская республика сделала и для эмансипации женщин. До 1979 года уровень грамотности среди девушек 15–24 лет в стране составлял 42% и был значительно ниже, чем в Турции (68%). Однако к середине 2000-х этот показатель в Иране уже достиг почти 97%, на 3% больше, чем у турецкого соседа. Также женщины массово пошли в университеты, их доля среди студентов превысила 50%[22].

Впервые в истории Ирана безработным стали регулярно выплачивать пособие. В систему социального обеспечения вовлекались самозанятые. Наконец, система субсидий и помощи уязвленным слоям в сочетании с экономической нормализацией 1990-х и 2000-х смогли переломить ситуацию с бедностью. Этот показатель резко ухудшился в годы войны и оставался на уровне 30% вплоть до 1995–1996 годов. Однако затем число бедных начинает сокращаться, упав до всего 5% в 2011–2013 годах[23].

Модель социального государства не только работала, но и частично перекрывала неудачи на экономическом фронте. Уровень жизни людей медленно, но верно рос за счет снижения неравенства, улучшения стандартов жизни и новых механизмов социальной мобильности.

22 ноября 2019 года

Интернет возвращался постепенно. Уже на второй день после отключения власти врубили «национальный интернет», похожий на причудливую локальную сеть: базовые местные сервисы (банкоматы, приложения такси и покупки билетов, интернет-магазины) работали, но мир за пределами Ирана было наглухо закрыт. Социальные сети, мессенджеры и сервисы электронной почты остались за стеной, прорваться через которую было невозможно.

В центре и на севере Тегерана, где я регулярно бывал, ситуация выглядела спокойной — пожалуй, даже слишком. Люди стремились реже и аккуратнее выходить на улицу. На этом фоне еще больше бросались в глаза толпы полиции в общественных местах и спецтехника для разгона демонстрантов.

В основном люди вокруг меня получали информацию о протестах из вещающих через спутник из-за рубежа телеканалов, вроде персидской службы «Би-би-си» и Iran International. В объективности последнего у меня были большие сомнения, тем более что он, судя по многочисленным утечкам в иностранных СМИ, вещал на деньги Саудовской Аравии — а у этого государства отношения с Ираном, мягко говоря, сложные. Однако в отсутствие внятных альтернатив этот телеканал набирал все большую популярность. Из сводок иностранных голосов складывалось ощущение, что люди повсюду протестуют, поджигают заправки и банки, а в ответ в них стреляют. Впрочем, частично эту информацию подтверждали и власти. Шли заявления, что протестующие жгут частную и государственную собственность, да и вообще мешают людям жить.

Сам я лишь однажды в эти дни видел сожженную заправку — на востоке Тегерана. Впрочем, число погибших, объявленное спустя пару месяцев, прозвучало грозно — даже по официальным данным от 200 до 225 человек, а оппозиционные источники утверждали, что жертвами могли стать до 1500 жителей страны[24]. Очевидно, местами речь шла о настоящих уличных боях. При этом участвовали в них в основном бедняки, в то время как средний класс сидел по домам.

К концу той недели в конце ноября протесты пошли на спад, и появился нормальный интернет. Сперва только на стационарных модемах, с телефона в сеть зайти было нельзя. С возвращением интернета, в сети и на иностранных телеканалах начали появляться видео прошедших протестов, горящих заправок и банков.

В день возвращения связи мы списались с моей знакомой Анахитой и договорились встретиться в кафе. 30-летняя Анахита жила на востоке Тегерана с братом и работала в турбизнесе, то есть входила в ту самую прослойку среднего класса, который сам зарабатывал на жизнь и напрямую от государства не зависел.

— Ну как твои туристы?

— Да как! Из-за этих придурков все туры отменились, три группы отказались приезжать в Иран, — ответила она. Анахита не стеснялась крепко выражаться, поэтому я всегда внимательно ее слушал в надежде выучить пару новых иранских ругательств. — Ты слышал? Несколько сотен людей убили! Какое еще правительство в мире так поступает?!

— А ты слышала, что Рухани сказал…

— Рухани гох хорд![25] — резко оборвала она меня.

— Ты небось сама участвовала в протестах?

— Нет, конечно. Сидела дома всю неделю. И никто из моих знакомых не участвовал. Это был протест бедных, доведенных до отчаянья людей.

— Угнетенных?

— Ага, тех самых.

— А раньше ты в выборах или протестах участвовала?

— Один раз! Голосовала за Мусави, а потом выходила на протесты Зеленого движения. Больше никогда не ходила ни на выборы, ни на демонстрации.

— Я, кстати, слышал, что Хаменеи…

Услышав фамилию высшего руководителя Ирана, Анахита багровеет, прерывает меня резким взмахом руки, и выпаливает сквозь зубы: «коскещ!»[26]. О социальной и любой другой политике властей она явно не лучшего мнения.

Дети хотят большего

Исламская республика Иран — продукт причудливого синтеза прогрессивных и консервативных идей. В самом термине «Исламская революция», ключевого для нынешнего режима, сталкиваются два, казалось бы, несовместимых понятия. «Ислам» апеллирует к ценностям традиционного общества, отправляя алчущих идеальной жизни в глубь веков. «Революция», напротив, направлена в будущее, требует радикальной общественной перестройки и изменений устоявшихся укладов.

Благодаря левым идеям в Иране сформировалось своеобразное welfare state, или государство всеобщего благосостояния, где власти берут на себя обязательство сделать все для защиты и укрепления экономического и социального благополучия граждан. В результате жизненные стандарты заметно выросли. Шахское государство, в котором общество состояло из богатой вестернизированной элиты и консервативных бедняков, начало переплавляться в сложный социальный организм со все более отчетливо нарождавшимся средним классом. Правда, эти успехи привели не совсем к тому, на что рассчитывали создатели исламского проекта. Рост продолжительности жизни, массовое образование и социальная мобильность породили новые ожидания. «Дети революции», рожденные после 1979 года, все больше ставили под сомнение политику властей: как в вопросах экономического развития, так и в сфере политических и личных свобод. Встававший на ноги средний класс все меньше ориентировался на традиционные ценности, а значит, и на исламские нормы.

В итоге создание социального государства породило новые вызовы для властей Ирана. В 2009 году именно молодые люди из среднего класса стали главной социальной базой масштабных протестов после выборов, где Махмуд Ахмадинежад победил Мир-Хосейна Мусави. Вышедшие на улицы люди были убеждены, что победа «нарисована». Символом протеста стали зеленые знамена, а само движение ярко отразило растущий запрос на перемены.

Как вы уже знаете, результат выборов остался неизменным. Демонстрации разогнали, Мусави оказался под домашним арестом. Вместе с концом Зеленого движения Исламская республика лишилась поддержки значительной части того самого среднего класса, который породила — а спустя десять лет на улицы вышли и те самые «угнетенные», которым когда-то так помогла Исламская революция.

15 декабря 2019 года

Молодой водитель белого «Прайда», самой дешевой машины иранского производства, быстро понимает, что я иностранец — у него в заказе отображено мое имя. Завязывается беседа.

— Что тут делаешь?

— Работаю.

— Работаешь? Все едут отсюда, чтобы найти работу в других странах. А ты сюда приехал работать. Ну и чем ты занимаешься?

— Журналист.

— Гостелерадио Ирана?

— Нет, я работаю на российское информационное агентство.

— Раз журналист, значит, ты должен быть в курсе того, что тут происходило недавно. Бензин подорожал, в людей стреляли. У меня на глазах человека застрелили на моем районе! Ты должен об этом рассказать миру!

— Что, сейчас?

— Нет, сейчас понятно, что ты не можешь. Ты же в Иране. Чуть что скажешь, они тебя сразу пришибут. Но как уедешь отсюда, расскажи. Обещай, что расскажешь!

— Хорошо, обещаю.

Зазеркалье

Когда в ноябре 2019 года власти подняли цены на бензин, президент Рухани объяснил причину достаточно откровенно: промышленность страны не справлялась с растущими потребностями населения, поэтому потребление топлива необходимо было снизить. Так происходит далеко не только с бензином — когда необходимый товар предлагается за бесценок, никто его не экономит. Иранские электросети работают на пределе из-за постоянного роста энергопотребления. В домах по всему Ирану стоят старые энергоемкие кондиционеры, которые работают без перерыва. Мечети вообще не платят за электричество. Когда Иран охватила волна майнинга криптовалюты (для которого ничего, кроме электричества, и не нужно), сразу нашлись умельцы, которые начали сооружать майнинговые фермы прямо в подсобных помещениях мечетей. Понятно, что сети не выдерживают такой нагрузки, и летом по стране прокатывается волна веерных отключений. Похожая проблема с водой: даже в регионах, страдающих от дефицита, никто ее не экономит.

Больше того, субсидии забирают львиную долю бюджетных средств. В 2021 году вице-президент Электропромышленного синдиката Ирана Пайам Багери признался, что Исламская республика — единственная страна в мире, которая только на субсидии энергетического сектора расходует около 86 млрд долларов в год — то есть более 20% от своего ВВП[27].

Яркий пример: после выхода Дональда Трампа из ядерной сделки в 2018 году среднегодовые показатели инфляции в Иране ежегодно, по официальным данным, составляли около 40%. При этом тариф на электричество повышали только на 7%. В результате производство электроэнергии с каждым годом становилось все более и более убыточным, вынуждая государство тратить огромные деньги.

Сохранение цен на прежнем уровне с каждым годом требует все больших расходов бюджета. Все как в кэрроловском Зазеркалье: чтобы просто оставаться на месте, надо бежать все быстрее и быстрее. Казалось бы, власти Исламской республики прекрасно осведомлены о проблеме: обсуждение замены системы субсидий на некий вариант более адресной социальной помощи идет еще с середины 2000-х. Однако от поддержки «угнетенных» не так просто отказаться — они считаются опорой этого государства. В итоге болезненные реформы постоянно откладывают «на потом», слишком опасными выглядят политические последствия.

На протяжении 2010-х годов система субсидий все меньше помогала бороться с бедностью, но и отменять ее никто не был готов. К проблеме цен добавилась изношенная инфраструктура. Производство нужных товаров и услуг требует достаточных мощностей, но большая часть средств уходит на поддержку цен. На ремонт и модернизацию нефтеперерабатывающих заводов, электростанций и плотин, особенно в условиях санкций, средств почти не остается. Рано или поздно такое положение дел должно было обернуться сбоем системы.

Первый «протест бедных» пришелся на зиму 2017–2018 годов. В конце декабря неожиданно подорожали яйца. Народ, ожидавший, что жить после подписания ядерной сделки вот-вот станет легче, вместо этого увидел рост цен. Протест был жестким, агрессивным и продолжался около двух недель. Затем, после демарша Трампа, вернулись санкции. Вскоре оказалось, что власти не справляются с задачами производства бензина, что привело к подорожанию и протестам ноября 2019 года.

Эбрахим Раиси, выиграв выборы летом 2021 года, попробовал было провести точечные реформы. В мае 2022-го он отменил льготный курс доллара. По этой системе импортеры стратегических товаров могли купить у государства доллары по цене в 5–6 раз ниже рыночной. На деле льготный курс чаще приводил к коррупции и злоупотреблениям, чем к снижению стоимости стратегических товаров. Также правительство снизило субсидии на муку. Результатом изменений стала рекордная месячная инфляция и локальные протесты с несколькими жертвами. На этом реформирование и закончилось.

К началу беспрецедентных протестов, разразившихся осенью 2022 года, социальная политика Ирана прошла через причудливый круг перемен. В годы ирано-иракской войны она фактически спасла страну, а в послевоенные годы дала возможность людям зажить как никогда раньше хорошо. Та же социальная политика породила средний класс, который первым бросил вызов исламским порядкам. Одновременно тяжелым грузом на экономику страны легла застывшая, не поддающаяся реформам система субсидий. Эффективность ее неуклонно снижалась, и к концу 2010-х она превратилась в «чемодан без ручки», проблему, которую невозможно решить безболезненно. Лозунги о помощи бедным никуда не делись, но теперь за ними не стоит никакого практического содержания. В 2010-е и 2020-е положение иранских неимущих только ухудшалось. Спасение «угнетенных» стало популистской мантрой, которую Исламская республика больше не способна воплотить в жизнь.

Сижу в гостях у иранской семьи в Тегеране. Родители живут в северных районах страны на каспийском побережье, но приехали погостить к дочери в столицу — она снимает простенькую квартиру, но в неплохом районе. Дочь регулярно жалуется на скучную офисную работу, маленькую зарплату и в свои 30 лет вряд ли полностью себя обеспечивает. Получать «финансовую подпитку» от родителей даже в таком возрасте — обычное дело для иранской молодежи.

Иранские квартиры, как правило, отличаются непривычно большой площадью. Нормальное жилье обычной иранской семьи — около 100 квадратных метров. Причем в центре планировки, как правило, большой зал-гостиная, где проходит большая часть жизни семьи. Там может одновременно сидеть школьник и делать уроки, пожилой родственник смотреть телевизор, мать семейства — готовить. Но площадь съемной квартиры, где мы сидим, около 50 квадратов — по меркам столицы близко к абсолютному минимуму. По ковру бегает толстенький шпиц, выпрашивая у хозяев и гостей что-нибудь со стола. Отец семейства, в отличие от матери и дочери, держит дистанцию с собакой и не дает ей к себе подходить.

— Я смотрю, вы не очень любите собак в доме, — говорю я ему. Он в ответ хмыкает.

— Да, папа! А вот почему, кстати, ты не любишь собак в доме? — бойко подхватывает наш разговор его дочь.

— Она грязная, и грязь несет в дом, — пожимает он плечами.

— Наш отец взглядов традиционных, — в голосе дочери слышится некоторый укор. Логично: в мусульманских странах часто встречается пренебрежительное отношение к собакам, хотя прямого указания на это в Коране нет. — Даже в Исламской революции принимал участие.

— Все тогда принимали участие. И я тоже, — угрюмо реагирует отец. Гордости в его голосе не слышно.

— А сейчас все жалеют, что привели к власти этих мулл! — восклицает дочь. — В ваше-то время все были религиозные, а в наше — никто.

Очень смелое заявление для страны, где атеизм официально запрещен, как и переход из ислама в любую другую религию.

— Ты правда считаешь, что в Иране нет религиозных людей? — спрашиваю я.

— Среди нашего поколения — никого. Это я точно знаю!

— Слушай, я ходил с паломниками к границе Ирака, видел там огромные толпы. Понятно, что среди твоих друзей религиозных нет, но это же не значит, что их нет вовсе.

— Лично я ни одного не знаю, — отрубает девушка.

Как ни странно, она говорит правду: можно прожить всю жизнь в Исламской республике, где 98% населения официально причислены к мусульманам, сотни тысяч людей каждый год участвуют в религиозных шествиях, едут в паломничества и громко плачут во имя имама Хусейна, и при этом существовать во вполне комфортном «пузыре» атеистов. Как это возможно в стране со столь суровым отношением к религии? Дело в том, что Исламской республике достаточно соблюдения внешних ритуалов, связанных с исламом. Да, девушкам обязательно покрывать голову, а продажа алкоголя строго запрещена, но никто не будет контролировать, ходите ли вы в мечеть, читаете ли намаз и соблюдаете ли пост. Иными словами, здесь бок о бок живут те, кто ислам не принимает и даже ненавидит и те, кто вполне искренне и последовательно остаются правоверными мусульманами.

Каждый год в Иране наступают дни, когда сложно поверить, что здесь вообще встречаются неверующие. В эти дни улицы городов преображаются, и чем традиционнее регион, тем сильнее меняется все вокруг. На севере Тегерана, где живут самые зажиточные иранцы, все остается примерно таким же, разве что местами можно увидеть палатки, где бесплатно разливают чай. Зато в гораздо более бедном и традиционном Кашане центральные районы сплошь завешаны черными знаменами, а на многих улицах появляются декорации, изображающие иранскую пустыню в ранние средние века: песчаные колодцы, глиняные хижины, декоративные пальмы.

Не обходится и без театра — обычно где-то на площади появляются люди в бутафорских шлемах с перьями и устраивают постановочную битву. Все понятно интуитивно: плохие — в красном, хорошие — в зеленом. Где-то неподалеку бесплатно раздают еду. В очередь встают все подряд: и бедные, и те, кто совсем не нуждается в помощи.

Люди, все как на подбор в черных рубашках, битком набиваются во внутренние дворы мечетей и специальных зданий для проведения шиитских мистерий — хусейние. На сцене перед ними выступает человек, распевая в микрофон. Собравшиеся бьют себя ладонями в грудь, подчиняясь ритму его выступления. Атмосфера — как на рок-концерте.

Наконец, на улицах можно увидеть странные процессии: караваны из людей на верблюдах и лошадях, в шлемах и доспехах, с повозками, рядом идут пешком женщины и дети. С одной из повозок людям на улицах раздают куски сырого мяса.

Что же это за праздник, по поводу которого устраивают столь странный карнавал? В том-то и дело, что речь не о празднике. Это траур Ашура. Каждый год в первую декаду мухаррама, первого месяца мусульманского календаря[28], иранцы плачут по трагически погибшему в седьмом веке имаму Хусейну — внуку пророка Мухаммада. Черные цвета — знак скорби, декорации на улицах воспроизводят атмосферу места, где был убит имам. Народный театр, тазийе, тоже несет соответствующий религиозный смысл — актеры разыгрывают сцены из жизни Хусейна и его сподвижников. А в мечетях поют траурные гимны, и собравшиеся бьют себя в грудь в знак скорби. Еда, которая бесплатно раздается на улицах, считается благословенной. Это же относится к кускам сырого мяса. Наконец, караван символизирует оставшихся в живых и плененных сторонников имама, которых войска врага ведут прочь из Кербелы — места последней битвы Хусейна.

Есть в этих церемониях и те, кто ходит с цепями и бьет себя ими по спине. Однако цепи эти обычно пластмассовые, самобичевание условное. Бить себя всерьез — до крови, как принято во многих шиитских общинах, — в Исламской республике запрещено законом. Ненастоящие цепи лишь добавляют к атмосфере народного карнавала, пусть и по траурному поводу. Но чтобы понять, к чему вообще это все, не обойтись без краткого экскурса в историю шиитского ислама.

«Кто такой Хусейн?»

Именно с этой фразы начинаются многие ролики и тексты, рассказывающие неофитам о шиитской трактовке ислама, которую исповедует абсолютное большинство иранских мусульман. После ответа на вопрос (Хусейн — внук пророка Мухаммада и третий имам, то есть законный глава всех мусульман мира, живший в 626–680 годах) следуют рассказы о редком благородстве Хусейна, вероломстве его врагов и о том, как он спас ислам.

Формально шиитская генеалогия считает первым имамом Али, зятя и двоюродного брата пророка Мухаммада. Шииты верят, что только прямые потомки посланника имеют право возглавлять государство мусульман — халифат (у суннитов, более многочисленного течения в исламе, община правоверных, умма, вольна выбирать халифа самостоятельно). Сам Мухаммад наследников не оставил — мальчики у его жен рождались, но все умерли во младенчестве. Зато наследники были у его дочери Фатимы, вышедшей замуж за Али. Эту линию шииты и считают единственной законной.

Одним из сыновей Али и Фатимы как раз и был Хусейн, который в конце VII века принял участие в борьбе за власть в халифате. Если судить по результату, вышло крайне неудачно — его отряд из нескольких десятков человек попал в засаду, устроенную последователями халифа Язида I из династии Омейядов (645–683), и был полностью уничтожен в районе Кербелы на территории современного Ирака в 680 году.

Однако именно этот сюжет породил огромный пласт религиозных мифов, которые легли в основу современного шиизма. Мученичество стало стержнем, вокруг которого строится шиитская идентичность: это вера меньшинства, потерпевшего поражение, но выжившего и сохранившего праведность. Соответственно, в центре религиозного культа оказывается не праздник, а траур. Официальные выходные в Иране сегодня приходятся на дни смерти одиннадцати шиитских имамов. (Последний, двенадцатый имам, по преданию, не умер, а «сокрылся», чтобы вернуться в Судный день — современные власти Ирана, включая рахбара, позиционируют себя как местоблюстителей, которые «придерживают трон» до возвращения имама). И главный из этих траурных выходных — это Ашура, которая проводится в день гибели имама Хусейна. А через сорок дней после Ашуры следует другая дата — Арбаин, когда шииты совершают массовое паломничество к гробнице Хусейна в Ираке. Паломничество, которое не останавливается и по сей день — и однажды я принял в нем участие.

Арбаин. Октябрь 2019 года

— Билетов в Керманшах нет и не будет! — недовольно, даже с возмущением сказал мне продавец в автобусном терминале «Азади» в Тегеране. А я-то собирался доехать от Тегерана до Керманшаха на автобусе, а там найти транспорт до иракской границы, куда устремлялись паломники на Арбаин. Но оказалось, что в эти дни все билеты раскуплены давным-давно. Впрочем, решение моментально нашлось само.

— Тебе надо в Керманшах? — спросил меня незнакомец, как только я отошел от билетной стойки. — Я покажу, где стоят савари до Керманшаха.

Савари — один из самых распространенных видов транспорта в Иране, если надо добраться из города в город. Что-то вроде BlaBlaCar: обычный легковой автомобиль превращается в маленькое маршрутное такси. Помимо водителя, в машину садятся четыре пассажира, каждый платит только за свое место спереди ехать чуть дороже, чем сзади.

— А куда конкретно едешь?

— Пропускной пункт на границе, «Хосрови».

— Прямо на границу? Я могу тебя довезти. Стоить будет в два раза дороже, чем до Керманшаха.

Я соглашаюсь, и примерно в десять вечера мы выдвигаемся. Все мои спутники в автомобиле — курды, их народ компактно проживает и в Иране, и в Ираке, а еще в Сирии и Турции. По Тегерану водитель едет спокойно и размеренно, но стоит выбраться из города и попасть на гористый серпантин, как резко начинаются гонки. Он проходит повороты на скорости 140–150 километров в час, пускает двойную сплошную между колес, лихо обгоняет по встречке. На такой скорости кажется, что от столкновений и немедленной встречи с двенадцатью имамами в лучшем мире нас спасают считанные сантиметры.

В районе двух ночи мы доезжаем до автобусного терминала в Керманшахе. Спутники-курды расходятся, а я проделал только половину пути, только вот мой водитель, похоже, передумал везти меня до границы. Вместо этого он нашел мне другого водителя. «Садись вон в ту машину», — говорит он мне.

Пересаживаюсь в черный «Пежо», в салоне меня встречают три нахмуренных человека в черных рубашках. «Бандиты», — сразу подсказывает российский бэкграунд. Кажется, я попал в историю… но вот мы трогаемся с места, и старший в компании вдруг громко провозглашает: «Салават беферестим!», то есть «Пошлем благословение!», а присутствующие хором отвечают по-арабски: «Да благословит Бог пророка Мухаммада и его род!».

Да, бандитами тут и не пахнет. Черные брюки и рубашки — обычный наряд паломников, которые на Арбаин решили отправиться в иракскую Кербелу.

— Я уже пятый раз еду в Кербелу, — рассказывает мне старший из «бандитов», оказавшихся набожными мусульманами. — Сейчас пересекаем границу и в Багдад на автобусе. После поедем в Наджаф, а оттуда уже пешком до Кербелы.

— А не опасно сейчас ехать в Ирак? — спрашиваю я.

Опасаться есть чего. КПП «Хосрови» до 2019 года был закрыт для паломников из-за того, что в непосредственной близости находились территории, подконтрольные ИГИЛ[29]. Теракты против шиитов, особенно на Арбаин, в Ираке случаются регулярно.

— Конечно, опасности есть. Но я же делаю это ради Хусейна. Раз уж он пожертвовал собой ради нас, то и мне бояться нечего.

Беседа как-то сама собой переключается на политику. Попутчики, как и полагается религиозным иранцам, поддерживают местных консерваторов.

— Да все эти политики ничего не стоят! — говорит мне паломник помоложе. — Хотя у нас в Мешхеде есть один хороший человек, который может стать президентом — Раиси.

— Не станет он президентом! — перебивает его старший. — Такие честные люди, как он, никогда не становятся президентами.

— Все, приехали, — обрывает нашу беседу водитель. — Дальше я вас уже не смогу везти.

Машина останавливается, мои спутники быстро прощаются и уходят. Я пытаюсь осмотреться. На часах пять утра, вокруг куча народа, пыли и машин. Постепенно я начинаю понимать, где нахожусь. Мы посреди пустыни, автомобильная дорога здесь обрывается. Впереди проход в сторону границы с Ираком, но он перекрыт грузовыми контейнерами, туда не пускают, остается только ждать. Ирак открывает границу на час-два в день, и никто не знает, когда именно это произойдет сегодня. «Вчера только в два часа дня границу открыли», — слышу, как поясняет паломникам иранский пограничник, стоящий прямо на контейнере. Кстати, в этой зоне ожидания нет ничего — ни магазина, ни места для отдыха, только большой фургон скорой помощи. Многие просто расстилают одеяла на асфальте и ложатся, никто не знает, сколько ждать. А между тем среди паломников хватает детей — часто им всего три-четыре года — а также инвалидов на колясках.

В районе девяти утра подъезжает грузовик, и волонтеры раздают всем желающим по маленькому пакетику молока и кексу. Я этому безумно рад, потому что никакой другой еды здесь нет и не предвидится.

* * *

Где-то к полудню иракцы наконец открывают границу. Огромная толпа: мужчины, женщины в черных чадрах, дети, колясочники — устремляется в узкий проход между контейнерами. Пограничники, возвышаясь сверху, криками советуют, как лучше проходить. Один из них подхватывает парочку детей, чтобы их не задавили в толпе, и переносит сверху по контейнерам.

Кое-как и я пробиваюсь с паломниками на другую сторону контейнерного ограждения. Но это еще далеко не граница — до нее километров пять. Нас ждут автобусы, мы набиваемся в них, едем минут пятнадцать. Все выходят, следуют через первый пропускной пункт: там иранские солдаты-срочники проверяют паспорта.

«Вот сейчас они как увидят, что я иностранец, и развернут, если не задержат», — думаю я. Но все проходит совсем по-другому: парень в форме мельком оглядывает документ и, дружелюбно улыбаясь, пропускает меня на ту сторону.

Еще полтора километра до границы надо пройти пешком. По пути встречаем несколько палаток, где бесплатно раздают еду. Обычно ограничиваются аддаси — чечевичной кашей, но у одной из палаток стоит духовное лицо в чалме и активно зазывает к себе. «Дорогие паломники, прошу на завтрак!», — кричит он в микрофон, и раздает белый сыр с хлебом.

Совсем недалеко от границы я встречаюсь с моим провожатым Надером. Это знакомый знакомого, который работает тут волонтером на раздаче паломникам гигиенических наборов. Он договаривается с хозяином местного отеля, чтобы я остался на ночь — обычным паломникам здесь ночевать нельзя. Людей слишком много и пограничная зона приспособлена только для того, чтобы они сразу миновали ее без остановок.

На следующий день я отправляюсь с волонтерами к иранскому КПП на границе. Неожиданно для меня мы без всяких досмотров обходим его слева и оказываемся на нейтральной территории. Мне становится не по себе — вокруг ходят военные в разных формах: армейские пограничники, КСИР, басиджи. «Если они узнают, что тут иностранец прошел мимо пропускного пункта, проблем мне не избежать», — думаю я.

Но мои опасения вновь оказываются беспочвенными. Вокруг все настроены дружелюбно, а про меня, похоже, думают, что я волонтер, такой же, как другие, кто раздает паломникам зубные щетки и влажные салфетки.

* * *

— Почему ты сюда приехал волонтерить? — спрашиваю я Надера.

— Я работаю в клинике в Тегеране, начальник каждый год нас отправляет сюда и оплачивает это. Это что-то вроде его добровольного пожертвования.

— А сам ты религиозный?

— Совсем нет, — без колебаний отвечает Надер.

— И сколько ты еще пробудешь здесь на границе?

— Еще пять дней. А потом думаю сам съездить до Кербелы. Буквально вчера решил.

— Так ты же сказал, что не религиозный!

— Это правда. Но интересно же — смотри, какие толпы людей идут туда, какое масштабное событие. Я ни разу не был в Ираке, думаю, один раз посетить Кербелу на Арбаин стоит.

* * *

Добраться до Ирака иранский паломник может несколькими способами. Самый простой — на самолете до Багдада, а там уже до Кербелы. Однако этот вариант не только наиболее дорогой, но и наименее почетный. Считается, что поход к гробнице имама Хусейна должен быть сопряжен с преодолением трудностей. Поэтому большинство доезжают до иранской границы наземным транспортом, переходят ее пешком, и дальше движутся на автобусе или попутках. Как и рассказывали мои попутчики из Мешхеда, заключительный отрезок пути в 75 километров — от Наджафа до Кербелы — принято идти пешком. Есть, конечно, особо фанатичные паломники, которые проходят пешком весь путь от родного города в Иране до гробницы Хусейна. Это наиболее похвальный и жертвенный выбор для верующих. Но таких смельчаков меньшинство.

Любопытно, что многие путешествуют почти без денег. Согласно традициям, паломники должны все на своем пути получать бесплатно. Именно поэтому на протяжении всего маршрута мы встречали палатки или иные точки с раздачей еды, которые устанавливали как власти Ирана и Ирака, так и просто верующие местные жители. Можно найти и места с бесплатным ночлегом. Впрочем, большинство все-таки пользуются платными отелями и транспортом.

Надер позже рассказал, что съездил в Кербелу и успешно вернулся. Он воспользовался одной из наиболее популярных опций: туда на попутном транспорте, а обратно — на самолете из Багдада в Тегеран.

Судьба моих знакомых из Мешхеда мне неизвестна. Вопрос не праздный, потому что возвращаются не все. Только в результате автокатастроф ежегодно в ходе паломнического путешествия в Кербелу погибают сотни иранцев. Еще больше жизней уносят болезни. Путешествие может быть весьма непростым даже для здорового молодого человека, а среди паломников немало пожилых и больных. Впрочем, правоверный шиит должен мечтать об уходе из жизни в ходе путешествия к Кербеле.

Власти Ирана всячески способствуют паломничеству: им это выгодно. Толпы иранцев на пути к гробнице имама Хусейна не просто символизируют единый религиозный порыв всего народа; они идут победным маршем Исламской республики. Саддам Хусейн, с которым Тегеран вел непримиримую борьбу, паломников из Ирана не пускал. Американцы в годы своего присутствия в Ираке тоже не слишком приветствовали иранских гостей. Но теперь ежегодно три миллиона паломников из Исламской республики без визы захаживают в Ирак на Арбаин, как к себе домой. Все это было бы невозможно без возросшей роли Ирана на Ближнем Востоке. Колонны паломников, шествующие в Кербелу на Арбаин, — символ нового ближневосточного порядка, где Тегеран может то, что еще недавно казалось недостижимым.

Мешхед

Если кто-то из правоверных иранцев не готов или не может поехать в Кербелу, альтернативу легко найти и на территории Исламской республики. Конечно, с местом мученической гибели имама Хусейна не сравнится ничто, но и другие святыни заслуживают поклонения. Одна из них располагается в городе Мешхед. Правда, путь туда тоже неблизкий, 900 километров от Тегерана.

Радиально-кольцевая система — привычный способ организации городского пространства во многих странах. Улицы лучами расходятся от центра города, где красуется, может быть, древняя крепость, а может, центральная площадь. Ровно так все обстоит и в Мешхеде, только там в сердце города стоит огромный мавзолей Резы, восьмого шиитского имама.

Святыня открыта в любое время суток. Пройдя через огромные арки, вы окажетесь в большом открытом внутреннем дворе. Затем нужно миновать еще один двор, и только потом можно войти в большое крытое помещение. Внутри него, по принципу матрешки, — помещение поменьше и там-то посетители оказываются у большого золоченного харама, то есть святыни — в данном случае места захоронения имама Резы. Толпы паломников стремятся прикоснуться к гробнице, а каждый второй фотографируется на память на ее фоне.

Формально заходить в мавзолей немусульманам нельзя. Но местные служащие не особенно пристают к посетителям с вопросами о вероисповедании, так что часто представители иной веры могут пройти внутрь без проблем.

Мешхед — крупнейший туристический центр Ирана и это чувствуется: вокруг мавзолея гнездятся сувенирные лавки, ларьки с мороженым и мелкие магазинчики, а улицы вокруг забиты отелями. Согласно официальной статистике, до пандемии Мешхед посещали 20–25 миллионов человек ежегодно: в основном речь об иранцах, но пара миллионов приходится и на шиитов из близлежащих стран: афганцев, иракцев и азербайджанцев. В Исламской республике и туризм исламский, но это еще не значит, что на нем нельзя делать бизнес.

Мавзолей стал своего рода градообразующим предприятием для трехмиллионного Мешхеда. Далеко не все паломники приходят сюда пешком и в простой одежде, думая лишь о том, как бы добраться до святыни. Здесь немало дорогих гостиниц с бассейнами, спа, стильных кафе и ресторанов. К услугам желающих развлечься в Мешхеде есть даже аэротруба. Кроме того, здесь процветает медицинский туризм. Особенно это актуально для иностранцев, которые приехали посетить мавзолей, а заодно и поправить здоровье у местных специалистов. В конце концов, дух и тело должны пребывать в гармонии.

Кум

В Иране две религиозных столицы: Мешхед играет роль основного центра паломничества и главного религиозного символа. Однако есть образовательная и административная столица — Кум. Здесь расположены самые известные семинарии, здесь же базируются офисы главных иранских марджей — высших духовных авторитетов в шиитской иерархии.

Кум расположен всего в трех часах езды от Тегерана, что делает его удобной альтернативой столичной жизни для тех, кто по-настоящему религиозен. Контраст между Тегераном и Кумом бросается в глаза сразу, как только сюда приезжаешь. Почти все женщины ходят в черных чадрах, на улицах регулярно звучит арабская речь — язык ислама — и много-много людей в чалмах. Рядовой житель Кума ходит в кожаных шлепанцах или не поднимает задники своих туфлей, ведь приходится постоянно их снимать и надевать — в мечеть в обуви нельзя. В обычном городском автобусе кто-нибудь нет-нет да вскрикнет: «Салават беферестим!» В ответ пассажиры покорно повторяют: «Cалли аля Мухаммад ва али Мухаммад ва аджиль фараджахум!»[30]. Впрочем, я это заклинание не повторял, и никакого осуждения со стороны других пассажиров не встретил.

По рассказам иранцев, Кум — еще и столица «временных браков». В Иране очень суровые наказания за проституцию, вплоть до смертной казни. Однако существует институт сиге — временного брака, который можно заключить хоть на день, хоть на час. Формально для этого даже не обязательно обращаться к посреднику — «дорогим брачующимся» достаточно определить сроки и произнести вслух по-арабски необходимую формулировку, обозначающую согласие. Однако желающие воспользоваться этой возможностью все-таки идут к духовному лицу, чтобы иметь документ-подтверждение. Эта бумага пригодится, например, при заселении в отель. По законам Исламской республики, девушку и парня в одну комнату можно пустить только в том случае, если они муж и жена. (К слову, не все отели в Иране разрешают заселяться парам с временным браком.) Также письменное подтверждение вашего бракосочетания нужно в случае вопросов со стороны правоохранительных органов — добрачный секс в Исламской республике считается уголовным преступлением[31].

Фактически сиге позволяет обойти запрет на проституцию. В большинстве городов Ирана, правда, секс-работницы обходятся без всякого сиге, действуя на свой страх и риск, но в религиозных городах этот институт брака все еще востребован. Впрочем, насколько реально он распространен, сказать сложно — никогда не проверял.

Как и Мешхед, Кум построен вокруг святыни. В центре города красуется мавзолей Фатимы Масумэ, сестры имама Резы, и по значимости местная святыня заметно уступает гробнице в Мешхеде. Однако важная административная и образовательная роль города с лихвой компенсируют это неравенство. В Кум приезжает немало иностранных студентов из Ирака, Афганистана, Азербайджана, Пакистана, даже Китая. Кто-то остается здесь и после учебы.

Бизнес здесь тоже процветает, в чем я однажды убедился. В тот день мы с моим приятелем, студентом религиозного университета Аль-Мустафы в Куме, сидели в лавке продавца перстней. Хозяин-пакистанец с пышной бородой, облаченный в традиционную арабскую галябею, свободную одежду, напоминающую платье, угощал нас чаем.

— Слушай, а покажи нам что-нибудь из того, что ты отправляешь за границу, — попросил его студент по-персидски. Торговец достал из кармана солидный перстень с кораническими надписями.

— Да нет, — продолжил мой спутник, — покажи что-то по-настоящему впечатляющее.

Пакистанец отправился за ширму, вернувшись со свертком, откуда выудил огромный перстень, исписанный арабской вязью. Я с позволения примеряю — перстень закрывает половину пальца.

— А кому вы это отправляете?

— Один мусульманин из США заказал, — ответил хозяин. — Есть заказы и из Англии. Вообще, по всему миру отправляем.

— А как же вы это высылаете туда из Ирана? Санкции ведь…

— Наш пакистанский друг — гражданин Великобритании, — улыбается студент. — Так что он без труда находит способ и отправить, и получить деньги.

— И за сколько вы продали такой перстень?

— Вот этот, большой, у нас заказали за 1000 долларов.

— А сколько он стоит здесь, в Куме?

— Этот делали под заказ, просто так в ларьке его не купишь. Где-то в 50 долларов вышло производство. А делаем прямо здесь, — хозяин указывает куда-то за ширму. Там местные умельцы и изготовляют чудесные перстни с маржой в две тысячи процентов. В Иране бы такой перстень обошелся куда дешевле. Но есть артефакты, которые раздобыть сложнее — например, как ни странно, портрет главного шиитского святого.

Запрещенный имам

— Слушай, а привези мне из Ирана плакат с имамом Хусейном! — попросил меня иранист Максим Алонцев накануне моей очередной поездки в Исламскую республику. — Ну, ты знаешь, они вроде запрещены по исламским канонам, но при этом в стране на каждом шагу.

Действительно, ряд мусульманских авторитетов выступает против того, чтобы изображать людей и животных: это считается попыткой уподобиться Всевышнему в творении. Но когда в Иран в VII веке пришел ислам, здесь уже существовала богатая традиция изобразительного искусства, не знавшая подобных ограничений. Соответственно, искусство продолжило развитие на стыке мусульманской и доисламской культур. Да и сам «запрет» на такие изображения в исламе нельзя назвать тотальным — шариатские правоведы более или менее едины во мнении, что нельзя изображать пророка и его сподвижников, а в остальном взгляды духовных лиц часто расходятся.

За годы существования ислама в Иране сложилась традиция религиозного изобразительного искусства, где людей, даже святых, рисовали постоянно. Самыми популярными стали шиитские имамы (Али, Хусейн, Реза и прочие) и сюжеты из их жизни. Речь шла скорее о народном творчестве, многие духовные лица его критиковали, но на корню эту практику никто не пресекал. Исламская республика традицию сохранила: формально изображать шиитских святых запрещено, но в кафе на стенах, в автомобилях и домах можно увидеть множество портретов Хусейна и Али.

Итак, за пару дней до возвращения в Россию я отправился искать такую «запрещенку» на площадь Революции в Тегеране, где стоят десятки магазинов с книгами. Где начинать поиски, я не имел ни малейшего понятия, поэтому направился к первому попавшемуся книжному ларьку.

— Где можно найти плакаты с имамом Али или имамом Хусейном?

В ответ мой собеседник снисходительно заулыбался:

— Не надо искать такие вещи там, где их нет. Ищи там, где они есть.

Столь философская реплика меня несколько ошарашила.

— Так у вас нет? — уточнил я.

— Нет, — ответил продавец.

— А где есть?

— Там, где они должны быть.

Последовало еще несколько раундов примерно таких же вопросов и ответов, и только после них мой собеседник дал сколько-нибудь ценное указание: «Иди вниз по улице, там слева есть пассаж с религиозной литературой».

Я дошел до указанного здания, где теснились полтора десятка магазинчиков с Коранами, сказаниями об имамах и прочими религиозными текстами.

— Мне нужны плакаты с изображением имама Али или имама Хусейна, — сказал я пожилому продавцу. Он в ответ достал несколько религиозных книг.

— Вот в этих свидетельствах есть информация о том, как выглядели имамы Али и Хусейн, — ответил он. Тут же открыл нужные страницы, разумеется, лишенные всяких картинок, и принялся показывать отрывки из священных текстов.

Понятно, что искал я совсем другое, и для старика это тоже было очевидно, но он следовал правилам игры. Несколько раз я повторил, что мне надо, он в ответ твердил, что изображений нет и советовал обратиться к описаниям. Наконец я сказал:

— Да тут на каждом шагу изображения имамов, даже на капотах машин имама Хусейна рисуют!

Мой собеседник сдался и посоветовал пройти еще полквартала вниз по улице. Там находится пассаж с типографиями, где можно найти разные плакаты. Туда я и направился, в указанном месте подошел к случайному магазину плакатов и озвучил свою просьбу.

— Ой, нет, это же запрещено! — сказал мой собеседник, и для убедительности даже закрыл глаза рукой, шокированный моей еретической просьбой. Тут же к нам подошли еще пара работников из других ларьков. Все они с интересом смотрели на меня и, улыбаясь, заявляли: нет, ну конечно, это невозможно, потому что запрещено.

Делать, вроде бы, нечего — я развернулся и пошел к выходу. Однако через минуту меня кто-то окликнул.

— Пиш-пиш, парень! — сказал молодой мужчина полушепотом. — Тебе нужен плакат с Хусейном? Пойдем за мной.

Он повел меня на второй этаж пассажа, там мы зашли в один из магазинчиков. «Выбирай», — сказал он, указав на стену, где красовалось с десяток изображений имама — уменьшенных макетов для плакатов. «В наличии у нас их сейчас нет, но мы можем напечатать любой, в течение получаса будет готово, — добавил он. — Имама Али нет, только Хусейн». Выбрав одного из Хусейнов, я попросил напечатать мне его в трех экземплярах. Вскоре всё было готово.

Вообще «нет, нельзя» в Иране очень часто означает «если очень хочется, то можно». Так, в Иране запрещено гулять с собаками, но собачники знают, в каких парках города полиция за это наказывает, а в каких — нет. В то же время есть и жесткие запреты: поди попробуй сфотографировать полицейского — в лучшем случае сразу заставят удалить фото, а в худшем задержат. Сами иранцы такие тонкие моменты хорошо чувствуют и знают, когда можно и нужно настаивать на своем, когда легко найти обходной путь, а когда преступать закон категорически нельзя. А вот для иностранца полностью прочувствовать этот многослойный культурный код — задача вряд ли посильная.

Страна шахидов

На улицах городов по всему Ирану на прохожих смотрят шахиды — герои, павшие за правое дело. Они изображены на стенах домов, специальных «рекламных» щитах, плакатах и растяжках. Большинство из них в военной форме — это солдаты, погибшие в ирано-иракской войне. Однако есть и невоенные: духовные лица или просто гражданские, чьи жизни унесли теракты. В их честь называют улицы, университеты, школы и больницы.

Шахиды — не только герои прошлого. Число мучеников регулярно пополняется новыми героями, благо горячих точек, где можно заслужить статус шахида, хватает и сегодня. Иранцы погибали на войнах в Сирии, Ираке, Афганистане, а также на границах в перестрелках с курдскими, арабскими и белуджскими сепаратистами, а то и просто с бандитами.

Исламская республика активно использует концепт шахидов, чтобы упрочить поддержку своей идеологии. Согласно официальной риторике, погибнуть за правое дело — высшее достижение для жителя страны, и каждый иранец должен быть очень рад, если ему выпала такая счастливая возможность.

