— НУ возьми же трубку, — жалобно захныкала я, — пожалуйста, возьми, любимый!

А в ответ ничего. Только монотонный роботизированный женский голос бездушно талдычил мне одно да потому:

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Пожалуйста, позвоните позднее.»

И я звонила.

Снова и снова набирала номер мужа.

Зачем?

Глупо, знаю! Но я все еще малодушно надеялась на то, что мой Игнат не сел на тот чертов рейс. Не знаю, что-то случилось, и он никуда не полетел. Живот, может, прихватило. Планы изменились. Просто передумал.

Так ведь бывает

И его не было в том самолете, что разбился в небе несколько часов тому назад.

— Ответь мне, любимый! — еще раз, казалось бы, в тысячный умоляла я пощадить меня безжалостную тишину, а затем отшвырнула от себя телефон и разрыдалась в голос.

Мне стало так страшно!

И пусто!

И до бесконечности невыносимо находиться в этом мире, где больше не было моего любимого мужчины.

Если бы я только знала, что сегодня видела Игната в аэропорту в последний раз, то ни за что бы его не отпустила. Костьми бы легла, но оставила его рядом с собой. На цепь посадила. Отчебучила бы какую-то дичь, но спасла бы его!

Но, к несчастью, люди не способны видеть будущее.

Таки я ничего не почувствовала, когда он в последний раз махнул мне на прощание, и криво улыбнулся. Этот сильный мужчина. Красивый, как смертный грех. Умный.

Хваткий. Пробивной.

Лучший!

Я ведь сама себе завидовала, что заполучила такое сокровище.

А теперь, как мне жить, когда его больше не будет рядом? Он теперь никогда не прошепчет мне утром хриплым шепотом:

— Привет, малышка!

Не обнимет. Не поцелует. Не скажет: «люблю.»

Забившись в истерике, растерзанная горем и разорванная на клочки от мучительной агонии невосполнимой потери, я не знала, куда себя деть. Я ревела, срывая голос. Я сходила с ума. Я скулила побитой собакой.

А затем, почти дойдя до края, не выдержала.

— Это всего лишь ты.., — стирая набежавшие на глаза слезы, прошептала я и развернулась, а затем побрела прочь, шаркая ногами по полу, как древняя старуха.

— У меня есть новости, Анюта.

— Игнат жив? — на секунду притормозила я и оглянулась на отца.

— Нет но…

— Тогда мне неинтересны эти новости. Можешь оставить их при себе.

— Еще я принес завтрак.

— я не хочу есть, — передернула я плечами, а затем снова почувствовала привкус тухлого чеснока во рту и почти невыносимую тошноту.

И все таки изменила маршрут своего следования, повернув в сторону кухни и набирая себе большой стакан ледяной воды. Выпила его залпом, но легче мне не стало. Кишки скрутило от внезапной рвотной судороги.

Но я лишь зажала рот ладошкой и прикрыла глаза, погружаясь в томительное ожидание того, когда все пройдет и меня попустит.

— Анюта, ты не ела со вчерашнего дня. Так нельзя.

— А через силу в себя еду заталкивать можно? — выгнув одну бровь, спросила я и почти тут же сложилась пополам от тяжести потери.

И воспоминания минувшего вечера калейдоскопом замелькали перед мысленным взором, вот только вместо ярких, разноцветных камушков, в моем были лишь горящие угли скорби и пепел отчаяния.

— Тут бульон, доченька, — подсунул мне красивый пластиковый стакан из модного ресторана отец, — хотя бы его похлебай. Не нужно себя убивать.

Себя…

Пальцы стиснули ткань на животе. Потянули ее с силой так, что послышался треск, а я вскинула на своего старика глаза, полные печали, и все же кивнула.

Да, как бы мне ни хотелось сдохнуть, я должна была себя беречь и кормить. Если бы не маленькая частичка Игната внутри меня, то эта жизнь окончательно потеряла бы для меня смысл. Но теперь все изменилось. И я была обязана пройти через все эти круги ада до самого конца.

Не сломаться.

Не сойти сума.

И продолжать просыпаться утром, чтобы возродить для себя того, кто будет до последнего моего вздоха напоминать мне любимого мужчину.