Однако времена меняются, и современные военные конфликты, в которых участвует Иран, заметно уступают по интенсивности ирано-иракской войне. При этом герои стране нужны и Исламская республика охотно адаптирует концепт шахида под современные нужды. Так, в пандемию к шахидам начали причислять врачей и медсестер, погибших, защищая здоровье людей. Также шахидами признали все 176 пассажиров Boeing 737, который, согласно официальной версии, был по ошибке сбит ПВО ВС Ирана 8 января 2020 года под Тегераном. Последние, очевидно, ни за какое «правое дело» не боролись, а просто летели по своим делам, так что ни под какие критерии шахидов подпадать не должны. Однако руководство Исламской республики решило именно так сгладить эффект от трагедии, своеобразно извинившись перед жертвами.

Городской средний класс в Иране зачастую смотрит на культ шахидов с ехидством или даже отвращением. Однако сказать, что концепт изжил себя, нельзя. Насколько он все еще актуален, показала гибель легендарного командующего спецподразделением «Аль-Кодс» Касема Сулеймани в январе 2020 года. После того, как его убила американская ракета, пущенная с беспилотника, власти Ирана устроили телу военного «прощальный тур» и провезли его через несколько городов, включая Тегеран и Кум, где за гробом шли сотни тысяч человек. Военачальника похоронили в его родном городе Кермане, где желающих сопроводить шахида в последний путь собралось так много, что в начавшейся давке погибло более пятидесяти человек.

Шиизм везде

Ислам шиитского толка стал официальной религией Ирана только в XV–XVI веках, в историческом масштабе не так уж давно: государственность на территориях, контролируемых персидскими народами, появилась примерно в VII веке до нашей эры. А еще раньше на территории Ирана существовали неиранские государственные образования.

Однако к началу XX века Иран уже был глубоко традиционной шиитской страной. Секуляризм пытались продвигать лишь два шаха династии Пехлеви (1925–1979), и закончился такой курс абсолютным провалом — Исламской революцией 1979 года. Но даже сами шахи Реза и Мохаммад-Реза Пехлеви никогда полностью не отвергали исламское наследие: они, по крайней мере формально, сохраняли свою приверженность шиитской культуре и совершали паломничество в Мешхед.

При всех попытках обоих представителей династии Пехлеви создать вестернизированное общество, им удалось лишь сформировать узкую секулярную прослойку городской элиты, которая вряд ли превышала 10–20% от населения. Поэтому идеи Исламской революции легли на благодатную почву и исламистам, пришедшим к власти в 1979 году, удалось за короткий срок преодолеть всякое сопротивление других политических сил.

Удивительно, но Исламская республика смогла сделать то, что было не под силу прозападным шахам. По мере углубления проблем в стране население все с большей завистью засматривалось на опыт светских стран. Экономические сложности, коррупция, социальное неравенство в сочетании с навязываемыми исламскими нормами вроде обязательного ношения хиджаба постепенно формировали для многих черно-белую картину — во всех проблемах виноват ислам.

Понятно, что в нынешней Исламской республике невозможно представить честный соцопрос на тему: мусульманин вы или нет? По законам страны переход из ислама в любую другую религию карается смертной казнью. Родившийся мусульманином не имеет легального способа отказаться от веры.

Однако протесты осени 2022 года наглядно показали, как много сегодня в Иране открытых противников исламских порядков. Демонстрации охватили сотни городов, все без исключения провинции страны. Участие в этих акциях, где женщины сжигали платки, один из главных символов жизни по исламским правилам, приняли сотни тысяч человек. Но и до 2022-го по косвенным признакам было видно: общество меняется, и не в ту сторону, которая могла бы понравиться религиозным деятелям. Так, уже с конца 2000-х в Иране коэффициент рождаемости упал ниже 2.0, то есть приблизился к среднеевропейским показателям. Резко возросло и число разводов. В апреле 2021 года замглавы Министерства по делам спорта и молодежи Мохаммад Мехди Тондгуян признавался — 37% молодежи в стране заявляют, что не хотят образовывать семью[32].

В то же время религиозных людей в Иране все еще очень много, и речь не только о старшем поколении. Традиционно некоторые регионы, вроде провинций Кум и Хорасан-Резави, более религиозны, чем другие, поэтому там истово верует и молодежь. Кроме того, шиизм настолько глубоко интегрирован в иранскую культуру, что ее составляющие продолжают воспроизводить даже те люди, которые вовсе не считают себя верующими. Даже в толпе пьяных иранцев на молодежной тусовке за закрытыми дверьми я слышал восклицания «Йа Али!» или «Йа Абуль-Фазль!», которые используют как междометия. В первом случае поминают первого шиитского имама, во втором — одного из главных сподвижников Хусейна в битве при Кербеле.

Шиизм всплывает далеко не только в присказках и поговорках. Так, в 2009 году, когда Тегеран охватили антиправительственные протесты, в которых участвовали сотни тысяч человек, главный лозунг звучал так: «Йа Хусейн — Мир-Хосейн!». «Йа Хусейн» — это традиционный шиитский возглас, взывающий к имаму Хусейну, но в лозунге протестующие скрестили религиозную традицию с именем кандидата в президенты — Мир-Хосейна Мусави. Фактически речь шла о том, что он, будучи арестованным, стал собственным мучеником (шахидом) протестного движения.

В истории протестов 2022 года религиозные сюжеты были уже менее значимы, чем в 2009-м: все-таки главным их символом стал снятый головной платок, так что протестующие напрямую бросили вызов исламским порядкам. Однако и тогда на протестах нередко звучал лозунг: «Хаменеи Язид щоде, Язид русефид щоде!» — Хаменеи занял место Язида (убийцы имама Хусейна), преступления Хаменеи превзошли преступления Язида. То есть протестное высказывание снова отсылало к культовому противостоянию Хусейна и Язида. Даже те, кто выходит на улицы, бросая вызов Исламской республике, зачастую оперируют религиозными концептами в своей борьбе, настолько прочно в жизнь простых иранцев вошло шиитское мировоззрение во всем его своеобразии. Но все-таки есть вещь, которая для жителей страны еще важнее, чем религиозная идентичность, — и это национальное самосознание.

Керманшах — город-миллионник к западу от Тегерана, добраться до него на автобусе из столицы можно за семь-восемь часов. Он считается самым крупным курдским населенным пунктом в Иране, убедиться в этом легко — каждый третий мужчина здесь расхаживает в традиционных курдских шароварах. Назвать Керманшах туристическим центром сложно, но приезжие тут встречаются: прежде всего, арабы из Ирака: до границы здесь не так далеко. Кроме того, во время Арбаина город наводняют толпы паломников, о чем я уже писал. Для них Керманшах — подходящий перевалочный пункт на пути в иракские Кербелу и Наджаф. Город небогатый, то тут, то там можно наткнуться на разрушенные дома — память о бомбардировках времен ирано-иракской войны.

Среди несложного переплетения улиц Керманшаха, неподалеку от базара стоит такийе Моавен оль-Мольк, моя любимая мечеть в Иране. Даже не совсем мечеть, а именно такийе, место отправления строго шиитских обрядов — к примеру, здесь проходят траурные мероприятия в месяц гибели имама Хусейна. Такие мечети «с ограниченным функционалом» обильно строили в период правления в Иране династии Каджаров, в XIX – начале XX века. Как раз тогда и появилась такийе Моавен оль-Мольк.

Такийе заслуживает внимания сама по себе — красочный купол, плитка на стенах складывается в живописные разноцветные узоры, — но есть здесь еще одна примечательная черта. На внутренних стенах изображены сотни людей: портреты, битвы и прочие истории славного прошлого. Некоторые сюжеты имеют прямое отношение к исламу в его шиитском прочтении. Исламских святых в галерее персонажей узнать просто — у них скрыты лица (как вы помните, по нормам ислама изображение людей не приветствуется).

Но с ними соседствуют и другие герои, никак с исламом не связанные. Так, отдельная стена отдана под изображения иранских правителей. В самом конце, как и положено, представители царствующей династии Каджаров, перед ними следуют другие видные иранские правители: основатель династии Зендов Керим Хан, выдающийся и жестокий полководец Надир-шах из династии Афшаридов и шах Аббас из династии Сефевидов. Ничего удивительного: династия Каджаров стремилась показать себя легитимной наследницей великих правителей прошлого — довольно стандартная история для любой власти.

А вот дальше идут уже совсем интересные персонажи: шахи Йездигерд, Хосров II Парвиз и Ардашир, правители из последней доисламской династии Сасанидов. Казалось бы, что они делают в мечети? С точки зрения правоверных, речь о язычниках — как если бы в католическом соборе появились изображения римских императоров Траяна и Марка Аврелия. А в основании всей генеалогической конструкции виднеются еще более интересные лица: первый мифический иранский шах Каюмарс, царь Бахман, якобы правивший 99 лет, и даже легендарный воин Рустам. Это герои эпической поэмы «Шахнаме», написанной знаменитым иранским поэтом Фирдоуси в XI веке — продолжая сравнение с католическим собором, аналогом были бы Ахиллес или Одиссей. Шахи династии Каджаров считались покровителями шиитского ислама — так почему позволили украсить место отправления культа символами доисламского, языческого Ирана?

Именно поэтому мне так импонирует такийе Моавен оль-Мольк — это не просто мечеть, а формула иранской нации в архитектуре, средство наглядной пропаганды эпохи поздних Каджаров, которое прекрасно иллюстрирует, как видела себя элита тех времен. Ислам напрямую переплетается с доисламским прошлым, а нынешние правители выглядят преемниками легендарных шахов из культового эпоса. Так формировалась сама идея иранского национализма. Случилось это именно на рубеже XIX и XX веков — тогда в Иране зародилось то, что более поздние исследователи окрестят концепцией «бессмертной иранской нации». Она доминирует в Иране и по сей день.

Теория формирования национализма говорит нам о том, что нация как феномен зарождается с появлением печатного станка, когда информация становится доступной массам, а чтение из прерогативы элиты превращается в повсеместное занятие[33]. Книги печатают на местных языках, что позволяет населению территории осознать свою общность, понять, что они принадлежат к чему-то большему, чем конкретная община, деревня, цех или город — но при этом к чему-то более специфичному и конкретному, чем религия. Этот процесс шел постепенно и первые в мире нации сформировались в XVIII–XIX веках, прежде всего в Европе. Затем идеология национализма начала победоносное шествие по планете: люди постепенно осознавали себя бразильцами, алжирцами, австралийцами и так далее — в конечном итоге все страны мира превратились в национальные государства.

В Иран печатный станок, механический двигатель национализма, пришел поздно. В отличие от европейских языков, в арабской письменности[34] буквы меняют свой вид в зависимости от того, где расположены в слове: в начале, в конце или в середине. Иными словами, нельзя было просто взять западную технологию книгопечатания и заменить латиницу на арабские харфы (буквы) — необходима была новая техника. Поэтому в странах, где доминируют языки, использующие арабскую графику, включая персидский, печатные книги появились заметно позднее Европы и Америки.

Только в начале XIX века, в эпоху династии Каджаров, печатный станок стал широко применяться в Иране[35]. Тогда же иранская элита, после неудачных войн с северным соседом и растущей экономической зависимости от Британской и Российской империй, начала осознавать: их страна бесконечно отстала от ведущих мировых держав. Чтобы понять, в чем дело, многие иранцы принялись путешествовать в европейские страны, изучать иностранный опыт. Как это часто бывает, ключевая задача перед иранскими правителями стояла строго утилитарная — реформировать армию по западному образцу. Но одновременно эмиссары разбирались в устройстве европейской экономики, с восхищением следили за работой парламентов и других институтов власти. Путешественники возвращались в Иран из Европы, а вместе с ними в страну проникали западные идеи. Так, Мирза Салех Ширази, сын купца из Тебриза, ставший успешным военным переводчиком при Каджарах, отправился на учебу в Англию в 1815 году. Британские порядки поразили военного чиновника и в Иран он вернулся поборником свобод, конституционализма и развития наук. В 1837 году Мирза Салех начал выпускать первую в истории Ирана газету[36].

К середине века под влиянием европейских примеров в Иране появились первые ростки национализма — по следам европейцев элита задумалась о понятиях патриотизма, родины и иранского единства. Тогда зарождавшаяся прослойка иранских просветителей, которую позже назовут термином «роушанфекран», «ясно мыслящие», впервые начинает использовать термин «меллят», то есть нация (формально слово применялось и раньше, но только в контексте «исламской нации» как сообщества религиозных людей). Они собирают тайные кружки, где обсуждают эту идею, размышляют об отличительных чертах своей нации в статьях и книгах.

«Ясно мыслящим» было на что опереться в этом деле: почва для национального самосознания в Иране в XIX веке была плодороднее, чем во многих других странах, озаботившихся идеей нацбилдинга — к примеру, в Западном полушарии до XVIII–XIX веков государств в современном понимании вообще не существовало и на тот момент было не так-то просто объяснить, почему, скажем, бразильцы — уникальная нация и должны держаться вместе. Ведь Бразилия только появилась на карте мира, а ее население по большей части составляли мигранты.

Иранцы, напротив, на своих территориях жили тысячелетиями и могли похвастаться готовым национальным мифом, который большинство жителей знали по все той же поэме «Шахнаме» («Книга царей») Фирдоуси. Миф этот прост: Иран — земля добрых и трудолюбивых людей, на которую постоянно нападает Туран, страна агрессивных кочевников, живущих к северо-востоку, за реками Амударья и Сырдарья. Именно к этому мифическому Ирану с XIX века возводят генеалогию страны. Книга «Шахнаме» стала одной из самых издаваемых в стране. На этом фоне популярность быстро обрели и новые для Ирана понятия, вроде уже упомянутого «меллят», а также «мелли» — «национальный».

Эпос «Шахнаме» рассказывает историю иранских правителей: во второй и третьей его части на сцену выходят реально существовавшие шахи из династии Сасанидов. Заканчивается все на Йездигерде III, при котором страну захватывают арабы. При этом первая часть говорит о легендарных царях прошлого: Каюмарсе, первом шахе от создания времен, возгордившемся Джамшиде, тиране Заххаке со змеями, растущими из плеч, золотом веке шаха Ферейдуна и прочих мифологических героях. Династия Каджаров стремилась использовать популярность «Шахнаме» и интерес к мифическому прошлому в собственных целях. Стремясь обосновать собственную легитимность, Каджары представляли себя продолжателями дел великого прошлого, начиная с тех самых легендарных правителей из «Шахнаме».

В национальном мифе был еще один важный сюжет — история о падении великой страны. Простые иранцы даже в XIX – начале XX века видели в историях, рассказанных в «Шахнаме», не легенды, а вполне реалистичное сказание о золотом веке, когда Иран был центром вселенной. С арабским завоеванием и приходом ислама этот век закончился — поэтому уже при династии Каджаров значительно вырос интерес к доисламскому прошлому Ирана и родилась новая концепция: именно из-за исламизации и завоевания страны арабами в VII веке Иран отстает от Запада (примерно так же философ Петр Чаадаев в переписке с Пушкиным отстаивал идею, что все проблемы России связаны с тем, что она унаследовала от Византии православие). Наверняка доказать или опровергнуть такую теорию сложно, зато легко взять на вооружение, что и сделали новые политические силы в XX веке.

Начало XX века выдалось в Иране бурным: в 1905–1911 годах произошла Конституционная революция, династия Каджаров зашаталась, но в результате давления Великобритании и России (казачья бригада под командованием русских расстреляла из пушек первый парламент в Тегеране[37]), Каджары свою власть отстояли. Тем не менее нестабильный период с постоянными восстаниями продолжался, пока в 1925 году премьер-министр Реза-хан не взял власть в свои руки, провозгласив шахом себя самого. Так из революционной кутерьмы и послереволюционной смуты родилась новая шахская династия — Пехлеви.

Однако Конституционная революция осталась в истории не просто как неудачная попытка изменить основы государственности. Рухнуло все здание общественно-политического устройства. Из-под обломков в мир хлынули не только люди, готовые стрелять и грабить, но и идеи о том, каким должен быть новый Иран. Многие из этих идей позже развились, оказав значительное влияние на историю страны в XX веке. Среди них была и концепция нации, впервые предложенная именно депутатами первого иранского парламента и прочими интеллектуалами. Одной из ключевых идей революции было создание «современного национального государства» и превращение населения из безвольных подданных шаха в граждан. Для Ирана того времени предложение поистине революционное.

Исследователи заслуженно окрестили подход тех лет к национальной политике «романтическим национализмом». В основу легли все те же мифы «Шахнаме», нынешние иранцы представлялись потомками шаха Джамшида, богатыря Рустама и прочих легендарных героев, причем некоторые «конституционалисты» абсолютно серьезно и без малейших научных доказательств отстаивали идею, что возраст иранской нации — 7000 лет. Вся история делилась на два этапа: золотой доисламский период и эпоха после завоевания Ирана «арабскими варварами». В этой парадигме ислам подорвал величие страны, только примерно с IX века началось постепенное возрождение, но его нужно продолжать и углублять, чтобы вернуться к прежнему величию.

Правда, уже тогда встал вопрос о том, как быть с «узкими местами» концепции единства всех государств, существовавших на территории современного Ирана. Что, например, с Селевкидами — династией, созданной греками после завоевания Ирана Александром Македонским, они иранцы или нет? Что делать с арабами, которые правили на этой территории в VII–IX веках — раз они не иранцы, получается, иранская нация «прерывалась» на время их правления? Наконец, как объяснить засилье тюркских династий, которые завоевывали Иран множество раз? Сельджукиды, монголы, Сефевиды — все они выходцы из пришлых неиранских племен, из того самого кочевого Турана. (Недаром в истории Ирана встречаются эпизоды, когда при шахском дворе больше говорили на тюркском, чем на персидском.)

Коллективными усилиями объяснение нашли. Иранскую нацию просто объявили «бессмертной». Да, Иран не раз был завоеван, но от этого не перестал быть Ираном: местные жители сохранили настолько мощную и древнюю культуру, что все пришлые народы становились здесь иранцами. Неважно, на каком языке говорили греки, арабы или монголы, когда захватывали страну. В конце концов, все правители, все государства на Иранском нагорье оказали свой вклад в дело развития и сохранения великой нации. Такая соблазнительная трактовка собственной истории моментально завладела умами и сердцами иранских интеллектуалов и уже не отпускала. Пленила она и нового правителя страны Резу-шаха.

С 1925 года в Иране старались воплотить в жизнь идею национального государства. Реза-шах хотел избавиться от «дремучего наследия» и победить религиозную оппозицию. Тут как нельзя кстати пришлась идея «бессмертной иранской нации», ведь она прекрасно обосновывала светский характер новой власти. Приход ислама стал катастрофой для Ирана, зато теперь настоящий монарх вернет страну к истокам, восстановит историческую справедливость и возродит золотой век.

Однако идею нации Реза-шах серьезно доработал в угоду времени. В 1930-х династия Пехлеви активно сотрудничала с археологами, приглашая специалистов раскапывать памятники древнего Ирана. Выяснилось много нового. Так, бессмертную нацию пришлось резко омолодить: вместо возраста в 7000 лет стали говорить о более реалистичных 2500 годах. Появился и другой важный элемент: ученые подтвердили, что на территории современных Ирана и Индии примерно во втором тысячелетии до нашей эры расселились арийские племена, и они сыграли ключевую роль в формировании местной культуры. На этом фоне известный немецкий археолог Эрнст Герцфельд в 1930-е годы разработал концепцию государства Ахеменидов как «империи ариев». Идея общих с европейцами корней очень понравилась Резе-шаху; именно арийским прошлым он объяснял необходимость сближения с Европой и соответствующих реформ.

Правда, друзей в Европе Реза-шах выбрал не слишком дальновидно. В 1930-х Иран плотно сотрудничал с Германией, Адольф Гитлер лично выслал иранскому шаху свое фото с памятной надписью: «Его Императорскому Величеству, Резе Шаху Пехлеви, Шахиншаху Ирана. С наилучшими пожеланиями — Берлин, 12 марта 1936 года». Закончилось для монарха это печально: в 1941 году СССР и Британия оккупировали Иран, опасаясь его вступления во Вторую мировую на стороне Германии. Резу-шаха силы интервентов заставили отречься от престола.

Так или иначе, именно династия Пехлеви первой в истории Ирана смогла создать нацию, поскольку обзавелась главным инструментом для ее строительства — массовым образованием. Во всех школах на уроках истории детям рассказывали об арийских корнях и славном иранском прошлом. «Бессмертная иранская нация» стала знакома всем, идея пришлась по душе народу — кто не любит чувство принадлежности к древней, великой империи? Чтобы закрепить успех, в 1935 году Реза-шах объявил, что официальным названием страны на международной арене теперь будет не «Персия», а «Иран» — тем самым он возродил традиции времен династии Сасанидов, когда соответствующую территорию называли «Иран-шахр» или «Иран-замин», то есть «земля ариев».

А с одним из основоположников иранского национального мифа археологом Эрнстом Герцфельдом арийские концепции сыграли злую шутку. Будучи евреем, он был вынужден оставить пост руководителя немецкой миссии археологов в Персеполе и Пасаргадах в 1935 году из-за новых расовых законов, принятых в нацистской Германии. Фанатичная приверженность Германии идее арийского прошлого лишила ученого родины — из Ирана ему пришлось уехать сначала в Великобританию, а затем в США. Переживал ли по этому поводу Реза-шах, история умалчивает.

В центральной части Тегерана легко отыскать площадь Фирдоуси, названную в честь автора «Шахнаме». В центре, как полагается, стоит памятник Фирдоуси, возведенный в 1959 году по приказу второго и последнего шаха из династии Пехлеви — Мохаммада-Резы. В вопросе национализма он стал верным последователем своего отца, Тегеран и другие крупные города при нем усыпали архитектурные символы национальной гордости.

От площади Фирдоуси вниз идет улица, которая тоже носит имя знаменитого поэта. Если миновать поворот на Нофель-Лошато, ведущий к посольству России, и пройти мимо посольства Великобритании, по правую руку появится строение, украшенное колоннами. У входа красуются два каменных льва, а обрамляют двери большие барельефы с изображением солдат эпохи Ахеменидов. Это историческое здание Банк-е Мелли-йе Иран («Национального банка Ирана»), теперь тут располагается музей. Архитектура примечательная: общий вид, форма колонн, воины с копьями и накладными бородами, множество мелких деталей — все это позаимствовано из внешнего облика Персеполя, столицы «империи ариев».

Чуть ниже по улице располагается пятизвездочный отель «Фирдоуси», еще один символ великого наследия прошлого, построенный при последнем шахе Ирана. Если вы идете по улице не слишком поздно, то сможете пройти дальше, к зданию МИД: днем ворота территории открыты для всех желающих. Министерство иностранных дел выглядит поистине по-имперски: огромные колонны с быками на кронах, зубцы имитируют ограждения дворцов в Персеполе, вход в здание охраняют десять каменных ахеменидских воинов с копьями. Этот корпус МИД действующий, я неоднократно бывал внутри на пресс-конференциях.

С территории министерства можно выйти к улице, которая сегодня носит имя имама Хомейни, и пройти направо к Национальному музею Ирана. Архитектура этого здания может показаться необычной: вход в музей обрамляет массивная глубокая арка, по бокам от нее — два симметричных корпуса. Это «Арка Хосрова», названная в честь одного из правителей династии Сасанидов, последней доисламской династии иранских шахов. Музей повторяет архитектуру дворца, развалины которого сохранились в Ираке на месте Ктесифона — столицы империи Сасанидов, разрушенной арабскими завоевателями.

Шахи династии Пехлеви, особенно Реза, сделали архитектуру «под древнюю Персию», подчеркивающую величие доисламского Ирана, своей визитной карточкой. Но схожие мотивы можно встретить и в современных сооружениях, выстроенных уже в XXI веке. Бетонные стены, ограждающие развязку на современных эстакадах, могут копировать стены Персеполя. Банки и гостиницы украшают копиями барельефов из археологических памятников времени Ахеменидов или Сасанидов. Правда, сегодня речь идет скорее о частной инициативе, чем о государственной политике: граждане хотят гордиться древним Ираном и демонстрировать его символы.

Так, известный иранский миллионер Абдольреза Мусави в середине 1990-х задался идеей построить грандиозный пятизвездочный отель на острове Киш — главном курорте Ирана в Персидском заливе. Гостиница называется «Дарьюш» в честь ахеменидского шаха Дарьюша (Дария) I, и весь отель архитектурно повторяет здания древнего Персеполя. Открылся отель в 2002 году: огромные колонны, статуи зверей и мифических существ с огромными крыльями в сочетании с искусственным прудом, бассейном и видом на Персидский залив создают особый колорит иранского отдыха. С элементами национальной гордости.

Что касается шаха Мохаммада-Резы, можно сказать, что нарратив о бессмертной исламской нации при нем обрел особый пафос. Корону шаха для торжественной церемонии венчания на царство смоделировали на основе изображений шахских венцов эпохи Сасанидов. В 1965 году Мохаммад-Реза принял титул Арья-мехр, «солнце ариев». Апофеозом этой политики стало помпезное празднование 2500-летия Персидской империи в 1971 году. Для этого у развалин Персеполя разбили шатры, где шах принимал высоких иностранных гостей, а прямо под стенами древнего города прошел парад, участники которого шествовали в костюмах вельмож эпохи Ахеменидов — кто в пешем виде, кто на конях.

Внешними атрибутами Мохаммад-Реза не ограничивался, наследие прошлого шло в ход и для пропаганды монархических идей. Согласно «Шахнаме», истинным правителем Ирана может стать только тот, кто обладает фарром, божественной благодатью. Разумеется, как сам шах, так и его окружение начали недвусмысленно намекать, что именно Мохаммад-Реза — носитель фарра. Что уж говорить о том, что любовь к родине и нации стали трактовать очень просто — это же любовь к шаху, которая у иранцев в крови!

Однако «божественная благодать», которой якобы обладал Мохаммад-Реза, не помогла ему удержаться у власти. Противники монархии не менее виртуозно использовали в своей пропаганде универсальную «Шахнаме»: помимо прочего, в этой книге есть сюжет о кузнеце Каве, который возглавляет народное восстание против узурпатора и тирана на троне — Заххака. Во время революционных событий конца 1970-х эту историю активно использовали левые, в особенности коммунисты из партии «Туде», обличавшие коррупцию и авторитарность Мохаммада-Резы.

Как бы то ни было, именно династия Пехлеви стала первой политической силой, сделавшей Иран национальным государством. Впервые молодая и несовершенная идея бессмертной иранской нации прозвучала в годы Конституционной революции, но при шахах Пехлеви она стала реальностью — получила вполне научное обоснование и из легенд проникла в учебники истории, городскую архитектуру и, в конечном счете, в мировоззрение обычных иранцев.

При этом важно помнить, что монархи династии Пехлеви в своей трактовке нации учли далеко не все пожелания конституционалистов. Так, романтическую мечту превратить жителей Ирана в граждан они выкинули за ненадобностью — и Реза, и Мохаммад-Реза видели в населении исключительно верных трону подданных. Логичный подход для монархии, но с 1979 года «бессмертная нация» продолжила свое существование уже без шахов.

Сторонники политического ислама, одержавшие победу в Иране в результате революции 1979 года, во многом были противоположностью светской династии Пехлеви. Неудивительно, что ситуацию с национальной идентичностью они попытались перевернуть с ног на голову: теперь всё, что относилось к доисламскому периоду, включая традиционную иранскую культуру, считалось принадлежащим темному веку джахилии, буквально «невежества». Новая, просвещенная эпоха в жизни страны, да и всего мира, началась лишь с приходом пророка Мухаммада в VII веке. Кроме того, имам Хомейни утверждал, что в национальности вообще нет никакого смысла — ведь ислам выступает против национализма. В этой парадигме все иранцы должны были осознавать себя, прежде всего, частью глобальной уммы (общины мусульман).

Квинтэссенцией этого подхода стала попытка запретить Ноуруз — новый год, который в Иране и ряде соседних стран празднуют в начале весны. Традиция этого праздника уходит корнями глубоко в доисламскую эпоху. Но в 1981–1982 годах детям в школах начали объяснять, что в этом году Ноуруз будут праздновать в один день с «Днем Исламской революции» — 22 бахмана по иранскому календарю (10 или 11 февраля, в зависимости от года).

Однако такой подход полностью провалился. Народ возмущался, да и даже среди новой исламистской элиты далеко не все верили, что идентичность стоит строить исключительно на религии. Так, первый премьер-министр Ирана Мехди Базарган прямо заявлял: противопоставлять ислам и иранский национализм равносильно самоуничтожению. И пусть Базарган быстро ушел в отставку, оказался в оппозиции и эмигрировал, как и многие умеренные революционеры, но схожие настроения царили и среди оставшихся во власти.

Новая элита зачитывалась трудами социолога и философа Али Шариати. Он не дожил до Исламской революции каких-то пару лет, тем не менее, труды Шариати четко гласили: Иран и ислам так переплелись за четырнадцать столетий существования государства, что невозможно отделить исламскую и иранскую идентичности друг от друга. Наконец, ощущать себя просто частью мировой уммы — значит отказаться от особого иранского самосознания, признать, что ты равен арабам или афганцам. На это иранцы пойти не могли.

Кроме того, практика показала, что опираться исключительно на ислам неэффективно, особенно в лихие годы. Во время ирано-иракской войны стало очевидно: идея шиитского самосознания, которую так ценил Хомейни, не работает. Многочисленные шииты Ирака совсем не стремились переходить на сторону Исламской республики (как надеялись ее религиозные лидеры) и спокойно стреляли в «братьев по вере»: национальная идентичность оказалась сильнее религиозной. Тегерану нужно было расширять базу поддержки, поэтому он обратился к национализму в его адаптированной версии.

В 1980-е годы Исламская республика запустила в полет идею «ирано-шиитской нации», близкую по содержанию к концепциям Шариати и Базаргана. В школах и в прессе теперь рассказывали, что иранская история неразрывно связана с исламом, но в то же время Иран появился еще до ислама, а после возникновения религии правоверных всегда занимал особое место в умме. В этом контексте большое значение приобретает шиизм — он становится «иранской национальной религией» и подчеркивает особую роль Ирана в истории ислама.

Любимый иранцами Ноуруз наконец оставили в покое, а власти вновь принялись превозносить национальных поэтов. Правда, теперь акцент делали на их исламском образе жизни. Так, Фирдоуси в Исламской республике хвалят не просто как создателя великого иранского эпоса, но и как правоверного мусульманина-шиита. А когда иранцы (по крайней мере, разделяющие официальные ценности) восхищаются Омаром Хайямом, то обязательно идет дисклеймер: вино и пьянство в его стихах — исключительно образ, суфийский концепт. В доказательство имам Хомейни сам писал стихи, где тоже упоминал вино, но строго как метафору. Стало быть, и Омар Хайям был трезвенником — даже если бы удивился, узнав об этом.

Постепенно в новые учебники истории Ирана вернулись старые нарративы, бывшие в ходу при династии Пехлеви. Так, в них говорится, что после арабского завоевания иранские династии IX–XVI веков активно возрождали традиционную иранскую культуру. Больше того, звучит знакомый тезис об «иностранцах, пришедших в Иран, но ставших местными» за счет влияния исламской и иранской культур. В этом взгляде несложно разглядеть ту саму идею «бессмертной иранской нации», которая пережила и Конституционную революцию, и двух шахов из династии Пехлеви, и гонения на Ноуруз в первые годы Исламской республики.

В Иране живут далеко не только этнические персы, и в некоторых частях страны это ощущается значительно сильнее, чем в других. Если доехать до Тебриза, четвертого по величине города Ирана, столицы провинции Восточный Азербайджан, и заговорить по-персидски с местным, результат может вас удивить — жители города будут отвечать только на азербайджанском, кое-кто может даже специально показать неверную дорогу персоязычному собеседнику (когда в Тебризе я сел в автобус и на персидском попросил попутчика подсказать, когда моя остановка, он с улыбкой покивал, а дальше ничего не сказал, и я ездил кругами, пока не понял, что уже третий раз проезжаю одним и тем же маршрутом). В Санандадже сразу бросится в глаза, что почти все мужчины ходят в курдских шароварах — такой дресс-код подчеркивает их этническую идентичность. Традиционную одежду в повседневной жизни также постоянно носят иранские белуджи: они живут на юго-востоке Иранского плато, где граничат Иран, Пакистан и Афганистан. Нельзя не заметить и яркие платья бандарей — это этническая группа, которая живет на островах Персидского залива и в прибрежных городах, а говорит на диалекте арабского. «Бандар» по-персидски означает «порт», то есть «бандари» — «портовые жители».

То, что Иран — далеко не моноэтничная страна, иногда проявляется не только в разнообразии одежд и языков, но и в насильственном сопротивлении властям. Так, на юго-западе страны действует этническая группировка «Арабское движение борьбы за освобождение Ахваза», которая выступает за отделение арабских районов Ирана и неоднократно устраивала теракты — крупнейшим стал расстрел военного парада в 2018 году в городе Ахваз, столице провинции Хузестан, в результате которого погибли 29 человек и 70 получили ранения[38]. В провинции Систан и Белуджистан сразу несколько структур, организованных этническими белуджами, регулярно атакуют полицейских и пограничников, самой крупной считается «Джайш уль-Адль» («Армия справедливости»), выступающая за независимость Белуджистана. Наконец, Курдистан известен опытом партизанской борьбы с Исламской республикой в 1980-е. Перестрелки и сегодня случаются в горных районах на границе с Ираком, а в ходе протестов осени 2022 года особой активностью отличались именно курдские районы.

Однако периодические вспышки насилия не означают, что иранская модель нации не смогла интегрировать этнические меньшинства. Классический пример здесь — иранские азербайджанцы. Сколько их точно в стране, сказать сложно, но общеизвестно, что это вторая по численности этническая группа после персов, чаще всего называют цифру в 15–16% населения. Такая оценка, судя по всему, основывается на том, сколько человек живут в преимущественно азербайджанских провинциях: Западный Азербайджан, Восточный Азербайджан, Ардебиль, Зенджан. В то же время очень распространены смешанные браки, поэтому людей с азербайджанскими корнями на порядок больше, но многие из них совсем не говорят по-азербайджански. Так, отец моей знакомой иранки, этнический азербайджанец, сам отучал ее говорить на этом языке даже дома. Он настаивал, что азербайджанский — «язык деревни», а культурным людям в Иране положено разговаривать на персидском. Конечно, не все разделяют его точку зрения, но само ее существование достаточно характерно.

Среди иранской элиты азербайджанцы по крови встречаются повсеместно, включая самого верховного лидера Али Хаменеи. Принадлежность к нетитульному этносу совсем не мешала многим азербайджанцам поддерживать иранский национализм, более того — быть его идеологами, как шах Реза Пехлеви, тюрк по происхождению, который первым начал полноценное национальное строительство в Иране. Да, в Тебризе на вас могут косо посмотреть, если вы говорите на персидском, но это особенности одного города. В Ардебиле или Зенджане никаких проблем с персидским уже не будет. Можно сказать, что персы и иранские азербайджанцы — два основных столпа иранской гражданской нации.

Что касается белуджей и арабов, сепаратистские настроения в их среде скорее маргинальны. Да, провинция Систан и Белуджистан отличается нестабильностью, но здесь более важную роль играет не этнический фактор, а близость к границам, бедность местных жителей и, как следствие, бандитизм. Похожая история и с Хузестаном, где арабский сепаратизм проявляется скорее в редких акциях радикалов. Кроме того, в обоих случаях «сепаратисты» часто оказываются «залетными» — то есть жители Пакистана или Ирака пересекают границу, чтобы бороться за отделение «своих братьев».

А вот курдская проблема в контексте национального вопроса стоит острее. Курды — третья по численности этническая группа Ирана после персов и иранских азербайджанцев, примерно 10% от общего населения. Важно, что у курдов достаточно развито национальное самосознание и в массе своей они достаточно четко проводят границу между собой и остальными жителями Ирана. При этом у них есть и опыт вооруженной борьбы, и пример соседних стран, где курдские организации сильно продвинулись на пути самоуправления: в Ираке у них максимально широкая автономия, в Сирии при поддержке американцев курды получили контроль над частью территории, где живут независимо от правительства в Дамаске. Официальный Тегеран к курдским сепаратистским настроениям относится крайне негативно: к примеру, во время протестов 2022 года именно в регионах проживания курдов правоохранители вели себя максимально жестко. Впрочем, и здесь не все однозначно — немало курдов в Иране успешно делают карьеру и интегрировались в истеблишмент: преподаватели столичных университетов, духовные лица в далеком от Курдистана районе, посольские сотрудники. Так, в Керманшахе, где находится множество важнейших памятников древней истории Ирана, живет немало курдов, но они не так сильно подчеркивают свою «курдскость», как в более горном Санандадже.

В целом, несмотря на понятные издержки и несовершенства, иранский вариант модели «плавильного котла» доказал свою состоятельность и жизнеспособность. Большая часть этнических меньшинств Исламской республики: азербайджанцы, туркмены, арабы, гилянцы, лоры, бахтияры — осознают себя прежде всего иранцами. Наследниками великой культуры бессмертной иранской нации.

28 октября 2016 года огромная толпа — в основном жителей близлежащего Шираза — собралась у гробницы Куруша Великого[39] в Пасаргадах, чтобы почтить память основателя империи Ахеменидов. Идея праздновать «День Куруша Великого» (торжество, конечно, неофициальное) появилась в середине 2000-х, а в 2010-х начала набирать популярность. В тот год праздник выпал на пятницу — единственный выходной на неделе в Иране. Поэтому участников оказалось неожиданно много: 15–20 тысяч.

Собравшиеся начали скандировать: «Иран — наша страна! Куруш — наш отец!», но быстро от прославления истории перешли к критике действующих властей, и «День Куруша Великого» превратился в полноценную политическую акцию. Толпа скандировала: «Свобода мыслей не приходит с бородой!». Легко было понять, что под бородачами имелись в виду представители исламского духовенства. Тут же звучал другой лозунг, критикующий активную внешнюю политику Исламской республики, которая поддерживает ливанскую «Хезболлу» и палестинский ХАМАС: «Ни Газы, ни Ливана, я умру ради Ирана!»

Разумеется, такое поведение не осталось незамеченным: организаторов акции задержали, собрания у гробницы в Пасаргадах в «День Куруша Великого» запретили и в последующие годы всех, кто пытался 28 октября устроить митинг у святыни, задерживали. Звоночек для властей — к середине 2010-х национальный нарратив и возвеличивание доисламского прошлого превратились в угрозу для Исламской республики.

В ирано-шиитской нации иранское все больше доминирует над шиитским: соответствующий перекос был заметен еще в начале 2000-х. Так, опросы 2000–2001 года показывали, что в сравнении с Египтом и Иорданией в Иране гораздо больше людей ассоциируют себя с нацией, а не с религией: в Египте и Иордании только 14% и 10% респондентов соответственно заявили, что они в первую очередь египтяне и иорданцы, а вот среди иранцев 34% идентифицировались в первую очередь с национальностью. Этот процесс с тех пор набирает силу — одним из доказательств стала акция 2016 года. Личность Куруша Великого упоминалась и в более поздних протестных акциях. А с зимы 2017–2018 годов появился еще один популярный протестный лозунг, апеллирующий к эпохе секулярного национализма: «Реза-шах рухет шад!». Да упокоится твоя душа, Реза-шах.

Сегодняшний повышенный интерес к доисламскому прошлому понятен: экономическая ситуация становится хуже, надежд на то, что в ближайшее время все исправится, все меньше. Соответственно, в обществе растут протестные настроения. Власть в Исламской республике неразрывно связана с религией, поэтому недовольным легко увидеть прямую связь — во всем виноват ислам.

При этом разорвать связь между государством и религией вряд ли было бы возможно, даже не находись у власти исламисты. Уже почти полторы тысячи лет Иран живет как мусульманское государство. Мусульманами были величайшие поэты и ученые средневековья, а значительная часть самых красивых архитектурных памятников в Иране — мечети. Кроме того, в стране, несмотря на целый ряд попыток «очистить» персидский язык от арабизмов при династии Пехлеви, все еще используют арабскую графику. Ислам остается частью культуры и истории и от этого тоже не уйти. И все-таки национальная идентичность в стране для большинства иранцев сегодня важнее религиозной. Даже принадлежность шиизму во многом стала способом иранцев отделиться от «общей массы мусульман» (напомню, что абсолютное большинство мусульман — сунниты) и стать особой частью исламского мира.

Как я писал выше, исследователи национализма утверждают: сегодня все страны мира — национальные государства. (Здесь имеется в виду национализм не этнический, но гражданский, который предполагает, что идентичность людей выстраивается вокруг принадлежности тому или иному государству.) Пару раз на публичных мероприятиях в Москве я слышал в ответ на этот тезис несогласный возглас в аудитории: «А как же Иран!» Затем следовали аргументы об исламской идентичности и попытке объединить мусульман региона идеями революции. Безусловно, исламская идентичность существует, но в Иране, как ни старались власти, она не смогла заменить национальную. Иными словами, исключительный опыт Ирана лишь доказывает: сегодня не существует более влиятельной политической идеологии, чем национализм. И власти его используют — в том числе для позиционирования Ирана на международной арене.

Август 2019 года, я только приехал в Иран в качестве корреспондента ТАСС и сижу в российском посольстве на встрече с послом. Знакомство с главой диппредставительства сразу по приезде — обязательная традиция для всех корреспондентов государственных СМИ, прибывающих в Исламскую республику. «Я читал вашу статью», — говорит мне посол после короткого приветствия.

Незадолго до начала командировки я написал материал для Московского центра Карнеги[40] с заголовком «Стратегическое недоверие. Почему у России и Ирана не получается стать союзниками» — текст о проблемах, существующих между Москвой и Тегераном. Вскоре после публикации МИД России связался с ТАСС и уведомил, что недоволен содержанием материала. Затем у меня состоялся жесткий разговор с моим начальником в агентстве. «Никогда не пиши для Карнеги и вообще для западных организаций!» — резюмировал он нашу беседу.

Более того, мне лично позвонил заместитель второго департамента Азии в МИД РФ и спокойным тоном объяснил, что сотрудник государственных СМИ должен работать в рамках официальной политической линии. «Главная мысль статьи напрямую противоречит тому, что говорил Путин. Это неприемлемо», — сказал он. Речь о том, что президент России к тому моменту неоднократно высказывал мысль о необходимости развивать отношения с Ираном и заявлял, что сотрудничество якобы уже вышло на новый этап. Так или иначе, мне показалось, что все это — откровенно излишняя реакция для одной проходной статьи.

Теперь, сидя в Тегеране перед послом, я готовлюсь к новой волне критики, но вместо этого слышу:

— В вашей работе вы отметили, что мы не союзники. С этим я абсолютно согласен. Какие мы союзники, мы попутчики, — посол слегка улыбается. — В общем-то все, что вы написали, правильно. Но такие заявления подходят для кухонных разговоров, а не для публичного обсуждения, — дипломатично добавляет он.

Иранское самосознание насквозь пронизано сюжетами из прошлого. История страны насчитывает почти три тысячи лет, и в ней хватает как поводов для гордости, так и горестных страниц. При этом иранцы любят историю не только вспомнить, но и припоминать, если речь идет о разочарованиях и обидах.

А разочарований и обид в отношениях с Россией хватает. Контакты стран начались еще в средневековье, но это не так занимает наследников Древней Персии. Гораздо важнее, что в последние триста лет сначала Россия, а потом и Советский Союз вели по отношению к Ирану экспансионистскую политику, причем не без успеха.

Логика исторического процесса здесь предельно проста. Империи всегда стремятся к экспансии и тут неважно, иранская или российская. В XVIII–XX веках Россия находилась на подъеме, а Иран — наоборот, поэтому первая давила на второй. Но это если говорить циничным языком реализма. Для обычных людей все эти сюжеты гораздо более личные, особенно для иранцев, прочно укорененных в истории.

— У вас есть такие зеленые леса? — спрашивает меня экскурсовод в субтропическом зеленом Гиляне, прикаспийском регионе на севере Ирана.

— Конечно, у нас такое встречается. В районе Сочи, это на Черном море, много подобных пейзажей. Такие же покрытые зеленью горы.

— А почему тогда вы все время пытались все это у нас захватить?

Гилян — первая в длинной череде исторических травм Ирана, связанных с Россией. Местные жители до сих пор с неудовольствием вспоминают персидский поход казачьего атамана Степана Разина в конце 60-х годов XVII века: утверждается, что казаки устроили настоящую резню в столице региона, городе Реште.

Следующая обида относится уже к периоду Петра I и его походу в Персию 1722–1723 годов. Российская империя воспользовалась упадком иранской династии Сефевидов и сумела отвоевать у Ирана обширные территории, включая Дербент, Баку и северное побережье Каспия (Мазендеран и все тот же Гилян). Впрочем, пробыли эти земли в составе российского государства недолго. В 1730-е годы императрица Анна Иоанновна приняла решение сконцентрироваться на турецком направлении, а упомянутые территории вернуть Персии.

С Петром, к слову, связана и легендарная страшилка, своеобразный аналог «Протоколов сионских мудрецов», но про Россию, — так называемое «завещание Петра Великого». Речь о французской подделке начала XIX века, которая якобы содержала наставления российского императора потомкам: как России завоевать мировое господство. Этот «документ» приобрел особенную популярность в Иране в начале XX века, когда Лондон и Санкт-Петербург соперничали за Персию и делили ее на зоны влияния. А позже «завещанием» молва объясняла как действия СССР, так и современную политику Москвы.

Еще более глубокая травма связана с двумя русско-персидскими войнами 1804–1813 и 1826–1828 годов. Обе кампании завершились уверенными победами русского оружия и Иран навсегда лишился территории современного Азербайджана. Итоги двух войн были закреплены в Гюлистанском и Туркманчайском мирных договорах. Последний даже закрепился в персидском языке в качестве символа унизительного и навязанного мира, который проигравший принимает, потому что у него нет выбора.

Так, в июне 2022 года Абдольнасер Хеммати, глава Центробанка Ирана при президенте Хасане Рухани, рассказывал[41]:

— В конце президентского срока Дональда Трампа, когда его давление на Иран достигло пика, мы столкнулись с дефицитом валюты. Тогда мы договорились с российскими властями предоставить нам кредитную линию для импорта пшеницы и кукурузы. Однако банки России заявили, что процентная ставка в долларах будет 14% — это было в стиле Туркманчая. И Рухани, и я выступили против.

К началу XX века Россия имела колоссальное влияние в Иране, соперничая за господство в стране с Великобританией. Самой боеспособной частью армии шаха династии Каджаров считалась казачья бригада, которая впоследствии стала дивизией — что-то вроде ЧВК Российской империи, состоявшей на службе персидского государства. Шах Насер ад-Дин в 1870-е годы, понимая, что Иран в военной сфере отстает от ведущих держав, искал способы реформировать армию. Для этого он договорился с Санкт-Петербургом об отправке военных инструкторов для создания аналогов российских казачьих частей. Боеспособное подразделение создать удалось, но оно оставалось «засланным казачком» — командиры дивизии выполняли приказы Тегерана только при одобрении российской стороны.

В 1908 году это подразделение сыграло ключевую роль в подавлении Конституционной революции в Иране. Казаки расстреляли из пушек первый Меджлис, а руководитель дивизии Владимир Ляхов временно стал военным губернатором Тегерана. В память о тех трагических событиях на площади Бахарестан сегодня стоит огромная пушка — якобы именно с этого места русские казаки вели огонь по первым росткам иранской демократии.

Наконец, особенное место в исторической памяти иранцев занимает Вторая мировая война. В 1941 году Великобритания и СССР, опасаясь подъема прогерманских настроений в Иране, в результате которых Третий рейх потенциально мог бы использовать его в качестве плацдарма для нападения на Советский Союз и союзников в Азии, ввели в страну войска одновременно с севера и юга и быстро дошли до Тегерана. Резу-шаха, первого монарха из династии Пехлеви, заставили отречься от престола и Иран вынужденно стал союзником антигитлеровской коалиции. Иранский маршрут был важной частью ленд-лиза в СССР и именно в Тегеране состоялась ключевая встреча союзников 1943 года — Тегеранская конференция.

Теоретически иранцы могли бы строить нарратив о своей роли во Второй мировой на гордости: страна, как-никак, участвовала в победе над нацизмом на стороне «сил добра». Но для иранцев все выглядит совершенно иначе. Они убеждены, что Запад и СССР насильно втянули в войну нейтральную страну, оккупировав и лишив суверенитета. А Тегеранская конференция в народном сознании до сих пор символизирует утрату независимости из-за иностранных захватчиков. «Каждый год в День победы мы приглашаем иранских коллег к нам на праздник. Они, конечно, отказываются — мы для них оккупанты», — сказал мне как-то член аппарата военного атташе в российском посольстве в Тегеране.

В том же ключе иранцы вспоминают и создание при участии СССР в 1945 году Демократической Республики Азербайджан на территории трех современных иранских провинций, где проживают этнические азербайджанцы, со столицей в Тебризе. Государство просуществовало всего около года, после чего Москва согласилась вывести войска из Ирана. Но иранцы ничего не забыли: как только в Украине в 2022 году начались военные действия, иранские паблики, включая популярные телеграм-каналы с аудиторией больше миллиона человек, показывая свое отношение к происходящему, начали публиковать фото советских танков в Тебризе.

Любопытно, что рядовой житель России и знать не знает о перечисленных выше событиях. Русско-персидские войны в национальной истории, как ее преподают в школах, маячат где-то далеко на периферии, заслоненные более значимыми русско-турецкими конфликтами. В лучшем случае можно вспомнить убийство в Тегеране поэта и дипломата Александра Грибоедова и Тегеранскую конференцию. А вот обычный иранец, заговори с ним о российско-иранских отношениях, сходу вспомнит большинство этих эпизодов. Здесь про Россию помнят многое, и в основном в негативном ключе.

Несмотря на все исторические обиды, отношение иранцев к России не назовешь полностью негативным. На протяжении последних столетий Россия была не только колониальной силой, но и источником прогресса. Так, когда в середине XIX века «первый иранский модернизатор» Насер ад-Дин из династии Каджаров решился по примеру Петра I отправиться в заграничную поездку в Европу, первой страной для посещения он выбрал именно Российскую империю. Вместе с семьей императора Александра II Насер ад-Дин Шах ходил в театр, смотрел военные парады и посещал государственные банкеты и балы.

По мере расширения влияния Санкт-Петербурга в Иране появилась не только казачья дивизия для подавления протестов, но и, например, целая плеяда известных российских фотографов. Самым известным среди них считается Антон Севрюгин, который составил богатую фотохронику, запечатлевшую иранскую жизнь во всех красках — от шахской семьи до нищих на базарах.

Персидский язык за это время обогатился множеством слов, заимствованных из русского, которые используются по сей день, вроде «тормоз», «запас», «шеланг» («шланг») и прочие. Зачастую слова приходили вместе с новыми предметами и явлениями, как, например, «пирожки» — блюдо, которое привезли русские купцы, получило здесь широкое распространение.

Частенько туристов удивляет обилие в Исламской Республике самоваров. Чайная культура сюда пришла вместе с выходцами из России, поэтому самовар стал неотъемлемой частью иранского быта. Это особенно трогательно, учитывая, что в самой России традиция самоварного чаепития почти умерла. Понятно, что под Новый год на Красной площади ряженые актеры льют чай из самоваров, но в повседневной жизни это большая редкость. Однако в Иране пузатый агрегат встречается повсеместно, в самых обычных семьях. Конечно, вместо хрестоматийного сапога и деревянной растопки сегодня вы скорее увидите большие электрические кипятильники. Тем не менее самовар — это пример культурного явления, которое в Иране сохранилось, а в России почти исчезло.

Однажды мне самому довелось поучаствовать в российско-иранском культурном обмене. Дипломаты российского посольства периодически закупали у жившей в Тегеране соотечественницы пельмени ручной лепки. Как-то раз я тоже купил пельменей и угостил ими своих иранских друзей и они остались в восторге. Особенно им понравилось, что такая вкусная еда так быстро и просто готовится. «Идеально для тусовок, для пати, чтобы быстро сварганить и съесть», — резюмировали мои приятели.

Особенно сильно российское культурное влияние заметно в местных книжных магазинах: русская классика там стабильно в лидерах продаж. Никогда мне не задавали столько вопросов про Федора Достоевского, сколько в Иране: «Обожаю Достоевского», «Ну, это же как у Достоевского», «Ты что, не помнишь эту фразу? Это говорил князь Мышкин» — все это я много раз слышал в беседах с малознакомыми иранцами. Бывал я и на «Чеховской неделе» в крупнейшей сети книжных магазинов в Тегеране. Но классикой XIX века русская литература в Иране не ограничивается — на персидский переведен, к примеру, сибирский прозаик Александр Вампилов (1937–1972), и по его пьесе «Утиная охота» в Тегеране ставили спектакль.

Большим спросом пользуется изучение русского языка. Когда «Россотрудничество» организовало мастер-класс по русскому в одном из тегеранских кафе в 2022 году, туда без всякой рекламы набился целый зал. Проводятся конкурсы чтения русской поэзии и переводов современных российских писателей. Иранские туристы с большим удовольствием ездят в Москву и Санкт-Петербург. Наконец, множество иранцев мечтают учиться в России. Российская сторона ежегодно предоставляет 300 квот на бесплатное обучение в вузах для граждан Ирана, при этом последние годы на каждое место конкурс по восемь-девять человек.

К этому стоит добавить, что иранцы не проецируют претензии к стране на обычных жителей государства — такой способности разграничивать общее и частное было бы неплохо поучиться и нам. Иными словами, российские туристы на личном уровне никакого негатива в Иране не встречают. Как и все иностранцы, они видят со стороны иранцев живой интерес и дружелюбие.

Старые проблемы

После Исламской революции 1979 года отношения между Советским Союзом и Ираном были непростыми, хотя начиналось все многообещающе: СССР стал первой крупной страной, с которой Исламская республика установила дипломатические отношения. Однако уже в 1980 году Советский Союз ввел войска в соседний Афганистан, то есть вторгся в сферу влияния Ирана, и верховный лидер Рухолла Хомейни провозгласил знаменитую формулу: США — большой сатана, а СССР — сатана поменьше.

Таким образом Иран бросил вызов не только западному проамериканскому блоку, но и советскому. Случались даже нападения на дипломатические объекты СССР, хоть и не столь громкие, как захват посольства США в Тегеране в 1979 году. Неудивительно, что во время ирано-иракской войны Москва поддерживала Багдад, а не Тегеран.

Смерть аятоллы Хомейни и распад СССР несколько сбавили градус напряженности между странами. Тем не менее, друзьями они не стали. Более того, все 1990-е Россия выстраивала свою внешнюю политику с оглядкой на США, поэтому ни о каком сближении не могло быть и речи.

Кстати, именно в этот период иранцы конфисковали российский дипломатический объект в Мешхеде, бывший советский культурный центр. Дипломаты на постоянной основе там не работали, но местный сотрудник за объектом присматривал. Как-то раз, придя утром проверить вверенную ему собственность, он обнаружил, что власти ее опечатали. На запросы российского посольства дали ответ, что по иранским документам объект российской стороне не принадлежит. Девяностые были для России непростым временем и хватало более серьезных проблем, поэтому Москва просто «проглотила» эту наглость. Вопрос об объекте формально все еще стоит в повестке двусторонних отношений, но портить отношения с Ираном из-за этой старой истории Россия не хочет. Опять же — сегодня снова не до того.

В 2000-е Россия скорее смотрела на Иран как на разменную монету в отношениях с Западом. Заигрывая с Тегераном, можно было давить на США и Европу. Но примерно к середине 2010-х на фоне ухудшения отношений с западными странами Иран приобрел важное самостоятельное значение во внешней политике России, и Москва выбрала курс на реальное сближение. На этой волне в 2015 году началась российская операция в Сирии, и Тегеран с Москвой оказались «в одном окопе». Новые рубежи сотрудничества открылись после начала полномасштабных боевых действий в Украине в 2022 году. Иранские беспилотники оказались востребованы Москвой, а российские военные впервые в истории превратились для Ирана из учителей и инструкторов в учеников. Тегеран, в свою очередь, получил беспрецедентную возможность для «обкатки» своих дронов в условиях интенсивного современного конфликта, когда им противостоят современные средства ПВО, включая западные.

При этом политики и дипломаты обеих стран не то чтобы в восторге от этого сближения. Иранцы с недоверием относятся к России, по-прежнему считая ее агрессивной силой, способной покуситься на их суверенитет. Кроме того, часть иранских политиков, мечтающих о сближении с Европой, видят в Москве очевидное препятствие на пути возрождения отношений с Западом. Что касается представителей России, им откровенно чужды и непонятны устремления шиитского Ирана. Экспорт Исламской революции, который по-прежнему прописан во внешнеполитической доктрине государства, имеет мало общего с устремлениями Москвы — даже несмотря на то, что во взаимодействии с Россией иранцы эту тему не педалируют.

Обе стороны прекрасно отдают себе отчет, что их сближение носит вынужденный характер и вызвано внешними обстоятельствами. Ирану так и не удалось нормализовать отношения с Западом, хотя три президента — Али Акбар Хашеми Рафсанджани (1989–1997), Мохаммад Хатами (1997–2005) и Хасан Рухани (2013–2021) — прилагали для этого немало усилий. Россия, в свою очередь, за годы правления Владимира Путина прошла путь от дружественных отношений с США и Европой до открыто враждебных. Противостояние общему сопернику подталкивает Москву и Тегеран к партнерству.

Сотрудничество, впрочем, не мешает российским дипломатам с пренебрежением высказываться об Иране и его манере вести дела. Мне жаловались и на неорганизованность иранских коллег, и на попытки торговаться по каждой мелочи. Кроме того, сотрудникам российских организаций и диппредставительств в основном не слишком нравится жизнь в Иране с его запретами и ограничениями.

Иранские дипломаты, в свою очередь, в личных беседах тоже могут откровенно заявить: «Мы-то знаем, чем на самом деле вы занимаетесь в своем посольстве в Тегеране за огромной стеной…», намекая на сбор информации и попытки распространять влияние. В общем, дружбой тут и не пахнет.

Характерно, что негативный бэкграунд порой становится непреодолимой преградой даже в ситуациях, когда общая выгода выглядит очевидной. Так, летом 2016 года Москва договорилась с Тегераном, что российские самолеты будут использовать аэропорт в иранском Хамадане для ударов по боевикам в Сирии. Казалось, история достаточно логичная: стороны делают общее дело, уничтожают противников Башара Асада, борются с терроризмом и так далее. Однако не прошло и недели, как иранцы пересмотрели решение и отказали России.

Это произошло из-за шума, который, как ни странно, подняла в Иране история с российскими самолетами. Всю свою историю Исламская республика провозглашала, что на ее территории не будет никаких иностранных солдат. А тут не просто иностранные, а еще той страны, которая «всю жизнь строит Ирану козни». Скандал поднялся и в соцсетях, и в СМИ, и в меджлисе. В результате власти решили не шутить с общественным мнением и базу российским самолетам не предоставлять.

Мы так любим Россию…

Тегеран, декабрь 2020 года. Я купил елку и игрушки, украсил квартиру к Новому году. Рождественскую атрибутику, кстати, в столице Исламской республики достать нетрудно. На улице Мирза Ширазе есть целый квартал армянских магазинов, которые в ноябре–декабре полностью меняют свой ассортимент под новогодний лад. Купить можно все: от гирлянд до куклы Деда Мороза в полный рост.

Правда, любоваться украшениями в одиночку скучновато. Сам Новый год я рассчитывал провести вне Ирана, зато пригласил пару друзей-иранцев к себе 25 декабря. Каждый из них в свою очередь позвал пару своих друзей, в итоге у нас собралась смешанная компания — чуть меньше десятка человек.

Иранки по традиции сбросили свои накидки в одной из комнат, после чего тут же облепили елку и начали с ней фоткаться, параллельно запиливая снимки в инстаграм (на закрытые страницы). Парни же скучились вокруг бутылки «Ягермайстера».

В первом часу ночи все разошлись. Я остался с другом и уже думал допить с ним «Ягермайстер», но тут мне пришло сообщение в вотсапп от куратора иностранных СМИ в местном департаменте печати:

«Здравствуйте! Хочу сообщить вам, что вам отказано в продлении пресс-карты, с сегодняшнего дня вы не имеете право вести журналистскую деятельность в Иране».

Содержание сообщения меня, конечно, шокировало, но не менее странным показалось время отправки. Сотрудники департамента печати работают строго с воскресенья по четверг до 15:00. В нерабочее время их обычно днем с огнем не сыщешь. А тут сообщение в час ночи, в пятницу, то есть в выходной.

Тут же я спросил, в чем причина отказа. «Они говорят, что вы посетили ядерный объект в Фордо», — написали мне в ответ. Пока я это читал, раздался звонок в домофон. «Ну все, приплыли», — подумал я.

Впрочем, тревога оказалась ложной. Похоже, кто-то в моем здании припозднился с доставкой, а мою квартиру набрали по ошибке. Но проблема с аккредитацией оставалась. Из-за чего вообще начался этот сыр-бор?

В сентябре того года мне написал армянин из России, который принял ислам и на тот момент учился в одном из теологических учебных заведений в Куме, и предложил для разнообразия съездить в этот город. К тому моменту пандемия чуть пошла на спад, а я не выезжал из Тегерана с февраля. Так что в Кум я в итоге съездил, а мой новый знакомый показал мне местные достопримечательности. Пределов города мы не покидали — за этим я следил.

Что касается ядерного объекта в Фордо, он находится под землей в одноименном небольшом населенном пункте неподалеку от Кума. От города до Фордо примерно сорок километров, если смотреть по карте, а по местным дорогам — все шестьдесят. К тому же ядерные объекты в Иране не просто охраняют, к ним не подпускают за много километров. Если бы я хотя бы выехал из Кума в сторону Фордо, камеры или сотрудники соответствующих органов (в форме и штатском) меня бы очень быстро поймали. Добирался до Кума я на поезде, то есть шансов ошибиться и случайно забрести не туда у меня не было. Не говоря уже о том, что за попытку несанкционированного посещения ядерного объекта в Иране лишением пресс-карты не отделаться — все было бы намного жестче. То есть обвинения выглядели максимально странно.

Наутро я сообщил о произошедшем в посольство России. «Ты сотрудник государственного СМИ. Если они по надуманному предлогу лишают тебя пресс-карты, то мы должны лишить представителя их СМИ в Москве!», — ответили там. Затем посоветовали попробовать решить все самому. Если не поможет — пообещали написать ноту в МИД Ирана.

Следующие два дня я пытался выяснить, что к чему, в департаменте печати при Министерстве культуры, впрочем, без особого успеха. На все мои попытки доказать и обосновать, что в Фордо меня не было и быть не могло, чиновники лишь хлопали глазами и говорили: «А мы-то что? Нам сказали…» Понятно, что сами сотрудники минкульта ко мне претензий не имели. «Сказали» им явно службы безопасности, до которых не достучаться. Поэтому выяснять отношения с Департаментом печати было довольно бессмысленно. Меня попросили на бланке ТАСС написать официальное письмо на имя главы департамента, «что меня там не было», — на этом диалог и закончился.

Теперь, анализируя ситуацию ретроспективно, я вспоминаю еще один эпизод путешествия в Кум. Чтобы поехать куда-то по Ирану, журналисту нужно сначала уведомить своего куратора в департаменте — не позже, чем за 48 часов до поездки. Я о своих планах сообщил где-то за неделю, однако по факту приехал на день раньше, чем обозначил куратору. После многих месяцев в Исламской республике я знал, что приехать на день раньше заявленного серьезным нарушением не считается.

В день, когда я уже уезжал из Кума, мне позвонили с неизвестного номера. «Я от такого-то (имя куратора). Мне сказали, вы в Куме, нам надо встретиться», — сказал мне незнакомый голос. Особого желания лишний раз беседовать с иранскими спецслужбами у меня не было, кроме того, чтобы встретиться с ним, мне надо было бы сдать обратный билет. «Я уже уехал», — ответил я и встречаться не стал.

Конечно, можно предположить, что все это было заранее продуманной провокацией с целью подставить российского журналиста. Тем более, что мой знакомый мусульманин-армянин, как я потом выяснил, регулярно контактировал с Корпусом стражей исламской революции. Но мне кажется, это была бы слишком сложная игра, чтобы ущучить какого-то корреспондента. Скорее те самые спецслужбисты, с которыми я не встретился, обиделись и решили мелко нагадить.

30 декабря утром посольство отправило ноту в МИД Ирана. Тем же утром мне вдруг позвонили из департамента печати и пригласили прийти за пресс-картой. Не исключено, что нота даже не сыграла роли: звонок был слишком ранним, на ноты так быстро не реагируют — это же не указ верховного лидера.

По прибытии меня пригласили на беседу к главе департамента. После небольшого обмена любезностями он сказал:

— Люди, сообщившие о вашем нарушении, говорят, что у них нет никаких сомнений: вы были на запрещенном объекте. Однако мы так сильно любим Россию и так хотим развивать с ней отношения, что все равно разрешаем вам продолжить работу в Иране.

Он вручил мне новую пресс-карту — можно сказать, новогодний подарок от иранских властей.

«Зачем ты вернулся из США в Иран?!» — пожалуй, самый частый вопрос, который задают соотечественники Бабаку. Он давно привык и отделывается общими фразами — «обстоятельства» или «так получилось». Впрочем, друзья хорошо знают его историю.

Родился он в годы ирано-иракской войны. Когда ему было пятнадцать, семья переехала в США. На тот момент Бабак знал английский лишь на базовом уровне, поэтому в школе пришлось непросто. «Первые два года я для всех был dumbass, тупым», — вспоминает он. Впрочем, сложно было лишь поначалу. Бабак с присущими ему оптимизмом и энергией за пару лет освоился и уже в университете начал жить полной жизнью. «В США так: если ты черный — тебе придется непросто. Если белый — все намного легче. А если коричневый, как я, то уже 50 на 50 — больше зависит от тебя», — объясняет он. За следующие десять лет он успел окончить бакалавриат и магистратуру, сменить несколько профессий — от парковщика машин до советника в муниципалитете Миннеаполиса. Своё будущее Бабак связывал исключительно со Штатами и в Иран ездил всего пару раз.

Все изменилось, когда Бабаку было тридцать два: внезапно умер его отец. Родители Бабака давно были в разводе, мать жила в США, а отец — в Исламской республике. Нужно было срочно решать вопросы с похоронами, а потом и с наследством. У брата Бабака уже была жена-американка и сын, поэтому кандидат на поездку оставался один. Бабак рассчитывал, что приедет в Иран на несколько месяцев, сделает дела и вернется в Штаты. Однако в итоге все сложилось совсем иначе, а его пребывание в родной стране сильно затянулось. Оказалось, что в Иране гражданину США жить вполне комфортно — несмотря на то, как часто на улицах кричат «Смерть Америке!»

Нет лозунга, который чаще встречается в Исламской республике, чем пожелание гибели злейшему идеологическому врагу. Флаги США и Израиля сжигают на демонстрациях, их же изображают на полу при входе в школы, университеты и общественные учреждения, чтобы иранцы их топтали. Международная ситуация способствует антиамериканизму: Соединенные Штаты окружают Иран военными базами, вводят санкции, уничтожают представителей иранской власти. Впрочем, началось все гораздо раньше — еще в годы Исламской революции.

С криками «Смерть Америке!» исламисты свергали в 1979 году шаха, которого обвиняли в выборе проамериканской линии — Вашингтон клеймили «Большим сатаной», империалистическим источником зла. Однако Вашингтон не сразу придал значение грозной риторике. Очевидцы, близкие к администрации Джимми Картера, президента в 1977–1981 годах, вспоминают, что поначалу Исламская революция не выглядела большой проблемой для Белого дома[42]. Все изменилось 4 ноября 1979 года, когда группа радикально настроенных студентов, подстрекаемых новой властью, перелезла через ограду и захватила посольство США в Тегеране. Больше шестидесяти сотрудников диппредставительства оказались в заложниках. Знал ли аятолла Хомейни заранее о планах взять в плен американских граждан, или просто поддержал радикалов, доподлинно неизвестно — но, во всяком случае, мешать им новые власти никак не стали, и вскоре работники посольства оказались в тегеранском плену.

Захват заложников абсолютно шокировал американское общество. Многие жители США вообще впервые узнали об Иране из новостей о захвате посольства, и то, что какие-то радикалы с другого конца света угрожают смерти американским госслужащим, серьезно пошатнуло их привычную картину мира и напугало американцев. Захватившие посольство требовали выдать Ирану эмигрировавшего из страны шаха Мохаммада-Резу Пехлеви, который приехал в США на лечение. Переговоры Вашингтона с Тегераном результата не дали и Картер был вынужден действовать.

Весной 1980 года власти США решились на спецоперацию по освобождению заложников. План предполагал, что группа спецназа на самолетах и вертолетах высадится в пустыне, нападет на посольство, устранит охрану и освободит пленных американцев. После этого группа захвата рассчитывала вместе с заложниками улететь в Египет с заброшенного аэропорта недалеко от Тегерана. Спецоперация получила название «Орлиный коготь» и стала одним из самых громких провалов в истории США. С самого начала все пошло не по плану. Один из вертолетов рухнул из-за неисправности сразу после взлета с авианосца в Персидском заливе. Еще один заблудился из-за песчаной бури и не добрался до точки.

Место высадки в Иране, вопреки данным разведки, оказалось не заброшенной дорогой, а оживленным шоссе. Чтобы не быть раскрытой, группа спецназа задержала пассажирский автобус с 43 людьми — их решили отпустить после отлета. Затем американцы подорвали ручным ракетным комплексом оказавшийся рядом бензовоз, чтобы его водитель не раскрыл операцию. Наконец, один из вертолетов при дозаправке врезался в самолет-заправщик, в результате восемь членов экипажа погибли, оба летательных аппарата были потеряны. На этом этапе операцию решили прекратить.

Параллельно прошла другая операция, оказавшаяся более успешной, позже воспетая в оскароносном фильме «Операция «Арго»: ЦРУ вместе с властями Канады удалось тайно вывезти из Ирана сотрудников посольства, которые в первые часы штурма диппредставительства смогли покинуть задание и прятались в Тегеране. Однако речь шла только о шестерых людях, пятьдесят два оставались в заложниках.

Кризис вокруг захвата заложников подорвал рейтинг президента Картера и он не смог переизбраться на новый срок. В итоге заложников освободили 20 января 1981 года, после 444 дней в плену — в условиях ирано-иракской войны Хомейни решил отпустить американцев в обмен на снятие экономических санкций. А бывшее посольство США в иранской столице сначала стало базой Корпуса стражей исламской революции, а затем превратилось в музей. Сегодня его стены пестрят антиамериканскими граффити, призванными показать победу революции над империализмом.

Что касается США, захват посольства превратился в глубокую травму: сильнейшая в мире держава не смогла справиться с «кучкой исламистов». За Ираном закрепился образ заклятого врага американцев, и именно этот образ на протяжении десятилетий будет определять политику Вашингтона по отношению к Исламской республике.

В то же время для многих жителей Ирана антииранская позиция Вашингтона стала путевкой в западный мир. В первые десятилетия противостояния с Ираном США активно предоставляли убежище для противников ненавистной Исламской республики. Тысячи переехавших потянули за собой родственников, помогали с эмиграцией в США друзьям. В результате за 1980-е – 1990-е в США сформировалась крупнейшая в мире иранская община, которая на сегодняшний день, по разным оценкам, насчитывает от 500 тысяч до миллиона человек[43]. Значительная часть иранцев осела в Калифорнии, настолько значительная, что один из районов Лос-Анджелеса, где компактно проживают представители диаспоры, называют Tehrangeles, «Тегеранджелес».

Многие из американских иранцев не обрывают связи с родственниками, периодически посещают Иран. Получается, разрыв дипотношений и конфронтация не обрубили, а в чем-то даже стимулировали культурные контакты между Ираном и США, сблизив народы двух стран. По той же причине в самой Исламской республике проживают тысячи граждан США — речь о жителях с двумя паспортами, иранским и американским.

Американец в Тегеране

Бабаку сейчас под сорок, это высокий, широкоплечий мужчина с довольно дружелюбным лицом. Пока не начнешь с ним общаться, не поймешь, что он вырос в Штатах и там же провел большую часть жизни: по-персидски он говорит не хуже уроженцев Исламской республики. Но проведя с ним несколько дней, начинаешь видеть разницу. Бабак спокойно ходит по Тегерану в растянутой футболке и кроксах — для обычного тегеранца его достатка это совершенно неприемлемо. Иранцы в большинстве своем тщательно следят за внешним видом и стараются выходить на люди при полном параде, особенно если предстоит какая-то деловая встреча. Расслабленный подход Бабака выдает в нем американца.

Сам он рассказывает, что его знакомые — здесь стоит оговориться, что речь о горожанах из среднего класса с высшим образованием — американскому паспорту завидуют. На бытовом уровне молодые иранцы к США относятся более чем положительно и мало кто отказался бы сменить Тегеран на «Тегеранджелес», представься такая возможность. Даже европейские страны, тоже куда более свободные и богатые, чем Исламская республика, вызывают меньше ажиотажа. Дело здесь и в привлекательности американской массовой культуры, с которой иранцы хорошо знакомы, и в большой иранской диаспоре в Америке. Не обходится и без протестного чувства: те, кто ненавидит Исламскую республику и ее порядки, а таких немало, с сочувствием и интересом относятся к стране, которой желают смерти на каждом митинге. «Понятно, что они ни черта не знают о жизни там», — говорит Бабак о тех соотечественниках, кому США кажутся раем.

Узнать, каково на самом деле в Штатах, доводится не всем, даже если речь о строго туристическом опыте: доехать до этой страны рядовому иранцу непросто. Прямых рейсов нет, билеты с пересадками и дорогие, но главная проблема — визы. Счастливым обладателям двойного гражданства, как у Бабака, они не нужны, а всем остальным, чтобы получить заветный штамп в паспорте, приходится ехать в Турцию (дипотношений у Ирана с США по-прежнему нет). К тому же высока вероятность отказа. Исправно дают визы студентам — нужно «всего лишь» на общих основаниях поступить в американский вуз — и тем, кто едет навестить родственников. Всем остальным в девяти случаях из десяти отказывают. Поэтому для тех иранцев, кто не связан со Штатами через семью или образование, они, как правило, остаются недостижимой, а от того еще более привлекательной страной мечты.

Несмотря на всю напряженность между Ираном и США, Бабак за все время, что перемещался между странами, не сталкивался с серьезными проблемами. Иногда обладателей двойного гражданства могут «вызвать на беседу» в местные спецслужбы, но, как правило, после того как силовики понимают, что человек просто приехал по своим делам и не планирует свергать Исламскую республику, его отпускают с миром. Правда, никогда не знаешь, в какой момент политика может измениться и не посадят ли тебя в тюрьму как заложника для обменного фонда. Отношения Вашингтона и Тегерана сейчас на таком низком уровне, что исключать такой сценарий нельзя. Хотя не так давно была жива надежда на потепление.

Смена курса

Надо сказать, политическая элита Ирана достаточно быстро осознала, что непримиримое противостояние с США не очень-то хорошо сказывается на перспективах страны. Когда началась ирано-иракская война, Вашингтон поддержал Ирак. Тегерану пришлось сражаться без крупных союзников: с «Сатаной поменьше», СССР, он тоже рассорился из-за вторжения советских войск в Афганистан. К концу 1980-х страна осталась разорена войной, чтобы выйти из кризиса, необходимы были реформы: их начали реализовывать после смерти аятоллы Хомейни в 1989 году. Перемены предполагали хотя бы частичную нормализацию американо-иранских отношений, прежде всего по экономическим соображениям.

Первый шаг навстречу Вашингтону сделал президент Ирана в послевоенные годы Али Акбар Хашеми Рафсанджани (1989–1997). Жестом доброй воли стало освобождение американских заложников, захваченных в Ливане проиранской «Хезболлой»: Рафсанджани вступил в переговоры с американской стороной и помог администрации Джорджа Буша-старшего разрешить проблему. В ответ американцы обещали Тегерану «встречные шаги», а советник американского президента Брент Скоукрофт публично заявлял о возможности снятия экономических санкций с Ирана. В итоге заложников отпустили в 1991 году, но никаких ответных шагов американцы не предприняли. Более того, следующий президент США Билл Клинтон в 1995 году ужесточил санкции против Тегерана и ввел запрет на взаимодействие американского бизнеса с Исламской республикой.

Новую попытку наладить диалог с Вашингтоном предпринял следующий иранский президент Мохаммад Хатами (1997–2005), апологет политики «диалога цивилизаций». В интервью CNN Хатами рассуждал о сходстве представлений о демократии в Иране и США, выступил с осуждением атаки террористов «Аль-Каиды» на Нью-Йорк и Вашингтон в сентябре 2001 года. А после того, как США начали вторжение в Афганистан, чтобы разгромить сотрудничавшее с «Аль-Каидой» движение «Талибан», иранские вооруженные силы помогли американцам — Тегеран регулярно делился с Вашингтоном развединформацией для координирования ударов по талибам. Никаких ответных любезностей американцы не оказали: напротив, 29 января 2002 года президент США Джордж Буш-младший произнес знаменитую речь «Ось зла», в рамках которой причислил Иран, вместе с Ираком и Северной Кореей, к государствам, угрожающим миру путем поддержки террористов или создания оружия массового поражения. Единственный путь взаимодействия с этими государствами, подчеркнул Буш, — непримиримая борьба.

На тот момент образ Ирана как врага, закрепленный в общественном сознании, не давал американским политикам даже задуматься о возможной смене курса. Как можно нормализовать отношения со страной, где захватили американское посольство, а на митингах регулярно сжигают звездно-полосатые флаги и скандируют «смерть Америке»? Помощь от противника принять можно, но публично пересматривать отношения неприемлемо — избиратели не поймут. В Исламской республике такой подход закономерно вызвал настороженность, более того, после вторжения в Ирак возникли опасения, что Иран окажется следующей страной, куда США попытаются принести демократию с оружием в руках. Такие настроения помогли ультраконсерватору Махмуду Ахмадинежаду победить на выборах 2005 года. Ахмадинежад не только обострил антиамериканскую риторику, но и активизировал ядерную программу.

Бараку Обаме, вступившему в должность президента США в 2009 году, в наследство досталось сложное нагромождение взаимных ирано-американских претензий. При этом еще на этапе праймериз внутри Демократической партии Обама заявлял, что готов к переговорам с Ираном, из-за чего его соперница Хиллари Клинтон, сторонница более «ястребиных» взглядов, попыталась поднять его на смех. Но у Обамы был амбициозный план — сломать устоявшуюся модель, когда в отношениях Ирана и США одна эскалация следует за другой. Для этого он предложил Тегерану сделку в духе классической стратегии «кнута и пряника». С одной стороны, 44-й президент США ввел в отношении Ирана беспрецедентно жесткие санкции (самыми болезненными стали ограничения на экспорт нефти и рестрикции в банковской сфере), с другой — публично обещал снять их все и даже пойти по пути нормализации отношений, если Тегеран согласится на переговоры.

Со временем план сработал, хоть и не без трудностей. В 2013 году на президентских выборах в Иране победил реформист Хасан Рухани, пообещавший договориться с «большим Сатаной». По итогам долгих и сложных переговоров в 2015 году стороны подписали Совместный всеобъемлющий план действий (СВПД), широко известный как «ядерная сделка», которая вступила в силу в 2016 году. С Тегерана сняли ключевые санкции, в ответ Исламская республика заверила, что ее ядерная программа носит невоенный характер и допустила на все свои атомные проекты инспекторов МАГАТЭ.

Обама действовал, ориентируясь на будущее, и не только с точки зрения задачи нераспространения. США, как казалось на тот момент, не только решили вопрос с возможным созданием Ираном ядерной бомбы, но потенциально способствовали демократическим переменам в стране. Многие тогда надеялись, что политика реформистов и интеграция Исламской республики в мировую экономику постепенно приведут к значимым внутренним изменениям. У них были основания так полагать: в 2010-х годах поведение Тегерана на международной арене изменилось. Так, США и Иран работали как союзники в борьбе с ИГИЛ в Ираке: американская авиация наносила по террористам удары с воздуха, а созданные при помощи Ирана шиитские ополчения добивали боевиков на земле. (При этом в Сирии, где с 2011 года началась гражданская война, Вашингтон и Тегеран поддерживают разные стороны конфликта).

Казалось, у США получилось запустить прекрасно работающий механизм: конечно, стороны не стали друзьями, но вели рабочий диалог. Одновременно у Вашингтона появился эффективный рычаг для давления на Тегеран: в случае, если Иран предпримет что-то неуместное (активизирует ядерную программу или атакует соседнюю страну), американцы всегда могут пригрозить новыми санкциями. Тегеран в этой ситуации предпочитал вести себя осторожно, ставя во главу угла экономическое развитие. К концу своего срока Обама называл ядерную сделку одним из главных своих достижений. Но американская политическая система устроена так, что следующему президенту не составило никакого труда обнулить всю работу Обамы на иранском направлении.

Короткий медовый месяц

Бабак вернулся в Иран как раз через год после подписания ядерной сделки. Тогда вообще возвращались многие: страна жила надеждами на светлое будущее, и многие члены диаспоры приезжали в Иран, веря, что могут работать на благо родной страны, перед которой открываются большие перспективы — исламисты по-прежнему у власти, но времена вроде бы изменились и перемены не за горами. Правда, многие вернувшиеся, в том числе и Бабак, полноценно вкусили проблем — в его случае в первую очередь бюрократических. Обладатель американского паспорта думал, что для решения всех дел с наследством ему хватит максимум полугода. Но уже через пару месяцев стало очевидно — тут не управиться и за год. А в итоге, чтобы полностью вступить в права наследования, Бабак потратил почти четыре года и тонны усилий и нервов.

Впрочем, даже так игра стоила свеч. Отец Бабака до революции был интерьер-дизайнером, а в конце 1980-х использовал имеющийся капитал, чтобы заняться недвижимостью — после войны с Ираком, когда начался бум урбанизации, многие тегеранцы стали рантье. В итоге в наследство детям он оставил несколько квартир в столице, большой загородный дом и счета в местных банках. А пока Бабак воевал с бюрократией, ему предложили работу в торговом отделе одного из европейских посольств. После отмены санкций Иран для западных инвесторов выглядел крайне перспективным рынком, поэтому в 2015–2017 годах они устроили настоящее финансовое паломничество к персидским рубежам. Европейцы платили Бабаку две тысячи долларов в месяц — для иранской столицы деньги просто бешеные.

— Знаешь, когда я наконец выплатил американские кредиты за учебу? Когда приехал в Иран! Здесь так легко откладывать деньги. Обычно я трачу не больше 500 долларов в месяц. А в США ты и на полторы тысячи долларов не проживешь! — говорил он мне.

Впрочем, при посольстве Бабак проработал меньше двух лет. В 2018 году все закончилось: новый президент США Дональд Трамп вышел из ядерной сделки, вернул все санкции в отношении Ирана и начал вводить новые. Торговля Ирана с Европой практически прекратилась. А если нет торговли, то зачем нужен торговый отдел? Бабак остался без работы. Впрочем, не без дохода: решив вопросы с наследством, он жил в своей квартире, еще две сдавал, пару других объектов продал и вложился в строительство на острове Киш, главном курортном центре Ирана — в общем, неожиданно для себя пошел по пути отца и превратился в типичного иранского рантье.

Максимальное давление

45-й президент США Дональд Трамп занял по Ирану максималистскую позицию: все или ничего! Формально он говорил о диалоге: мол, мы не против ядерной сделки, но соглашение нужно перезаключить на новых условиях. Однако на деле все возможности для диалога с Ираном он последовательно уничтожал — Тегерану сложно было даже вести переговоры, когда в 2019 году США вводили прямые санкции против главы МИД, Корпуса стражей исламской революции (то есть фактически против вооруженных сил Ирана) и верховного лидера Али Хаменеи.

Более того, Трампу говорить с Ираном было вовсе не интересно, он просто выдвинул ультиматум. В мае 2018 года Белый дом вышел из ядерной сделки и представил двенадцать требований к Ирану. Они включали полный отказ Тегерана от ядерной и ракетной программ, а также от активной политики на Ближнем Востоке (прекратить поддержку «Хезболлы», ХАМАС, йеменских хуситов, уважать суверенитет Ирака, вывести все иранские силы из Сирии, прекратить «угрожающее поведение» в отношении стран-соседей, включая Израиль, Саудовскую Аравию и ОАЭ). По сути, Трамп предложил Ирану полную капитуляцию и отказ от амбиций в регионе в обмен на снятие санкций (которые сам только что вернул). Понятно, что иранское руководство на такое пойти не могло — это стало бы капитуляцией без проигранной войны.

Подход Трампа мог оказаться успешным лишь в двух случаях: если бы из-за давления ситуация в Иране так ухудшилась, что народ вышел бы на улицу и «сверг режим», или если бы экономическая ситуация настолько обострилась, что элита бы поняла: без отмены санкций не выжить. Ни того, ни другого не произошло. Жизнь стала заметно хуже, протесты действительно участились — но и простой народ, и политический строй смогли адаптироваться. Трамп, со своей стороны, совершенно не собирался отступать или как-то корректировать курс, вводя все новые и новые санкции. Впрочем, ситуацию они меняли не слишком сильно — основной экономический удар был нанесен уже в мае 2018 года, после выхода Вашингтона из ядерной сделки. В результате США в одночасье лишились рычага давления. Бессмысленно грозить санкциями, когда они уже действуют и худший сценарий уже реализован.

Обострение американо-иранских отношений сказалось на ситуации в регионе Ближнего Востока: если в середине 2010-х США и Иран вместе боролись с ИГИЛ, с конца десятилетия началось балансирование на грани прямого столкновения. Проиранские ополчения пытаются выдавить американцев из региона и для этого регулярно запускают примитивные ракеты в сторону объектов США в Ираке и Сирии. Как правило, это не более чем демонстрация угрозы, но иногда такие атаки приводят к жертвам.

В сложившейся ситуации Вашингтону было нечем ответить на провокации, кроме прямого военного удара. Трамп долго тянул с этим шагом, но в итоге решился. После атаки проиранских сил на базу в Киркуке (Ирак), в результате которой погиб американский военнослужащий, президент США отдал приказ о ликвидации командующего иранским спецподразделением «Аль-Кудс» Касема Сулеймани. 3 января 2020 года Сулеймани был убит ударом с американского беспилотника в аэропорту Багдада. В ответ Тегеран нанес ракетный удар по американской базе в Ираке. Иран и США оказались ближе к войне, чем когда-либо ранее.

Январская ночь

С убийством генерала Сулеймани у меня связана личная история, к которой косвенное отношение имеет и Бабак. В 2019 году я ухаживал за иранкой двадцати восьми лет, назовем ее М. Если у кого-то и существует стереотип, что иранские девушки, в силу патриархальных обычаев, царящих в стране, обречены быть покорными и пассивными, достаточно провести пару часов с М., чтобы эти представления развеялись. Она энергично жестикулировала, успешно торговалась с любым продавцом, последними словами ругала водителей на шоссе, если им случалось подрезать ее «Рено», и вообще не лезла за словом в карман.

Мы хорошо общались, каждую неделю вместе гуляли по паркам, сидели в ресторанах или кальянных. Потом М. стала приходить ко мне домой. Но ни о какой близости, даже о поцелуях, речи не шло: все мои попытки неизменно натыкались на ее отказ, хотя М. явно принадлежала к той части иранской молодежи, кто знаком с запретными радостями вроде алкоголя, наркотиков и добрачного секса (по крайней мере, мне она постоянно рассказывала о тусовках, где кто-то накурился или напился, — но никогда меня туда не звала). Я обратился за советом к «американцу» Бабаку, человеку с богатым опытом отношений. Тот все разъяснил без обиняков:

— Ну, с тусовками все понятно, она тебя для себя держит. Зачем ей куда-то тебя вести, вдруг ты там другую встретишь? А вообще ты не торопись. Она же не гонит тебя, а просто пока не подпускает ближе.