Может мне повезет, и наш ребенок унаследует такие же черные, как ночь, глаза отца. Или его ямочку на правой щеке? А если будет мальчик, то, возможно, однажды я разгляжу точно такую же уверенную походку. И, прикрыв плаза, услышу знакомый до боли голос моего хитрого лиса.

Боже, я бы все отдала, только чтобы это случилось.

— Хорошо, я поем, — проскрипела я, беря в руки ложку и, буквально насилуя собственное тело, заставила его есть чертов суп, вкуса которого я совсем не ощущала.

А между тем, пока я была занята этим сложным делом, отец расположился напротив меня и заговорил. Но лучше бы он этого не делал, потому что каждое его слово было все равно что порция серной кислоты мне по венам.

Хотелось завизжать что есть мочи!

Но пришлось слушать и ментально снова и снова умирать.

В муже полностью растворилась.

Общалась с кем-то в институте, конечно, но не до такой степени, чтобы приехать и поплакаться в жилетку о том, что весь мой мир в одночасье рухнул. Игнат — он же, как мое персональное солнышко, а я вокруг него крутилась, вертелась, грелась.

А теперь как быть?

Вот и плыла я по течению, не чувствуя более вкуса жизни.

И был какой-то ресторан. Красивый, наверное, и пафосный. И меню было с заоблачными ценами на различные деликатесы. И винная карта, из которой Панарин заказал что-то неприлично дорогое.

Все было.

Ани только не было. На ее месте сидела тень.

— Вы, Сергей, надеюсь, не будете против, если я буду плакать? — достала я из сумочки платок.

— Отнюдь, — пожал плечами Панарин, — слезы — это то, что вам сейчас нужно, Аня. В них содержатся гормоны, которые обладают обезболивающим эффектом.

— Мои слезы бракованные, видимо, — шумно сглотнула я и оглянулась по сторонам.

Мы сидели в самом углу заведения, отгороженные от общего зала огромными кадками с раскидистыми фикусами и прозрачными трубками до самого потолка, по которым медленно скользили разноцветные гелевые пузыри. Играла живая музыка.

Подошедший сомелье принялся распекаться о вкусовой палитре выбранного нами вина. Разлил на пробу. Обрадовался, словно ребенок, что Панарин одобрил бутылку и, наполнив бокалы, удалился.

Я сделала вид, что чуть пригубляю напиток, но тут же отставила его в сторону.

А между тем мужчина даже глазом не моргнул на мои действия, но принялся словно бы между прочим болтать. А я, до того планомерно распадающаяся на куски от внутреннего гниения, затаила дыхание и начала слушать.

— Мы с Игнатом с первого класса знакомы. Частная школа-интернат для богатых, но нелюбимых детей, Аня. Таких, которых заводят, потому что надо, а не потому, что на самом деле их хотят. На этой почве мы с твоим мужем и спелись. Так до выпускного за одной партой и просидели. Дважды, правда, нас чуть не отчислили.

— за что?

— За непристойное поведение.

— А именно?

— Ну Аня, это не для женских ушей, право слово.

— Ох да говорите уже! — безрассудно поторопила я мужчину, за что тут же поплатилась.

И обожаемый, чуть хрипловатый баритон пролился бы бальзамом на мои истерзанные нервы.

— Любимая, я дома!

Я бы кинулась к нему и повисла разомлевшей кошкой на сильных плечах, пахнувших раем. Я бы зацеловала заросшие щетиной щеки. Я бы сказала, как рада, что он вернулся ко мне.

Я бы все отдала, чтобы это случилось:

Но эта реальность не привыкла торговаться. Она просто забирала жизни и хохотала над нашими слезами и печалями. А мне осталось только покорно брести по колотому стеклу, что услужливо постелила мне насмешница-судьба.

Что я и сделала.

Остаток дня я простояла у плиты. Поставила вариться мясо на кости — на борщ, что так любил Игнат Собственноручно перекрутила говядину со свининой и сделала фарш — на котлеты. Достала и очистила от косточек сливы — на компот.

Не забыла про картофельное пюре. Настоящее, от которого у моего Лисса всегда текли слюнки. Со сливочным маслом, яйцом, молоком и шкварками. М-м-м, по бабушкиному рецепту.

Когда же все было готово, уделила время и себе.

Снова сходила в душ.

А после него долго-долго стояла перед зеркалом и смотрела на собственное отражение. Скривилась, но все-таки полезла в тот ящик, где нетронутой лежала вся так косметика, что дарил мне Игнат.

Накрасилась. Подвела веки, прошлась по ресницам тушью и даже губы алой помадой подвела.

Удивленно посмотрела на себя снова. И все же стерла вульгарно алый оттенок.

Высушила волосы и распустила их по плечам упругими волнами, в обход устоявшейся привычки заплетать их в косы.

А после пошагала с беснующимся за ребрами сердцем в гардеробную, где замерла, покусывая губы, возле штанги, где бесконечным рядом висели наряды, что дарил мне супруг. Все с бирками. Ни разу не надетые.

Не нужные мне.

Но сейчас я хотела быть для него красивой.

Чтобы он поглядел на меня с небес и улыбнулся.

И я протянула руку и сняла первую попавшуюся вешалку. То оказалось черное, словно ночь, платье-футляр. Впереди совсем невинное, но сзади — откровенное до неприличия, с ужасно низким вырезом почти до ягодиц.

А мне как-то не хотелось очевидной правдой окончательно топтать внутренний мир этой девушки. Все ж таки я с ней не три дня прожил, а больше трех лет.

А тут правда. Она ее просто уничтожит.

Потому что моя новая любовница была полной противоположностью Ани.

Сексуальная. Раскрепощенная. Уверенная в себе кошка, которая знает чего хочет и в каком количестве. Которая не стесняется своего тела. Которая не просто любит секс в чистом виде, но и обожает ту власть над мужчиной, что ей этот самый секс дает.

Та девушка была факелом в постели.

Моя же жена все больше напоминала мне холодную, безвольную рыбину, к которой с каждым днем все меньше хотелось прикасаться. Она носилась со своими «можно» и «нельзя», «прилично» и «правильно», а я все сильнее от нее отдалялся.

Пока окончательно не остыл.

— А есть какая-то разница, кто она, Ань?

— Нет но... — подбородок ее явственно задрожал.

— Ну вот и все. Еще вопросы?

— Как ты мог?

— Что именно? — наклонил я голову набок. — так с тобой поступить?

— Да! — заревела она в голос, а я устало потер лицо ладонями.

— Ну на то есть несколько причин, Анют, — пожал я плечами.

— Я хочу знать — закричала она. — Что я сделала не так? Что именно, Игнат?

— Да все, — безэмоционально ответил я, уже на данном этапе пресытившись этим разговором. — Аня, милая, ты не сделала главного — ты меня не услышала.

Абсолютно!

— Что? — охнула она, а я развел руками и продолжил.

— Ты втемяшила себе в голову, что мне для счастливой жизни достаточно всего лишь каждый день обжираться твоими наваристыми борщами и поджаристыми котлетами. Что я буду визжать от счастья при виде идеально выглаженных рубашек и стерильной чистоты в квартире.

— Но я старалась для тебя!

— А мне это на хрен было не надо, Аня!

— Но... — заревела она с новой силой, но я только отмахнулся.

— Поверь, у меня хватает средств, чтобы купить себе чертов борщ в ресторане. И есть возможность нанять домработницу, которая с пеной у рта будет наглаживать мои рубашки и наводить кристальную чистоту в квартире. А вот горячую и страстную жену в постели я купить себе не мог понимаешь?

— О чем ты говоришь, Игнат?

Я закатил глаза. Закончился. Все равно, что с неразумным дитем разговаривать. И Аня тут же выдала свой главный козырь.

— Я все для тебя делала!

— Не все, — рубанул я, глядя четко ей в глаза.

— но…

А я продолжал ее топить в правде. Горькой, но честной.

— Ты все делала для себя. Только для себя, Аня.

— Это неправда! — закричала она. — Я ведь любила тебя!

— Ты ошибаешься. Не было никакой любви, Аня. Когда любят, то стараются услышать своего партнера. Пытаются найти компромиссы, точки соприкосновения.