— Но мы так уже два месяца возимся. Мне уже кажется, не издевается ли она надо мной?

— Слушай, по моему опыту общения с иранками, они сначала долго делают вид, что ты им не интересен. Не один месяц иногда. Но потом вдруг «бах!» — и она в тебя по уши влюблена, силой не оторвать.

«Бах!» так и не происходил. Между тем закончился год, я взял отпуск и уехал на праздники в Россию, в мой родной город Пермь. Со 2 на 3 января 2020-го я проводил время с друзьями и вернулся домой только под утро. Уже ложась спать, я взглянул в телефон и увидел новость: ВС США ракетным ударом убили генерала Касема Сулеймани. «Ничего себе», — подумал я и уснул. Следующим вечером мне позвонили из ТАСС и сообщили, что надо срочно возвращаться в Иран. Американцы испортили мне весь отпуск, и 5 января я уже летел в Тегеран из Москвы.

Мне казалось, что все самое интересное я уже пропустил: разве что посмотрел на толпы, шествующие за гробом Сулеймани в Тегеране. Мгновенного ответа от Ирана я не ожидал и через пару дней после возвращения позвал в гости друзей: Бабака и нашего общего друга, а в последний момент пригласил еще и М.

Сидя за барной стойкой, мы пили арак и обсуждали ситуацию в Иране. М. с самого начала была чуть более веселая, чем обычно, села поближе, а в какой-то момент вытянула ноги и положила мне на колени. Скоро Бабак с другом подозвали меня к себе, сказали: «ладно, оставим вас вдвоем», собрались и ушли. Было уже около трех ночи, и я, и М. были довольно пьяны, так что уже вскоре мы страстно целовались на диване. Все шло к тому, что мы переместимся в спальню, но тут раздался звонок. Какого еще черта?! Но трубку я все-таки поднял.

— Никита, привет, это выпуск ТАСС. Нам срочно нужна твоя помощь, без тебя не справимся.

Я тут же включил телевизор. По иранским телеканалам транслировали, как у могилы Касема Сулеймани верующие бьют себя в грудь в знак траура. Бегущей строкой сообщалось: КСИР нанес ракетный удар по американской базе в Ираке.

— Твою ж мать! — выругался я вслух по-русски. С меня в момент слетел хмель, я схватил ноутбук и начал писать новости. «Молния», «Срочно», «Молния», «Срочно», «Закрывашка» — журналисты-информационщики хорошо знают, что это такое. Следующие два часа я без остановки отписывал все детали об иранском ударе, которые сыпались в информационное поле. М. заснула на диване.

Выдохнуть удалось ближе к шести утра: вал первичной информации чуть спал. Я перенес М. на кровать, а сам пошел дописывать новости. В седьмом часу решил все-таки поспать. Лег, но заснуть не успел — примерно через десять минут зазвонил телефон:

— Никита, привет, это выпуск. У тебя там самолет упал.

В телеграме я увидел: Boeing 737 потерпел катастрофу над Тегераном, выживших нет (тот самый трагичный случай, когда иранская ПВО по ошибке сбила самолет украинских авиалиний). И снова «Молния», «Срочно», «Молния», «Срочно», «Закрывашка»… Основной вал новостей спал к десяти утра. С глазами зомби я встал из-за компьютера, и увидел, что М. проснулась, собралась и уже стоит в дверях.

— Ну вот, ты приехал, а тут война началась, — сказала она, слегка улыбаясь, и вышла из квартиры.

Она ошиблась, но вряд ли ее можно в этом винить. В начале января 2020 года многие рассуждали о перспективах едва ли не Третьей мировой войны.

В тупике

Ситуацию тогда спасла иранская «креативность»: Тегеран поначалу заявил, что в ходе ракетного удара погибли 80 американских солдат, но быстро выяснилось, что на деле убитых нет. Более того, иранцы за несколько часов до атаки предупредили о ней власти Ирака. Очевидно, они не могли не понимать, что иракцы передадут информацию США, и все американцы успевают укрыться в убежищах. Иными словами, Тегеран нанес удар по военной базе США, потому что не мог оставить безнаказанной гибель высокопоставленного военачальника, но предварительно предупредил врага о готовящейся атаке (все-таки начинать войну со Штатами, мягко говоря, не хотелось). В итоге более сотни американских солдат получили контузии, но никто не погиб. Трамп оценил иранский подход и от дальнейшей эскалации воздержался.

К концу президентского срока Трампа его политика «максимального давления» в отношении Ирана полностью провалилась: Тегеран вел себя агрессивнее, чем когда-либо, а рычагов для давления на него, кроме прямой военной угрозы, у Вашингтона не осталось. Впрочем, ошибочным свой курс Трамп явно не считал. Более того, уже после проигрыша на выборах 2020 года все последние месяцы до окончания полномочий администрация 45-го президента США судорожно вводила по несколько пакетов санкций против Ирана ежемесячно. Единственной задачей Трампа на иранском направлении оставалось гарантировать, что никакой следующий президент США не сможет возродить ядерную сделку, и с этой задачей он справился.

Впрочем, нельзя сказать, что попыток в этом направлении сделано не было — в 2021 году в полномочия президента США вступил Джо Байден. Он прямо заявил, что собирается вернуться к ядерной сделке. Начались долгие переговоры через посредников, споры относительно категорий санкций, которые надо отменить, методов верификации такой отмены и исключения КСИР из списков террористических организаций. Договориться, несмотря на все усилия, не получилось. В 2022 году Иран начал поставлять беспилотники России для применения в украинском конфликте, хотя официально стороны это не признают. На этом фоне в США ширятся призывы не вести никакие переговоры с «преступным иранским режимом». Можно констатировать смерть ядерной сделки — вместе с любыми надеждами на нормализацию ирано-американских отношений в обозримом будущем.

Возвращение из Тегерана

— Венесуэла — вот что ждет эту страну, — говорил мне Бабак осенью 2022 года, когда страну сотрясали протесты после гибели Махсы Амини.

Он и до этого уже года два как любил поминать богатое нефтью латиноамериканское государство с авторитарным режимом и нищим населением. Но во время протестов 2022 года в его словах появилась полная обреченность. Как и у многих в Иране, сначала он отнесся к выступлениям против режима с воодушевлением, потом, когда протестующих принялись арестовывать, пришла тревога, а через два месяца, когда стало ясно, что властям удалось подавить протесты, наступила апатия. Помню, что еще в начале осенних событий мы с ним обсуждали матерные речевки, которые используют протестующие.

— А эту ты слышал? «Туп, танк, нафарбар — хамаш ту куне рахбар!»[44], — рассказывал Бабак. — Персидский — язык поэзии. Поэтому иранцы даже в лозунгах проявляют свои таланты!

В некоторых протестных лозунгах упоминались и США. Правда, совсем не так, как хотелось бы властям Ирана. «Дошман-е ма хамин джаст, дуруг мигян амрикаст» — «Наши враги прямо здесь, но они лгут, что наш враг — Америка». В моменты протестов популярность США вообще скорее растет (конечно, среди тех, кто поддерживает протесты). Помню, что еще во время «бензиновых» выступлений ноября 2019 года я встречал иранцев, которые с восторгом отзывались даже о Трампе. «Правильно, что санкции вводит! А КСИР — убийцы. Трамп молодец, что внес их в список террористов», — говорил мне один молодой житель Тегерана. Впрочем, такие взгляды скорее можно назвать маргинальными.

Бабак не любит Хаменеи и его режим, но и Трампа откровенно ненавидит. Во время выборов 2020 года он специально ездил в США, чтобы проголосовать за Байдена. Хотя и над последним тоже посмеивается.

— Ты знаешь, временами Ирана становится слишком много в моей жизни. Примерно раз в два года я устаю от бесконечной неопределенности здесь, и мне надо уезжать, — сообщил он в декабре 2022 года. На тот момент он уже купил билет в США.

— Как долго планируешь там пробыть?

— Думаю, до середины весны. А там будет видно, стоит возвращаться или лучше еще подождать.

За следующие два года Бабак успел вернуться в Исламскую республику, немного пожить там и уехать в Штаты уже окончательно. Мне он рассказывал, что после подавления протестов 2022 года в стране царит мрачная атмосфера, люди подавлены и даже не надеются на лучшее будущее, слишком сильно ощущение полного тупика. В этих условиях Бабак выбрал США, несмотря на то, что его иранская жизнь была куда комфортнее с точки зрения трат и положения в обществе: в Штатах он не может жить как рантье, приходится впахивать. Но материальный фактор в конечном счете оказался менее значимым. В Иране стало слишком грустно.

В центре Тегерана на площади Палестины стоит большое электронное табло с обратным отсчетом: сколько осталось дней до исчезновения Израиля? В 2015 году верховный лидер Ирана Али Хаменеи заявил: «Если палестинцы и другие мусульмане продолжат борьбу с сионизмом, то через 25 лет сионистский режим прекратит существование». С тех пор цифры на табло неспешно сменяют друг друга — до 2040 года еще далеко.

На протяжении всех сорока с лишним лет существования Исламской республики Израиль сохраняет за собой почетное место главного идеологического врага Ирана. Тегеран не признает существование этой страны, а школьники на линейках скандируют: «Смерть Израилю!». Существует даже специальная дата для особо ярого выражения ненависти к Израилю — День Иерусалима. Формально в этот день люди выражают поддержку правам палестинцев, но куда больше он ассоциируется с антисионистскими шествиями, сжиганием израильских флагов на митингах и все теми же неизменными лозунгами, призывающими к уничтожению ненавистного государства.

Правда, позиция государства имеет определенный нюанс, на который часто указывают иранские политики: формально речь не идет об уничтожении страны и ее населения. Официально Исламская республика выступает не против евреев и Израиля как такового, но против «сионистского проекта», который должен прекратить свое существование. Чтобы доказать, что дело совсем не в антисемитизме, власти Ирана нередко напоминают, что в Исламской республике вообще-то живут самые настоящие евреи. Местная иудейская община насчитывает около 10 тысяч человек и даже обладает рядом привилегий. Так, они могут производить в своих целях алкоголь, за общиной даже закреплено одно постоянное место в Меджлисе Ирана.

Впрочем, до Исламской революции 1979 года евреев в Иране, по данным национальной статистики, было минимум в шесть раз больше. Большинство из них репатриировались в Израиль, испугавшись исламского крена, войны с Ираком и прочих изменений. Тегеран этому процессу не противился — кстати, продолжается он до сих пор.

С евреями в Исламской республике я встречался всего один раз. В 2017 году мой приятель Миша попросил меня взять его с собой в Иран. Я тогда еще не жил в стране, но активно ее изучал, периодически туда ездил и как раз планировал новое путешествие. В тот раз хотелось не следовать привычными туристическими маршрутами, а взглянуть на новые места. «Поехали в Иранский Курдистан, на обратном пути можем заглянуть в Исфахан», — предложил я Мише, он согласился. Еще с нами поехала Настя, другая моя хорошая знакомая. В итоге по горам на западе Ирана мы катались на рейсовых автобусах и попутных такси именно такой компанией: два парня и одна девушка. Никаких нареканий это не вызывало.

Логичной остановкой на пути в Санандадж, столицу провинции Курдистан, стал Хамадан — город с многовековой историей, где расположены развалины Экбатаны, столицы Мидийского царства, первого государства, созданного иранскими народами. Еще там похоронен Ибн Сина (Авиценна), самый известный иранский ученый-медик. А еще Хамадан — едва ли ни единственное место в Иране, где сохранились памятники древней еврейской культуры, а именно гробница Эсфирь и Мордехая.

Согласно еврейской Библии (Танаху), иудейка Эсфирь стала женой шаха Ардашира I (Артаксеркса) из иранской династии Ахеменидов. Вместе со своим двоюродным братом Мордехаем Эсфирь смогла предотвратить истребление евреев, которое затевало окружение шаха: иудеи с разрешения Артаксеркса нанесли упреждающий удар и разгромили своих врагов. В честь этого события иудеи отмечают праздник Пурим.

На тот момент у меня не было никакого опыта общения с евреями в Иране. Судя по интервью и репортажам в СМИ, живут они нормально: никаких особых претензий власти к ним не высказывают, если они вдруг не начнут открыто выражать симпатии Израилю. Сами представители этой еврейской общины в медиа скорее выступают как иранские патриоты с заявлениями в духе «Иран — самый большой враг Израиля, но самый большой друг еврейского народа».

Иудейская святыня была последним пунктом в нашем насыщенном городском маршруте по Хамадану, поэтому мы еле-еле добрались до нее ближе к закрытию. Стоило нам подойти к ней, как навстречу выскочил пожилой еврей и сказал: «Быстрее, за мной, внутрь, а то не успеете!».

Гробница Эсфирь — небольшое кирпичное строение, как снаружи, так и изнутри напоминает обычную провинциальную мечеть. Внутри — два скромных помещения, первое выполняет роль прихожей, во втором стоят два возвышения-гробницы, украшенные надписями на иврите. Пожилой смотритель провел нам экспресс-экскурсию на ломаном английском, сообщив буквально следующее: это гробница Эсфирь и Мордехая, тут лежит Эсфирь, тут Мордехай, а вот надписи на иврите. Обойти достопримечательность не составило труда. Перед выходом наш провожатый сделал знак, что надо бы его отблагодарить. За музеи и экскурсии мы платили поочередно, настала очередь Насти.

— Сколько ему дать?

— Дай 50 тысяч риалов. Думаю, за такую ерунду более чем достаточно. — ответил я. По тому курсу это было доллара три.

Настя принялась рыться в кошельке, сначала достала купюру в 100 тысяч риалов, а потом все-таки нашла нужную и протянула нашему экскурсоводу. Тот проворно выхватил обе купюры: и ту, что полагалась ему, и ту, которую Настя достала случайно — развернулся и засеменил вглубь помещения.

Улыбнувшись, мы вышли. Покидая гробницу, я услышал, как наш провожатый, обращаясь к гробнице Эсфири, произнес полушепотом: «Прости меня, моя госпожа, я просто делаю свою работу, зарабатываю на жизнь».

Во времена правления шаха Мохаммада-Резы Пехлеви Иран был ключевым партнером Израиля в регионе. Развивалась и торговля с еврейским государством, и сотрудничество в сфере безопасности. В Тегеране было открыто израильское посольство, а между странами налажено прямое авиасообщение.

Изменилось все очень быстро: сразу после победы Исламской революции в 1979 году Израиль провозгласили главным врагом Ирана наряду с США. Израильские дипломаты эвакуировались, а их посольство новая власть передала лидеру Организации освобождения Палестины Ясиру Арафату, впоследствии переименовав учреждение в «посольство Палестины». Вероятно, такой резкий поворот отвечал личным убеждениям аятоллы Хомейни, который искренне считал «сионистское образование» врагом исламского мира. Более того, новая элита Ирана воспринимала Израиль как оплот западного влияния в регионе, то есть квинтэссенцию всего плохого и разрушительного. В их глазах США угнетали Ближний Восток, навязывая местным государствам свое господство, и в авангарде этого тлетворного влияния как раз и находился «сионистский проект».

К тому же идея исламской революции предполагала ее экспорт в другие мусульманские страны. В идеале должен был последовать победоносный марш, в рамках которого правоверные народы, государства и общины присоединятся к общему проекту исламского переустройства по иранскому образцу. Впрочем, эти цели были несколько абстрактными. Как должно произойти это присоединение? Должны ли исламские страны создать большое единое государство (халифат)? Кто и как будет проводить преобразования исламского общества — особенно если учитывать многочисленные расхождения между разными течениями в исламе и то, что шииты составляют в нем значительное, но все же меньшинство?

Аятолла Хомейни не мог, да и не собирался давать однозначные ответы на эти вопросы. План у него был таким: прежде всего нужно дождаться общего исламского подъема и солидаризации мировой уммы с Исламской революцией в Иране, а дальше посмотрим. В то же время одна из целей революции была провозглашена максимально конкретно: уничтожить «сионистское образование». Так и родился соответствующий слоган: «Марг бар Эсраиль!». «Смерть Израилю». Новые власти видели в этих словах конкретный и понятный лозунг, который объединит всех мусульман.

Впрочем, на практике поначалу Ирану было не до Израиля. Не успев консолидировать власть и расправиться с внутренними врагами, Исламская республика столкнулась со страшным вызовом: 22 сентября 1980 года Ирак, которым тогда правил диктатор Саддам Хусейн, напал на Иран. Спустя всего полтора года после революции новое государство оказалось на грани уничтожения. Ради выживания пришлось задействовать все имеющиеся силы.

Я уже не раз упоминал в этой книге ирано-иракскую войну, один из самых кровавых конфликтов XX века. Расчет Саддама на быструю и победоносную кампанию против неокрепшего государства полностью провалился: вместо этого регион погрузился в войну на восемь лет. За первые два года войны Исламская республика доказала свою состоятельность как государства, способного себя защитить. Однако этого оказалось мало: отбив первые удары, Тегеран поставил амбициозную задачу освободить народ Ирака от угнетателя Саддама — вот он, экспорт исламской революции! Цель тут же облекли в идеологическую оболочку, сделав частью общей религиозно-политической концепции: путь к Иерусалиму идет через освобождение иракской Кербелы, той самой, куда паломники едут на Арбаин. Как это должно работать на практике, никто особо не пояснял: просто сначала Кербела, а дальше разберемся, как освобождать Иерусалим.

Впрочем, Хомейни не было суждено «освободить» ни Израиль, ни даже Ирак. Война затянулась, приобрела позиционный характер, и в результате восьми лет кровавой бойни стороны остались «при своих» — границы не изменились. В 1988 году Тегеран и Багдад наконец осознали бессмысленность и бесперспективность войны и подписали мирный договор. По словам Хомейни, решение прекратить военные действия далось ему так тяжело, словно он «выпил чашу с ядом». Эта фраза создала важный прецедент для Ирана — иногда лучше «выпить чашу с ядом», то есть пойти на уступки по принципиальному вопросу, чем бессмысленно упорствовать.

Но идея освобождения Иерусалима через Кербелу никуда не делась — Рухолла Хомейни оставил ее в наследство Исламской республике. И пусть в 1980-е от этой задачи пришлось временно отказаться, она ушла, чтобы явиться вновь на следующем этапе истории Ирана.

Израиль, со своей стороны, совсем не сразу признал в Исламской республике врага. С одной стороны, сохранялась память о шахском времени, когда прозападный Тегеран был чуть ли не единственным партнером еврейского государства на Ближнем Востоке. Поэтому вплоть до 1990-х сохранялась надежда наладить отношения.

С другой стороны, даже враждебный Иран, где на площадях толпы уже кричали «Смерть Израилю!», не воспринимался серьезной угрозой. Казалось, что пережившая революцию и долгую кровавую войну страна еще не скоро сможет хотя бы что-то противопоставить Израилю. Одним из следствий такого восприятия стала знаменитая история «Иран-контрас». С 1981 по 1986 США, вопреки продвигаемому ими же запрету на поставки оружия Тегерану, продавали Ирану боеприпасы, включая управляемые противотанковые ракеты TOW. Значительную часть этих поставок обеспечил Израиль, передавший вооружение Исламской республике из своих запасов.

В этой истории у всех сторон был свой интерес. Иран боролся за выживание в условиях почти полной изоляции, когда и Запад, и советский блок отказались поставлять стране оружие напрямую. Исламская республика в этой ситуации была готова принять помощь от кого угодно. Вашингтон надеялся, что Тегеран поможет ему освободить американских заложников, захваченных в Ливане. А Израиль помогал бороться с Саддамом, который на тот момент считался куда более серьезной угрозой еврейскому государству, нежели Иран. Впрочем, речь шла о незначительных объемах оружия и на ход войны эти поставки не повлияли.

Отношение израильских политиков к Ирану начало меняться в 1990-х годах. Прежде всего, сменился региональный контекст. Саддама Хусейна подкосили две военные авантюры: нападение на Иран и попытка аннексии Кувейта в 1990 году, которая привела к ударам коалиции во главе с США по иракской территории. В 2003 году вторжение американцев в Ирак окончательно поставило крест на угрозе Саддама. А другие крупные арабские страны, такие как Иордания, Египет и Саудовская Аравия, стремились решать вопросы дипломатическим путем. Единственной страной в регионе с достаточным наступательным потенциалом, чтобы бросить вызов Израилю, оставался Иран. Начиная с 1992 года все израильские правительства заявляли об Исламской республике как о первостепенной угрозе безопасности государства.

Нельзя сказать, что эти обвинения были не состоятельны: Иран не терял времени даром и доказывал делом, что вполне может угрожать «сионистскому образованию». Ядерная и ракетные программы в сочетании с активной поддержкой антиизраильских организаций в Ливане («Хезболла») и Палестине («Исламский джихад» и ХАМАС) говорили сами за себя — особенно в глазах израильтян.

Вскоре израильские политики поняли, что иранская угроза не только реальна, но и выгодна с точки зрения сплочения электората. Именно на этой волне начал подниматься главный долгожитель израильской политической сцены Биньямин Нетаньяху. Он не первым начал использовать страх перед Ираном в политических целях, но, с присущим ему талантом популиста, вывел это искусство на принципиально новый уровень. Нетаньяху начал убеждать аудиторию, что Иран не просто угрожает Израилю, но готовит новый Холокост[45]. Себя же политик пытается представить своеобразной мессианской фигурой — тем избранным, который сможет спасти еврейский народ. Говоря научным языком, Нетаньяху использовал иранскую угрозу, чтобы создать в Израиле атмосферу экзистенциальной паники. Ядерная программа Ирана — идеальный аргумент: посмотрите, они готовят оружие, чтобы нас уничтожить! Биби, как называют Нетаньяху в Израиле, вполне успешно играет на страхах соотечественников: никто дольше него не занимал кресло премьер-министра в истории Израиля и немалая часть успеха обусловлена именно его антииранской риторикой.

Иранская угроза — важный фактор в израильской политике, причем не только внутри страны, но и на международной арене. Власти государства постоянно указывают, что Иран представляет серьезную угрозу не только для евреев, но и для всего мира. Этот аргумент помогает отбиваться от обвинений в нарушении прав человека в Израиле в отношении арабского населения: достаточно (по крайней мере, с точки зрения израильтян) заявить, что Иран и другие мусульманские государства со своим населением поступают гораздо хуже.

В результате Иран в Израиле воспринимают как угрозу и врага целиком и полностью — этот образ разделяют практически все слои общества. При этом для некоторых политиков Иран остается еще и очень удобным врагом, на борьбе с которым можно выстроить хорошую карьеру.

— А ты знаешь, что сегодня День Иерусалима? — спросил я у моего друга Валеры, как только мы приехали в Йезд, древний город, расположенный в самом центре страны. Валера недавно прилетел из России, и я устроил ему небольшую экскурсию по Ирану.

— А что это?

— День ненависти к Израилю. В центре будет шествие с флагами и лозунгами, будут орать: «Смерть Израилю!».

— Мы обязательно должны туда сходить, — заинтересовался он.

Вечером мы вышли из старого города, где стоял наш отель, и тут же встретили людей со знаменами — толпы текли к главной улице. По дороге в качестве прелюдии мы увидели небольшую «детскую» сцену — антисионизм для самых маленьких. На сцене красовался мулла в чалме и с микрофоном, его окружали девочки, покрытые черными чадрами, самой младшей — года четыре, не больше. Мулла подходил с микрофоном к каждой поочередно и говорил: «а теперь ты», на что девочка громко выкрикивала: «Смерть Израилю!» После этого остальные девочки кричали уже хором: «Смерть Америке! Смерть Израилю!». «Машалла!»[46] — приветствовал идеологически верные вопли мулла. — А теперь ты!», — и микрофон отправлялся к следующей девочке на сцене. После того, как все девочки прокричали лозунг, на сцене их сменила группа мальчиков, и все началось по новой.

Мы дошли до стартовой точки маршрута, шествие должно было вот-вот начаться. Рядом с толпой припарковали пикап, прямо из кузова всем желающим раздавали пластиковые транспаранты с надписью на персидском и английском: «Лозунг нашей нации: смерть Америке! Смерть Израилю!». Валера взял себе один такой транспарант, а группа из нескольких сотен человек как раз начала свой путь. Молодежи я почти не видел — практически исключительно мужчины и женщины сильно за сорок. Под ярким весенним солнцем мы шли по центральным улицам Йезда, мимо древних мечетей и совсем недавно выстроенных магазинов и ларьков. «Заводящие» из толпы выкрикивали антиизраильские лозунги, толпа им вторила. Валера как истинный тролль шел в толпе с выданным ему транспарантом и довольно улыбался. Конечно, для него такое шествие было трэшем, чем-то вроде увеселительного карнавала, он даже пытался повторять лозунги на персидском. Но меня такой подход немного беспокоил.

— Главное, чтобы нас не заметили местные СМИ. По тебе видно, что ты иностранец, они обычно у таких участников любят интервью брать. Так что можешь еще и звездой местного телевидения стать, — втолковывал я Валере.

Обошлось без интервью — через некоторое время моему другу шествие надоело и как только толпа повернула на другую улицу, он сказал: «пошли отсюда, я хочу есть». Мы вернулись в историческую часть Йезда и зашли в модное кафе. Валера все еще тащил с собой транспарант. Взял на память, а выкидывать жалко.

— А что они так уставились на нас? — спросил он, стоило нам устроиться за столиком. Местная молодежь действительно смотрела на нас с удивлением и без всякого одобрения.

— Они думают, что мы идиоты, которые принимают участие в местных митингах. Нормальные люди тут таким не занимаются.

27 декабря 2020 года на шоссе в городе Демавенд под Тегераном прозвучало несколько выстрелов. Был убит физик-ядерщик Мохсен Фахризаде, руководитель центра исследований при Минобороны Ирана, по утверждению западной прессы занимавший ключевую роль в ядерной программе страны. Огонь открыли из пулемета, спрятанного в пикапе неподалеку от шоссе, причем управлявший оружием снайпер находился в сотнях километрах от цели, даже не на территории Ирана — свое дело сделали камеры и искусственный интеллект. Покушение прошло как задумано: выстрелы были настолько точны, что сидевшая в считаных сантиметрах от Фахризаде жена не пострадала. Когда охранники выбежали из машины сопровождения, один из главных ученых страны уже лежал мертвым на шоссе. Сын Мохсена Фахризаде позже сказал о своем отце, выступая по государственному телевидению: «Люди в Иране не знали его, зато его хорошо знали те, кто мешал развитию Ирана». Намек более чем прозрачный — убийство Фахризаде организовала израильская разведка «Моссад». Спецслужбисты не слишком скрывали свою вовлеченность: в течение нескольких месяцев статьи, где в том числе и израильские источники комментировали организацию сложного покушения, вышли в The Jewish Chronicle и The New York Times[47].

Убийство Фахризаде, организованное совершенно в стиле голливудских боевиков, — один из самых громких, но далеко не единственный эпизод в противостоянии Израиля иранской ядерной программе. Спекуляции на тему того, нанесет ли Израиль прямой удар по Исламской республике, идут уже многие годы. Сценарий выглядит так: если иранское руководство примет решение заполучить атомную бомбу, Тель-Авив сможет атаковать первым, лишив Тегеран возможности грозить врагам «ядерной дубинкой». В послужном списке израильских вооруженных сил уже есть похожие операции: в 1981 году ВВС Израиля уничтожили реактор в Ираке, который Саддам создавал в сотрудничестве с французами, а в 2007-м самолеты ЦАХАЛ (Армии обороны Израиля) разбомбили строящийся реактор в Сирии.

История с Ираном, впрочем, сложнее. Наученная горьким опытом соседей, Исламская республика не только распределила свои реакторы по разным частям страны, но и поместила их глубоко под землю. Поэтому поставить крест на иранской ядерной программе за счет одного авианалета или ракетного удара вряд ли получится. Впрочем, есть важная деталь: Израиль уже много раз бил по атомным объектам Ирана, да и не только по ним.

Непрямой вооруженный конфликт (прокси-война) между Тегераном и еврейским государством идет как минимум с начала 2010-х годов — если брать в качестве точки отсчета начало регулярных диверсий на территории Ирана. А если принять за начало прокси-конфликта поддержку Исламской республикой антиизраильских сил (деньгами и оружием), его можно отсчитывать еще с середины 1980-х.

Новый этап противостояния ознаменовала первая волна убийств иранских физиков-ядерщиков, прокатившаяся по Ирану в 2010–2012 годах: обычно киллеры использовали взрывные устройства, прикрепленные к автомобилям жертвы. В этот же период произошла самая известная кибератака на иранскую инфраструктуру при помощи вируса Stuxnet, разработанного американскими и израильскими спецслужбами. Кибер-диверсия произошла в 2010 году и вывела из строя около тысячи центрифуг на ведущем ядерном объекте Ирана в Натанзе.

Ядерная сделка 2015 года и попытки США снизить градус напряженности в отношениях с Ираном несколько уменьшили интенсивность ирано-израильской прокси-войны. Однако с приходом в Белый дом Дональда Трампа на диверсионном поприще настали по-настоящему захватывающие времена.

В 2020 году мощный взрыв разнес значительную часть строящегося цеха по сбору центрифуг в Натанзе. Западная пресса писала, что взрывное устройство как-то удалось пронести внутрь объекта. В 2021 году был нанесен урон заводу по производству элементов для центрифуг в Кередже — судя по всему, речь шла об ударе беспилотником. И это только самые громкие случаи, где причастность Израиля почти бесспорна. С начала 2020-х случилось уже несколько десятков сомнительных пожаров и взрывов на гражданских и военных объектах в Иране.

Помимо упомянутого выше покушения на Фахризаде, в Тегеране произошло еще несколько убийств, ряд объектов взломали хакеры, десятки раз взлетали на воздух танкеры, перевозившие иранскую нефть. Все это — не говоря о многих десятках ударов израильских вооруженных сил по иранским солдатам в Сирии, сирийским и иракским проиранским формированиям, их складам и колоннам снабжения.

Тегеран пытался как-то реагировать, чем-то отвечать, где-то упреждать атаки. Но ответные меры иранской стороны были не столь эффектными. Более того, по сравнению с действиями Израиля они скорее кажутся беззубыми — правда, в Тегеране так не считают.

Характерный пример: после подрыва десятков танкеров и прочих судов, снабжавших ливанскую «Хезболлу», в Аравийском море летом 2021 года произошло нападение на японский танкер, компания-оператор которого принадлежит израильскому предпринимателю (сложная цепочка) — погибло двое членов экипажа, граждане Великобритании и Румынии. В атаке обвинили Иран.

Такими же несоразмерными выглядят и ответы в сфере кибербезопасности. В конце октября 2021 года по всему Ирану в результате масштабной кибератаки начали выходить из строя бензиновые заправки. Около суток по всей стране была полностью блокирована система продажи бензина по льготным ценам — остались только обычные, в два раза выше льготных. В тот же момент в ряде городов Ирана взломали информационные табло: на них появились лозунги «Хаменеи! Где наш бензин?» Иными словами, речь шла о серьезной акции, задачей которой было спровоцировать «топливные» протесты в Иране, похожие на те, что разрывали страну в 2019-м. Последствия сбоя власти устраняли в течение почти двух недель.

Связанные с Ираном хакеры почти моментально организовали ответ, взломав базы данных нескольких израильских порталов, в том числе сайта знакомств и сети частных клиник. Затем они слили в сеть чувствительную информацию о некоторых пользователях — кто из них принадлежит к ЛГБТ+[48], а кто инфицирован ВИЧ. Для жертв, безусловно, неприятно, но по сравнению с атакой на топливную систему большой страны такой шаг выглядит мелочным.

В общем, прокси-война Ирана и Израиля совсем не кажется равной. Израильские силы уничтожают иранских военных, убивают ключевых физиков-ядерщиков, взрывают атомные объекты и проводят кибератаки на ключевую инфраструктуру Исламской республики. Тегеран в ответ в лучшем случае дотягивается до коммерческих объектов израильских бизнесменов и наносит символические удары по Ираку, выдавая сомнительные рассказы об уничтожении центров разведки. Говоря языком спортивных состязаний, счет явно не в пользу Ирана.

Кажется, что такое демотивирующее противостояние должно отбить всякую охоту к продолжению политики «смерть Израилю». Но консервативная элита в Тегеране видит все иначе. История внешнеполитической борьбы Ирана воспринимается ими как непрерывный путь к освобождению Иерусалима. И никто не говорил, что этот путь будет быстрым.

На первом этапе Исламская республика в тяжелейших условиях международной изоляции смогла защитить себя от превосходящей ее в техническом плане армии Саддама Хусейна в годы Ирано-иракской войны. Тогда же была поставлена цель: «путь в Иерусалим лежит через Кербелу». Пусть несколько позже, но выполнить эту промежуточную задачу Иран смог: до Иерусалима далеко, но Кербела (и весь Ирак) теперь находятся в зоне влияния Исламской республики — вспомним толпы паломников, пересекающие границу на Арбаин, и, что важнее, шиитские ополчения, контролирующие значительную часть территории страны. При Саддаме Хусейне представить себе такое было бы невозможно — но после того, как американцы свергли иракского диктатора, акции Ирана в регионе резко пошли вверх.

Укрепившись в Ираке, Иран наладил сухопутное снабжение своих союзников на средиземноморском побережье: ливанского движения «Хезболла» и Сирии, где правит клан Асадов. В этой стране в 2011 году началась гражданская война. Для защиты союзника Тегеран направил туда не вооруженные силы, но ополчения из числа «защитников святынь», расположенных в Сирии. Эти бойцы религиозного фронта не только помогли спасти режим Башара Асада, но и вышли прямо на границу с Израилем.

Таким образом, с точки зрения правящих в Иране консерваторов, все хорошо — Исламская республика в борьбе за освобождение Иерусалима движется от победы к победе. Цель, мол, сложная, и идем мы к ней медленно, но год от года все ближе. Очевидно, вера в то, что Израиль можно не только ненавидеть, но и победить, свойственна лишь убежденному меньшинству, близкому к КСИР. Однако это меньшинство очень влиятельно и искренне верит: цель их не только свята, но и выполнима, как бы сионисты ни ставили палки в колеса. Поэтому в Израиле очень серьезно относятся к Ирану и его действиям, несмотря на то что пока в противостоянии преимущество не на его стороне.

Антиизраильскую позицию в современном Иране можно назвать наследием Исламской революции, которое не подлежит пересмотру, несмотря на то что другие «красные линии» как во внешней политике, так и во внутренней Иран успешно перешагнул. Так, Исламская республика в 1980-е провозглашала лозунги, призывавшие к «смерти» не только Израиля, но и Америки, Англии, Советского Союза. При этом Тегеран все же неоднократно вел с США диалог по нормализации отношений, даже сотрудничал для разрешения региональных кризисов, например, помогал в свержении талибов в Афганистане в начале 2000-х и в борьбе с ИГИЛ в Ираке в 2010-е. Великобритания держит посольство в Тегеране. А «наследница» СССР Россия и вовсе к началу 2020-х заняла место одного из ключевых международных партнеров.

Однако перемены в отношении Израиля представить невозможно. Если иранские спортсмены выходят в соревнованиях на израильского соперника, то тут же снимаются с соревнований, официальный Тегеран продолжает изо всех утюгов говорить о задаче «уничтожения сионистского образования» и, конечно, нет речи ни о каких переговорах или нормализации между Ираном и Израилем. В чем причина такой непримиримости?

Я уже писал, что Исламская республика за счет своей антиизраильской позиции пыталась добиться поддержки арабской улицы по принципу «враг моего врага — мой друг». Однако опросы последних лет показывают, что этот подход не работает: большая часть населения арабских стран относится к Ирану отрицательно. Причем это касается даже палестинцев, чьи интересы Тегеран так яростно защищает. Согласно опросу Вашингтонского института ближневосточной политики, проведенному в 2015 году (проводятся они нерегулярно), только 29% жителей Западного берега реки Иордан и лишь 13% жителей сектора Газа считали, что политика Ирана в регионе «очень хорошая». В то же время 45% опрошенных на Западном берегу и 43% в секторе Газа оценили политику Тегерана как «довольно плохую» или «очень плохую».

Может, лозунг «смерть Израилю» помог наладить отношения если не с населением арабских стран, то с местными элитами? Совсем нет: провозглашенный после 1979 года экспорт исламской революции настолько напугал власти предержащие во всем регионе, что Иран для большинства местных стран занял место противника, или, по крайней мере, опасного дестабилизирующего фактора. Политика Израиля, напротив, все меньше воспринимается государствами Ближнего Востока как прямая угроза. Подходы еврейского государства сложно назвать миролюбивыми, однако его цели понятны и если не лезть с повесткой освобождения Палестины, то никакой угрозы Израиль ни одному из арабских государств не представляет. В итоге, выбирая между собственными национальными интересами и несколько размытыми интересами палестинцев, арабские правители все чаще ставят на первый вариант. Как следствие — установление дипломатических отношений Израиля с ОАЭ в 2020 году и регулярный партнерский диалог с Саудовской Аравией: его предпочитают не афишировать, но тайной взаимодействие Тель-Авива и Эр-Рияда ни для кого не осталось. Понятно, что события осени 2023 года прибавили антиизраильских настроений на Ближнем Востоке, но элиты большинства стран региона скорее просто временно притормозили процесс нормализации с Израилем, не отказавшись полностью от этой идеи.

Конечно, антиизраильская позиция позволила Ирану создать «Хезболлу» в Ливане и наладить отношения с различными силами в секторе Газа, но не стоит переоценивать ценность этих союзов для Тегерана. Практика показывает, что многочисленные иранские прокси от Афганистана до Ливана остаются вместе с Тегераном до той поры, пока их интересы совпадают. Годами Иран поддерживал ресурсами ХАМАС в их борьбе с Израилем. Как же повел себя этот партнер, когда началась гражданская война в Сирии и иранский союзник Башар Асад оказался на грани свержения? ХАМАС не только не помог Тегерану, но и выступил против «режима в Дамаске».

К этому стоит добавить колоссальные репутационные издержки Ирана на международной арене. Когда Тегеран снова и снова призывает к уничтожению Израиля, это вызывает оторопь у европейцев и непонимание даже со стороны более благосклонных к Ирану стран, вроде России и Китая. И пусть власти Ирана раз за разом объясняют, что речь не об истреблении евреев, «смерть» произносится метафорически, а свою задачу Исламская республика видит лишь в борьбе с сионизмом и очень даже уважает иудеев как таковых, — все эти нюансы мало отражаются на восприятии такой позиции в мире.

Но никакие минусы не могут заставить официальный Тегеран отказаться от антиизраильской политики и вести себя более рационально. «Смерть Израилю!» остается одним из немногих идеологических столпов современного Ирана, неотъемлемой частью его политической идентичности, соединяющей Иран 2020-х годов со славными днями революции. В глазах элиты, чтобы по-прежнему называть себя Исламской, республика Иран должна сохранять определенные устои, от которых отказаться никак нельзя. Во внутренней политике такими «красными линиями» стали хиджаб и запрет продажи алкоголя, а во внешней — непримиримая борьба с сионизмом. Освобождение Иерусалима в этом ключе становится чем-то вроде наступления коммунизма, как его понимали на излете советского проекта. Все знают: это не произойдет при их жизни и абсолютное большинство, кроме самых упрямых фанатиков, не верит, что это событие вообще возможно. Но великому государственному проекту все равно необходима «светлая цель», к которой он идет и ради которой существует. Даже если она бессмысленна.

Если, пользуясь известным риторическим приемом, попробовать ответить на вопрос qui prodest — кому выгодна ирано-израильская вражда — мы получим парадоксальный ответ: Ирану противостояние приносит одни проблемы и практически никаких дивидендов. Если кто-то и выигрывает от такой ситуации, так это отдельные израильские политики, которые успешно продают внутренней и внешней аудитории иранскую угрозу. Однако именно иранская политика и идеология остаются причиной, почему эта бессмысленная для Тегерана борьба продолжается десятилетие за десятилетием.

С Никитой мы встретились в Стамбуле на площади Таксим 10 октября 2023 года. Когда-то мы вместе учились в пермской школе. Последние годы он занимался «мясными делами» — работал в производстве мясных продуктов и консультировал рестораны в разных городах России.

— Это пиздец, — сказал он вместо «здравствуйте».

Осенью 2023-го Никита договорился через своих знакомых поработать в Тель-Авиве. Он должен был помочь одному из новых ресторанов разработать авторское меню, наладить производство и организовать работу кухни.

— Я до этого бывал в Тель-Авиве и очень хотел там пожить несколько месяцев. Там нормальная движуха в центре, пляж, море…

Приехал мой тезка в Израиль в конце сентября. Три недели ему выделили на «раскачку»: найти жилье и наладить быт, а в воскресенье, 8 октября, он должен был выйти на работу. Жилье Никита нашел, быт наладил, но потом случилось 7 октября, день самой страшной террористической атаки в истории Израиля, когда погибли 1200 человек. В тот день боевики ХАМАС прорвали ограждение сектора Газа и атаковали соседние населенные пункты, ведя беспорядочную стрельбу и убивая мирных жителей. Параллельно шел обстрел израильских городов ракетами.

— Мы забежали в бомбоубежище у дома, даже дверь в помещение не успели закрыть, когда прямо в него ударила ракета, — рассказал Никита. — Моего работодателя на следующий день призвали в армию. То есть я оказался без работы в городе, где раз в пару часов надо бежать в укрытие.

Проведя примерно сутки в таких условиях, Никита решил любой ценой уехать из Израиля. Но сделать это было непросто.

— Мы взяли сразу два билета на утро понедельника: один в Стамбул, другой — в Абу-Даби. И прямо в ночь на понедельник поехали в аэропорт в надежде, что хотя бы один из них вылетит. Оба рейса сначала перенесли на пару часов, потом еще на пару часов, но в итоге днем в понедельник мы все-таки вылетели в Стамбул. Как только добрался до кровати, до утра отрубился — три дня не спал.

— А что теперь? Ты же можешь немного пересидеть здесь и попробовать вернуться в Тель-Авив.

— Мне хватило, я теперь поеду бухать в Пермь, — отрезал Никита. — Кстати, посмотрел я видео из твоего Ирана на фоне всей этой херни в Израиле. Довольно празднично у вас там было.

В социальных сетях и правда распространяли видео с улиц Тегерана, где народ устраивал салюты в честь удачной операции «Наводнение Аль-Акса». Так в ХАМАС назвали атаку на Израиль, в честь мечети Аль-Акса на Храмовой горе, главной мусульманской святыни Иерусалима.

Атака ХАМАС в октябре 2023 года — не просто жуткая кровавая акция, в результате которой погибло 1200 человек и еще более двухсот попало в плен. За этим страшным событием последовали другие, серьезно изменившие Ближний Восток. Полагаю, исследователям еще долго предстоит осмыслять значение 7 октября. Весь регион пришел в движение. В ответ на атаку Израиль начал жесткую военную операцию в секторе Газа, которая продолжается и в момент сдачи книги в печать в сентябре 2024 года. Жертвами войны между Израилем и ХАМАС стали уже десятки тысяч человек, в том числе многие мирные жители Газы.

Однако прямые последствия моментально вышли за пределы палестино-израильской территории. Йеменские повстанцы-хуситы принялись наносить удары ракетами по всем кораблям, идущим через Суэцкий канал в сторону Израиля. В результате мировые перевозчики начали использовать альтернативные транспортные пути и число кораблей, идущих через канал, резко сократилось. Параллельно с этим активизировалась вся так называемая «Ось сопротивления» — группировки и организации, выступающие против «сионизма» на Ближнем Востоке. Так, ливанская «Хезболла» стала наносить удары беспилотниками и ракетами по северу Израиля. Кроме того, структуры в Сирии и Ираке принялись запускать ударные БПЛА по объектам США в регионе, мотивируя это тем, что американцы поддерживают израильскую сторону. В январе 2024 года один из таких беспилотников сумел пробить систему ПВО американской военной базы в Иордании. В итоге погибли трое военных, и это стало первым случаем в истории, когда солдаты США пали жертвой атаки беспилотника.