Ты же только и делала, что гнула меня под свои правила и потребности. И вот итог.

— Но ты ведь…

— Что?

— Ты говорил, что тоже любишь меня, Игнат:

— Говорил.

— Значит врал?

— Да, Аня, врал. Я тебя никогда не любил.

— Не любил? Никода? Но почему? — всхлипнула она жалобно, а я не счел нужным снова ее обманывать.

— Потому что я не знаю, что такое любовь, Ань. Я люблю мясо, но если в ресторане не окажется моего любимого стейка, то я просто закажу рыбу. Я не посвящаю свою жизнь чему-то одному. Я не растворяюсь в своих предпочтениях. Я не становлюсь заложником своих желаний. Я принадлежу себе, а не своим потребностям.

— Игнат…

— Любовь — это болезнь, Аня. Посмотри на себя. Сидишь тут и думаешь, что жизнь кончена, потому что какой-то мудак взял и проехался по твоей гордости катком. А разве это правильно? Разве нормально, что ты настолько во мне растворилась, что готова простить все, чтобы я с тобой ни сделал? Ты сидишь тут, льешь слезы, хотя должна была просто послать меня на хуй после всего того, что я с тобой сделал.

— О боже.

— Профилактика, Аня, — планомерно добивал я жену, но делал это для ее же блага, — не прикипай ни к кому, не позволяй другому человеку стать частью твоей вселенной. И тебе никогда больше не будет больно.

Она уродовала меня изнутри, заставляя забывать про все. Про гордость, честь и совесть.

Она круглосуточно выламывала мне кости, требуя вернуть ей любимого человека.

Любой ценой.

Я ненавидела себя за эти мысли. Презирала за неправильные чувства. Проклинала за слабость. Но по ночам все чаще видела, как снова и снова таю в сильных руках моего Игната. И топилась в безграничном счастье снова быть с ним!

А потом наступало утро, и разочарование на пару с обреченностью со всё возрастающей силой принимались пытать мой разум. Я так от всего этого устала.

Хотелось поскорее уехать. Сбежать подальше от грешного соблазна и людей, которые меня лишь использовали, но никогда не любили.

Но я не успела.

В одно ужасное утро мой телефон ожил, а на том конце я услышала мужской голос, равнодушный и сухой, который витиевато сообщил мне, где и когда нас с Игнатом разведут всего через неделю. Просил подтвердить свое присутствие и поинтересовался, удобно ли мне будет все бракоразводные документы для ознакомления прислать заранее.

— Чтобы все прошло быстро и максимально безболезненно, — пояснили мне, а я задохнулась от ужаса.

Вот и все.

Это конец!

Остаток разговора в памяти не отложился. А сразу после, когда в трубке зазвучали короткие гудки, низ моего живота резко прошило болезненным спазмом‚ между ног ощутимо потянуло.

Я подняла одеяло и сдавленно закричала, видя на моей ночной сорочке пятна крови.

— Это будет уже на его совести, а не на вашей, Аня. Ваш сын или дочь однажды вырастет и поймёт, что именно сделали с ним его родители. Разве вы хотите, чтобы этот ребенок разочаровался в своей матери?

— Нет, конечно, нет — заплакала я вновь.

— Тогда боритесь, Аня!

— За что? Наша семья разрушена! Муж мне изменяет и не хочет больше меня видеть. Он не звонил мне месяц! Будто бы я никогда и не существовала в его жизни. И я осталась совсем одна-одинешенька в этом мире!

— Это все очень печально, — поджала губы Рената Николаевна, а затем оглушила меня своими следующими словами. — Но я призывала вас бороться не за себя. И не за благополучие вашей семьи. Я призываю вас бороться за счастье вашего еще не родившегося ребенка, Аня! Вы — это он! Вам плохо — ему плохо. И теперь вы просто не имеете права думать только о своем горе и поруганных чувствах. Вы обязаны найти причины жить и улыбаться, а не плакать в безрадостном существовании брошенной женщины. Иначе вы его просто потеряете.

— Что? — охнула я.