Участие Ирана красной нитью проходит сквозь все эти атаки: Исламская республика снабжает вооружением и ХАМАС, и «Хезболлу», и йеменских хуситов, и группировки в Сирии и Ираке. Трое американских военных погибли в результате атаки именно иранского беспилотника — новой разработки Shahed–101. Перед администрацией Джо Байдена встал вопрос: нанести ли в ответ удар по самому Ирану? На тот момент обошлось. США довели предупреждение до иранской стороны, ограничившись атаками по проиранским силам. Последние после этого сбавили накал, и к лету 2024 года прекратили удары по американским объектам. С другой стороны, эти акции могут возобновиться в любой момент.

Впрочем, Израиль не был бы Израилем, если бы пассивно наблюдал за происходящим. После каждого обстрела «Хезболлы» следовал мощный ответ по ливанской территории. Кроме того, израильские военные не стеснялись бить и по иранским целям, прежде всего, в Сирии. Апогеем стал ракетный удар по иранскому консульству в Дамаске 1 апреля 2024 года. Погибли 16 человек, включая фактического командира КСИР в Сирии Мохаммада-Резу Захеди (скорее всего, он и был целью атаки). В большинстве случаев Тегеран никак не отвечал на израильские удары по своим сирийским базам, но на этот раз оставить атаку без ответа Исламская республика не могла: во-первых, под огнем оказался дипломатический объект, во-вторых, был убит высокопоставленный военный.

В ночь с 13 на 14 апреля Иран нанес массированный удар по Израилю. В ход пошли более 170 ракет и около 120 беспилотников. Судя по всему, стояла задача наделать как можно больше шума при минимальном ущербе, чтобы не спровоцировать большую войну. Иранцы запустили почти все ракеты и беспилотники со своей территории, они летели несколько сотен километров над Ираком и Иорданией, поэтому израильские и американские системы ПВО смогли их перехватить. Если бы сопоставимый по мощи удар иранцы нанесли с помощью своих прокси из Сирии и Ливана, сбить все это было бы на порядок сложнее. Как бы то ни было, Иран впервые в истории напрямую атаковал Израиль. Еврейское государство ограничилось символическим ответом — 19 апреля израильские силы нанесли удар по иранской военной базе около Исфахана.

С одной стороны, три недели, когда регион минимум дважды (после атаки по консульству и после иранского ответа) стоял на грани большой войны, наглядно показали, что воевать никто на самом деле не хочет. Рациональные соображения удержали Иран, Израиль и США от скатывания к прямой конфронтации. С другой стороны, события весны 2024-го вновь продемонстрировали, как легко, почти из ниоткуда, между Ираном и Израилем могут вспыхивать серьезные кризисы с жертвами. По состоянию на 2024 год ситуация между странами стала еще более тревожной и взрывоопасной, чем прежде.

За год до этих событий, 14 апреля 2023 года, в Иране как обычно отмечали «День Иерусалима». По традиции во многих городах организовали митинги с традиционной программой: сожжением израильских флагов, скандированием «Смерть Израилю!» и призывами заняться вопросом Палестины. Не обошлось без традиционных политтехнологий. Правительственные медиа размещали фотографии, на которых видно, что на антиизраильские демонстрации выходят в том числе девушки «с плохим хиджабом», то есть накрашенные и с платком, едва прикрывающим волосы. Посыл понятен: взгляды в стране разные, но вот по поводу Израиля все иранцы едины.

За годы в Иране у меня сложилось впечатление, что рядовые иранцы и правда едины в вопросе отношения к Израилю, но не так, как хотелось бы властям: им эта страна абсолютно безразлична. На митинги ходят и запускают фейерверки в честь ХАМАС в основном школьники и массовка «по разнарядке», те, кому положено по долгу службы. Показательно, что даже регулярные убийства иранских военных и ученых и диверсии, которые организует Израиль, не слишком волнуют народ. А вот цены на бензин или обязательный хиджаб — наоборот, будоражат чувства настолько, что улицы заливает море протестующих.

В то же время публичная позиция властей по Израилю всегда оставалась каноничной, без малейших изменений: «сионистское образование должно прекратить существование».

Надпись на плакате: «Мы пришли, потому что любим рахбара»

Тем примечательнее, что в «День Иерусалима» 2023 года в самом Иране зазвучала резкая критика позиции Исламской республики. Так, журналист и бывший главный редактор газеты «Кейхан», центрального издания консерваторов в Иране, Мехди Насири написал в телеграм-канале:

«Политика угроз и конфликтов в Исламской республике в отношении Израиля не принесла никаких успехов, но только укрепила Израиль и привела к растрате миллиардов долларов. <…> Центральное в этом вопросе — стремление сохранить власть меньшинства над большинством. Без сомнения, эта позиция не обусловлена ни национальными интересами, ни требованиями религии».

Позже Насири запись удалил, но сам факт публикации показателен. Более того, это был не единственный голос против государственного антисионизма. Глава суннитской общины города Захедан Мулана Абдольхамид на пятничной проповеди заявил: «Не надо думать об уничтожении других. Пророк заключил мир с иудеями, и все должны думать о мирном исходе».

А глава суннитской общины города Раск Мулави Хафез Абдольгафар Нагшбанди написал в инстаграме:

«По пятницам в Захедане больше крови, чем в Иерусалиме (речь о подавлении протестов — прим. авт.) Ваши обман и лицемерные лозунги ничего не значат, поскольку наш народ знаком с подлинным «Иерусалимом» и «Израилем». <…> Вы не увидите духовных авторитетов, которых поддерживает народ, на показушных шествиях в день Иерусалима»[49].

Конечно, сложно отнести Насири, Абдольхамида или Нагшбанди к правящей элите Ирана, но все-таки Насири — консерватор, а пятничные имамы встроены во властную вертикаль, пусть и находятся далеко не на самой ее вершине. Еще пару лет назад подобные публичные заявления об Израиле сложно было представить. Иными словами, понимание того, что вражда с «сионистским образованием» ничего хорошего Ирану не дает, давно блуждает в умах, даже умах людей во власти. Поэтому шансы, что после ухода Хаменеи на этом направлении будут серьезные изменения, совсем не нулевые.

Апрель 2023 года

— Вчера, похоже, ВС Израиля попытались взорвать военный объект в районе Исфахана. Слышала? — спрашиваю я преподавательницу одного из университетов Тегерана.

— Да, слышала.

— И что ты думаешь? — пытаюсь я вывести ее на диалог.

— О чем?

— Об Израиле.

— Думаю, что у нас продукты в два раза подорожали, а полиция женщин избивает за то, что без платка на улицу вышли. При этом повсюду нам рассказывают, мол, во всем виноват Израиль, во всем виноват Израиль. Разве мы не понимаем, кто действительно виноват в том, что доллар каждый день дорожает?

— Но Израиль убивает иранских ученых прямо на территории Ирана. Неужели ты к этому равнодушна?

— Равнодушна. И, уверяю тебя, все, кого я знаю, не придают всем этим убийствам никакого значения. В этой стране нас интересуют другие вопросы.

Холодильник с мороженым в иранских супермаркетах вызывает особый страноведческий интерес. Каждый рефрижератор выглядит сосредоточением причудливых вариаций общеизвестных брендов — которых в Иране, конечно, нет. Зато есть множество заменителей. Хочешь мороженое «твикс» — вместо него мороженое «микс»: те же цвета обертки, схожая форма и близкий к оригиналу вкус. Вместо «баунти» вот тебе «бауно» — тоже светло-голубая обертка и кокосовая начинка. А уж подделки мороженого «сникерс» в одном холодильнике обычно представлены в нескольких вариациях: «снайпер», «доминикерс», «фансикерс»…

Похожая ситуация и с фастфудом: в Иране нет ни «Макдональдса», ни KFC, зато легко можно найти «Машдолнальдс» и даже «Мистер Махмуд» с той же характерной буковой «M» в логотипе. Что касается «Kentucky Fried Chicken», свой аналог есть почти в каждом крупном городе: «Tehran Fried Chicken» (TFC), «Mashhad Fried Chicken» (MFC), а также «Karen Fried Chicken» (KFC). На вывесках этих заменителей западного фастфуда, как правило, красуется тот самый полковник Сандерс, но, конечно, это не сетевые заведения, а обычные частные лавочки.

Причин для такого изобилия подделок и аналогов две. Первая — Исламская республика не подписала Всемирную конвенцию об авторском праве, поэтому любое заимствование вплоть до полного копирования здесь абсолютно легально. Вторая: подавляющее большинство мировых брендов в Иране не работают. Частично это обусловлено национальной политикой протекционизма, но все же главная причина — санкции.

Стоит отметить, что многие реплики получаются неплохого качества. Так, вместо сервиса такси «Убер» по всему Ирану вполне нормально работает «Снапп»: хоть к вам и приедет неновый «Прайд», но до пункта назначения довезут быстро и дешево. На иранской «Диджикале», аналоге «Амазона», я десятки раз заказывал разные товары от футболок и сувенирных кружек до мобильного телефона. Пару раз были накладки с доставкой, но в целом все работает не хуже российского «Озона». Вместо ютуба в Иране есть «Апарат», вместо «Скайсканер» — «Алибаба», продолжать можно долго.

Власти Ирана пытаются представить засилье заменителей как большую победу. «Стартапы создают множество рабочих мест. Менее чем за пять лет они напрямую дали работу тысячам человек, а косвенно создают занятость для одного миллиона шестисот тысяч людей», — хвастался президент Рухани в 2019 году[50]. Однако за удачными попытками скрывается множество провалов: есть сферы, где иностранных компаний нет, а сопоставимого местного аналога так и не появилось. Неслучайно иранцы побогаче толпами устремляются в Турцию и ОАЭ на шопинг.

— «Нью бэлансы» в Иране есть, но они в два раза дороже стоят, да и выбора совсем нет! Лучше я раз в год съезжу развеяться в Турцию и там куплю, — жалуется моя знакомая иранка. Она в своих планах не одинока: чтобы закупиться кроссовками, да и любой другой одеждой и обувью из «Зары», «Бершки», «Адидаса», косметикой, парфюмерией и даже лекарствами, граждане Исламской республики охотно едут за рубеж. А потом возвращаются в Иран, словно челноки из российских 90-х, нагруженные баулами и здоровенными сумками.

Закупаться за границей любят — в массе своей иранские реплики и аналоги все-таки хуже оригиналов. Тот же «Апарат» явно уступает «Ютубу» по качеству видео, да и его выбору. Проблема затрагивает всё, от лекарств до интернет-сервисов. Помню, как один российский импортер фармацевтики жаловался, что иранские дженерики антидепрессантов работают дай бог на 20–30% от эффективности оригинала. В результате любой иранец с детства знает, что за границей лучше, качественнее, а местами даже дешевле. Местное импортозамещение не слишком способствует патриотизму.

США начали вводить санкции в отношении Исламской республики еще в 1979 году, сразу после захвата американского посольства. Вашингтон заблокировал все государственные активы Ирана, хранившиеся на территории Соединенных Штатов, и ввел эмбарго для американских компаний на торговлю с Ираном. В 1981 году, когда заложников освободили, санкции отменили.

Впрочем, оставить в покое Исламскую республику, где сжигают национальные знамена США и пытаются бросить вызов американской гегемонии, США не могли. Уже в 1984 году США включили Иран в список государств, поддерживающих терроризм, и ввели запрет на продажу ему всех видов вооружения. После этого Вашингтон вводил новые пакеты санкций в отношении Исламской республики в среднем раз в два-три года и уже ничего не отменял. Причин хватало: поддержка терроризма, отмывание денег, ядерная и ракетная программа и дестабилизация ситуации на Ближнем Востоке. При этом долгое время — вплоть до середины 2000-х — США действовали в одиночку, а санкции носили точечный характер и в большей степени затрагивали торговые отношения американских компаний и Исламской республики. В каких-то сферах они затруднили взаимодействие Тегерана с миром, но по-настоящему серьезного влияния на иранскую экономику не оказали.

В тот период Вашингтон как бы тренировался: вводил санкции, внимательно изучал оказанный эффект, а потом делал шаг к новым ограничениям. Параллельно США адаптировали законодательство, создав систему, позволившую исполнительной власти вводить санкции в обход парламента — это развязало руки президентам (чем позже с удовольствием воспользуется Дональд Трамп). Наконец, в 1996 году впервые были опробованы вторичные санкции — ограничения, которые вводят против граждан и компаний третьих стран за сотрудничество с Тегераном.

Между тем Иран продолжал успешно торговать почти со всем миром. Показательно, что в 1990-е и 2000-е годы главным торговым партнером Ирана стал Европейский союз. То есть американские санкции того периода не препятствовали развитию отношений даже с западными странами, не говоря уже о прочих частях света. Санкции не казались чем-то очень страшным — с ними вполне можно было жить.

К концу 2000-х ядерная программа Ирана серьезно беспокоила всех ключевых игроков на международной арене. Вообще-то первые попытки развивать атомную промышленность предпринял еще Мохаммад-Реза Пехлеви, но тогда это никого не напугало: шах активно сотрудничал с США, и никаких неприятных сюрпризов от него не ждали. Более того, монарх планировал привлечь западные страны к сотрудничеству в этой сфере. А после революции 1979 года все атомные проекты оказались свернуты.

Во время ирано-иракской войны, занявшей почти все 1980-е, новая власть в Тегеране очень хорошо ощутила, как уязвима в военном отношении: армия Ирака была лучше оснащена, Багдад продолжал получать поставки как от стран Запада, так и со стороны СССР, а Иран, порвав отношения и с «большим сатаной», США, и с «сатаной поменьше», Советским Союзом, оказался в изоляции и страдал от отсутствия техподдержки и боеприпасов. В результате Багдад пользовался полным превосходством в воздухе и применил химическое оружие. Исламская республика все же выстояла, но, судя по всему, именно тогда на фоне травматичного опыта у ее руководства родилась идея возобновить атомную программу. Уже через пару лет после окончания войны с Ираком Иран сделал первые шаги в этом направлении.

Впрочем, все 1990-е годы развитие ядерных технологий в Исламской республике шло медленно. Тегеран подчеркивал, что все начинания на этом направлении носят мирный характер. Было и иностранное участие: над реанимацией дореволюционного проекта АЭС в Бушере работала Россия. В общем, происходящее ни у кого в мире по-прежнему не вызывало большого беспокойства.

Все изменилось в начале 2000-х, когда в публичный доступ попали разведданные о том, что Иран работает над созданием ядерного оружия. В самой Исламской республике тогда как раз подходил к концу период реформ президента Мохаммада Хатами. Проповедник концепции «диалога цивилизаций», он пытался решить проблему дипломатией — в частности, ему удалось договориться с европейскими странами о допуске в Иран наблюдателей для контроля за ядерной программой. Но приехать они не успели — в 2005 году на президентских выборах в Иране победил популист-ультраконсерватор Махмуд Ахмадинежад.

Новый президент тут же заявил, что ядерная программа — неотъемлемое право иранского народа, и отозвал приглашение для наблюдателей из Европы, мол, программа у нас есть, а как мы ее развиваем — не ваше дело. Риторика Ахмадинежада лишь добавляла масла в огонь: президент клеймил руководство США «ковбоями» и щедро сыпал обвинениями в адрес Вашингтона, налаживал контакты с другими антиамерикански настроенными лидерами, включая Уго Чавеса, Эво Моралеса и Даниэля Ортегу, а также открыто призывал уничтожить Израиль. Новые санкции его совсем не пугали — «Иран ведь с 1979 года под санкциями».

США в ответ изменили тактику. На смену одностороннему давлению пришла санкционная коалиция, которая включила в себя главных торгово-экономических партнеров Ирана. Выступить единым фронтом получилось в том числе и потому, что мало кто сомневался, что ядерная программа Исламской республики носит совсем не мирный характер. Тегеран к тому моменту не слишком далеко продвинулся в этом направлении, но стремление обзавестись ядерным оружием было очевидно, причем не только Западу. Сначала к давлению на Иран присоединился Евросоюз, а затем Китай и Россия — потенциальное расширение клуба ядерных держав не понравилось никому из больших международных игроков.

Максимального эффекта новый подход достиг при Бараке Обаме, когда США вместе с ЕС ввели санкции в отношении экспорта нефти и нефтепродуктов из Ирана, Евросоюз отключил страну от банковской системы SWIFT, а долларовые активы Тегерана в иностранных банках начали арестовывать. Международную легитимность давлению придали четыре резолюции Совета Безопасности ООН (одобренные в том числе Пекином и Москвой), осуждающие ядерную программу Ирана.

Параллельно Вашингтон начал массово применять протестированное ранее грозное оружие: вторичные санкции. Если кто-то нарушает режим ограничений, введенных США в отношении Ирана, то может сам попасть в американский санкционный лист. Выбор для иранских партнеров непростой: хотите продолжать бизнес с Тегераном — рискуете стать персоной нон-грата во всем западном мире.

Пик нового давления пришелся на 2011–2012 годы и моментально дал плоды. С 2001 по 2010 год иранская экономика на фоне высоких цен на нефть росла в среднем на 4,5% в год, а уже в 2012 году ВВП упал почти на 4%. В следующем году — тоже падение, на 1,5%. Инфляция c 10% разогналась почти до 40%[51].

Давление на Тегеран при Обаме и по сей день служит примером максимально успешного использования санкций за всю новейшую историю. Всего за пару лет политическая элита Ирана поняла, что развиваться в таких условиях невозможно. В итоге в 2013 году на выборах в стране победил Хасан Рухани, который открыто заявлял о намерении договориться с США.

Почему политика санкций сработала, да еще так быстро? Во-первых, США воспользовались отработанными ранее приемами на принципиально новом уровне. Санкции, очевидно, нанесли экономике серьезный удар. Во-вторых, Вашингтон на этот раз действовал не в одиночку — в кампании давления приняли участие почти все основные мировые державы. Наконец, санкции вводились только за ядерную программу и с конкретной целью — изменить позицию Тегерана по этому вопросу. Иными словами, эффективное давление сочеталось с понятными и исполнимыми требованиями.

Аэропорт имени имама Хомейни в Тегеране не производит впечатление совсем уж глухого захолустья, но и продвинутым его тоже не назовешь. Если делать скидку на санкции и проблемы страны — вполне сносно: есть эскалаторы, ленты для багажа, пара кафе в зоне прилета, еще парочка в зоне вылета после паспортного контроля. Аэропорт как будто лет на двадцать отстал от международных стандартов, но по меркам начала нулевых все вполне достойно.

Перед посадкой на самолет пассажиров досматривают представители Корпуса стражей исламской революции. Местные говорят, когда в 2016 году международные санкции сняли, тут же нашелся западный подрядчик, который взялся реконструировать аэропорт. Власти страны были только за, но тут в дело вступил КСИР: представители корпуса заявили, что это стратегически значимый объект и из соображения безопасности западной компании сюда нельзя. В итоге управляет воздушной гаванью компания, аффилированная с Корпусом. Иностранцев не пустили даже в краткий период «медового месяца» после снятия санкций.

Прямо напротив выхода из аэропорта, по ту сторону шоссе, гостей столицы встречает большой отельный комплекс Rexan&Remis. Заметно, что отель выглядит куда современнее, чем аэропорт, совершенно другой уровень. Эту гостиницу словно специально поставили здесь, чтобы она бросалась в глаза прилетающим и напоминала: так могло бы быть в Иране, если бы эксцентричный президент США Дональд Трамп не вернул санкции.

Когда Обама и Рухани договорились о ядерной сделке, мировые отели стояли в очереди, чтобы прийти в Иран. (Все международные сети покинули страну сразу после 1979 года.) Первой в середине 2010-х подсуетилась французская компания Accor, которая открыла здесь отель Novotel&ibis — как раз напротив аэропорта имени имама Хомейни. Однако Accor о своей расторопности вскоре пожалела — в 2018 году Трамп не просто вернул санкции, но и принялся их целенаправленно ужесточать. Все прочие сети свои отельные проекты свернули, и Novotel&ibis остался единственным европейским отелем, который успели построить в окно нормализации ирано-американских отношений. В том же 2018 году компания Accor из-за санкционного давления ушла из Ирана, а отель переименовали в Rexan&Remis. Не осталось ни названия, ни французской компании — только красивое здание, памятник исчезнувшим возможностям.

Похожим памятником стал и Iran Mall — огромный торговый центр на западе Тегерана. Его открыли весной 2018 года в расчете на массовый приход западных брендов и сытые годы впереди. Увы, ничего подобного не случилось. Молл все так же огромен и местами весьма неплох, там есть даже единственная в Иране крытая хоккейная площадка. Однако большую часть торгового центра занимают пустые, никем не занятые площади. Они так и ждут своего часа, когда страна наконец разбогатеет. Сколько времени займет ожидание, никто не знает.

С 2013 по 2015 год Вашингтон и Тегеран договаривались об условиях ядерной сделки, в 2016 году она вступила в силу. В Иране эту новость встретили с огромным воодушевлением: Хасан Рухани, идеолог сделки, и глава МИД Мохаммад Джавад Зариф, ключевой переговорщик, превратились в национальных героев. С Исламской республики сняли не все санкции, но страна освободилась от ограничений, которые имели отношение к атомной программе (то есть самых значимых), включая банковские и санкции на экспорт нефти. Однако уже в конце 2016 года в США на выборах победу одержал Дональд Трамп, который публично обещал расторгнуть соглашение с Ираном. В течение 2017 года мировой бизнес выжидал, не сворачивая текущие проекты с Ираном, но и не начиная новые. В 2018-м Трамп выполнил свое обещание, вернув все старые санкции в отношении Ирана. Не заставили себя ждать и новые.

Объективных причин для выхода из ядерной сделки у Трампа не было: Иран исправно выполнял все условия соглашения, а его атомная программа стала самой прозрачной в мире, что подтверждали авторитетные эксперты[52]. Все подозрения по поводу ядерного оружия относились к периоду до 2004 года. Никаких доказательств, что Тегеран с 2016 года делал какие-либо шаги для обретения ядерного оружия, нет и по сей день.

На этом вопросе стоит остановиться чуть подробнее, потому что ядерная программа Ирана по понятным причинам волнует многих. Из моего общения со специалистами по атомной энергетике можно сделать следующие выводы: теоретически Исламская республика может разработать собственную ядерную бомбу, но не в одночасье, и Тегеран хорошо понимает все риски, связанные с таким решением. Во-первых, на производство такого оружия потребуются месяцы (по разным оценкам, от девяти до восемнадцати). К тому же сделать это втайне от всего мира, с учетом современных средств разведки, не получится, а это означает, что США, Израиль или другие противники Ирана с высокой вероятностью смогут нанести упреждающий удар. Во-вторых, ядерный Тегеран скорее всего утратит поддержку Пекина и Москвы, так как ни Китай, ни Россия не хотят расширения клуба ядерных держав, даже за счет своего ситуативного партнера. Поэтому сейчас Иран постепенно работает над ядерной программой, строит новые, более совершенные центрифуги и понемногу увеличивает собственные запасы обогащенного урана, но не переходит черту, после которой вернуться назад будет невозможно. Нет гарантий, что это не изменится со временем, но сейчас угрожать возможностью сделать атомную бомбу для Исламской республики гораздо выгоднее, чем на самом деле ее произвести.

В главе об отношениях с США я уже упоминал, что Трамп практиковал странный подход к Ирану: скорее всего, успех Обамы вселил в президента-республиканца надежду, что достижение с давлением на Иран можно не только повторить, но и развить. В этот раз ни о какой международной легитимности речи не шло, поскольку и ЕС, и Китай, и Россия — все крупнейшие международные игроки, кроме США — выступили против одностороннего выхода Вашингтона из соглашения. Не было в политике Трампа и другой необходимой составляющей успеха — понятных и исполнимых требований. Вашингтон хотел от Тегерана всего и сразу: ядерных ограничений, отказа от ракетной программы и активной региональной политики. Санкции Трамп тоже вводил за все подряд: ядерную и ракетную программы, поддержку терроризма, нарушения прав человека. С тех пор фактически любой бизнес с Ираном стал потенциально токсичным. Даже фармацевтические компании принялись уходить из Исламской республики.

Успеха такой подход принести не мог, зато продемонстрировал американскую мощь. Оказалось, что Вашингтон за минувшие годы разработал настолько эффективную санкционную «дубину», что санкции США практически равны международным. В Евросоюзе попытались создать механизм для ведения бизнеса с Ираном в период давления Трампа — из этого ничего не вышло.

Без санкций Иран прожил меньше одного года: этот период пришелся на 2016-й, и именно тот год показал рекордный рост ВВП с 1991 года, почти 9%. 2017-й уже был отравлен ожиданиями следующих шагов Трампа: темпы роста иранского ВВП сократились до 3%. Возвращение санкций вовсе развернуло ситуацию вспять, начался регресс: ВВП Ирана в 2018 году упал на 2%, в 2019-м — еще на 3%. Паника на валютном рынке поначалу была настолько сильной, что несколько месяцев в 2018 году по всей стране не работал обмен валюты — власти его запретили.

Еще важнее, что западный бизнес и значительная часть остального мира сделали из кульбита Трампа достаточно однозначный вывод: с Ираном лучше не связываться. Вложишь деньги в крупные проекты, а потом отношения с Америкой вновь испортятся и санкции оставят тебя у разбитого корыта. Поэтому даже если представить, что текущие санкции в какой-то момент снимут, вряд ли Иран ждет море желающих вложиться, сравнимое с 2015–2016 годами. Тогда европейцы конкурировали за право инвестировать в Иран, веря, что в Исламской республике начинается новая страница и надо как можно быстрее занять нишу на этом перспективном рынке.

Ошибочно думать, что санкции касаются только отношений с западными странами. Многие считали, что европейских инвесторов просто сменит Китай. Пекин и правда на фоне санкций стал главным торговым партнером Ирана, заняв место Европейского союза. Однако и ирано-китайская торговля из-за санкций упала в 2,5 раза: в период без санкций в 2017 году стороны наторговали на $37 млрд, а в 2022-м — менее $16 млрд[53].

Похожая история произошла и с Объединенными Арабскими Эмиратами. В середине 2000-х эта страна считалась главным финансовым хабом Ирана. Торговый оборот между государствами ежегодно рос на 30%: с $2,2 миллиарда в 2001 году до впечатляющих $24 миллиардов в 2010-м. Но потом пришли санкции. Формально Эмираты к ним не присоединились, но к давлению со стороны Запада прислушались. Многим иранцам начали закрывать счета, перестали продлевать вид на жительство. Торговля Ирана с ОАЭ в начале 2020-х оставалась значительной — на уровне $13–14 миллиардов[54]. Но это далеко от рекордных показателей прошлых лет, не говоря уже о том потенциале, который просматривался до введения жестких санкций. В этом вопросе, как и во многих других, введение жестких санкций в 2011–2012 годах делит историю Исламской республики на «до» и «после».

К началу 2024 года макроэкономические показатели Ирана не выглядят чем-то ужасным. Восстановительный рост после экономического шока от демарша Трампа еще продолжается. 2020 год показал рост реального ВВП в Иране около 3,5%, 2021 — почти 5%, затем в 2022 — чуть меньше 4%, а в 2023 рост составил около 5%.

Однако это подсчеты в иранских риалах, подверженных инфляции. Как отмечают эксперты-экономисты, в долларовом выражении ВВП снизился с $554,8 млрд в 2022 до $403 млрд в 2024[55]. При этом на душу населения в этот же период ВВП упал с $6,528 до $4,741. То есть в долларовом выражении покупательная способность рядовых иранцев за год обрушилась на 28%. Число людей за чертой бедности растет.

Народу Ирана было бы легче перенести проблемы с экономическим ростом, не сопровождайся они сумасшедшим взлетом цен. На волне ядерной сделки Рухани победно заявлял, что инфляция в 2016 году составила всего 7%, в 2017 – 8%. Однако после возвращения Трампом санкций в 2018 году инфляция моментально подскочила почти до 20%, а в 2019-м — до 40%. Примерно на этом уровне — 40–50% — она и сохраняется в последующие годы. И это только официальные цифры, критики утверждают, что реальная инфляция в полтора-два раза выше.

Не менее остро стоит вопрос девальвации валюты. В начале 2018 года за один доллар в обменниках предлагали чуть больше 40 тысяч риалов. В начале 2023 года за доллар уже давали около 500 тысяч риалов — за пять лет национальная валюта обесценилась к доллару в 12,5 раз. Туристы регулярно выкладывают в соцсети видео, где за 100–200 долларов получают гигантские пачки иранских денег. Без местной банковской карты (а международная не работает) ты обречен таскать с собой огромное количество купюр.

Основная причина экономических сложностей в Иране кроется не во внешних факторах — санкциях или внешней торговле — а во внутренних. Сумасшедшая инфляция вызвана чудовищным дефицитом бюджета: чтобы покрыть его, власти Исламской республики вновь и вновь включают печатный станок, что ведет к дальнейшему обесцениванию местной валюты. Другие проблемы: коррупция, недостаток валюты, разрыв цепочек поставок из-за санкций — несомненно, тоже играют свою роль. Но главная причина структурных проблем — все же бюджетный дефицит, вызванный неэффективной социальной политикой. Не Трамп, не Обама и не какой-то еще внешний враг придумали бензин по 5 центов за литр, бесплатное электричество для мечетей, «субсидированные» доллары для ключевых экспортеров в 5–10 раз дешевле рынка и прочие расходы, камнем висящие на бюджете. Исламская республика сама развернула социалку, которую не может потянуть.

Недостаток зарубежных инвестиций — еще одна беда Ирана. Понятно, что западный бизнес в эпоху санкций в страну, мягко говоря, не рвется. Но существуют и другие страны, которые, в теории, могли бы выступить в качестве инвесторов, для них надо лишь создать соответствующие условия. Об этом сегодня нет и речи: инвестировать в Иран — дело не для слабонервных. Иностранцам вообще сложно в Исламской республике, даже на бытовом уровне: без знакомств они не могут нормально открыть банковскую карту, даже если у них есть вид на жительство. Получить, а потом продлить рабочую визу — тоже тот еще квест. С бизнесом еще тяжелее, хотя бы потому что местные спецслужбы всегда норовят отобрать самые ценные активы под предлогом угрозы безопасности. Так, например, случилось с крупнейшим оператором такси и доставки «Снапп». Британско-немецкие инвесторы нашли способ выйти на иранский рынок и построить вполне качественный аналог «Убера». Судя по всему, речь шла об особых личных договоренностях с иранскими властями, поскольку формально стартап числится как иранский. Однако затем к инвесторам пришел Корпус стражей исламской революции и убедительно попросил продать контрольный пакет подконтрольному им предприятию. Предложение, от которого нельзя отказаться.

Никуда не исчезают в Иране такие особенности местной культуры как коррупция и кумовство. Кроме того, почти все крупные предприятия так или иначе аффилированы с государством, а тот же КСИР контролирует примерно 15–20% экономики. Все это не добавляет местным производителям товаров и услуг конкурентоспособности.

Иными словами, настоящая причина печального состояния иранской экономики — не санкции. Они лишь служат катализатором имеющихся проблем. Подобно тому, как плохое удобрение заставляет быстрее всходить все растения в почве (а больше всего в ней сорняков), так финансовые ограничения оставляют страну вариться в собственном соку, усугубляя структурные недостатки экономики.

Однако парадокс на этом не исчерпывается: несмотря на то, что санкции не вызвали главные проблемы Ирана, а лишь усугубили, теперь эти проблемы практически невозможно решить без снятия ограничений. Чем дольше действуют санкции, тем больше страна нуждается в серых схемах для их обхода. А чем больше в экономике непрозрачных зон, тем пышнее расцветает коррупция. Для борьбы с ней необходимы подотчетность и прозрачность, но как их добиться, если вся страна прибегает к незаконным путям обхода западных финансовых ограничений? Пока Иран просто не может торговать собственными товарами в открытую — санкции не дают.

Причем эта проблема затрагивает даже смежные области вроде экологии. После революции 1979 года Иран поставил задачу выйти на самообеспечение базовыми продуктами питания и отчасти преуспел, но одним из последствий стало повсеместное распространение сельскохозяйственных культур, которые требуют много воды — например, риса. Как результат — в Иране принялись массово строить плотины и колодцы, в итоге на фоне глобального потепления страна постоянно сталкивается с засухами. Чтобы решить проблему, необходимо перестроить экономику, отказаться от водоемких культур и заменить их более подходящими для нынешней экологической ситуации. Реализовать такой план было бы очень сложно даже в развитой и богатой стране, но в сегодняшнем Иране это невозможно в принципе. Такое переустройство производства требует глубокой интеграции в мировую экономику — пока действуют санкции, об этом можно лишь мечтать.

Санкции не просто умножают экономические дисбалансы, существующие в Иране; они еще и блокируют возможные пути их решения, хотя изначально не санкции вызвали эти проблемы. Получается замкнутый круг, выхода из которого не просматривается.

Она приехала ко мне в Тегеран зимой, и мы сразу отправились на пару дней на остров Киш, главный иранский курорт в Персидском заливе. Здесь мне особенно нравится велодорожка вдоль всего побережья — берешь в аренду велосипед или электроскутер, и можно объехать весь остров за несколько часов.

Вернуться в Тегеран нам предстояло утром, но за несколько часов до вылета пришла СМС: самолет задерживается, вылет будет днем. Задержка рейсов для иранских авиакомпаний — дело обычное. Детали в дефиците из-за санкций, что делает обслуживание самолетов значительно более трудоемким, чем в странах, незнакомых с санкционным бременем. Чуть позже пришло еще одно сообщение: вылет вечером. Мы сидели и думали, как провести вдруг появившееся свободное время.

— А давай зайдем в пару местных бутиков, — предложила она. — Ты же мне говорил, что Киш — это центр шопинга в Иране.

Остров — свободная экономическая зона и сюда действительно легче ввести зарубежные товары. За день до этого мы за 100 долларов в день взяли напрокат «Шевроле Камаро» — желтую, словно Бамблби из «Трансформеров». На Кише вообще полно западного автопрома: «Мустанги», «Шевроле», даже «Мазератти». Излюбленное развлечение иранцев — приехать сюда на денек погонять на авто, которых в самом Иране днем с огнем не сыщешь.

Мы зашли в один из первых попавшихся бутиков у моря. Небольшой, но модный магазин, примерно 80% ассортимента — одежда испанского бреда «Зара».

— Прошлогодняя коллекция в основном, — сказала она. — Интересно, что иранцы готовы лететь из Тегерана на острова, чтобы купить «Зару», которая у нас в России на каждом шагу. Такие простые вещи, как косметика, одежда — здесь серьезная проблема.

— Как же здорово жить в стране, где нет таких проблем и не приходится жить под санкциями, — заключила она, выходя из магазина.

И мы поехали в сторону аэропорта. На дворе было 23 февраля 2022 года.

— Помнишь Таране? В прошлый раз была в нашей компании. Ну, у нее еще парень китаец был. Так вот, она приглашает нас на день рождения. Заеду за тобой и вместе поедем, — говорит мне в январе 2022 года мой давний друг Нима, который работает врачом в одной из столичных клиник. Тусовщик со стажем, Нима постепенно стал моим основным проводником в мир иранских вечеринок — приводил гостей ко мне или, как в этот раз, звал меня на такие же посиделки у кого-то еще, примерно таких же молодых и довольно беззаботных иранцев, как он сам. Знакомство с ним сильно разнообразило мою жизнь в Тегеране.

В назначенный день Нима забирает меня на своем «Пежо–206» местной сборки — типичный автомобиль среднего класса в Иране. Из столичного района Элахие мы едем в сторону Лавасана (пригород Тегерана, где в горах стоит множество недешевых вилл). По пути ведем беседу на отвлеченные темы.

— А как ты думаешь, Путин в итоге нападет на Украину? — спрашивает Нима меня на середине пути.

— Думаю, что нет. Нет ни одной рациональной причины для того, чтобы так рисковать.

— Вот и мне тоже так кажется. Всех напугает, добьется своего и отступит, — кивает Нима.

Минуем Лавасан, несемся дальше по горному серпантину, и с политики разговор переходит к более насущным вопросам.

— Ты взял виски, как я просил? — спрашивает Нима.

— Да, но я же говорил, новой бутылки у меня не было. Только начатая.

— Не переживай, мы же не в подарок ее везем. Просто самим пить.

— А это точно нормально — пить свой виски на чужой вечеринке? Всех же угостить не сможем.

— Абсолютно. Я постоянно так делаю. А то ведь у них наверняка будет только арак, причем неизвестно откуда.

Вот мы и на месте. Дорогие виллы миновали — там, куда мы приехали, в некотором отдалении от населенных пунктов стоят несколько обычных многоквартирных домов. Мы подходим к восьмиэтажному зданию с одним подъездом и поднимаемся на седьмой этаж. Нас встречает именинница Таране в коротком платье на здоровенных каблуках, в косичках — красные ленты. После полудюжины «джюнам!» «азизам!» и «делям!»[56] и приветственных объятий заходим внутрь.

Значительную часть просторной — примерно 200 квадратов — квартиры занимает зал, совмещенный с кухней. Он весь увешан праздничными шариками, в углу стоит диджейский пульт, за которым трудятся два диджея, там же огромные колонки. На кухне две женщины (по-видимому, мать и дочь) готовят закуски и накрывают на стол — их специально наняли, чтобы было кому управляться по хозяйству.

Как и предполагал Нима, из алкоголя на вечеринке — только арак, то есть виноградный самогон. Проблема с таким напитком не столько в его вкусе (здесь бывает по-разному), сколько в рисках: если доподлинно не знаешь, кто и как его делал, опасность может быть смертельной. В Иране подмешать могут все что угодно вплоть до метилового спирта, но об этом чуть позже.

Мы с Нимой достаем нашу эксклюзивную бутылку и пьем в сторонке. Мой приятель угощает именинницу, потом предлагает еще одному знакомому, а больше никому. Я еще раз уточняю, нормально ли это. На российских вечеринках такую жадность бы не оценили. Но Нима настаивает, что все в порядке, так и положено.

Постепенно квартиру заполняют люди, Таране встречает каждого и сразу указывает, где переодеться. Особенно актуально это для девушек: они уходят в заветную комнату, облаченные в свободные джинсы и длинные темные накидки (все по исламскому дресс-коду), а выходят уже на каблуках, в коротких платьях или штанах в обтяжку. Когда число гостей переваливает за два десятка, хозяева глушат освещение и врубают колонки со светомузыкой. Народ пускается в пляс под иранскую попсу и зарубежные хиты. Гости все прибывают, через час-полтора на танцполе толпятся уже человек пятьдесят. Еще десять тусуются на большом балконе, откуда открывается прекрасный вид на заснеженные горы, половина собравшихся курит сигареты, другая марихуану. И парни, и девушки охотно прикладываются к араку — кто-то предпочитает чистый, кто-то смешивает с газировкой.

Так и выглядит типичная вечеринка молодых людей среднего класса в Тегеране. Конечно, не каждый представитель этой прослойки может себе позволить устроить такой сабантуй, но у всех есть хотя бы пара друзей-знакомых, которые могут и устраивают, зазывая кучу гостей, так что в возможностях повеселиться недостатка обычно нет.

— Ну как вам мой дом? Хорошо построил? — это к курящим на балконе подошел похвастаться подвыпивший хозяин возрастом под пятьдесят лет — родственник Таране. Гости отвечают одобрительными возгласами.

— Три года назад купил эту землю. Посмотрите отделку в вестибюле — натуральный камень. Большую часть квартир уже продал, эту оставил себе, — гордо рассказывает домовладелец. — Правда, если бы не строил дом, а просто купил доллары, заработал бы больше… — на этих словах он немного грустнеет.

Ну и какой день рождения без торта для именинницы! Прежде чем Таране задует свечи, его проносят сквозь толпу танцующих гостей. «Азизам дусет дорам, тавалёддет мубарак»[57], — звучит иранский аналог «Happy Birthday To You». Затем блюдо с тортом берет в руки сама Таране и приплясывая ходит по кругу, пока все ее приветствуют. Наконец танцы с кондитерским изделием заканчиваются, она задувает свечи. Формальности соблюдены, тусовка возвращается к прежнему формату, вайб теперь еще более дискотечный — кто-то успел подвыпить, а кто-то уже крепко накурился на балконе. Правда, продолжается праздник недолго. Через полчаса после выноса торта к танцующим выбегает взволнованный парень — «полиция приехала!». Музыку тут же вырубают.

Все явно в панике. Кто-то начинает причитать: «что делать, что делать, что делать!», другие нервно расхаживают по комнате. Я смотрю на тусовщика-ветерана Ниму, но и на его лице вижу только растерянность — он тоже не понимает, как быть. Полицейские рейды по тусовкам в Тегеране случаются, но далеко не каждый день. Минут десять продолжается полный хаос, затем из толпы появляется хозяин дома. Он уже сам изрядно подшофе и, очевидно, не ожидал такого развития событий, но постепенно берет себя в руки и командует растерянными пати-монстрами:

— У меня тут есть еще квартира, на втором этаже. Я сейчас иду говорить с полицией, а вы пока все максимально тихо одеваетесь, идете в ту квартиру и сидите там, не включая свет.

Сказав это, он уходит вести переговоры. Тут же образуются две тихие и нервные очереди: первая — в комнаты-гардеробы за одеждой, вторая — к лестнице, которая ведет к резервной квартире. Достаточно быстро все оказываются там: внутри пусто, свет мы не включаем. Один особо накидавшийся гость призывает не бояться и общими силами прорываться через полицию: «Да я вам говорю, ниче не будет! Спускаемся, прямо перед ними садимся в машины, уезжаем!». Остальные уговаривают буяна успокоиться и не орать. Перспектива оказаться под плетьми никого не привлекает.

Телесные наказания предусмотрены в Иране по целому ряду правонарушений — например, можно получить плетей за «злостное» нарушение норм хиджаба. Однако, похоже, чаще всего под плетьми оказываются как раз выпивающие. Суд принимает соответствующее постановление по результатам медицинского освидетельствования. Можно, конечно, отделаться штрафом, но очень часто пойманных пьяными наказывают именно так. Как мне говорили иранцы, в этих случаях главное не признаваться, что ты пил запрещенные напитки. Если признаешься — плети не избежать, а если оставишь доказательства на откуп полиции, есть шанс отделаться денежной выплатой.

Мне как иностранцу плеть не грозит, но все равно приятного мало. Как себя вести, если всех повяжут, непонятно. Сразу заявить полиции, что я иностранец? Или ждать, пока повезут оформлять? Говорить ли, что работаю журналистом? Проведу я ночь в участке или отпустят? В общем, вопросов много.

Томительное ожидание в темноте второго этажа продолжается минут двадцать. Затем один из дежурящих у окна радостно вскрикивает: «Все, уехали!». Дальше следует мгновенная эвакуация: присутствующие быстро вываливают на улицу, садятся в машины и разъезжаются по домам. Возвращаюсь в Тегеран и я, одному из гостей по пути. Только грустная именинница остается стоять у дома и провожает взглядом гостей, покидающих загубленную в расцвете вечеринку. Не знаю, сколько хозяин дома заплатил полицейским, но без денег переговоры явно не обошлись.

Таковы уж риски иранских тусовщиков — впрочем, те, кому нужно, веселиться и пить продолжат. Но что пить и где доставать?

Проще всего в Иране найти алкоголь местного производства. Конечно, местные саги (буквально «виночерпии», в современном Иране так называют продавцов алкоголя или наркотиков), охотно предложат известные бренды виски, водки или коньяка, но, за редким исключением, все это будет контрафакт. Иранцы рассказывали мне, что при Рухани власти всерьез принялись за борьбу с контрабандой. Мол, раньше достать алькол-е орижиналь, подлинный алкоголь, было намного легче, а теперь приходится выкручиваться.