— Вам нельзя больше нервничать, Анюта! Категорически! Вам необходимо взять себя в руки и создать благоприятные условия для вынашивания плода: правильное и регулярное питание, прием витаминов, крепкий сон и максимальный покой. Вот залог вашей успешной беременности.

— А иначе.? — закусила я губу.

— Мы не будем об этом говорить. Просто помните, что здоровье малыша всегда начинается со здоровья его матери. Вам нужно всего лишь позаботиться о себе.

Это такое правило, и его не я придумала, оно работает везде: сначала помогите себе, потом ребенку. У вас нет другого выбора, кроме как поступить правильно.

— И что же мне делать? — заломила я руки.

— Ничего такого, чего вы не делали прежде, Анечка. Для начала — успокойтесь!

Затем пойдите к своему мужу и во всем признайтесь. Позвольте ему быть мужчиной и отцом!

— Мне страшно, — закусила я кончик языка, — до икоты страшно!

— А ему? — улыбнулась доктор, кивая на мой живот. — Думаете, ему не будет страшно, когда он, маленький и беззащитный, появится на этот свет и сразу же станет оружием в руках собственных родителей, которые так и не научились цивилизованно и честно решать свои проблемы? Не будет ему страшно, кода он однажды узнает, что не нужен папе, просто потому что мама так сказала?

А я сразу вспомнила себя.

Внутренне я разрыдалась. Слишком больно было видеть его вот такого — вышедшего из нашего брака без ссадин и каких бы то ни было повреждений. Он излучал свободу, я же, кажется, была навечно к нему прикована своими невзаимными чувствами.

А он еще красивее стал будто бы. Глаз не оторвать и смотреть больно одновременно.

Но и Игнат отвечал мне тем же. И в его взгляде.

Не знаю.

Там было столько эмоций, что я не понимала, за какую именно должна была зацепиться. Недоумение. Удивление. Злость. И еще что-то.

Но вот это все, непостижимое и темное, заставило меня неловко переступить с ноги на ногу и усомниться в том, что я выгляжу прилично для этой встречи. Может быть, переборщила? Но, с другой стороны, именно оно не давало мне убежать из этого кабинета сломя голову и в слезах.

Молчание затянулось.

По венам уже бежала не кровь, а чистый адреналин. Во рту пересохло, и я не знала, что делать дальше. У меня была в запасе отрепетированная речь и четкий алгоритм действий. Но сейчас, под непрерывной атакой черных глаз, я растерялась.

Совершенно!

— Ну, привет, — наконец-то вроде бы отвис Лисс, а затем снова просканировал меня с ног до головы внимательным и разъедающим душу взглядом.

Облизнулся неторопливо, прикусывая нижнюю губу.

И улыбнулся. Так лучезарно, но пугающе, что у меня засосало под ложечкой и поджилки затряслись.

А еще внизу живота медленно поднимали голову ядовитые змеи, принимаясь нещадно жалить меня, наполняя кровь смертельной отравой возбуждения.

— Игнат я.., — начала говорить, но тут же затроила и закашлялась.

А Лисс вдруг встал из своего кожаного кресла и неторопливо двинул в мою сторону, заложив ладони в карманы брюк и рассматривая меня исподлобья и чуть наклонив голову набок.

— Ты, что.? — поторопил он меня, а я шумно сглотнула и кивнула.

— Я пришла поговорить.

— По-го-во-рить? — по слогам переспросил он.

— Да, — дернула я подбородком, впервые в жизни переживая так сильно, что дар речи стойко решил меня покинуть.

А между тем Игнат уже почти вплотную подобрался ко мне. Обошел по широкой дуге вокруг разглядывая и постепенно начиная дышать тяжело, часто и сбито, возбужденно!

Вот только остановился Лисс не передо мной, а за моей спиной. В опасной близости так, что я чувствовала его дыхание на шее. И чуть прикрыв глаза, сошла с ума от его чарующего мужского аромата, в моменте убивающего во мне здравый смысл и логику.

Остались только ревущие инстинкты. Голод по любимому человеку. И иссушающая тоска. Та самая, которая вынуждает разбивать линию жизни на до и после. И выкручивает руки, заставляя выбирать между гордостью и женским счастьем.

Страшная вещь.

И меня от всего этого колкие мурашки обсыпали от макушки до пят. Слезы на глаза навернулись, но я тут же подняла голову выше и проморгалась, прогоняя их подальше. Я пришла не за этим!

Поежилась. Заломила руки. Но от выбранного пути не отказалась.

— Очень жаль, Аня, — еще шаг ко мне и лопатки запекло от близости мужа.

Но он до сих пор ко мне не прикасался. Лишь стоял за спиной и подавлял мою волю, гордость и всю мою суть. А я под ним прогибалась, как пластилиновая кукла.

И ничего была не в силах с этим поделать.

— Почему? — тонко пискнула я, а Лисс наклонился и прямо в ухо хрипло мне прошептал.

— Потому что мне сейчас совсем не говорить с тобой хочется, — и костяшки его пальцев нежно огладили меня по предплечью, неизбежно добираясь до шеи, где отвели волосы в сторону.

А затем и горячие губы обожгли тонкую кожу, вгоняя меня одним махом в состояние паники и одновременно восторга.

Боже.

Он снова ко мне прикасается! Целует! Тратит на меня свое время!

Я вновь, пусть и ненадолго, но стало центром его вселенной. Не знаю, но от этого почти невозможно было отказаться. Потому что это было все, чего я хотела в жизни!

Он и я— навсегда!

— Игнат, послушай. — глухо возразила я, поворачивая к нему лицо, но тут же застонала, потому что мужчина быстро и властно обвил меня руками вокруг талии, притянул к себе вплотную и поцеловал.

Со стоном. И так, будто бы, как и я.

— Скучал по тебе, Анюта, — прошептал Лисс, всего на мгновение оторвавшись от меня, а затем снова набросился, толкаясь в меня языком

И наверное, это могло бы мне понравиться, если бы его действия не были такими неожиданно для меня жадными. Словно бы не муж сейчас пытался изнасиловать мой рот, а какое-то оголодавшее животное.

И именно оно в эту самую минуту толкнуло меня пахом в попку. Затем еще раз — сильно. Так что я не удержалась на ногах и шагнула вперед, четко понимая, куда мы движемся.

Я честно постаралась расслабиться, как и писали девочки на форумах, а еще показывали в видео в сети. Да и другого варианта у меня не было. Я ведь именно за этим сюда сегодня и пришла.

Сохранить свой брак любой ценой.

И сделать так, чтобы мой ребенок не познал жизни без отца.

— Девочка моя.., — крутанул меня вокруг собственной оси Игнат, а затем резко дернул подол платья вверх, подхватывая меня под задницу и усаживая прямо на крышку стола.

Отступил на шаг закусывая кулак и смотря на меня во все глаза, а затем грязно выругался.

— Пиздец, Аня, какая же ты красивая.

А я в чулках на кружевном ремне. И в трусиках ажурных и полупрозрачных. И он прямо сейчас, при свете солнца рассматривал меня в этих бесстыдных тряпочках, не обращая внимания на то, что именно со мной творилось.

Игнат полностью захлебнулся в похоти.

Я же, отхлестав себя мысленно по щекам, приказала себе терпеть.

И стойко делать вид, что мне все это нравится.

Чуть отклонилась назад, опираясь руками на крышку стола, и прикусила губу, надеясь, что это выглядит соблазнительно. А в следующий момент приглашающе развела бедра еще шире, давая зеленый свет на все.

И Лисс не стал медлить.

Глаза его огнем полыхнули. Черты лица потемнели и заострились. Он шагнул ближе и снова набросился на меня жадно и жарко целуя. И трогая меня везде.

Где-то посредине процесса вжикнула молния у меня на спине — и вот уже губы Игната накрыли сосок сквозь кружево бюстгальтера. Прикусили вершинку. Второй сжали между пальцами, потянули и отпустили. И снова принялись его растирать.

Наигравшись, рука поползла дальше, пока не накрыла лобок, начиная круговыми движениями ласкать клитор.

Я захлопнула глаза, откинула голову назад и застонала.

Все, как учили. Я это не раз репетировала перед зеркалом.