Тот иностранный алкоголь, который до Ирана все же доезжает, в основном попадает в страну через иракскую границу. Таким бизнесом зачастую промышляют курды: в рюкзаках они переносят контрабандную продукцию горными тропами, переходя из Иракского Курдистана в Иранский. В любом случае, чтобы добраться до настоящих алкогольных брендов в Тегеране, нужно иметь связи — элитный саги подыщет вам заветную бутылку, правда, запросит тройную цену.

А если говорить о поддержке отечественного производителя, самые популярные алкогольные напитки в Иране — домашнее вино и арак. Виноградный самогон самоотверженно гонят во всех уголках страны, а вино делают из всего подряд, кто во что горазд: в дело идет виноград, шелковица, груша, иногда даже манго. Качество конечного продукта, что вина, что арака, сильно разнится: от непонятной бурды до вполне качественного пойла. Тут все зависит от мастерства винодела или самогонщика. Но ГОСТа и любых других стандартов качества для алкоголя в Иране по понятным причинам нет, так что покупать приходится на свой страх и риск, если у вас нет надежных знакомых.

Одними из лучших мастеров в производстве алкоголя считаются иранские армяне. По закону религиозным меньшинствам — армянам, ассирийцам и евреям — разрешено производить алкоголь в своих целях (поэтому официально «сухого закона» в стране нет). Однако среди этих меньшинств немало тех, кто не ограничивается личным потреблением, а поставил дело на поток. Впрочем, виноделов хватает и среди обычных иранцев. Существует даже своеобразная региональная специализация: так, по общему мнению, лучшее вино в Иране делают в Ширазе и его окрестностях. Еще в стране встречаются самодельные водка и коньяк. Без пива тоже не обходится — в Тегеране можно найти фирмы, которые официально продают наборы для варки. Правда, речь о безалкогольном пиве. Но к набору, который содержит все от солода и хмеля до различных добавок, прилагается подробная инструкция: как и что делать, как долго варить и сколько настаивать. Если следовать ей, получится пятипроцентное пиво.

Есть и совсем простые способы произвести спиртное в домашних условиях. Как-то раз друзья-иранцы повезли меня в эгоматгах в северной провинции Гилян. Дословно это слово переводится как «резиденция, санаторий», но на самом деле все несколько интереснее. О таких отелях можно узнать, как правило, только от знакомых и расположены они в укромных местах — наш стоял в лесу, вдали от городов и даже деревень. Общепринятые ограничения в таких местах не работают. Девушки на их территории ходят, в чем хотят, а неженатую пару без проблем заселят в один номер. Наконец, в самых смелых эгоматгахах персонал напрямую торгует алкоголем, хоть и из-под полы.

Ближе к ночи три десятка постояльцев разделились на две группы: половина пошла спать, другая — тихо выпивать около дома. Мой друг разболтался с двумя девушками, сидевшими на лавке: каждая держала по литровой пластиковой бутылке пива. Вроде бы безалкогольного, но на самом деле — нет. Одна из них поделилась нехитрым рецептом:

— Да мы просто купили безалкогольное пиво в магазине, накидали в него дрожжей и сахара. Чуть настоялось, и вот.

— Мазеш ке али нист, амма мигире! — добавила вторая. Вкус не супер, зато вставляет!

— Заметно, — сказал мой друг. Девушки были уже в серьезной кондиции. Пока Исламская республика не видит, это вполне нормально.

В другой раз мне пришлось самому проверить, как обычные иранцы относятся к алкоголю и возмущает ли их факт употребления. Тогда ко мне в гости приехал давний друг Валера — тот, который смутил иранскую молодежь, зайдя в кафе с транспарантом «Смерть Израилю!» — и мы отправились в небольшое путешествие на машине. Доехав до Исфахана, мы остановились в местном пятизвездочном отеле «Аббаси» и решили прибытие отметить — зайдя в номер, сразу расчехлили бутылку французского коньяка, разлили по гостиничным бокалам и выпили за наше путешествие. Валера вышел на балкон покурить, я зачем-то последовал за ним, и тут предательский порыв ветра захлопнул за нами дверь. Попытки открыть успехом не увенчались.

— У меня с собой телефон. Можно, конечно, попробовать позвонить на ресепшн, — сказал я.

— Так в чем проблема? Звони!

— Проблема в том, что у нас на столе в центре номера французский коньяк и два бокала. Сделать вид, что это не алкоголь, не получится.

— И что тогда будем делать?

После некоторых размышлений я решил, что другого выхода, кроме как позвонить на ресепшн, у нас нет: прыгать опасно, все-таки третий этаж. Так что я набрал номер и объяснил ситуацию, мол, двое русских на балконе застряли. Почти тут же явился работник в униформе и нас освободил. Бутылку он явно заметил, но виду не подал. В качестве вознаграждения за спасение и проявленную толерантность к чужой культуре я вручил ему 50 тысяч туманов (где-то два доллара). Парень очень обрадовался и тут же начал объяснять, как можно открыть балконную дверь, если еще раз захлопнется. После этого он спокойно ушел. Мы еще две ночи оставались в отеле, никаких последствий не было. Характерная для Ирана ситуация — за исполнением местных порядков строго следят в основном те, кому за это платят.

«Как, совсем нет алкоголя? Даже в отелях? А с собой я привезти смогу? А в дьюти-фри купить можно?» — все эти вопросы я регулярно слышал от туристов, желающих посетить Иран. Ответ на все четыре вопроса один: нет, нет, нет и еще раз нет. Дьюти-фри в тегеранском аэропорту вообще довольно скучный: иранские сладости да сигареты. Впрочем, даже после таких наставлений многие пытаются обмануть систему и привезти с собой бутылку-другую. Заканчивается все, как правило, парой часов общения с полицией сразу после паспортного контроля и преждевременным возвращением домой. Специально для этого в аэропортах стоят пункты досмотра, где тщательно сканируют чемоданы и сумки всех, кто пересек границу.

В вопросах алкоголя местные правоохранительные органы гораздо строже относятся к иранцам, чем к гостям страны. Но не стоит думать, что иностранцам можно все: как минимум, стоит опасаться задержания, после которого вызволять горе-туристов придется российским дипломатам.

Говорят, раньше в Тегеране и Исфахане за вином или пивом надо было идти в армянские рестораны — там иностранцам наливали свободно. Но к 2020-м годам Исламская республика эту лавочку прикрыла. Знакомых из армянской общины или хороших друзей-иранцев армяне еще могут угостить, но случайный человек с улицы, включая иностранца, получит отказ. Рисковать не хочется — продавец алкоголя вполне может сесть в тюрьму, если его поймают с поличным.

А вот кто не испытывает недостатка алкоголя в Иране, так это иностранные посольства. Для обеспечения их нужд работает выстроенная схема: заказ через дипломатическую выписку. Дипломаты выбирают алкоголь на сайте фирмы из Дубая, дальше сообщают об этом посреднику, и через месяц-два им привозят драгоценные бутылки. Драгоценные в обоих смыслах — за доставку приходится переплачивать в полтора-два раза. Разумеется, власти Ирана прекрасно осведомлены об этой практике и ей не препятствуют.

Для тех, кто наделен дипломатической неприкосновенностью, есть и другой способ разжиться выпивкой — провезти ее через границу на машине, поскольку сотрудников посольств и консульств останавливать и досматривать нельзя. «Мы дипвыписку вообще не используем — очень дорого. Просто регулярно ездим на посольских машинах к себе и привозим», — поделился со мной дипломат посольства одной из стран Южного Кавказа, и в подтверждение своих слов подарил бутылку хорошего вина.

Что касается жителей Ирана, не наделенных никакими привилегиями, им остается действовать на свой страх и риск и надеяться на старую добрую коррупцию. Как рассказывал мне мой друг после того, как случайный полицейский, встреченный ночью, проверил, что у нас в пакете, каждый раз это лотерея — насколько сговорчивыми окажутся блюстители порядка и получится ли от них откупиться.

Запрет на алкоголь порождает своеобразные проблемы, которые неведомы странам, где употребление спиртного в порядке вещей. К примеру, в Иране у дорожной полиции далеко не всегда есть с собой оборудование, чтобы проверить, пьян водитель или нет. В этой стране вообще не принято останавливать автомобили для проверки, употреблял ли водитель, ведь считается, что не пьет никто. В итоге ближе к ночи улицы Тегерана заполняют сотни подвыпивших автомобилистов, возвращающихся с вечерних посиделок. Проблемы у них будут, только если они попадут в серьезное ДТП, после которого общения с полицией не избежать и придется пройти тест на алкоголь в крови. Поначалу на посиделках в Иране я очень удивлялся, как легко иранцы садятся за руль по окончании веселья, сколько бы ни выпили. В России или странах Запада в таких случаях скорее вызовут такси, но — иранский парадокс! — здесь это опаснее: непонятно, как поведет себя незнакомый водитель, если поймет, что пассажир пьян. Вдруг сдаст полиции?

Какой процент иранцев употребляет алкоголь, установить сложно. Одна из наиболее фундаментальных попыток была предпринята в 2019 году, когда группа исследователей решила собрать всю имеющуюся информацию по теме из разных источников; результаты опубликовали в научном журнале Drug and Alcohol Review. Согласно оценке ученых, в общей сложности в Исламской республике регулярно выпивает 12% от всего населения, среди молодежи — 15%. При этом в разных регионах ситуация очень сильно разнится: от 0,03% употребляющих спиртное до 68%[58]. Правда, оценивать количество пьющих в Иране — дело неблагодарное: очевидно, иранцы склонны умалчивать о том, что практикуют употребление, так что любые данные относительны, а реальный процент любителей спиртного может быть заметно выше. Но не следует считать, что иранцы поголовно пьют, не обращая внимания на увещевания духовенства: значительная часть населения живет в соответствии с нормами ислама, никогда в жизни не употребляла и вообще плохо осведомлена о том, что такое алкоголь.

Здесь мы возвращаемся к неожиданным проблемам: неосведомленность многих иранцев в вопросах алкоголя печальным образом показала себя в феврале 2020 года, во время начала пандемии коронавируса. В стране, как и повсюду в мире, царили паника и неопределенность, но здесь их усугублял недостаток достоверной информации в иранском сегменте интернета. Появился слух, что лекарством от опасного заболевания может послужить спирт. Вот только многие из тех, кто поверил в этот миф, похоже, вообще не имели представления, какой алкоголь можно пить, и пытались «профилактически лечиться» всем, что смогли достать, любым суррогатом и даже метанолом, техническим спиртом, который продается в любом бытовом магазине — как вы понимаете, это чистый яд. В итоге за март–апрель 2020 года из-за употребления некачественного алкоголя в Иране погибло более 700 человек, еще около пяти тысяч получили отравление без летального исхода. Наряду с пандемией коронавируса Иран охватила еще и эпидемия алкогольных отравлений. Сложно представить такое в странах, где потребление спиртосодержащей продукции — привычное дело.

Отравления алкоголем были нередки в Иране и до коронавируса, продолжаются они и теперь, когда пандемия закончилась. Каждый год только в официальных иранских СМИ появляются десятки сообщений о случаях отравлений с летальным исходом. Порой новости о таких происшествиях приходят даже из самых религиозных городов, Кума и Мешхеда.

Получается, в как бы трезвом Иране алкоголь куда опаснее, чем в «пьющих» странах, ведь нет легальной продажи — нет и контроля качества. А местные умельцы, решившие подзаработать на продаже самогона, далеко не всегда в курсе стандартов производства: к примеру, не все знают, что при производстве самогона может выделяться тот самый метиловый спирт, который нужно отфильтровывать. Ну а совсем безответственные продавцы могут и вовсе подсунуть неопытному покупателю технический спирт. Среди любителей конспирологии даже ходит теория, что власти сами пытаются продавать метиловые продукты, чтобы отвадить население от пьянства, но никаких внятных подтверждений такой версии я не встречал.

Как бы то ни было, потребление крепких алкогольных напитков в Иране — аттракцион опасный, подчас смертельно. Поэтому опытные иранские выпивохи обычно пьют только когда лично знакомы с производителем, уверены в его талантах и качестве товара. А вот распитие любого «левого» арака, случайно попавшегося на вечеринке или купленного у знакомых, рискует загнать вас в гроб. Пожалуй, более-менее без риска в гостях в Иране можно пить только вино. Плохой винный продукт тоже встречается, но его употребление чревато разве что расстройством желудка и неприятным утром. А опытные люди знают, как с этим справиться.

В сатирическом романе «Дядюшка Наполеон» иранского писателя Ираджа Пезешкзода, который называют самым популярным романом в Иране, один из ключевых сюжетов — свадьба молодой некрасивой девушки из богатой семьи. Дело происходит в 1940-е годы в шахском Иране. В одной из сцен в дом семьи приходит мать жениха и рассказывает присутствующим о его нехорошей привычке:

— Я знаю, Раджаб-Али недоволен, что я это говорю, но я простая душа, хочу, чтобы вы, коли выдаете за него дочку, все о нем знали…

Асадолла-мирза с улыбкой проговорил:

— Это хорошо. Так что же за привычка? Очень покрасоваться любит, что ли?

Старуха разразилась хохотом:

— Ой, вы меня уморите такими словами!

Отсмеявшись, она заявила:

— Нет, таких скверных замашек за ним не водится. Но года два-три, как он завел себе дружков бедовых, они его с толку сбили, стал опиумом баловаться…

— Опиумом?! — хором воскликнули дядюшка и Дустали-хан.

— Да. Много-то он не курит, но по полмискаля в день… Ну, когда очень разойдется, — целый мискаль выкурит. Я его уж и к лекарю водила, тот полечил его, а потом мой дуралей начал все снова.

— Ну, невелика беда, ханум, — улыбаясь, сказал Асадолла-мирза. — Господин Дустали-хан сам по временам покуривает… Теперь у него будет хороший компаньонß[59].

Вероятно, настоящие иранцы 1940-х годов, услышав, что кто-то курит опиум, удивились бы еще меньше, чем герои «Дядюшки Наполеона». Широкое распространение опиум, который в стране называют «терьяк», получил еще в XIX веке. Иран наравне с Афганистаном обладает идеальными условиями, необходимыми для выращивания опиумных маков. Тогда же страна начала промышлять экспортом терьяка в другие страны — прежде всего, в Китай и Британию.

В двадцатом веке употребление опиума окончательно стало в Иране обычным делом. Конечно, потребление наркотика всегда порицалось, но курили настолько многие, что терьяк даже помешал распространению в стране советской власти. В 1920–1921 годах на север Ирана прибыли большевики — у власти в Тегеране догнивала Каджарская династия, а северные соседи решили помочь проложить путь к светлому будущему. Первые успехи породили надежды на скорую победу, поход на Тегеран и смену власти. Однако ничего дельного из этого не вышло. Одной из причин стало то, что сколоченные из местных жителей вооруженные части не только сами увлекались опиумом, но и начали подсаживать на него кадры, прибывшие из Советской России. Конечно, куда большую роль сыграла непопулярность большевистских идей у местной бедноты, но и терьяк сыграл свою роль в противодействии коммунизму.

Пришедший в 1925 году на смену Каджарам шах Реза Пехлеви производство опиума монополизировал, сделав его доходным делом для государственного бюджета. Вопрос о возможном вреде ставился неоднократно, но до запрета потребления и производства или даже значимых ограничений дело не дошло.

Следующий шах Мохаммад-Реза Пехлеви, начавший править в 1941 году, поначалу прежнюю линию продолжил, даже поставил амбициозную задачу сделать Иран крупнейшим производителем и экспортером опиума в мире. Правда, по мере вестернизации страны постепенно приходило понимание вреда, который несут наркотики. Вокруг терьяка сложился образ «наследия старых дремучих времен», в итоге Мохаммад-Реза в конце 1950-х развернул политику на 180 градусов и принялся бороться с опиумом. Сначала был принят запрет на выращивание, затем власти начали бороться и с употреблением. Однако реализовать такую идею оказалось непросто.

Число сидевших на терьяке при Мохаммаде-Резе Пехлеви местный Минздрав оценивал примерно в 1,5 млн человек, то есть около 10% населения[60]. Отучить выращивать скорее получилось, чем нет, а вот потреблять иранцы не прекратили, с учетом того, что неиссякаемым источником опиума стал соседний Афганистан. В итоге в 1969 году шах пошел на временный, компромиссный вариант анти-терьячной войны: всех употребляющих разделили на две категории: старше и младше шестидесяти лет. Первым «слезать» уже поздно, поэтому им разрешалось даже выращивать опиум под надзором государства для собственных нужд. «Молодежи» употребление терьяка запретили — их надо беречь.

Исламская республика после 1979 года с присущей ей решительностью ужесточила кары, связанные со всеми видами наркотиков: вплоть до введения смертной казни за хранение. Но цифра в 1,5–2 миллиона потребителей опиума так и осталась неизменной. Такую оценку давали при шахе, такую же предоставляли исследователи в годы Исламской Республики уже в XXI веке[61].

— А ты сама пробовала терьяк? — спрашиваю я у 35-летней иранки, уже давно покинувшей родную страну.

— Ты что?! Никогда! — говорит она уверенно. Правда, после паузы задумчиво добавляет: — Нет, ну в детстве только…

За десятилетия терьяк так глубоко проник в жизнь иранцев, что вокруг него сложилась определенная культура потребления — причем в том числе у людей, цель которых отнюдь не словить кайф. Прежде всего его используют как универсальное обезболивающее средство. Об этом как раз и говорила моя собеседница: больным детям могут «натирать за ушком» терьяком, чтобы они перестали плакать и заснули — очень распространенная практика. Опиум превратился в неотъемлемую часть иранской народной медицины.

Важно понимать, что большая часть потребления опиатов в Иране приходится на первичный продукт — опий-сырец (терьяк — это именно он). В этом виде опиум относится к категории легких наркотиков, то есть человек может употреблять его десятилетиями без летального исхода, да и внешних проявлений употребления достаточно мало. Так, таксист, покуривший терьяка, способен сутки развозить людей, поскольку может долго не спать — при этом пассажир и не догадается, что водитель под кайфом. Конечно, это не отменяет вреда здоровью: злоупотребляющих терьяком легко различить по заторможенной, вялой речи, благодаря чему они часто становятся «героями» тиктоков и прочих коротких видео в ираноязычном интернете. Кроме того, терьяк, будучи легким наркотиком, остается опиатом, а это значит, привыкание возникает мгновенно: потребитель очень быстро подсаживается и уже не слезает. Именно поэтому в Иране можно встретить пожилых людей, полжизни покуривающих терьяк.

Вообще у терьяка в современном Иране специфическая ниша: его чаще употребляет старшее поколение, чем молодежь, и в основном бедные слои общества (элита — почти никогда). Иными словами, опиум сегодня — это не модно. Мой знакомый тусовщик-иранец, который признавался, что пробовал, наверное, всё, что можно достать в стране — траву, кокаин, экстази — на вопрос про терьяк отвечает: «На, терьяк йе чизи кесафатийе». Терьяк — это грязь.

Грязь грязью, но как обезболивающее терьяк по-прежнему очень популярен. Иностранец, много лет проживший в Иране, вспоминает, что пробовал терьяк два раза и в первый ему вообще не понравилось. «В отличие от марихуаны, — рассуждает он, — которая меняет твою «волну», от терьяка почти никакого эффекта: становишься немного расслаблен, вот и все».

— Но потом я попал в аварию, потребовалась операция… — продолжает мой собеседник. — Долго не проходили боли, психологически был подавлен. Как-то раз иранец предложил мне терьяк. И тут я понял, в чем дело. Боль моментально улетучилась, тяжелые мысли ушли. Снова не было никакого запредельного прихода, просто сначала было плохо, а потом раз — и нормально. А теперь представь обычного небогатого иранца средних лет. Он постоянно мучается от безденежья, болезни уже постоянно о себе напоминают… И никакого выхода из замкнутого круга проблем нет. Но вот он курит — и на какое-то время все как бы становится хорошо.

Дальше мой знакомый выдает невеселую формулу: «Терьяк — это наркотик бедных и несчастных иранцев». Действительно, главным фактором популярности терьяка остается цена — грамм может стоить меньше доллара. Кроме того, значительная часть жителей вспоминает о «целебных свойствах» наркотика, когда сталкивается с болевыми симптомами тяжелых заболеваний, вроде онкологических.

В итоге терьяк, хоть и считается «немодным», по-прежнему достаточно широко распространен. Даже в двух шагах от посольства России в Тегеране в водосточной канаве можно регулярно увидеть то одного, то другого иранца крайне потрепанного вида, который курит опиум. Российские дипломаты неоднократно жаловались местным властям, но ситуацию это не поменяло — по крайней мере, за то время, что я был в Исламской республике. Полиция вообще довольно равнодушно относится к курильщикам терьяка: проблем у них гораздо меньше, чем у тех, кого, допустим, ловят с алкоголем. Конечно, иногда власти устраивают и «антитерьячные» рейды, но не слишком часто.

— Нанял я тут нескольких афганцев себе на участок, построить стену, — рассказывает еще один иранец. — Выхожу из дома проверить, как они работают, смотрю: один сидит в сторонке и курит терьяк. А в Иране, если человек потребляет наркотики у тебя на участке, значит, ты тоже несешь ответственность — разрешил. Я подхожу к нему и говорю: «здесь нельзя курить». А он мне недовольно отвечает: «если я не буду курить, то не смогу работать».

Афганских мигрантов в Иране только по официальным данным больше трех миллионов. В качестве гастарбайтеров они работают на стройках, убирают территорию и так далее. А некоторые из них заодно привозят из Афганистана выращенный там терьяк.

Протяженность границы между Ираном и Афганистаном — почти тысяча километров, значительную часть занимают почти безлюдные горные районы. Полностью контролировать ее невозможно, и иногда наркоторговцы прибегают к хитростям. В интернете можно найти ролик, где афганцы, уже после прихода к власти талибов к 2021 году, перебрасывают терьяк через границу при помощи огромной рогатки — на сотни метров.

Впрочем, чаще используют более прозаичные методы. Причем большая часть опиума предназначается совсем не для Ирана: через Исламскую республику опиаты поступают к богатому европейскому потребителю. Через территорию Ирана (иногда с посещением Ирака, а иногда напрямую) терьяк попадает в Турцию. Там его очищают в лабораториях, превращая в более дорогой, куда более смертоносный и удобный для транспортировки героин. В этом виде он поступает на европейский рынок, в то время как в самом Иране героин встречается не так широко: там распространен именно первичный продукт. Согласно заявлениям иранских властей, примерно 70% от всех наркотиков, которые они изымают, приходится на терьяк[62]. А еще власти признаются, что большая часть трафика остается вне досягаемости правоохранителей.

Это строчки из трека скандально известного иранского рэпера Таталю. Впрочем, будучи в Иране, совсем не обязательно обращаться к высшим силам, чтобы раздобыть аляф, вид, голь или мариджуана[63]. Прогуливаясь в погожий день по паркам или оживленным улицам Тегерана, сложно не почувствовать характерный сладковатый запах — он тут везде.

Марихуана — с большим отрывом самый популярный наркотик среди иранской молодежи. Вполне возможно, что она занимает первое место среди всех возрастов и слоев населения, но тут некоторый сумбур вносит официальная статистика, согласно которой первое место стабильно принадлежит опиуму. Дело в том, что власти Ирана ведут учет, исходя из объема конфиската — терьяк, как я писал выше, тоннами везут из Афганистана в Турцию, периодически трафик накрывают, отсюда и рост статистики. Но марихуану отследить гораздо сложнее: ее никуда не везут, иранцы выращивают ее в родной стране, чтобы здесь же и потреблять.

Производство и распространение максимально децентрализовано: множество иранцев промышляют самосадом, который потом курят сами или продают, а то и дарят знакомым, друзьям и родне. Усилия нужны минимальные — климат благоволит. При этом в Исламской республике нет крупных марихуанных баронов, которых можно посадить, или маршрутов наркотрафика, чтобы их перекрыть. Риск попасться, конечно, существует, но многие на него просто забивают.

— В этом году я снова начал выращивать траву, — рассказывает очередной мой иранский знакомый в кругу друзей. — В прошлом уже пролетел: в конце лета какие-то уроды пробрались на мою землю и стащили куст. Поэтому в этом году я решил поступить умнее — посадил у соседа. Там полузаброшенный участок, он там вообще не бывает, да и воровать там нечего. Теперь хожу поливаю иногда.

Толерантность общества к употреблению марихуаны, как и в случае с терьяком, довольно высокая. Особые свойства каннабиноидов в Иране были известны на протяжении многих веков, можно вспомнить хотя бы ассасинов, главная твердыня которых — крепость Аламут — находится в окрестностях иранского Казвина. Согласно одной из версий происхождения слова «хашишины» (как оно звучит в оригинале), оно обозначает употребляющих гашиш. По легенде, именно этот наркотик был частью обрядов легендарных убийц.

История этого вида наркотиков в Иране не ограничивается легендами об ассасинах: известно, что каннабиноиды еще в доисламскую эпоху использовали в обрядах зороастрийские священнослужители, а позже гашиш активно применяли иранские мистики: суфии и дервиши. Медики тоже обращались к каннабиноидам: знаменитый иранский средневековый врач Ибн Сина, он же Авиценна, в книге «Канон врачебной науки» рекомендовал использовать гашиш как обезболивающее для головы (понятно, что с тех пор медицина шагнула далеко вперед и вред каннабиноидов был научно доказан). Вообще, по рассказам иранцев, в стране исторически употребляли именно гашиш, а марихуана стала популярна только в последние десятилетия — благодаря западным фильмам и музыке, где часто упоминается «weed», трава. Ислам исламом, а глобализацию никто не отменял.

Впрочем, и с исламом все не так однозначно: в 2018 году в Иране на английском языке вышло исследование, в рамках которого авторы опросили два десятка иранских марджей, исламских правоведов высшего статуса, об отношении религии к марихуане. Большинство ответило, что прямого запрета в исламе нет[64]. Более того, значительная часть высказалась в пользу возможной легализации медицинского применения марихуаны, если наука докажет обоснованность такого действия. Иными словами, несмотря на строгость законов, общество, включая религиозных авторитетов, не стигматизирует употребление каннабиноидов и готово смотреть на него сквозь пальцы.

Отчасти это нашло отражение и в государственной политике. Так, в 2016 году в Меджлис был внесен на рассмотрение законопроект, разрешающий использование марихуаны в лекарственных целях — его отклонили, но само наличие такой дискуссии уже показательно. А в 2018 году власти исключили марихуану из списка наркотиков, за хранение которых полагается смертная казнь. До этого повешенье грозило тем, у кого обнаружено 50 или более килограмм каннабиноидов.

Очередная иранская вечеринка. По случаю дня рождения моей приятельницы в квартире ее родителей собралось три десятка ее друзей, все сидят в большой гостиной, пьют арак и самодельное вино. В какой-то момент один из гостей достает внушительный косяк: кто-то подходит к барной стойке, чтобы разделить еще один прямо в квартире, оставшиеся интереса не проявляют. Затем употребившие возвращаются к остальным празднующим. И тут я вижу, как косяк берет пожилой отец именинницы. Мы смотрим друг на друга, потом он изрекает:

— Надо делать то, что делает молодежь. Пока ты с ними на одной волне — ты тоже молод.

И глубоко затягивается.

На посиделке у иранского друга я познакомился с Навидом. У него интересное и рисковое для Ирана хобби — вместе с друзьями он проводит техно-вечеринки, фактически рейвы на дому. Навид — и один из организаторов, и диджей: на видео, которое он мне показывает, пара сотен человек двигаются под ритмичную музыку. Он тут же приглашает и меня сходить на такую вечеринку.

— А это не опасно? Что, если полиция нагрянет?

— Не, у нас у одного из организаторов отец работает в госструктурах. Поэтому мы заранее знаем, в каких районах рейды. Арендуем большой дом там, где они не планируются. Все приезжают на простых машинах, заходят в 10–11 вечера, после чего дом закрывают и никого не выпускают до 8 утра. Чтобы не привлекать лишнее внимание.

— И что, мне там надо упороться экстази? — ехидничаю я.

— Да можешь просто так прийти. Так что давай, у нас до пандемии тусовки были по пятьсот-шестьсот человек. Как коронавирус начался, люди побаиваться стали, но по двести-триста людей мы собираем.

Кое-кто из общих знакомых, правда, говорит, что на таких рейвах все под амфетаминами или экстази. Пугает, что там даже воду из бутылок нельзя пить — якобы туда могут быть подмешаны наркотики — и спрашивает, что подумает мое начальство, если полиция все-таки придет и меня задержат на такой вечеринке? Я в раздумьях.

Новые времена — новые вещества. Опиум и каннабиноиды употребляют в Иране веками, а вот массовая синтетика пришла сюда недавно. Этими вещами начали увлекаться «дети Исламской республики», родившиеся уже после революции 1979 года. Они разобрались не только как доставать соответствующие наркотики, но и как их производить: по стране расцвела сеть подпольных лабораторий. Местную синтетику можно честно выпускать с логотипом Made in Iran.

С экстази (оно же MDMA) и амфетаминами легче всего столкнуться на подпольных дискотеках, примерно на такую меня и звал Навид. Вещества не самые дешевые, поэтому употребляют их в основном горожане с доходом от среднего и выше. Как водится, тенденция отражается и в песнях популярных музыкантов. «Мне не подходит жизнь без риска, это как вечеринка без экстази», — читает в своем треке иранский рэпер Куруш.

Российские туристы в Иране иногда попадают в неловкую ситуацию, когда ищут, где покурить кальян. В других ближневосточных странах, например, в Турции, они слышали слово «шиша», обозначающее этот вид курения, и вопросительно обращаются с этим словом к местным — где шиша? Местные, в свою очередь, ошарашено смотрят на русских: в Иране кальян звучит как «кальйюн». А слово «шиша», точнее, очень похожее «шише», обозначает метамфетамины. Буквально оно переводится как «стекло» — из-за внешнего вида наркотика.

Если смотреть по объемам конфиската, шише стабильно занимает второе-третье место в Иране, о чем рапортовал в июне 2022 года замглавы штаба по борьбе с наркотиками генерал Насер Аслани:

— Больше всего в нашей стране сейчас употребляют опиум и гашиш, за ними следуют шише и героин. Но, к сожалению, число людей, пристрастившихся к шише, день ото дня растет.

По словам генерала Аслани, стоимость метамфетаминов на черном рынке в Иране составляет от 300 до 1500 долларов за один килограмм в зависимости от провинции — то есть наркотик дешевый, чуть дороже терьяка. Но значительно более опасный: за последние годы интернет-ресурсы и социальные сети Ирана заполонили фотографии людей, глубоко зависимых от шише. Помимо нарушений нервной системы и потери веса, есть еще одно неприятное последствие, которое не спрячешь — на лице образуются специфические наросты. Бросающиеся в глаза последствия и низкая цена обуславливают нишу, которую занял этот наркотик — люди побогаче тех, кто курит терьяк, но тоже с низким уровнем дохода.

Бум шише пришелся на 2000-е годы: именно в этот период местные умельцы наладили производство метамфетамина в подпольных лабораториях и с тех пор не сбавляют обороты. Еще с 2000-х иранские наркоторговцы экспортируют мет в соседние страны, где такая активность стабильно вызывает раздражение. Так, азербайджанские власти постоянно указывают на Иран как на метамфетаминовую угрозу для своих граждан. Не очень хорошо вяжется с образом глубоко религиозной страны — но реальность вносит свои коррективы.

Я все еще раздумываю, идти ли на иранскую техновечеринку с экстази (сам употреблять не собираюсь, но посмотреть было бы очень интересно), и рассказываю про Навида своему знакомому.

— О, ты знаком с этим диджеем? Да, я тоже его знаю, мы в одной школе учились, — говорит мне знакомый.

— И ты бывал на его вечеринках?

— На его — не бывал. Но если вдруг соберешься, возьми меня с собой.

— А ты собираешься там под экстази тусоваться? — уточняю я.

— Не, экстази не хочу. Я бы предпочел кокаин.

Кокаин — пожалуй, самый новый продукт в «потребительской корзине» иранских наркопотребителей. Скорее всего, это вещество попадало в Иран и раньше, в небольших количествах, но массовый спрос обрело только в последние пару десятилетий. Еще одна моя приятельница говорит, что это самый востребованный наркотик среди ее круга общения: молодежи с доходом выше среднего, живущей в районах побогаче. Сама она, по ее словам, пробовала один раз, на дне рождения друга. Тут она достает телефон и показывает видео, на котором мужские руки банковской картой делят на дорожки порошок темного цвета.

Да-да, именно темного — мало общего с белоснежным кокаином, который мы привыкли видеть в фильмах о гангстерах, бизнесменах и рок-звездах. В целом, есть обоснованные сомнения в том, что иранский кокаин — настоящий. В европейских странах он считается одним из самых дорогих наркотиков, выращивают коку, как известно, почти исключительно в Южной Америке, чем и обусловлена высокая цена. То обстоятельство, что в Иране местный кокаин может позволить себе средний класс, выглядит подозрительно.

Существуют как минимум два исследования химического состава крэка (курительного кокаина с примесями), изъятого на территории Ирана — их опубликовали в 2011 и 2014 годах[65]. Во всех пробах кокаин вообще не обнаружили, зато нашли различные виды опиатов — героин, морфий, кодеин и прочее. С этим и связана характерная внешняя особенность «иранского кокаина», сероватый цвет. Другими словами, под видом кокаина иранские торговцы частенько толкают что-то, имеющее крайне опосредованное отношение к традиционной южноамериканской продукции.

— Смотри, там, похоже, курьер кому-то привез наркотики, — говорит мне друг, когда мы с ним едем на машине по Тегерану поздним вечером.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я.

— А что им еще тут делать? Машина стоит на пустой темной улице с заведенным двигателем, водитель ждет кого-то. Мотоциклист подъезжает, что-то передает, они разъезжаются… и видно, что он не доставку еды из «Снаппа» привез.

Друзья рассказывали мне, что расплатиться с продавцом, который привез тебе наркотики, просто: он может приехать с банковским терминалом, и ты заплатишь за траву так же просто, как если бы он привез пиццу. Даже здесь не обошлось без последствий международной изоляции: после введения санкций в отношении банковской системы Ирана власти стремились стимулировать товарно-денежные отношения. Одним из выходов стало массовое внедрение банковских терминалов, чтобы иранцы пользовались безналичными способами оплаты. Успешно — буквально за два года терминалы появились во всех магазинах и у всех торговцев, включая оборванных продавцов сладостей кулюче, торгующих в вагонах тегеранского метро. А местные способы контролировать финансовые потоки далеки от совершенства — так что продавцу овощей ничего не мешает использовать тот же терминал для подработки: продать кому-нибудь пару граммов терьяка или «кокаина» с помощью безымянной транзакции.

Все происходит очень буднично. Наркотики для Ирана — неотъемлемая составляющая повседневности, часть культуры, что отражено в литературе, кинематографе, музыке. Здесь можно вспомнить российскую пословицу о том, что строгость законов компенсируется необязательностью их исполнения — несмотря на все формальные запреты, дотянуться до наркотиков, причем разных видов, в Иране не составляет большого труда.

Конечно, это не значит, что Иран — рай для наркопотребителей. Есть огромное количество искренне верующих, которые и пальцем не прикоснутся к запрещенным веществам. С другой стороны, нельзя сказать и что все верующие не употребляют (да и кого в Иране считать верующим — отдельная непростая тема, которой мы касались в главе об исламе). Определенно можно сказать одно: на закрытых вечеринках можно встретить и тех, кто курит траву или пьет алкоголь, и тех, кто ведет здоровый образ жизни, довольствуясь чаем.

Не стоит забывать и о том, что в Иране одни из самых строгих антинаркотических законов в мире. Ежегодно множество людей получают смертные приговоры. При этом сомнения в эффективности этой меры есть как у внешних наблюдателей и правозащитников, так и у самих властей. В результате в 2018 году власти страны пошли на заметную либерализацию законодательства. Если раньше смертный приговор выносили за хранение 5 килограммов опиума или 30 граммов героина или синтетики, то после изменений виселица грозит уже за 50 килограммов опиума, 2 килограммов героина или 3 килограммов метамфетаминов.

Перемены моментально сказались на статистике. По данным правозащитников, в 2017 году в Иране казнили 507 человек, из которых 288 — за наркотики. Однако в 2018 году, после упомянутой либерализации законов, смертный приговор привели в исполнение для 225 заключенных, из которых 91 был обвинен в хранении наркотических средств.

Впрочем, тренд на снижение как общего числа смертных казней, так и количества соответствующих решений в связи с хранением наркотиков оказался краткосрочным. Пиковым в этом плане был 2015 год, тогда в Иране казнили почти тысячу человек. К 2018–2021 годам число казней упало до 250–300 в год — при реформисте Рухани государство было склонно к либерализации как собственно законов, так и правоприменения. Разворот в обратном направлении произошел сразу, как консерваторы заполучили Меджлис и кресло президента в 2021 году занял Раиси. В 2022 году, согласно данным Amnesty International, в Иране число смертных казней подскочило почти в 2 раза (до 576), из них 255 казней пришлись на преступления, связанные с наркотиками. Негативный тренд на этом не прекратился. По итогам 2023 года смертных казней в Иране уже было 853, при этом больше половины из них (481) связаны с наркотиками. Любопытно, что законы в этот период особых изменений не претерпели, но заметно трансформировалась правоприменительная практика[66].

В целом пример Исламской республики подтверждает общемировую тенденцию. Главный фактор, способствующий потреблению наркотиков в мире, — социально-экономическая ситуация. В стране, где уже многие годы безработица среди молодежи составляет десятки процентов, а люди массово мечтают уехать, вопрос наркомании невозможно решить угрозой повешения. О какой эффективности смертных казней можно говорить, если наркокурьеры разъезжают с банковскими терминалами и в стране проходят экстази-вечеринки по пятьсот человек? К слову, на одну из таких тусовок я так и не решился сходить.

Когда в далеком 2008 году я поступил в РУДН и явился на день выбора иностранного языка (проходил он в конце августа, всего за пару дней до начала занятий), персидский не стремился учить никто. В том году студентам восточного направления предложили три опции: китайский, арабский и, собственно, язык Омара Хайяма. Поэта, жившего на рубеже XI–XII веков, упомянула представительница кафедры, живописавшая прелести изучения персидского, — мол, уже скоро сможете читать его в оригинале. Звучало привлекательно, но других весомых аргументов в пользу выбора в ее речи не прозвучало: все-таки слишком редкий язык, да и перспектив мало. Так что я пошел на арабский, чтобы через четыре года неожиданно приблизиться к Омару Хайяму благодаря коту Тимофею.

Персидский в тот день, несмотря на все увещевания, выбрали лишь пятеро студентов (на арабский набралось три группы примерно по десять человек, на китайский — пять таких же групп). Доучились до конца трое. Впрочем, о плачевной ситуации в российской иранистике я уже писал во введении.

Гораздо позже, общаясь с иранцами, я понял, почему персидский называют «языком поэзии». Свои поэты есть везде, но в случае Ирана ситуация особенная. Здесь поэзия занимает особое место, красной нитью проходит через всю иранскую культуру и по сей день остается важнейшим ее элементом, хотя «золотой век» стихосложения пришелся на X–XV века. Стихи читают на праздниках и в книжных клубах, используют как решающий аргумент в дискуссиях и спорах, украшают строками Фирдоуси или Саади политические речи, дарят друзьям книги поэтов. В первую очередь — Хафиза.

Томик Хафиза Ширази (1325–1390), которого в стране считают первым среди стихотворцев прошлого, есть в квартире каждого образованного жителя Ирана. Как правило, не один. Спросите у иранца: «Сколько книг Хафиза в вашем доме?» В ответ, по моему опыту, услышите: «у меня шесть», «а у меня вроде девять», «точно не помню, но десять точно есть». Для ясности: в «собрание сочинений» Хафиза входит лишь один каноничный сборник стихов. То есть речь идет о шести, девяти или десяти разных изданиях одной и той же книги с идентичным текстом — так сильна любовь иранцев к национальному поэту.

Кстати, как гадают люди в ваших краях? Карты таро? На кофейной гуще? Может, при помощи монетки или зеркала? В Иране гадают исключительно по Хафизу. Способ простой: наугад открываете томик стихов и читаете — вот и ваша судьба. Есть даже специальная ночь для гадания — Шаб-е Ялда, самая длинная ночь в году в декабре, или, если быть точным, в ночь с 30-го азара на 1-е дея по иранскому календарю. А в Ширазе у мавзолея Хафиза, где всегда толпится народ, стоят «гадальщики» с волнистыми попугаями (морг-е эшг). Гадальщик предложит птице стопку цветных листочков со стихами средневекового поэта, а та клювом вытащит тот, в котором таится ваше будущее. Вам вежливо скажут: «габелетун надаре», это вам ничего не стоит. Значение у ритуальной фразы ровно противоположное — попугаю, точнее его хозяину, полагается заплатить.

Теперь самое главное: из стиха Хафиза о своей судьбе вы, скорее всего, ничего не поймете. Поэтика Хафиза славится сложностью и многозначностью, трактовать его газели[67] можно по-разному, и сами иранцы далеко не всегда понимают, что в них к чему. Поэтому в специальных изданиях Хафиза для гадания после каждого стихотворения следует комментарий — что оно означает. На листочке со стихотворением, которое вам выдаст попугай, тоже будет красоваться аккуратное пояснение.

Вторым в пантеоне иранских поэтов идет Фирдоуси (940–1020). Его я уже неоднократно упоминал, рассказывая о бессмертной иранской нации — именно Фирдоуси создал монументальную поэму «Шахнаме», она же «Книга царей», запечатлев в стихах огромный пласт легенд доисламского прошлого. Поэт номер три — Саади (1210–1292), он же «соловей из Шираза» с его нравоучительными поэмами «Бустан» и «Голестан» (первую из них в 2002 году газета The Guardian включила в список 100 величайших книг всех времен[68]). Дальше идет тройка примерно в равной степени почитаемых поэтов: Омар Хайям (1048–1131), которым завлекают на персидский даже незрелых абитуриентов в российских вузах, суфийский мистик Джалаладдин Руми, он же Мулана или Мевлана (1207–1273), и мастер выдумывания новых слов Низами Гянджеви (1141–1209). Замыкают общепризнанную «великую восьмерку» поэты-суфии Джами (1414–1492) и Аттар (1145–1221).

Особое место среди этих имен для меня занимает все-таки Омар Хайям. Удивительно, но этот поэт гораздо более популярен в мире, чем в самом Иране — можно сказать, что его вариант иранской поэзии «экспортный». Маленькие и простые рубаи, в каждом из которых четыре строчки и одна емкая мысль. Легко перевести, легко воспринять, легко запомнить. А в Иране при упоминании столь знаменитого Хайяма скорее вспомнят, что он был придворным астрономом и разработал иранский календарь, по которому страна живет по сей день. Календарь — отдельный предмет иранской гордости, он точнее григорианского, а каждый новый год вычисляется с точностью до секунды. Так, новый 2024 год по иранскому календарю наступил 20 марта в 06 часов 36 минут 26 секунд.

Впрочем, я благодарен Омару Хайяму все же не за календарь. Он единственный иранский поэт среди великих, по которому персидский можно учить. Хафиз, Фирдоуси, Саади, Руми, Низами, Джами и Аттар прекрасны, но даже если усердно штудировать язык лет десять подряд, из их творчества поймешь в лучшем случае половину. Хайям писал свои рубаи почти тысячу лет назад, но тем же персидским языком, на котором говорят сегодня — его легко воспринимают даже дети или иностранцы.

Спустя всего несколько месяцев после начала обучения в РосНОУ мой преподаватель, профессор Александр Анатольевич Веретенников, заставил меня выучить первое стихотворение на персидском — конечно, Омара Хайяма:

С тех пор эти строчки я легко читаю на иранский манер (с характерным ритмом) в любой ситуации. Учил я позже и многие другие иранские стихотворения, но припомнить и правильно прочесть в нужной ситуации вряд ли смогу, особенно если буду читать перед носителями языка — обязательно ошибусь.