Облизнулась. Чуть призывно подмахнула бедрами.

А в душе расплакалась от обиды и протеста. Потому что не могла я принять вот этого — когда, как шлюху. Когда на столе. Когда, кроме животной страсти, ничего нет.

Закончились ласковые прикосновения — осталась лишь жадная алчность. И бесконечное желание обладания.

Трусики Игнат просто порвал, оставляя их двумя жалкими лоскутками болтаться у меня на поясе. А затем, фиксируя меня за шею и впиваясь в губы, вставил мне во влагалище два пальца, принимаясь активно меня ими стимулировать.

Возможно, был бы смысл, если было бы что разжигать. А так, во мне ревела одна-единственная гадливость к происходящему. И все!

Но я терпела. И делала вид, что умираю от наслаждения. Стонала. Выгибалась.

Просила горячечным шепотом не останавливаться.

— Еще…

И Лисс дал мне все, что я у него просила. Расстегнул ширинку, достал из заднего кармана пакетик с презервативом, уверенным, заученным движением, раскатывая его по перевозбужденному стволу. А затем чуть смочил себя слюной и в одно движение вставил мне.

На всю длину.

И до упора.

Замер так на пару секунд. Пробормотал:

— Охереть…

И понеся в свой персональный рай, трахая меня так, как никогда. Остервенело.

Грубо. Размашисто. Удерживая мое дрожащее тело руками за шею. Накручивая волосы на кулак и оскаливаясь. Кусая мои губы и подпрыгивающую в такт с каждым ненасытным движением грудь.

Он просто драл меня, как суку.

Драл и сам весь клубился счастьем, что наконец-то дорвался.

Я не выдержала и все-таки всхлипнула, представляя себе, что теперь так будет всегда. Ни любви, ни нежности, ни участия. Только бесконечная разнузданная ебля.

И мне все-таки придется однажды, превозмогая отвращение и рвотный рефлекс, взять у мужа в рот. И отсосать ему. А затем позволить и раком. И сверху. И вообще все!

Но я все выдержу! Я ведь буду не единственной женщиной на планете, которая станет терпеть грехи мужа ради семьи, детей и общего будущего. У кого-то супруг пьет. У кого-то бьет. Кого-то морально подавляет.

Меня же будут трахать.

Быть может, это меньшая из зол.

Предательская слезинка все-таки сорвалась с ресницы и скатилась по щеке, но я успела быстро стереть ее и снова надеть на лицо маску первобытного кайфа, от которого корчилась на столе, принимая таранящие движения мужа.

Еще. Еще. Еще.

Глубже! глубже! глубже!

Бах! Бах! Бах!

Звуки соединения наших тел. Запах секса. Рычание Лисса, на полной скорости несущегося в свой оргазм. Все это смазалось в моей голове в одну уродливую кровавую кляксу.

— Я сейчас... о, боже. — простонала я, имитируя финиширование, а Игнат зашипел глухо.

Повалил меня спиной на стол и почти придушил, принимаясь вколачиваться на такой адской скорости, что мне казалось, я просто не выдержу этого.

А в следующий момент он крепко выматерился и замер, откидывая голову назад, прикрывая глаза и совершая последние, короткие фрикции.

Кончил.

Повалился на меня, тяжело дыша.

Тихо и хрипловато рассмеялся, а затем снова меня поцеловал, но на этот раз уже неторопливо и ласково, будто бы прося прощения за то, что сотворил со мной.

Надругался!

Вышел из меня. Снял использованный презерватив, завязывая его узлом и выкидывая в мусорку, а затем принялся за меня, аккуратно поправляя белье и платье. Порванные трусики так и оставил болтаться на талии.

Затем еще раз коротко чмокнул в губы и улыбнулся, глядя мне в глаза и поглаживая пальцами скулы.

— Спасибо, Анюта, — прошептал он.

— Пожалуйста.

— Ты просто чудо.

— Ты тоже.

— Ты хотела что-то сказать мне?

— Да. Это очень важно, Игнат.

— Говори, я внимательно тебя слушаю.

И я уж было хотела наконец-то приступить к делу, сообщая Лиссу о моей беременности, но внезапно нас прервали. По внутренней связи громко прозвучал голос секретаря, разрушая чары нашего обоюдного безумия.