Зато как много раз меня выручали четыре строчки Хайяма! Эти рубаи я читал иранцам в России и Иране, университетским преподавателям и подвыпившим студентам, дипломатам и чиновникам министерств Исламской республики — везде они встречали абсолютный успех и одобрение. Так что спасибо Омару Хайяму и профессору Веретенникову за этот простой лайфхак — в любой непонятной ситуации, если рядом иранцы, повторяй: «харгез дел-е ман зе эльм махрум нащод…» и сойдешь за умного.

Хайям, Саади, Хафиз, прочие иранские поэты первого ряда — всех их почитают и за пределами Ирана. Но эти имена принадлежат «шести векам славы»: отсчет начался в X веке с Саади и закончился в XV веке на Джами. Последующие три века сами иранцы склонны рассматривать как период упадка национальной культуры: не без поэтов, не без писателей, но сравнимых шедевров не появлялось. В XIX же веке правила игры изменились: началась эпоха модерна, а прогресс и новые технологии основательно размыли границы между государствами, в том числе и культурные. Как и везде, национальная традиция в Иране начинает жить в постоянном контакте с традицией мировой. Именно тогда мир по-настоящему узнал и полюбил иранских поэтов-классиков — благодаря переводам.

Впрочем, ни в XIX, ни в XX веке Иран не подарил миру литературных звезд, сравнимых со средневековыми поэтами. Речь именно об общемировой славе — литераторов, популярных внутри страны, в Иране хватало. Был Ирадж Пезешк-зод (1927–2022), автор сатирического романа «Дядюшка Наполеон», цитаты из которого знает почти каждый иранец, подобно тому как большинство россиян помнят строчки из «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка». Был Садег Хедаят (1903–1951), «иранский Кафка», мрачный модернист, покончивший с собой в эмиграции. Была Форуг Фаррохзад (1935–1967), поэтесса, отстаивавшая права женщин в патриархальном иранском обществе. Есть любопытные произведения и у писателей Исламской республики — к примеру, философский роман-притча о ирано-иракской войне «Шахматы с Машиной Страшного суда» авторства Хабиба Ахмад-заде. Но никто из иранских писателей пока не получал Нобелевскую премию по литературе, и, при всем уважении к Хедаяту, Фаррохзад или Пезешк-зоду, популярностью, сопоставимой с Габриэлем Гарсиа Маркесом или Орханом Памуком, они в мире не пользуются.

Уже на рубеже XX–XXI веков вышли заметные и даже нашумевшие произведения об Иране, написанные иранцами — «Персеполис» Маржан Сатрапи (2000), «Читая «Лолиту» в Тегеране» Азар Нафиси (2003), «Крыши Тегерана» Махбода Сераджи (2009). Но все эти книги созданы писателями-эмигрантами за пределами Ирана, на английском или, в случае Сатрапи, французском языке. То есть большой вопрос, принадлежат ли они к персидской литературной традиции.

Сами иранцы признают: в современной национальной литературе есть достойные имена и произведения, но нет равных по масштабу «шести векам славы». Впрочем, современному Ирану есть чем гордиться и без значительных успехов среди поэтов и писателей. Иранская архитектура, особенно искусство строительства мечетей, вплоть до XX века задавала тренд во многих странах Ближнего Востока и Центральной Азии. Так, известные памятники Бухары и Самарканда — почти образцовые примеры иранской архитектуры. А национальная религиозная традиция: трактаты, философия, образование — и по сей день имеют огромное влияние в исламском мире, особенно среди шиитов. И это тоже часть культурного наследия.

Впрочем, когда речь заходит о более современных видах искусства, все становится сложнее: Исламская республика своими законами серьезно ограничивает свободу творчества. Правда, это не значит, что свободное творчество в теократии невозможно — но существовать приходится под серьезным давлением. Пожалуй, наиболее ярким примером здесь послужит иранская музыкальная сцена.

Что приходит вам в голову, когда в контексте музыки вы слышите слово «андеграунд»? Может быть, британская группа Coil? Или хрипящие ранние записи Егора Летова? Мне с моими музыкальными предпочтениями скорее вспоминается хип-хоп, вроде гангста-рэпа от N. W. A., кассетных записей «Многоточия» или раннего Оксимирона[70]. В общем, сразу думаешь о самобытных артистах, которые без денег и связей, через маленькие сцены продвигают свой взгляд на искусство, ломающий каноны прежних лет. И, конечно, в конце ждет голливудский хэппи-энд: настоящий талант все равно пробьется, получит свою премию Grammy или, по крайней мере, начнет зарабатывать миллионы на стриминге и многотысячных концертах.

В Иране я несколько расширил свое понимание того, что такое андеграунд, потому что в Исламской республике к нему относится фактически вся популярная музыка. Речь не о том, что артисты непонятны критикам или их не принимает мейнстрим. Они в буквальном смысле запрещены: нельзя продавать пластинки, нельзя давать концерты, нельзя даже исполнять эту музыку. И здесь никто не надеется на хэппи-энд — просто твоя музыка под запретом и так будет всегда.

В стране под запретом рок, рэп и практически любые песни с женским вокалом (по законодательству Исламской республики, женщинам запрещено петь соло, только в хорах). Чтобы получить лицензию на творчество и чувствовать себя в рамках закона, надо идти в министерство культуры. Каковы шансы, что вам дадут это разрешение? Ответ можно найти в документальном фильме «Рейв в Иране» 2016 года. Два диджея, играющих электронную музыку, отправляются в минкульт, где пытаются получить нужную лицензию, и там беседуют с чиновниками.

Очевидно, диджеи специально подстроили этот разговор и сняли скрытой камерой, чтобы включить в фильм. Их реплики, обращенные к чиновникам, вполне рациональны для западных зрителей (а ответы чиновницы, наоборот, абсурдны), но в Иране такие вопросы звучат наивно, как едва прикрытый стеб. Здесь все и так хорошо знают, что к чему в музыкальной индустрии. Если вы занимаетесь не классической иранской музыкой, то обречены на подпольную деятельность. А значит, не будет ни заработка, ни концертов, кроме подпольных. Впрочем, это еще не значит, что о вас никто не узнает. У многих «андеграундных» артистов в Иране многомиллионная аудитория — интернет дает возможность донести свой голос до слушателя.

— Что будем слушать? — спрашиваю я иранку чуть моложе 30 лет, сидящую на переднем сидении моей машины.

— Не знаю, все что хочешь.

— Ты не против «Зед-бази»?

— Ты их знаешь? — удивленно реагирует она.

— Ну да, немного знаком с творчеством.

Моя подруга отвечает, что иранцы ее поколения не могут быть равнодушны к «Зед-бази»: они заслушивались их треками в старших классах и университете. Группа «Зед-бази» (Zedbazi), наравне с хип-хоп-исполнителем Хичкясом (Hichkas), считаются родоначальниками рэпа в Иране. По крайней мере, именно они сделали этот жанр популярным. Когда свободная музыка только начинала пробиваться через очень низкоскоростной в то время иранский интернет, эти ребята поразили молодежь текстами про тусовки с обилием сленговых фраз и обсценной лексики. Для многих все это стало настоящим откровением.

«Мне было примерно семнадцать или восемнадцать, когда я впервые услышала «Зед-бази». Тогда в Иране была только попса и традиционная музыка. Я впервые слушала песни о том, что действительно меня волновало, на понятном мне языке, — рассказывает мне другая иранская приятельница, также в возрасте около 30 лет. — Помню песню «Розовые сигареты» («Сигар-е сурати»). Я тогда вообще не знала, что такие сигареты бывают. Думала, это просто метафора. Начала обсуждать с друзьями в университете, и мне сказали, что правда такие есть. Я тогда пошла в магазин и купила себе розовые сигареты, хотя вообще не курила». История похожа на то, как знакомятся с современной музыкой ребята в России или западных странах, если не считать, что в Исламской республике это, строго говоря, нелегально. Впрочем, до поры до времени власти закрывают на это глаза.

Сегодня в Иране, как и во всем мире, самой популярной музыкой становится рэп. Тысячи исполнителей, множество жанров, поджанров и стилей. Одни рэперы делают остросоциальные песни о тяжелой жизни бедняков, другие критикуют власти, третьи, напротив, сторонятся политики и рассказывают про свою беззаботную жизнь.

Проводником в мир современной музыки, помимо интернета, служит «Радио Джаван» — музыкальный канал и стриминговый сервис, который вещает на Иран из-за рубежа. Надо сказать, что многие иранские исполнители, которых крутят на «Радио Джаван», продолжают жить в Исламской республике. Пока ты не поешь про политику, тебя не трогают (то есть не арестовывают), хотя и не дают лицензию. Но все-таки наиболее популярные артисты постепенно перебираются за рубеж — обычно в Турцию, а кто побогаче — в Европу или США. Там, за границами Исламской республики, можно не только не бояться ареста, но и давать концерты. Конечно, стадион на тридцать тысяч из иранцев-иммигрантов не соберешь, но небольшой клуб на несколько сотен человек где-нибудь в Стамбуле — вполне. В Иране такие концерты тоже проходят, но тут над исполнителями всегда нависает угроза облавы и ареста.

Насколько популярен «иранский андеграунд», хорошо показывает феномен репера Таталю (Tataloo). В августе 2020 года он выложил на ютуб свой трек «Йе сарам бе ма безан». Название можно перевести как «Загляни как-нибудь» — песня, конечно, про любовь. Трек вызвал такую бурю эмоций у иранской аудитории, что видео с ним набрало рекордное количество комментариев для всех ютуб-видео в мире — 19 миллионов. Ни один из западных артистов не стоит даже близко по этому критерию. Это вдвойне показательно, учитывая, что ютуб в Иране заблокирован — то есть желающие откомментить пробивались через VPN. Таталю принадлежат и другие рекорды, например, 18 миллионов комментариев в инстаграме и 626 тысяч человек одномоментно на лайв-трансляции.

Рэпер стал настоящим феноменом иранской музыки. Его творчество очень разнообразно: есть как предельно мелодичные, по-ирански попсовые песни, так и жесткие треки с быстрым речитативом. А еще Таталю предельно провокативен. Нет общественного табу, которое он бы не пересек: секс, наркотики, оскорбления родственников, стеб над религией — все есть в его музыке. Больше того, сама жизнь Таталю — сплошной перфоманс, причем весьма неоднозначный.

Так, одной из самых обсуждаемых его выходок стал клип, восхваляющий иранскую ядерную программу, выпущенный в 2015 году. В очень качественно снятом видео Таталю читает рэп на борту фрегата «Дамаванд», самого крупного иранского корабля на Каспийском море. В других кадрах того же клипа он красуется прямо перед строем иранских военных. Понятно, что постороннего к иранскому военному кораблю не подпустят и на пушечный выстрел. Клип явно стал следствием сотрудничества между рэпером и Исламской республикой.

Сложно уследить за всеми перипетиями биографии Таталю. Его много раз арестовывала полиция по разным обвинениям, приговаривали к тюремным срокам и ударам плетьми, но он всегда выходил из тюрьмы и то активно критиковал власти, то, наоборот, восхвалял рахбара. На президентских выборах 2017 года рэпер открыто поддержал консерватора Эбрахима Раиси, фото с их встречи тут же разнеслись по интернету. Поговаривают, что Таталю пытался легализоваться и стать первым рэпером в Иране, получившим лицензию. Если это правда, попытка успехом не увенчалась — в 2018-м году ему в очередной раз отказали в выдаче разрешения на творческую деятельность, после чего он уехал за рубеж.

В 2022 году Таталю горячо поддержал протестующих, вышедших на улицы после гибели Махсы Амини, и выпустил трек «Энгеляб-е сольх» («Мирная революция») в поддержку протеста. Понятно, что после этого приезжать в Иран ему было небезопасно. Но Таталю и тут остался самим собой — и в 2023 году вернулся в Исламскую республику. Его тут же задержали и поместили под стражу, где он и находится по сей день. При этом от него тут же зазвучали заявления, где он извиняется за все свои прегрешения, как перед властями Ирана, так и лично перед верховным лидером. Вся жизнь для Таталю — сплошной эпатажный концерт.

Как видно по музыкальной индустрии, творческим людям в современном Иране приходится нелегко: существование под «прессом» государства мешает развитию и ограничивает возможности для роста. В таких условиях иранским исполнителям сложно выйти на международный уровень. Но есть вид искусства, где Иран снискал славу во всем мире и гремит от Лос-Анджелеса до Берлина. Его триумф начался по историческим меркам совсем недавно — как ни странно, уже при Исламской республике.

Исламская революция началась с трагедии в кинотеатре. 19 августа 1978 года несколько злоумышленников забаррикадировали вход в кинотеатр «Рекс» в городе Абадан на юго-западе Ирана и подожгли здание, пока зрители смотрели фильм. В результате погибли несколько сотен человек: звучат оценки в диапазоне от 300 до более чем 400 жертв. По сей день поджог кинотеатра «Рекс» остается самым крупным терактом в истории страны.

Позднее разбирательство показало, что за поджогом стояла группа исламских фанатиков: при шахе многие фундаменталисты видели в кино проявление греховной западной культуры. Но в момент поджога в 1978 году в стране никто не доверял шахской власти, поэтому многие охотно приняли на веру заявления оппозиционных сил, что за терактом стоит сама монархия, организовавшая поджог руками тайной полиции САВАК. Для тысяч людей по всей стране именно пожар в «Рексе» стал тем триггером, который заставил их выйти на улицы и влиться в протест против шаха.

При монархии кино в Иране было специфическим: в 1960-е – 1970-е в кинотеатрах царили, во-первых, голливудские картины, во-вторых, кино, проходившее по категории «фильм-е фарси», буквально «персидских фильмов». Продукцию США консерваторы, пребывавшие тогда в оппозиции, воспринимали как прямую пропаганду, завезенную с Запада, но «фильм-е фарси» возмущали их еще больше — так называли популярное иранское кино, примитивно копировавшее Голливуд и индийский Болливуд: герои этих картин много пели и частенько пили алкоголь, а женщины танцевали полуобнаженными. Надо сказать, что претензии к «фильм-е фарси» были и у многих представителей светской иранской интеллигенции — только они ругали не разврат, а откровенно бездарные сюжеты и никчемную актерскую игру.

После 1979 года, когда к власти пришли исламисты, кино оказалось перед угрозой тотального запрета. Многие среди сторонников Исламской республики поддерживали такой подход. Но нашелся защитник, которому никто не посмел возразить, — сам аятолла Рухолла Хомейни. Верховный лидер осознавал огромный пропагандистский потенциал кинематографа и в своей речи по возвращении из-за границы зимой 1979 года он, помимо прочего, заявил, что революция не против кино, поскольку кинематограф может способствовать исламскому просвещению людей, и особенно молодежи. К тому же сама Исламская революция стала продуктом прогрессистского прочтения исламских норм, детищем модерна, сочетавшим шиизм с левыми, по сути, марксистскими идеями[71]. Так что религиозные догматы оказались достаточно гибкими, чтобы разрешить кино.

В этом решении была не только политика: некоторые фильмы Хомейни по-настоящему любил — например, картину «Корова» Дариюша Мехрджуи. Фильм-притча 1969 года рассказывает о фермере Маш Хасане, потерявшем любимую корову, а вместе с ней и рассудок. В шахском Иране фильм немедленно запретили за то, что он показывал отсталую сельскую глубинку, зато на Венецианском кинофестивале 1971 года «Корова» первой среди иранских фильмов получила престижную награду — приз жюри кинокритиков ФИПРЕССИ. Впоследствии рахбар не раз упоминал «Корову» как пример качественного просветительского кино.

Первые десять лет существования Исламской республики шло становление новой киноиндустрии. Знаковые картины того времени — «Башу, маленький чужак» Бахрама Бейзаи, рассказывающий о ребенке, бегущем от ужасов ирано-иракской войны (его сняли в 1986-м, но разрешили выпустить только в 1989-м, когда война закончилась), и «Где дом друга?» Аббаса Киаростами (1987). Оба фильма отметили призами на международных фестивалях, и они подхватили дореволюционную «новую волну». А либерализация политической системы после смерти Хомейни в 1989 году открыла для киноиндустрии в Иране дополнительные возможности. Прежде всего, как и во всех других сферах, ослабла цензура, к тому же укрепилась экономика, в индустрию пошли какие-то деньги. В последующие десятилетия иранские режиссеры становятся постоянными гостями ведущих международных кинофестивалей. Мир узнает о Бахмане Гобади, Мохсене Махмальбафе, Маджиде Маджиди и других.

Безусловное признание иранское кино получило в 1997 году, когда на Каннском фестивале картина Аббаса Киаростами «Вкус вишни» настолько впечатлила жюри, что ей дали «Золотую пальмовую ветвь» — возможно, высшую награду авторского кино современности. Размеренный, неторопливый фильм о самоубийстве и любви к жизни на фоне западного кино того времени выглядел посланием из другого мира. В Киаростами признали гения, а иранское кино окончательно превратилось в феномен мирового значения, главный продукт культурного экспорта современного Ирана.

Еще одной важной вехой в победном шествии иранского кино по миру стал фильм «Развод Надера и Симин» 2011 года режиссера Асгара Фархади. Драма о супружеской паре, пытающейся развестись (она хочет уехать из Ирана, он не может покинуть больного отца), анализирует кризис семьи. Картина моментально получила международное признание — на Берлинском фестивале «Развод Надера и Симин» забрал главный приз, «Золотого медведя». Фархади превратился в одного из самых известных иранских режиссеров, особенно после того как получил еще более заметную статуэтку — «Оскар» в категории «Лучший фильм на иностранном языке».

Казалось бы, большего триумфа нельзя и желать, но поход Фархади за западными наградами не закончился. Вскоре режиссер, гражданин Исламской республики, стал своего рода символом борьбы с расизмом — причем в США.

В 2016 году вышел новый фильм Фархади «Продавец» (в российском прокате фильм выходил как «Коммивояжер»). Снова семейная драма: на этот раз в фокусе молодая пара, чья совместная жизнь трещит по швам после страшного события. Некоторые критики сетовали, что Фархади пытается второй раз войти в ту же реку, и новый фильм отчасти копирует «Развод Надера и Симин» — и все-таки «Продавца» ждал серьезный успех: приз в Каннах за лучший сценарий и награда за лучшую мужскую роль для Шахаба Хоссейни, сыгравшего мужа.

Американская академия еще и включила фильм в список номинантов на звание лучшего фильма на иностранном языке, однако фаворитом фильм не считался. Мало кому удавалось выиграть второго «Оскара» в этой категории, да и конкуренты были вполне достойные. Но тут в историю вмешался президент Дональд Трамп.

27 января 2017 года, за месяц до «Оскара», Трамп подписал указ, запрещавший гражданам семи мусульманских стран, включая Иран, въезжать в США, якобы под предлогом борьбы с терроризмом. Сторонники Демократической партии, как и многие мировые политики (включая руководство Ирана), раскритиковали новую норму как расистскую и исламофобскую. Указ в том числе разлучал семьи: множество родителей, не будучи гражданами США, не могли вернуться к своим детям, которые получили американское гражданство по рождению и жили в Соединенных Штатах.

Под действие указа попал и Асгар Фархади вместе с членами съемочной группы «Продавца»: всем им было запрещено приезжать на вручение «Оскара». Члены Американской киноакадемии, преимущественно сторонники демократов, и так терпеть не могли Трампа, но теперь этот вопрос стал еще и личным — унижению подвергся их коллега. Затем, правда, последовало специальное послабление: власти заявили, что Фархади может приехать в США в качестве исключения, только на вручение премии. Но тут уже сам режиссер заявил, что ни в коем случае не приедет. «Настоящим я выражаю свое осуждение несправедливых условий, навязанных как моим соотечественникам, так и гражданам остальных шести стран, пытающихся легально въехать в Соединенные Штаты Америки», — заявил он газете The New York Times.

26 февраля 2017 года Американская киноакадемия объявила победителей, и в номинации «Лучший фильм на иностранном языке» выиграл «Продавец». Отсутствовавший на церемонии Фархади получил второго «Оскара» в этой номинации. Зал аплодировал стоя. Так кино Исламской республики неожиданно стало символом борьбы с расизмом и ксенофобией в Соединенных Штатах Америки.

6 февраля 2016 года в московском кинотеатре «Октябрь» на Новом Арбате состоялась необычная премьера — закрытый показ фильма «Мухаммад, посланник Всевышнего», самой дорогой картины в истории иранского кино. На ее создание ушло 630 миллиардов риалов (около 40 миллионов долларов). Цель была амбициозной — создать культовую картину для мусульман всего мира, при этом made in Iran. Снимали фильм в Куме — одной из «религиозных столиц» Исламской республики. Режиссером выступил Маджид Маджиди, прославленный автор с мировой репутацией: в 1997 году его трогательную картину «Дети небес» про бедные окраины Тегерана первой среди иранских фильмов номинировали на «Оскар», задолго до успеха Фархади.

В тот момент я работал главным редактором портала «Иран сегодня», так что билет в «Октябрь» достался и мне. Публика собралась своеобразная: ползала занимали правоверные мусульмане, в основном бородатые мужчины в рубашках и мусульманки с покрытыми головами. Другую половину оккупировала московская богема, падкая на закрытые показы: парни-хипстеры и девушки в ярких платьях с глубокими декольте. Людей в эти две группы будто специально отбирали так, чтобы контраст вышел максимальным.

Презентовал премьеру лично Никита Михалков, толкнув речь о своем отношении к исламу, которое, как он выразился, «было решено в один день». Заслуженный деятель культуры рассказал, что когда-то посетил татарскую деревню близ Нижнего Новгорода. «Стоит мечеть. Очень красивая, минарет. Мы поднялись наверх — и пейзаж: поля, березы, река. Абсолютно русский пейзаж», — красочно вел повествование режиссер. Затем Михалкову сообщили, что мусульмане жили в этих краях на протяжении последних восьмисот лет. Тут Никита Сергеевич пафосно заявил:

— И я понял, что для таких людей, которые здесь живут, ходят в мечеть, этот русский пейзаж такой же родной, как и для меня! И нет здесь разницы: если надо, эти люди, которые ходят в мечеть и исповедуют ислам, с автоматами в руках будут защищать этот пейзаж!

Фрагмент про автоматы прозвучал с фирменным михалковским надрывом.

После трех часов фильма журналисты, специализировавшиеся на Иране, отправились на пресс-конференцию, где присутствовали оба режиссера: иранский и российский. Маджиди выглядел старым и уставшим (даром что младше своего визави на четырнадцать лет). Зато Михалков был весел и жутко доволен, будто это у него в «Октябре» только что прошла премьера. «Блестяще! — говорил он иранскому коллеге, усердно тряся его руку. — Я мечтаю снять такую же картину про Христа!». Маджиди что-то вяло бормотал в ответ, разобрать слова было сложно.

Сам «Мухаммад, посланник Всевышнего» произвел смешанное впечатление. Качество картинки, цвета, спецэффекты, съемка масштабных сцен — ко всему этому придраться невозможно. Фильм очень отличался от авторского иранского кино, как правило, малобюджетного, и было видно, что Маджиди замахнулся на настоящий блокбастер. Но сюжет получился настолько запутанным, что продраться сквозь него и все понять имели шанс разве что зрители, знакомые с историей раннего ислама на уровне богослова. Я, как мне казалось, имел неплохое представление о жизни пророка Мухаммада — все-таки историю ислама и учил в университете, и штудировал факультативно. Однако добрую половину сцен все равно не распознал.

В мусульманском мире «самый дорогой фильм в истории Ирана» приняли скорее холодно. Одни сочли оскорбительной саму идею снимать кино о пророке (хотя лицо Мухаммада, как и положено, в фильме не появляется). Другие заявляли, что кино — шиитская пропаганда и Тегеран пытается продвигать свое видение ислама. Нельзя сказать, что создание фильма прошло незамеченным, но сама картина в итоге не снискала ни признания, ни популярности. Изначально объявлялось, что речь идет о трилогии, «Мухаммад, посланник Всевышнего» рассказывает о детстве пророка, и это лишь первая часть. Но в итоге ни второй, ни третий фильм так и не сняли. Очевидно, проект оказался неудачным — блестящий режиссер с максимальным бюджетом создал весьма посредственную работу.

Герой повести «Гадкие лебеди» братьев Стругацких примерно так описывал этот феномен:

«Господин президент воображает, что купил живописца Р. Квадригу. Это ошибка. Он купил халтурщика Р. Квадригу, а живописец протек у него между пальцами и умер».

Природа человеческого таланта сложна, но без искренности талант не работает. Вероятно, в этом и заключается секрет того, что великое иранское кино не породило великой пропаганды идеалов Исламской революции. Кто-то из иранских режиссеров критикует власть (о них речь пойдет ниже), кто-то — нет. Признанные во всем мире Аббас Киаростами, Маджид Маджиди, Асгар Фархади — не антирежимные художники. Исламской республики в их фильмах вообще словно нет, зато есть непростая, самобытная и трогательная иранская действительность. Однако всемирно известных и глубоких картин, прославляющих исламские ценности или революцию, Иран, несмотря на все попытки властей, так и не создал.

Конечно, есть неплохо снятые фильмы про ирано-иракскую войну, вроде драмы «Траншея 143» Наргес Абьяр, где рассказывается о матери, годами ждущей своего сына с фронта, или «От Кархе до Рейна» Эбрахима Хатамикия про судьбу инвалида иракской химической атаки. Но такие картины в лучшем случае стали «проходным артхаусом»: ни внимания критиков, ни настоящей популярности в самом Иране.

Михалкова, так радовавшегося премьере фильма «Мухаммад, посланник Всевышнего» я, к своему удивлению, вспомнил в Иране в 2022 году. Тогда, отмечая новый год Ноуруз в гостинице на острове Кешм, я разговорился с иранской семейной парой около сорока лет. Они немного пожаловались на власть, на систему образования, на то, что молодежь все меньше читает иранскую поэзию. А дальше в разговор ворвался Никита Сергеевич.

— Кстати, мы буквально вчера посмотрели один фильм российского режиссера, нам очень понравился… Как он назывался? — спросила жена у мужа.

— «Утомленные солнцем» Никиты Михалкова. Он еще «Оскар» получил, — ответил супруг.

— Да-да, Михалков блестяще показал жизнь в авторитарном государстве, — подхватила жена.

— Хороший фильм, — поддержал их я. — А вы знаете, что сейчас Михалков без конца прославляет власть и ведет на российском телевидении передачу «Бесогон» про традиционные ценности?

— Да ладно?! — удивилась она. — Тот же человек, который снял такой антисталинский фильм!

— Да, теперь он немного изменился.

Она задумчиво посмотрела в темноту.

— У всех с годами появляются черви в голове, — сказала она после паузы. — Увы, все мы такие…

Национальный кинематограф стал одной из визитных карточек современного Ирана. Режиссеров из Исламской республики приглашают в жюри ведущих международных фестивалей, включают в символические списки лучших за все времена, предлагают снимать фильмы за рубежом. Так, главный оскароносец Ирана Асгар Фархади после «Развода Надера и Симин» и «Продавца» снял в 2018 году в Испании фильм «Лабиринты прошлого» с Пенелопой Крус и Хавьером Бардемом. Можно сказать, что с конца XX века кино, как когда-то поэзия, стало главной статьей иранского культурного экспорта. Сегодня амбициозные режиссеры из Исламской республики снимают кино, ориентируясь не столько на иранского зрителя, сколько на мировую аудиторию. Все хорошо понимают: великим тебя сделает Каннский или Венецианский кинофестиваль, а не «Фаджр», их тегеранский аналог.

Причина мирового успеха (помимо очевидного таланта иранских режиссеров) еще и в том, что кинематографисты из Исламской республики говорят на понятном миру языке. Все они учились на иностранном, прежде всего западном материале, стремились стать частью глобальной традиции: первые мэтры иранского кино, вроде Мехрджуи, Киаростами и Бейзаи начинали снимать еще до 1979 года, когда в культурной жизни страны доминировало западное влияние. Оперируя классическим киноязыком, понятным во всем мире, иранские авторы ставят героев в национальный контекст. Истории, рассказанные во «Вкусе вишни», «Разводе Надера и Симин» и других иранских шедеврах, разворачиваются в незападной стране, живущей по своим законам, но говорят о вещах универсальных, интуитивно понятных зрителю во всем мире, будь то размышления о самоубийстве или распад семьи. В иранском кино западные критики видят понятный им продукт, при этом дополненный реалиями далекого от них мира — такое сочетание знакомого и нового очаровывает.

Не стоит забывать и о политической составляющей. Иранское кино было бы выдающимся и вне актуального контекста, но тот факт, что такие фильмы снимают не просто в автократии, но в исламской теократии, где кричат «Смерть Америке!», нарушителей закона бьют плетьми, а женщинам запрещено появляться на улице без хиджаба, привлекает дополнительное внимание к феномену иранского кино. Людей на Западе поражает этот парадокс: закрытая и несвободная страна — и такое глубокое, гуманистическое, близкое нам кино. Даже изоляция, особенно больно ударившая по киноиндустрии в первые годы после революции, имела свои плюсы: иранские авторы не должны были больше бесконечно конкурировать с Голливудом и подражать ему (никаких «фильм-е фарси»!). Новая власть запрещала говорить на определенные темы, но с точки зрения формы приветствовала эксперимент и самобытность.

Немаловажно и то, что во многих иранских фильмах, в особенности в более поздних работах, иностранный зритель видит торжество западных ценностей (хотя бы на уровне творчества) в стране, где эти ценности запрещают. По мере того как ведущие премии и кинофестивали вроде «Оскара» и Берлинале уделяют все большее внимание политике, талантливую критику Исламской республики изнутри самого Ирана там встречают на ура. Фильмы иранских режиссеров часто говорят и об ущемлении свобод, и о борьбе и страданиях обычных иранцев, которые хотят жить иначе. Так, знаменитый «Офсайд» Джафара Панахи в 2006 году талантливо рассказал миру о запрете для женщин в Иране посещать футбольные матчи мужских команд. За эту работу он получил «Серебряного льва» Берлинского фестиваля. «Никто не знает о персидских котах» Бахмана Гобади в 2009 году завоевал специальный приз Каннского кинофестиваля — фильм показал западному зрителю, как непросто музыкантам в Исламской республике живется под гнетом ограничений и запретов.

Жизнь в данном случае идет вслед за искусством — многие из талантливых режиссеров, балансируя между допустимым и недопустимым в их стране, перешли черту и поплатились за это. Кто-то, включая режиссеров Бахрама Бейзаи, Бахмана Гобади и Мохсена Махмальбафа, из-за чрезмерной смелости их работ были вынуждены покинуть Иран, другие, вроде Мохаммада Расулофа и Джафара Панахи, неоднократно оказывались в тюрьме. Такие трагические истории хорошо ложатся в нарратив о свободолюбивом иранском кино и привлекают к феномену дополнительное внимание. Один из последних примеров — история Мохаммада Расулофа. В 2024 году Расулофа, ветерана иранского протестного кино (он уже дважды отбывал тюремный срок за несогласованные съемки и антирежимную «пропаганду»), приговорили к восьми годам заключения. Причиной стал отобранный к участию в Каннском фестивале фильм «Семя священной смоковницы», рассказывающий о протестах 2022 года. Расулоф бежал из страны пешком — с помощью проводника добрался до границы, перешел ее и обратился в консульство Германии. В мае 2024-го он уже был на Каннском фестивале, где под гром аплодисментов принял из рук жюри специальный приз. Специфика Исламской республики ложится на судьбы режиссеров тяжелым бременем, но заслуженно добавляет им веса в глазах международного киносообщества.

Как вообще авторитарная теократия допустила появление столь независимой области культуры? Прежде всего, Тегеран увидел в международном успехе иранских фильмов возможность для пропаганды и рекламы. Награда, которую вручают иранцу в западных странах, подтачивает стереотип об иранской диктатуре: образ государства становится более сложным и объемным, да и свобода самовыражения, стало быть, в нем существует. К тому же первые прогремевшие иранские фильмы (как «Где дом друга?»), да и многие из последующих (как «Развод Надера и Симин») не критиковали власти — хоть и не восхваляли.

Важно и то, что в Иране живет множество поклонников национального кинематографа, есть такие люди и во власти — не одному Хомейни полюбился «иранский артхаус». В этом смысле показателен пример одного из самых титулованных режиссеров Ирана Джафара Панахи. Официально находясь под домашним арестом с запретом снимать кино, он сумел выпустить три фильма: «Такси», «Три лица» и «Без медведей». Все они содержали критику Исламской республики, и все отправились на международные фестивали, завоевав немало наград. Если бы Тегеран и правда хотел заставить режиссера замолчать, сделать это было бы не так сложно. Даже когда в 2022 году Панахи посадили в тюрьму, примерно через полгода всемирно известного деятеля культуры выпустили под залог. Очевидно, что к именитым авторам в Иране отношение особенное, даже если они неприятны руководству страны. Впрочем, ситуация с приговором Расулофу показывает, что политика властей в отношении нелояльных деятелей искусства может ужесточиться.

Еще одна специфическая черта иранского кинематографа — его нишевость. Несмотря на всемирную славу, блокбастеры, на которые пойдут толпы, в Иране делать так и не научились. Славу стране принесли именно авторские работы без больших бюджетов и огромных сборов — знаменитыми они стали за счет идей, амбиций и таланта их создателей. С одной стороны, это лишь добавляет ценности иранскому феномену, умному кино, которое развивает и учит людей. С другой стороны, иранские фильмы — кино фестивальное, которое вряд ли посмотрят миллионы человек. Как-то раз я попробовал обсудить кино с одним иранским программистом, сотрудником посольства в Москве. Дело было сразу после первого «Оскара» Фархади. На вопрос о впечатлениях он ответил так:

— Да, «Развод Надера и Симин» я посмотрел. Ну ничего так, в фильме есть смысл. Но все же «Форсаж–4» мне больше понравился…

P. S. В заключение я хотел бы рассказать о своем любимом иранском режиссере, увы, не настолько широко известном, — Мани Хагиги. Все его фильмы пронизаны непредсказуемыми и непонятными сюжетными поворотами, что отражает главную закономерность: постоянный абсурд в жизни человека — не просто случайность, а следствие самой природы вещей. В российский прокат выходили две последних картины Хагиги: «Приходит дракон» и «Свинья». Сам я больше всего люблю у него «Скромный прием» 2012 года.

В интервью «Газете.ру» Хагиги признавался:

— У меня две старшие сестры, обе замужем, в отличие от меня, — рассказывает мне 35-летняя жительница Тегерана Форуг.

История семьи Форуг — типичная для благополучной, при этом не самой богатой части среднего класса. Мать работает парикмахером, у отца своя мастерская, то есть он мелкий предприниматель. В 2010-е семья отдала под снос свой дом в классическом стиле в центральном Тегеране, чтобы на его месте построили четырехэтажное здание с несколькими квартирами. Для этого отец нашел застройщика и договорился с ним: последний получил бесплатно землю, построил дом и забрал в собственность два этажа. Остальные два этажа остались отцу как собственнику старого дома. Такие схемы в столице Ирана, где земля и недвижимость постоянно дорожают, используют повсеместно.

Выражаясь марксистскими штампами, происхождение у моей собеседницы вполне рабоче-пролетарское. При этом все три дочери получили высшее образование и успешно работают. Старшая — чиновница в одной из госструктур, средняя — в коммерческой фирме, младшая, моя собеседница — переводчица и преподавательница в университете.

— А дети у твоих сестер есть? — спрашиваю я.

— Нет. Средняя не хочет детей. Старшая хочет, но они с мужем решили, что пока не время.

— Пока? А сколько ей лет?

— Сорок один год.

Бездетные пары в Иране встречаются регулярно. Если спросить их о причинах, по моему опыту, скорее всего они начнут сетовать на сложные экономические условия — мол, квартиру мы снимаем, зарплата не такая большая, пока (или вообще) не можем позволить себе ребенка.

Экономические аргументы часто звучат и при обсуждении, почему пара не женится. В первую очередь, конечно, их используют мужчины: «На свадьбу денег нет, а семьи требуют полноценную церемонию со всеми вытекающими». Впрочем, многие сегодня в Иране женятся и без свадьбы — просто роспись в официальном органе. Но и тут все не просто. Согласно законодательству, при заключении брака стороны обязаны прописать мехрийе — своеобразный залог, который муж обязан выдать жене по первому требованию. Если мехрийе выдан не будет, жена имеет право обратиться в суд, и мужа посадят в тюрьму.

С помощью такой системы иранские законы гарантируют права женщин, ведь практически во всем остальном — включая право собственности на квартиру, право на опеку над детьми и так далее — муж в гораздо более выгодной позиции. Но отдать мехрийе он обязан, и не обязательно при разводе, а в любой момент, когда этого потребует жена.

Главная проблема с мехрийе в том, что и супруга, и ее семья часто настаивают на том, чтобы вписать в договор максимально большую сумму. Ее можно прописать в иранских туманах, в долларах или любой другой валюте, но обычно она фиксируется в золотых монетах (секке). В результате в брачном контракте часто оказывается сумма, которую муж просто физически не в состоянии предоставить по первому требованию (средний размер — 100 золотых монет, что больше 50 тысяч долларов), что может стать причиной для шантажа: если ты, милый муж, не сделаешь то, что я прошу, то я потребую мехрийе, а раз ты не можешь его выплатить, то ты сядешь в тюрьму. По состоянию на конец 2022 года из-за невыплаты мехрийе в иранских тюрьмах сидели 2300 человек[72]. Не каждый готов оказаться в таком положении, поэтому и жениться многие не торопятся.

Иранцев можно понять, когда они говорят, что не вступают в брак и не заводят детей из-за экономических проблем. Но фундаментальная причина кроется все же не в экономике, а в демографическом переходе. Иран в этом плане идет в ногу со всем миром — коэффициент рождаемости в Исламской республике в последние годы составляет около 2.0 при среднемировом показателе в 2.3. Отношение к детям и семье меняется везде, ключевая причина здесь — переход от доиндустриального и аграрного общества к индустриальному и постиндустриальному.

В традиционном обществе вплоть до XIX века необходимо было иметь как можно больше детей. Новый ребенок, особенно мальчик — новый работник, а чем больше работников, тем выше шанс семьи не умереть с голоду. Но в результате индустриальной революции общество перестало зависеть от погоды, урожаев и площади обрабатываемой земли — новые технологии позволили производить пищу усилиями небольшого количества людей. Эти изменения в основном пришлись на XX век: в Российской империи на 1897 год 74% населения были заняты в сельском хозяйстве, а в России в начале 2021 года лишь 6%[73]. То же самое справедливо и для Ирана. В 1906 году количество людей, занятых в сельском хозяйстве, было эквивалентно 90% населения, а к 2021 году — лишь 16% (меньше, чем в среднем по миру, где этот показатель равен 23%)[74]. Сегодня рожать много, чтобы выжить, уже не нужно.

Более того, дети превратились в дополнительную экономическую нагрузку. В отличие от аграрного общества, где ребенок начинал работать с 14 лет, а то и раньше, сегодня взросление длится куда дольше. Ребенка надо обеспечивать, пока он не закончит школу, а то и вуз. Отсюда и формула «дети — это роскошь», справедливая сегодня для большей части стран мира.

Впрочем, иранский демографический кейс — не просто часть общемировой тенденции. Исламская республика потратила немало сил, чтобы снизить рождаемость в стране.

В значительной части мусульманских стран во второй половине XX века число жителей выросло взрывными темпами. Причина — так называемый второй демографический переход. С приближением индустриальной и постиндустриальной эпох не только снижается рождаемость: падает детская смертность, а люди начинают жить дольше — за счет распространения лекарств, акушерства, вакцинации, антибиотиков и прочих благ цивилизации.

Второй демографический переход приходится на тот период, когда рождаемость по инерции еще высока, а детская смертность постепенно сокращается. В Европе процесс шел относительно плавно: новые медицинские технологии приходили постепенно, одновременно снижалась рождаемость. Однако во второй половине XX века достижения западной медицины становятся массово доступными и быстро проникают в развивающиеся страны. В этих странах падает детская смертность, увеличивается продолжительность жизни — а детей заводят все еще очень много. (Снижение рождаемости придет и в эти страны, но позже.) В течение жизни одного-двух поколений население может вырасти в два-три раза. По данным Всемирного банка, население Египта в 1980 году составляло 43 миллиона человек, в 2020 году — уже 107 миллионов. В 1991 году в Афганистане жило 10 миллионов человек, в 2020 году — 40.

Аналогичная история наблюдалась и в Иране, причем второй демографический переход во многом совпал с первым десятилетием существования Исламской республики, и не случайно. Достижения западной медицины начали активно проникать в страну еще в эпоху Пехлеви, особенно во время правления Мохаммада-Резы, но при монархии скорее оставались привилегией элиты, и у большей части населения к современным лекарствам и клиникам доступа не было из-за экономических барьеров и неразвитой социальной политики. Исламская республика быстро продвинулась в этом вопросе. В частности, у иранок появилась возможность бесплатно рожать в больницах. К тому же исламисты, придя к власти, запретили контрацепцию и призывали всех рожать больше детей — на тот момент эти призывы были куда эффективнее, чем в XXI веке.

В результате прирост населения, оформившийся еще при шахе, в первое десятилетие Исламской республики ускорился — несмотря на то, что почти все 1980-е годы страна пребывала в состоянии страшной войны с Ираком, численность жителей примерно за то же десятилетие подскочила почти в полтора раза: с 38 млн в 1980 году до 55 млн в 1990-м.

Такие темпы не только впечатляли иранское руководство, но и пугали. Что делать со всей этой молодежью? Экономический рост за ростом населения очевидно не поспевал — был риск оказаться в стране с миллионами нищих и безработных, а никакой власти такого не хочется. Чуть раньше с похожей проблемой столкнулся Китай, который с 1979 года ввел политику «одна семья — один ребенок».

В Иране обошлось без радикальных ограничений, но девяностые годы стали периодом активного пересмотра основ государственной политики, в том числе и в области демографии: исламисты призывали население обстоятельно планировать семью, появилась формула, что в мусульманской семье пристало заводить не более двух детей. Контрацепцию не просто легализовали снова, но и активно продвигали — в Иране построили первую на Ближнем Востоке фабрику по производству презервативов, которая уже к концу 1990-х производила около 70 миллионов изделий в год. Жаловаться на отсутствие спроса, очевидно, не приходилось.

Иран и в XXI веке — абсолютный лидер среди мусульманских стран по использованию контрацепции. В конце 2010-х 73% населения прибегали к ней, причем 59% людей практиковали современные методы. По первому показателю среди мусульманских стран наравне была только Турция, по второму — никто[75].

Курс на снижение темпов естественного прироста населения в Иране, взятый в 1990-е, оказался очень эффективным. Если в 1980-е годы коэффициент рождаемости колебался от 5 до 6,5, то в 1999 году он снизился до 2,1 — то есть упал почти в три раза, до уровня ниже среднемирового.

Конечно, иранцы стали меньше рожать не только и не столько из-за призывов властей. Изменение отношения к семье стало естественным следствием перехода от аграрного общества к постиндустриальному. Кроме того, свою роль сыграла и женская эмансипация, которую Исламская республика активно продвигала и в 1980-е, и в 1990-е[76] — все больше девушек получали образование, в том числе и высшее, что влияло на пересмотр собственной роли в обществе. Далеко не все женщины теперь видели свою миссию исключительно в деторождении и заботе о семье.

Последующие годы, когда к тому же нарождался иранский средний класс, только способствовали распространению новых ценностей. В 2000-е годы власти Исламской республики осознали новую проблему: после поколения родившихся в 1970-е и 1980-е идет демографический провал. Пока «семидесятники» и «восьмидесятники» в трудоспособном возрасте — все хорошо. Но как только они начнут приближаться к пенсии, кто-то должен будет обеспечивать их своим трудом. Как минимум с 2030-х годов иранское общество будет стремительно стареть.

В конце 2000-х власти принялись снова поощрять рождаемость — появились инициативы по поддержке молодых семей. При Махмуде Ахмадинежаде запустили программу «Мехр», чтобы обеспечить молодоженов доступным жильем. Им выдают кредиты на покупку социальных квартир под нулевой или очень низкий процент. Работает программа до сих пор — правда, из-за специфических критериев выдачи далеко не каждая пара сможет разжиться таким жильем. К тому же эти дома не отличаются качеством и, как правило, расположены в далеких пригородах.

Когда консерваторы консолидировали власть в 2020–2021 годах, методы «стимулирования рождаемости» стали более радикальными. Власти свернули программу раздачи контрацептивов в кочевых племенах страны (эту меру приняли для ограничения распространения ВИЧ и других ЗППП). Ужесточилась борьба с нелегальными абортами — правительство пытается организовать регистрацию всех беременных женщин, чтобы отслеживать тех, кто решит прервать беременность. Аборт по немедицинским причинам в Иране карается тюремным заключением от 2 до 5 лет — и для врача, и для клиентки. При этом, если верить заявлениям официальных лиц Ирана, в стране осуществляется от 350 тысяч до 700 тысяч нелегальных абортов в год.

Наконец, власти пытаются организовать легальный институт сводничества. Для этого по стране начали создавать Центры поиска супругов. Все желающие завести семью могут туда прийти — и им помогут найти родственную душу в соответствии с исламскими нормами (по крайней мере, так задумано). В мае 2023 года руководство страны отчиталось, что за год в Иране создано 33 таких центра[77].

Разумеется, все эти меры ситуацию не меняют. Коэффициент рождаемости с 2019 года так и остается в районе 1,7–1,8, то есть ниже уровня, необходимого для естественного воспроизводства населения. Власти и социологи регулярно сетуют на то, что новое поколение не хочет заводить семью. Как мы помним, именно кризису семьи в Иране посвящен знаменитый фильм Асгара Фархади «Развод Надера и Симин», первое оскароносное кино в истории страны.

Рассуждая о кризисе семьи, власти, конечно, не упоминают один из его аспектов, который прямо противоречит нормам Исламской республики. Добрачный секс в стране запрещен законом, но для молодежи больших городов этого табу уже лет двадцать как не существует. При наличии достаточных социальных связей найти себе бойфренда или герлфренд в Иране не проблема: как правило, здесь знакомятся именно через общих друзей и домашние вечеринки (по понятным причинам такие варианты, как встретить кого-то в баре, клубе или просто на улице в Исламской республике не работают). Судя по опыту моего общения с молодыми иранцами и иранками из среднего класса, об отношениях они думают значительно больше, чем, например, их ровесники в Москве, в том числе потому что не слишком озабочены карьерой в силу высокой безработицы. Большое количество молодых людей с высшим образованием, у которых много свободного времени, есть какие-то деньги (родители помогают) — чем еще им заниматься, как не искать, с кем бы переспать? К тому же большая часть этой молодежи ненавидит Исламскую республику за ее порядки, поэтому секс для них — еще и форма протеста, способ сказать «идите к черту со своими религиозными запретами». Соответственно, многие не спешат вступать в брак и заводить детей, в том числе и по упомянутым выше экономическим причинам.

Вряд ли дело в ошибках Исламской республики — пока ни одной стране мира не удалось развернуть рождаемость вспять после того, как демографический переход свершился[78]. Пособия, поддержка семей и прочие льготы могут лишь немного замедлить снижение рождаемости, или зафиксировать ее в районе коэффициента 2,0. Но такого всплеска, как в иранские 1980-е, когда в семьях было по 5–6 детей, уже не будет. Сегодня Исламская республика — слишком развитая экономически страна со слишком образованным обществом, чтобы люди здесь все время женились и постоянно рожали. Но как обстоят дела в семьях, которые все же получилось создать?

На первый взгляд иранское общество кажется на сто процентов патриархальным: порядки, закрепленные традицией, дополнительно зацементированы государственными законами. Так, девочки и мальчики в иранских школах учатся раздельно, а совместные занятия возможны только начиная с университета. В поездах и метро есть специальные женские вагоны. В стране официально разрешено многоженство. И все это не говоря о строгом исламском дресс-коде: если женщина появится на улице в неправильно повязанном платке или вовсе без него, ей грозит штраф, а при неоднократных задержаниях дело может дойти до тюремного срока. Такое положение вещей бросается в глаза, его критикуют сторонники секуляризма и международные организации — так, эксперты ООН незадолго до принятия закона об ужесточении наказания за нарушение правил ношения хиджаба обвинили Иран в попытке установить «гендерный апартеид».

В то же время иранское общество устроено сложно, и текущие законы не в полной мере отражают ситуацию. Да и с государственными нормами все чуть сложнее. Так, женские вагоны в метро — скорее привилегия, чем притеснение. Мужских вагонов в Иране нет: есть женские и общие, то есть у женщины есть выбор: она может пойти в общий вагон, а может в женский — там и народу обычно поменьше.

Многоженство в Иране непопулярно. За годы жизни в Исламской республике я не встретил ни одной семьи, где практиковалась бы полигиния, а почти каждый иранец, с которыми я общался, на вопрос о таком необычном для XXI века обычае говорит: «У нас так не принято», «Наверное, можно, но я не встречал». То есть в теории в религиозных городах можно обнаружить мужчину с несколькими женами, но это чрезвычайно редкая практика. (Так, власти сообщали, что в 1397 году (21 марта 2018 года — 20 марта 2019 года) в стране было зарегистрировано 630 тыс. браков, из которых только в 1 тыс. случаев речь шла о второй жене[79]). Общество скорее видит в этом странный пережиток прошлого.

Жизнь женщин в крупных городах, несмотря на ограничения вроде обязательного ношения платка и долгое время существовавшего запрета посещать спортивные мероприятия, имеет мало общего с традиционным патриархальным укладом. Судя по моему личному опыту общения, у среднего класса главой семьи почти всегда становится жена. Мужчина, как правило, отвечает за то, чтобы приносить в семью деньги — если, конечно, все идет по плану. Но во всех прочих вопросах, например, как потратить эти деньги, голос женщины играет куда большую роль. Разумеется, все индивидуально, но в крупных городах Ирана ситуация, когда основные решения в семье принимает жена, а муж подчиняется — абсолютно обычная.

Впрочем, достаточно сделать шаг в сторону от большого города, чтобы увидеть совсем другие порядки. В сентябре 2019 года я отправился в небольшое путешествие, чтобы написать репортаж об Ашуре — ежегодном шиитском трауре, и первой остановкой на моем маршруте стал Кашан, трехсоттысячный город посреди пустыни, всего в четырех часах езды от Тегерана.

Кашан считается городом очень религиозным, сохранившим традиционный уклад. Действительно, сложно не заметить отличия от Тегерана. Большая часть женщин ходит в черных чадрах, темп жизни в Кашане размеренный, спокойный, быт города, как и века назад, вращается вокруг базара. Во время Ашуры разница бросается в глаза еще сильнее: на каждой улице развеваются черные знамена, мужчины облачены в черные рубашки, повсюду встречаются палатки, где бесплатно наливают чай и раздают еду. А по вечерам народ массово участвует в траурных мероприятиях, которые я уже описывал в главе, посвященной шиизму в Иране. Зрелище для меня, жителя столицы, непривычное — в Тегеране, конечно, можно встретить традиционные районы, но последние годы большая часть мегаполиса, особенно светский север, почти не менялась во время исламских памятных дат. Здесь же видно, что Ашурой живет весь город.

Пока я прогуливался по одной из центральных улиц недалеко от базара и размышлял о том, что всего в паре часов от Тегерана существует совсем другая жизнь, прямо передо мной распахнулась дверь одного из домов. Оттуда выскочила женщина в чадре, за ней выбежал мужчина и схватил ее за руку, пытаясь остановить. Она развернулась, и я увидел, что весь рот у нее в крови.

Конкретных выражений не вспомню, но пара обменялась короткими репликами на повышенных тонах. Он цыкнул что-то вроде «Иди домой, а то тебя сейчас увидят!», она сначала ответила «Никуда не пойду, ты меня бьешь!», но мужчина — видимо, муж — сказал еще что-то грозное, и она покорно вернулась в дом. Дверь захлопнулась. До этой семьи своеобразный «матриархат по-ирански», свойственный многим тегеранским парам, явно не добрался, и в их доме царят традиционные отношения в самом суровом смысле этих слов. За пределами больших городов такого очень много — и иногда патриархальный уклад приводит к трагедиям.

В конце мая 2018 года я сидел в здании ТАСС на Тверском бульваре, что в центре Москвы, и мониторил новости про Иран (на тот момент я только месяц как пришел в агентство). Картина дня выглядела рутинно: в таких-то районах сообщают о возможных ураганах, такие-то предприятия закрылись. Среди этого я вдруг наткнулся на короткую заметку персидской службы «Би-би-си»: «Самосожжения девушек в районе Дишмук в среднем происходят раз в три месяца»[80]. Британское СМИ ссылалось на иранское агентство ИЛНА. Чтобы уточнить, корректно ли все передано, я полез в первоисточник.

Оригинал представлял собой отчет со встречи главы образовательного департамента района Дишмук на юго-западе страны с чиновниками, занимающимся проблемами женщин. Говорили о том, что девушки в Дишмуке и его окрестностях сталкиваются с рядом проблем: бедность, школ мало, персонала не хватает. А еще, как бы между делом упомянул уважаемый глава департамента, у нас раз в три месяца кто-то из девушек себя сжигает — из-за все той же бедности и принудительных браков[81]. Читалось это не только шокирующе, но и странно. На такой небольшой территории — во всем районе Дишмук живет около 20 тысяч человек — столь регулярные самоубийства невозможно списать на статистическую погрешность.

Поначалу я попробовал найти в открытых источниках информацию об этом региональном феномене: что теоретически может подталкивать молодых жительниц Дишмука к суициду, еще и таким страшным способом? Ничего специфического, впрочем, в Дишмуке не оказалось — бедный район в столь же бедной провинции Кохгилуйе и Бойерахмед, где в общей сложности проживает около 600 тысяч человек. Впрочем, ответ вскоре нашелся — и дело было вовсе не в районе.

По данным Всемирной организации здравоохранения на 2019 год (последние доступные на момент написания книги), в Иране число самоубийств составляет около 5 на 100 тысяч населения — примерно 140-е место из 180 стран. Для сравнения, Россия в 2019 году находилась на 11-м месте с 21,6 случаев суицидов. Иными словами, самоубийства в Исламской республике случаются сравнительно редко. Мужчины уходят из жизни по собственному желанию примерно в три раза чаще, чем женщины, такой «перекос» — тоже дело вполне стандартное. В той же России мужчины кончают самоубийством в семь раз чаще женщин. В обществах, где на мужчин возлагают значительно больше ожиданий, связанных с успехом и карьерными достижениями, чем на женщин, мужчины чаще понимают, что не справляются — и чаще надламываются, порой фатально. Как правило, в более эмансипированных обществах гендерная диспропорция суицидов не так велика.

Однако если взглянуть на статистику самоубийств путем самосожжения, Иран оказывается в мировых лидерах. На этот фактор в разные годы приходилось от 25% до 41% от всех суицидов. Примерно двое из пяти людей, поступающих в иранские ожоговые центры, попадают туда в результате самоподжогов[82]. Больше 60% из тех, кто пытается себя поджечь, погибает. Согласно метаанализу 2018 года, в рамках которого были проанализированы более 5700 попыток самосожжения, абсолютное большинство (более 70%) из тех, кто пытается уйти из жизни таким способом — женщины, причем молодые (средний возраст — 27 лет)[83].

Самосожжение часто ассоциируется с политическим протестом. Буддистский монах Тхить Куанг Дык в 1963 году публично совершил акт самосожжения в Сайгоне, выступив против притеснения своих братьев по вере. Самоподжог измученного придирками полиции торговца фруктами Мухаммада Буазизи в 2010 году стал триггером революции в Тунисе, запустившей цепь выступлений, известных под названием «арабская весна». В российской истории массовые самосожжения встречались в XVII веке, среди старообрядцев, которые протестовали против религиозных гонений, а в 2020 году после проведенного у нее дома обыска акт самосожжения совершила нижегородская журналистка Ирина Славина. В Иране, однако, женщины чаще поджигают себя не по политическим, а по личным причинам.

Типичный портрет человека, решившего покончить с собой таким образом, — девушка от 20 до 30 лет, выданная замуж насильно или по семейным договоренностям. Если смотреть по регионам, чуть чаще случаи самосожжения происходят в курдских районах, но по сути проблема охватывает весь Иран, только не большие города, а бедные сельские районы. Выжившие после самоподжогов в числе причин своего поступка называли контроль каждого их шага со стороны мужа или семьи, необходимость во всем подчиняться родственникам, травлю из-за отсутствия детей, домашнее насилие[84]. Что-то легковоспламеняющееся: бензин, масло, газ — легко найти даже тем женщинам, которых муж или семья не выпускают из дома.

Еще один способ, почему доведенные до отчаяния иранки выбирают самоподжог — демонстративность этого акта. Их последний поступок превращается в послание окружающим. Это протест, но в случае Ирана — как правило, не против властей, а против семьи, насилия и невыносимых бытовых условий. Те, кого удалось спасти, говорят, что совершили ужасную ошибку и жалеют о ней — но выживших меньшинство[85].

Средний возраст вступления в брак в Иране, согласно официальной статистике, составляет примерно 28 лет у мужчин и 24 года у женщин, причем показатель продолжает расти — уже сейчас он немного выше, чем в России, где мужчины вступают в брак примерно в 25 лет, а женщины — в 23 (цифры официальных новостных агентств ИСНА и ТАСС за 2023 год). Соответственно, Исламская республика здесь показывает примерно среднеевропейский уровень.

Однако если анализировать только «среднюю температуру по больнице», велик риск упустить ряд важных подробностей. Согласно законодательству Исламской республики, в Иране браки разрешены для мужчин с 15, а для девушек — с 13 лет. Причем в отличие от многоженства, которое больше ассоциируется с пережитками прошлого, детские браки себя отнюдь не изжили. Государственная статистика говорит, что в 1401 году по иранскому календарю (с 21 марта 2021-го по 20 марта 2022-го) почти 27 тысяч девушек были выданы замуж в возрасте менее пятнадцати лет[86]. Последние годы этот показатель балансирует в районе 20–30 тысяч — то есть каждый двадцатый брак именно такой.

Вопрос детских браков регулярно обсуждается в прессе и даже выносится на рассмотрение в Меджлисе: говорят о возможном увеличении минимального возраста вступления в брак для девушек. Однако пока норма закона остается неизменной. Чаще всего девочек так рано выдают замуж (по договоренности семей) в бедной сельской местности. Власти опасаются, что запрет детских браков сократит и без того низкую рождаемость.

Впрочем, в Иране существуют еще более «специфичные» практики, о масштабах которых мы можем знать лишь приблизительно. Так, в конце 2019 года государственное агентство ИСНА писало, что в стране ежегодно происходит от 375 до 450 убийств чести[87]. В абсолютном большинстве случаев жертвами становятся женщины, которые по мнению их родственников совершили что-то неподобающее — отказались выйти замуж по принуждению, изменили мужу, вступили в интимную связь до свадьбы, сбежали из дома. Чаще всего такое происходит в не самых благополучных районах страны, и снова — как и с самосожжениями — в сельской местности, в провинциях Хузестан, Курдистан, Илам, Систан и Белуджистан.

Отдельные истории об убийствах чести регулярно попадают в иранскую прессу, и всякий раз их встречает волна негодования и возмущения. Так, в 2020 году в Иране активно обсуждалась история 14-летней Рамины Ашрафи. Она жила в провинции Гилян и сбежала из дома с 28-летним мужчиной, но полиция нашла девочку и насильно вернула в семью. На следующий день отец Рамины убил ее серпом, пока она спала. На фоне общественного резонанса дело дошло до суда, и убийца получил девять лет тюрьмы. Но, несмотря на порицание, практика никуда не уходит. И очевидно, об истинных масштабах этой кровавой традиции мы можем только догадываться.

Парадокс внутри парадокса — отношение Исламской республики к гомосексуалам и трансперсонам. Сексуальные связи между людьми одного пола запрещены под страхом уголовного преследования и караются вплоть до смертной казни. Но одновременно с этим в стране разрешен гендерный переход — операции по смене биологического пола проводятся достаточно регулярно, более того, считается, что Иран находится на втором месте в мире по распространенности подобных операций после Таиланда. И если нетерпимость к гомосексуалам — к сожалению, вполне обычное дело для страны с консервативными порядками, где ислам инкорпорирован в государственную систему, то столь большое число операций по транспереходу вызывает удивление.

Такому положению вещей дал старт основатель Исламской республики Рухолла Хомейни — в 1987 году первый верховный лидер страны изучил Коран, сунну и другие источники мусульманского права, не нашел противоречий для помощи людям, чья душа заперта в чужом теле, и издал фетву (решение), официально разрешающую проводить соответствующие операции. Перед этим к рахбару обратилась трансгендерная женщина Марьям Хатунпур Молкара, верующая мусульманка, которую из-за ее идентичности после Исламской революции уволили с работы, подвергли гонениям и на какое-то время даже поместили в психиатрическую больницу. Молкара добилась встречи с верховным лидером и объяснила ему всю ситуацию — в итоге Хомейни постановил, что у нее и подобных ей людей есть право на «смену пола» (транспереход).

В итоге в сегодняшнем Иране совершить транспереход относительно просто. Гендерная дисфория, когда мужчина чувствует себя женщиной или наоборот, в Иране считается психическим заболеванием — это не соответствует Международной классификации болезней МКБ–11[88], зато дает возможность «лечиться» и совершить трансгендерный переход по медицинской страховке, частично за государственный счет. За 2012–2017 годы (наиболее свежие данные) было подано не менее 839 заявлений на соответствующие хирургические операции[89]. Тем, кто успешно прошел процедуры гендерной коррекции, выдают новые документы.

Впрочем, относительная легкость совершения трансперехода по сравнению с другими консервативными странами совсем не превращает Иран в рай для транслюдей. Они сталкиваются с осуждением и травлей, а перед операцией им необходимо пройти множество бюрократических процедур и получить одобрение суда по семейным делам. К тому же Исламская республика придерживается позиции «есть два гендера»: человек может быть только мужчиной или женщиной. Любая небинарность или гомосексуальность находятся под запретом.

Более того, иногда возможность гендерной коррекции используется как инструмент давления на гомосексуалов: им намекают, что это единственная для них возможность открыто существовать в легальном поле. Естественно, транспереход — не лучший вариант для тех, кто испытывает влечение к людям своего пола, но власти Исламской республики в такие подробности не вдаются. Альтернатива — скрывать свою идентичность. Как правило, за теми, кто «не высовывается», иранские силовики не охотятся. Проблемы начинаются, когда человек публично, например, в социальных сетях называет себя геем или лесбиянкой. Те же, кто не бросает вызов системе, могут себя чувствовать в относительной безопасности — так, Парк-е Данешджу у метро «Театр-е Шахр», парк в центре Тегерана, хорошо известен как место социализации представителей ЛГБТ+. Здесь они — прежде всего геи и трансперсоны — каждый вечер собираются, знакомятся и общаются каждый вечер без каких-либо проблем. Но быть открытым квиром в Иране практически невозможно.

Фраза «Иранское общество — очень и очень разнообразное» звучит как клише. А какое общество не разнообразное? Однако даже беглое изучение вопросов семьи и личной жизни показывает, насколько глубока культурная пропасть между жителями этой страны. Иран — государство, где с условно «европейским» отношением к семье в городах соседствуют детские браки в деревнях, а в паре десятков километров от супермаркета, где легко купить презервативы или препараты гормональной контрацепции, могут происходить убийства чести. Сменить биологический пол в стране проще, чем заявить о том, что тебе нравятся люди своего пола. В среднем классе женщина часто выступает в роли главы семьи, зато в деревнях молодые девушки поджигают себя, не выдержав давления мужа и травли родственников.

Конечно, есть общие тренды и большие данные, которые скорее говорят о том, что Иран, согласно законам демографического перехода, в вопросе семьи идет в ногу с остальным миром. Хорошо это или плохо — вопрос другой. В то же время традиции и патриархальность тоже остаются частью местной культуры. И достаточно уехать из Тегерана на пару сотен километров, чтобы увидеть на улице женщину, которую муж только что ударил по лицу.

В Тегеране будний солнечный день. Я еду за рулем в привычном городском потоке машин, скорость движения не превышает десяти километров в час. Впереди раздается множество гудков. Поначалу даже не обращаю внимания, тегеранские водители сигналить любят — это для них привычный язык общения. Но по мере приближения к развязке становится ясно, что сигналы очень уж настойчивы и многочисленны даже для иранской столицы. И вот я вижу, в чем дело. Вдоль дороги идет группа примерно из десяти девушек, одетых вполне в рамках исламского дресс-кода: широкие необтягивающие брюки, длинные манто. С одним «но» — все идут без платков, размахивая ими над головой.

Внезапно я понимаю, что пробка превратилась в политическую акцию. Сигналят, кажется, все автомобили без исключения. Гул стоит страшный. Часть пешеходов на улице аплодирует девушкам. Движение уводит меня дальше от этой спонтанной манифестации, но гудки не прекращаются еще несколько километров. В зеркале заднего вида я вижу, как к девушкам сквозь плотный поток машин пробивается автомобиль полиции. Делаю круг, чтобы узнать, чем все закончилось. Но из-за пробок вернуться на ту же улицу получается только минут через двадцать. Никаких следов девушек уже не осталось. Зато на тротуарах выстроились усиленные отряды полиции, в броне и шлемах.

В Москве я не раз участвовал в протестных шествиях и митингах, иногда как представитель СМИ, иногда как сочувствующий. Однажды после несанкционированной акции на Тверской я даже побывал в автозаке. Правда, благодаря корочке журналиста вышел очень быстро, да и ощущалось все тогда иначе. Нетрудно выйти на акцию, когда вас тысячи, может, десятки тысяч. Кому-то, может быть, не повезет получить по голове дубинкой, но большинство, скорее всего, мирно уйдет — так же, как и пришли. Но когда вся ваша акция — десять девушек, прекрасно понимающих, что удар дубинкой может быть далеко не самым страшным исходом… Такое по-настоящему впечатляет.

Сорванный женский платок стал главной эмблемой протестов, вспыхнувших по всему Ирану в 2022 году после гибели Махсы Амини. При жизни эта девушка не была политической активисткой и ни в каких выступлениях против Исламской республики не участвовала. Родилась она в 1999 году в Секкезе, втором по величине городе иранской провинции Курдистан, в курдской семье. Кроме иранского имени Махса носила и курдское Джина, то есть «жизнь». Родственники и знакомые рассказывали о Махсе-Джине как о скромной девушке, которая занималась плаванием и волейболом, мечтала однажды стать врачом, изучала микробиологию.

13 сентября 2022 года полиция нравов задержала Махсу Амини в Тегеране, куда она приехала навестить родственников. Ей вменили нарушение исламского дресс-кода — слишком свободно надетый хиджаб — и, несмотря на протесты брата, повезли в участок. Рутинная процедура предполагала, что задержанной прочитают лекцию о том, как правильно носить платок и быстро выпустят. Но вместо этого через несколько часов в участок вызвали «скорую». Полицейские заявили, что девушке внезапно стало плохо из-за сердечного приступа. Когда Амини привезли в больницу, она уже впала в кому, а 16 сентября умерла, не дожив несколько дней до своего 23-летия.

У Махсы никогда не было проблем с сердцем и здоровьем вообще, поэтому официальной версии трагедии никто не поверил. Быстро всплыли свидетельства очевидиц, ехавших с ней в одном «автозаке», о том, что полицейские оскорбляли и били девушку, и ей стало плохо сразу же, как только они доехали до участка. Результаты вскрытия семье никто не предоставил, но когда тело выдали для похорон, семья обнаружила явные следы побоев. Власти так и не признают вины полиции в смерти Амини — только выразят соболезнования семье.

Новости о гибели Махсы-Джины Амини в сентябре 2022 года всколыхнули всю страну: в столице люди выходили к больнице, где она умерла, а ее похороны в Секкезе превратились в демонстрацию, на которой толпа скандировала «Смерть диктатору!». С каждым днем протесты только ширились, охватывая провинцию за провинцией. Гибель девушки из-за исламского дресс-кода и жестокости полицейских по-настоящему разъярила Иран, и тысячи женщин срывали со своих голов платки, выбрасывали и сжигали их, демонстрируя отказ покориться Исламской республике. Наряду с призывами свергнуть власть верховного лидера на протестах звучал лозунг «Женщина, жизнь, свобода!», восходивший к идеологии курдского сопротивления. Но протест, хоть и разгорелся именно в курдских районах, охватил всю страну и стал самым массовым в истории Исламской республики. Сотни тысяч людей заявили: с нас хватит, нам не нужна эта система.

Протесты 2022 года прогремели на весь мир благодаря масштабу и ярости протестующих, но это далеко не первый раз, когда иранцы открыто выступают против властей. За годы существования Исламской республики митинги, забастовки, демонстрации стали неотъемлемой частью жизни страны. Началось все с самой Исламской революции, которая стала кульминацией масштабной уличной активности 1978–1979 годов, а в первые годы после свержения монархии возмущение народа, по крайней мере, его части, обратилось уже против Исламской республики. Однако к концу 1980-х на фоне консолидации власти протесты временно угасают.

Начиная с 1990-х, протесты вновь периодически вспыхивали по стране, превратившись в привычный элемент политического ландшафта. Чаще всего в выступлениях участвовали студенты и молодежь, но случались и забастовки рабочих, и митинги пенсионеров. Какие-то акции оставались мирными, другие приводили к столкновениям с правоохранителями. По большей части такие выступления в последние тридцать лет носили локальный характер. Скажем, дальнобойщики устраивают забастовки из-за маленьких зарплат, или жители приграничного городка протестуют у мэрии из-за проблем с афганскими мигрантами.

Но случались за тридцать лет и более масштабные протесты, разраставшиеся до общенационального масштаба: выступления студентов после закрытия прореформистской газеты «Салам» в 1999 году, «Зеленое движение» за пересчет голосов на президентских выборах 2009 года, протесты против подорожания цен на продукты в декабре 2017 – январе 2018 года, демонстрации после повышения цен на бензин во время «кровавого абана» 2019-го и, наконец, трехмесячные протесты после гибели Махсы Амини в 2022 году.

Каждый раз, когда Иран захлестывали протесты, в западной прессе появлялись предположения, что Исламская республика хрупка и вот-вот рухнет, режиму, мол, осталось всего ничего. Однако коллапса не случилось: раз за разом власти страны успешно преодолевали политические и социальные кризисы. И все-таки протесты вспыхивают снова и снова.

Мани раньше никогда не участвовал в протестных акциях, но теперь его будто подменили. Мани рассказывает, что у себя в районе Ванак выкрикивал в окно лозунги: «Зан, зендеги, азади!», «Марг бар диктатор!»[90] — и прочие антиправительственные речевки, чтобы проверить, как быстро подхватят. Эксперимент показал, что хватает минуты-полутора выкриков с частотой раз в десять секунд, чтобы отозвались соседние квартиры и дома, а дальше Исламскую республику громогласно костерит уже весь район.

Те, кто хочет проявить себя более деятельно, собираются на улицах — правда, с координацией сложно: полиция мониторит соцсети и сразу перекрывает доступ к возможным местам сбора. Но люди все равно находят выход: выезжают вечером на машинах и кружат по городу. Протесты найти легко: где большое скопление людей и сигналят, туда и езжай. Я спрашиваю Мани, неужели он и сам участвовал?

— Позавчера. Мы с Хале и ее матерью пошли к площади Таджриш.

— Твоя девушка взяла с собой мать?

— Именно! Ее мать сама заявила, что хочет прийти. Там было столько машин, и все сигналили, просто каждая! До Таджриша, конечно, мы не доехали. Я припарковался в одном из переулков Вали-Асра[91]. Там полиция избивала всех, кто попадался им на улице, без разбора!

— И вам попало?

— Нет, мы не дошли до места столкновений. Увидели, что впереди большое скопление людей, а потом услышали выстрелы — побежали обратно в переулок, к машине. Они стреляли дробью. По дороге увидели одного раненого прохожего. У него вся рука была пробита и сильно кровоточила. Хале помогла перевязать его платком, который брала с собой, чтобы сжечь.

Не все отделываются так же легко, как Мани. Он сам рассказал мне про своего друга Омида. Тот в один из первых дней протестов поехал на мотоцикле к площади Вали-Аср, куда призывали приходить в социальных сетях. В итоге он случайно уткнулся в толпу полицейских, получил дубинкой, упал, мотоцикл сломал. Но, по словам Мани, Омиду еще повезло — удалось выбраться и обошлось без серьезных повреждений. Далеко не все окажутся настолько удачливы: согласно отчетам правозащитников, на протестах 2022 года в столкновениях с полицией, КСИР и армией были убиты не менее 550 человек, еще два десятка протестующих умерли при подозрительных обстоятельствах в тюрьмах[92].

Сам Мани настроен решительно и готов протестовать дальше: «Планирую сделать коктейль Молотова. Я уже посмотрел в интернете, как лучше делать. Нужен бензин и кусочки пенопласта — они хорошо горят и разлетаются во все стороны».

В Иране так часто выходят на улицы, чтобы высказать недовольство властями, что ясно — протест для иранцев стал привычной моделью поведения. Но откуда берется столько решимости? Люди регулярно протестуют как минимум последние тридцать лет, несмотря на то, что за выход на улицу часто приходится платить серьезную цену. Полиция не стесняется применять силу для разгона наиболее массовых акций: протестующих охаживают дубинками, пускают слезоточивый газ, а иногда и стреляют дробью.

Возможно, одна из причин регулярных протестов — низкий медианный возраст. Последние три десятилетия Иран был достаточно молодой страной, а молодежь более склонна к радикализму и жертвенности. В то же время этот фактор, очевидно, не основной. По мере сокращения рождаемости в 1990-е и 2000-е средний возраст населения в стране неизменно рос и к концу 2010-х достиг уже около 30 лет, наравне с Казахстаном, Израилем или Турцией. При этом по мере взросления населения протесты скорее учащались, чем становились редкостью.

Дело скорее в том, что за годы существования в Исламской республике сложилась определенная протестная культура, а говоря шире — особая политическая культура, в рамках которой значительное место занимает протест. Сама Исламская революция задала стандарт поведения, который власти страны тиражируют и даже насаждают. В Иране множество памятных дат, связанных с революцией или ее наследием, и все они сопровождаются митингами, шествиями, лозунгами, плакатами и воодушевляющей музыкой. Любой родившийся в Иране с самого детства ходит на такие мероприятия: поскольку школы, университеты, а затем и заводы с крупными компаниями организованно отправляют туда народ, отсидеться сложно. Вся эта активность призвана сплотить людей вокруг Исламской республики. Но когда молодого иранца что-то не устраивает, в голове у него уже сформирована модель поведения — выходить на уличную акцию. Так методы мобилизации провластной активности оборачиваются против самой системы. Как только возникает недовольство, люди, подчас неосознанно, применяют те же самые приемы против властей. Иногда протесты почти зеркально повторяют провластные митинги — к примеру, Исламская республика любит на официальных акциях сжигать флаги США и Израиля, а в 2022 году на уличных акциях запылали уже платки — иранки сжигали их как символ ненавистного режима.

Другими словами, в основе всей современной иранской политической культуры лежит мобилизация. Исламская республика десятилетиями добивалась не пассивного одобрения своей власти, но активного участия граждан в политике. Этим Иран, кстати, отличается от России, где с начала 2000-х и как минимум до 2022 года практиковался совсем другой подход, демобилизационный: не лезьте в политику, занимайтесь своей жизнью. А в Иране людей не только всеми способами вытягивают на провластные митинги, но и призывают участвовать в выборах. Для этого выработаны механизмы стимулирования явки, те самые поощрительные печати в шенаснаме, о которых я рассказывал в главе об иранской политике.

Кроме того, в стране действуют многочисленные механизмы мобилизации сторонников действующей власти. Яркий пример — военизированное ополчение «Басидж» при Корпусе стражей исламской революции численностью примерно два-три миллиона человек. Эти люди представляют собой что-то вроде постоянного актива дружинников, которые помогают строить плотины, раздавать гуманитарную помощь, восстанавливать инфраструктуру и следить за порядком в стране. Само слово «басидж» с персидского и переводится как «мобилизация». Как правило, именно активисты «Басидж» выходят на митинги к западным посольствам, чтобы продемонстрировать «народное возмущение» или «студенческие протесты» из-за событий в Израиле, Сирии, США, Европе и так далее.

Получается, Исламская республика сама воспитала несколько поколений граждан, которые с самого детства приучены к активному политическому действию. Поэтому, как только в жизни начинаются серьезные проблемы, причину которых видят в действиях властей, люди выходят на улицу. Можно сказать, их готовили к этому с колыбели.

Протесты после гибели Махсы Амини длятся уже около трех недель. Я встречаюсь со знакомыми из российского посольства. Они стараются передвигаться по городу очень аккуратно и избегают больших скоплений народа.

— Нет, ну слышал про это? Про делегацию Минниханова? — спрашивает один из дипломатов.

— Президента Татарстана? Ну, приезжал он сюда недавно.

— Да нет, я про другое. С ним в делегации был один человек, который ехал по городу с водителем-иранцем, на обычной машине без дипномеров. Они увидели протесты, остановились. Наш вышел и начал снимать акцию на телефон. К нему побежали представители местных органов, он прыгнул в машину, попытались скрыться. Началась погоня. Иранцы открыли огонь из табельного по машине, три раза попали. После этого наши остановились. Их тут же вытащили. Делегату повязку на глаза и повезли в участок. Там хорошенько избили, и только потом выяснили, что он с Миннихановым приехал. После чего отпустили.

— Ничего себе история. А посольство чего?

— Они сначала было возмутились, ноту написали, но потом иранцы их как-то убедили не поднимать шума. Нет, ты представляешь, они избили члена официальной делегации главы субъекта РФ, и им все сошло с рук!

Парадокс иранских протестов не только в том, что люди здесь, несмотря на все риски и опыт жизни в автократии, регулярно протестуют, но и в том, что долгое время власть на протесты реагировала — не только дубинками и слезоточивым газом. Уличные акции в Исламской республике стали своеобразной формой диалога между государством и обществом. После массовых выступлений правительство клеймило протестующих врагами, разгоняло, сажало, но позже понемногу делало шаги навстречу. Правда, обычно не сразу.

«Зеленое движение» 2009 года вывело на улицы Тегерана сотни тысяч людей, выступивших за пересчет результатов выборов, которые, как уже упоминалось, скорее всего были сфальсифицированы. Это был протест городского класса, уставшего от радикализма Ахмадинежада. Протест подавили, несколько десятков людей погибли, многие оказались в тюрьмах. Лидера выступлений, проигравшего кандидата от реформистского лагеря Мир-Хосейна Мусави, посадили под домашний арест. Но уже к следующим выборам Совет стражей конституции допустил реформиста Хасана Рухани, открыто выступавшего за либерализацию системы и диалог с США. Более того, власти, осознав потенциальные риски, отказались от массовой подтасовки результатов на выборах. В результате Рухани триумфально выиграл президентскую гонку 2013 года, да и в 2017 году, пусть и при меньшем воодушевлении населения, победил соперника-консерватора. То есть давление общества на власть в конце 2000-х привело к заметным результатам. Исламской республике пришлось скорректировать политический курс.

Другой пример — ожесточенные протесты 2019 года против трехкратного подорожания цен на бензин. Недовольные поджигали заправки и банки, нападали на полицию и басиджей, перекрывали дорожное движение. Им ответили отключением интернета и стрельбой на поражение, в результате которой погибло от двухсот (по официальным данным) до полутора тысяч (по утверждениям правозащитников) человек. В то же время Рухани почти сразу объявил о новой системе социальных выплат, в рамках которой 60 миллионов человек (около 75% населения) получили прямую финансовую помощь, призванную частично компенсировать потери от роста цен.

Но не только массовые протесты с применением насилия помогают иранцам добиться своих целей. Локальные выступления фермеров против дефицита воды или городских жителей из-за перебоев электричества, забастовки рабочих на крупных предприятиях и прочая активность также нередко заставляют власти шевелиться. Разумеется, реакция далеко не всегда кажется протестующим достаточной, и все-таки практика показывает, что протест в Иране часто оказывается эффективным каналом обратной связи.

Конечно, важно, с какими именно лозунгами выступают протестующие. Как правило, их участники борются с конкретными проблемами, политическими или экономическими: пересчитать голоса, не закрывать то или иное СМИ, решить вопрос с повышением цен, дефицитом воды, перебоями электричества, отключением газа, маленькими зарплатами и пенсиями. Требования протестующих сами по себе свидетельствуют, что они не выступают за свержение власти, а приглашают ее к диалогу и ждут шага навстречу. По крайней мере, такая модель доминировала последние тридцать лет.

Нилюфар живет на севере Тегерана, она почти образцовая представительница местной продвинутой молодежи. Работает в парфюмерной компании, почти все свободное время проводит в кафе, а политикой, казалось, совсем не интересуется. Но теперь в гостях она рассказывает друзьям:

— Мы просто вышли из кафе, ждали такси. У моей подруги спал платок, в этот самый момент мимо проезжала группа мужчин в камуфляже. Они вдруг останавливаются и говорят «вы должны проехать с нами». А в этот день в городе шли протесты. Но мы-то тут при чем? Мы тут же забежали обратно в кафе, полиция — за нами. Слава Всевышнему, менеджер помог, сказал: «Эти девушки — наши гости, в протестах не участвуют, просто хотят поехать домой».

— И как, от вас отстала полиция? — спрашивает кто-то.

— Если бы! Они сказали: тогда мы поедем с ними, чтобы убедиться, что они направляются домой. Работники кафе очень долго убеждали их, что мы не протестующие. Еле-еле удалось. Теперь вообще из дома выходить боюсь.

Примерно через неделю я снова встречаю Нилюфар, на другой домашней посиделке. Как обычно в эти месяцы, все только и говорят, что о политике.

— А вы все уже выходили на протесты? — спрашиваю я. Все кивают. — Даже ты, Нилюфар?

— Да. Один раз выходила.

Если рассматривать протест как форму диалога, важно понимать, к кому протестующие обращаются. Специфическая политическая система Ирана, описанная в первой главе, сочетает в себе выборные демократические и невыборные исламские институты. Президента или парламент можно сменить на выборах, а вот исламские институты: верховный лидер и его аппарат, Совет стражей конституции, КСИР — обладают большими полномочиями и ни от каких выборов не зависят. Влиять на все эти структуры через электоральные механизмы общество не может, поэтому достучаться до них можно, только выйдя на улицы.

Конечно, локальные демонстрации на уровне отдельного района или города могут повлиять на местное начальство, вроде муниципальных властей или руководства предприятий. Но когда речь идет о серьезных, общенациональных выступлениях, их адресаты сидят на самом верху — это те люди, которые в конечном итоге и принимают решение, кого допустить на выборы, а кого нет. Они же могут в случае необходимости одернуть исполнительную власть.

Такая модель оставалась относительно эффективной в 1990-е, 2000-е и начале 2010-х, но потом что-то пошло не так, как ожидали власти. Первые изменения в характере протеста начали проявляться в выступлениях зимы 2017–2018 годов. Тогда многие протестующие начали, не предъявляя конкретных требований, атаковать силы безопасности (прежде всего, полицию и басиджей). Ситуация во многом повторилась во время «бензиновых протестов» ноября 2019 года. «Долой эту власть!» — требовала значительная часть протестующих. Но в то же время первопричина протестов все же оставалась экономической, поэтому надежда нащупать почву для диалога еще была.

Следующие три года казались скорее обнадеживающими для властей. Протесты шли постоянно, но были связаны с локальными и конкретными поводами: нехватка воды, перебои с электричеством, низкие зарплаты и пенсии. Однако народное возмущение после гибели Махсы Амини вскрыло все существующие противоречия и положило конец диалогу. Осенью 2022 года вышедшие на улицы требовали одного — свержения Исламской республики. Выступления стали беспрецедентными как по длительности, так и по географии охвата, и никто даже не заикался о реформах и уступках. Символом протеста стала борьба с дресс-кодом, фундаментальной чертой исламских порядков в Иране. Отказаться от него власти не могут в силу собственной идеологии.

К 2022 году большая часть населения страны утратила всякую надежду на медленные улучшения путем компромиссов и сближения позиций. Полумеры людей уже не устраивали. Власти реагировали растерянно: на уступки не шли, но перейти к тотальному подавлению не решались. Понятно, что по прошествии времени и со стороны может показаться, что протест просто закатали в асфальт. На деле разгоняли далеко не все митинги: где-то по толпе стреляли дробью, а где-то давали спокойно проскандировать и разойтись. Ощущалось, что у властей не было стратегии, и они в каждом конкретном случае действовали как придется. Но в любом случае о компромиссах в ситуации, когда протестующие скандировали «Смерть диктатору!» и «Это кровавый год, Хаменеи будет свергнут!», речи уже не шло.

Отдельные лозунги, направленные против верховного лидера и Исламской республики, на протестах можно было услышать и до 2022 года, но тогда их скандировали радикальные маргиналы, а большинство выходило на улицы, выступая против проблем в экономике или несправедливой социальной политики. В 2022 году требования массового протеста впервые были сформулированы столь четко, ясно и бескомпромиссно: снести само политическое устройство Ирана.

Декабрь 2022

— Ты же вроде журналист и аналитик. Расскажи, что ты понял? — спрашивает меня по видеосвязи моя знакомая Бита. Я уже уехал из Ирана и информацию с места событий могу получать только дистанционно, поэтому регулярно созваниваюсь с друзьями, которые остались в стране.

— Прежде всего, протесты, похоже, исчерпали свой потенциал. Пока было две большие волны: пик мирных выступлений пришелся на 26 октября, 40 дней с даты смерти Махсы Амини. Затем пик агрессивного протеста — неделя с 15 по 21 ноября. После этого активность начала снижаться. С самого начала протестующие применили насилие в отношении правоохранительных органов. Причем медленно шла радикализация протеста, нападения на силы безопасности происходили все чаще и организованней. Полиция с самого начала применяла дубинки и слезоточивый газ, а самые масштабные акции разгоняла дробью, но к полноценному подавлению перейти не решались до конца ноября. Вот тогда начались операции в курдских районах, когда части армии и КСИР брали в кольцо отдельные города, перекрывая дороги, а затем заходили в них и расстреливали протестующих.

— Согласна со всем, кроме одного. Ты говоришь, что протестующие с самого начала применяли насилие. Я с первого дня на улицах, участвую в протестах. Первую неделю протестующие вообще не трогали полицейских. На второй неделе начали поджигать мусорные баки — но только чтобы отделить народ от полиции. И только потом люди стали отбивать своих у правоохранителей в гражданском. Знаешь, у них была тактика: в толпу проникали службы безопасности в обычной одежде, а потом хватали самых активных, тут же тащили в машины, тоже обычные, не полицейские, и увозили. Так вот, только к концу второй недели народ начал отбивать у них людей, до этого никакого насилия не было со стороны протестующих.

— Я тут статью читал, что многие иранцы считают, что протесты впервые идут в правильном русле. Нет никаких политиков-реформистов и требований реформ. Есть только задача сменить режим. И они же говорят, что якобы все выступления раньше, включая «Зеленое движение», были зря. Мол, тогда боролись за пересчет голосов, защищали Мир-Хосейна Мусави, а он сам был частью этой системы, с которой не надо вести диалог, только демонтировать… — тут я замечаю, что Бита отстраненно смотрит в сторону.

— Прости, погрузилась в воспоминания, — говорит она после паузы. — Я была тогда студенткой… Работала в одном из штабов Мусави… Мы организовывали людей на митинги. Нет, все это не было зря! Мы правильно выходили. Получилось не так, как хотели. Но не могу сказать, что все это было зря.