— Игнат Георгиевич, простите, что я вас отвлекаю, но вы просили меня напомнить, что у вас вертолет через тридцать минут до Серпухова. Совещание по строительству нового завода и встреча с инвесторами.

Отключилась, а я сникла вся и скукожилась, понимая, что за жалкие полчаса такие вопросы не решаются, как у нас с мужем. Да и он будто бы все понял.

Еще раз коротко меня поцеловал и помог встать на ноги, а затем подмигнул и выдал.

— Поговорим завтра?

А я лишь кивнула и прохрипела, понимая, что сделала все возможное, чтобы, поставленная между нами точка превратилась в запятую. Развода не будет. Не после такого и не с нашим багажом.

— Хорошо.

Последний прощальный поцелуй обжег мои истерзанные губы.

А дальше я кивнула и поспешно устремилась прочь, торопясь поскорее добраться.

До своей машины, а там уж рыдать до тех пор, пока чувства того, что меня грязно поимели и выбросили, не сойдет на нет.

— Ну, по ходу есть немного... — пожевал я губу и устало откинулся на спинку кожаного сидения автомобиля, прикрывая глаза и воскрешая в памяти вчерашний день.

Как же выбесила, а! Как никогда прежде!

Три года! Три ебучих года я пытался сделать хоть что-то с безумным старушечьим стилем собственной жены и каждый раз упирался в железобетонную стену с зубодробительным объяснением:

— Мне так нравится. Мне так комфортно.

Я ведь просил. Я увещевал. Я как-то раз даже просто поставил Аню перед фактом, что в качестве подарка на свой день рождения хочу не связанный под цвет моих глаз уродливый свитер и не печёночный торт. Я просто хочу ее, упакованную в выбранное мной платье. И чтобы она посидела в нем передо мной один гребаный вечер!

Она его надела. А потом вынесла мне мозг, что чувствует себя в нем глупо. И дешево.

Сука!

А в злоебучих юбках цвета детской неожиданности и бесформенных кофтах она, по всей видимости, себя прекрасно ощущает! Аки принцесса, блядь.

— Лисс, с тобой все в порядке? — вырвал меня из воспоминаний голос Панарина, но я только отрицательно дернул подбородком и усмехнулся.

— Абсолютно.

— Слушай, ты, если из-за Аньки так завелся, то извини. Лады? Я просто искренне думал, что тебе давно на нее, мягко скажем, фиолетово. Да и с того света ведь не видно, кто там кого трахает, Игнат. Короче, я не знал, что ты ее так приревнуешь.

Что? Я не ослышался? Он реально сейчас свел в одно предложение меня и пресловутую ревность? Очень смешно. Аж, кишки скрутило в морские узлы.

Фыркнул и улыбнулся, качая головой, но не утруждая себя даже отрицать подобную несусветную чушь. А между тем, Панарин продолжал засорять эфир.

— Хотя она у тебя красивая, Лисс. Прям вот — няша. Сейчас же, куда ни плюнь, то, либо кукла перекроенная на член падает, то заштукатуренная настолько, что страшно прикоснуться. А тут — натурпродукт. Хер его знает, что тебе с ней приспичило разводиться.

Красивая.

Этого у Ани не отнять. А вчера вообще, как ее увидел, чуть инфаркт миокарда не словил. Конечно, все еще воробышек потыканный, но зато какая подача. Прическа, макияж, платье, каблуки. Белье, когда увидел, так вообще, чуть глаза не растерял, как обалдевший ши-тцу.

А дальше…

Тело прошила молния острого, животного возбуждения. А по мозгам въебала зубодробительная ярость.

Так стоп!

Хватит!

— Бабы прощают измены лишь с одним конкретным стратегическим прицелом в будущее, Серега.

— Это каким? — усмехнулся Панарин, а я пожал плечами и выдал.

— Чтобы сношать тебе за это мозг до самой, мать его, пенсии!

— Слушай, точно, — заржал друг а я хмыкнул, глубокомысленно изрекая простую истину.

— Но вопрос не в том, будешь ли ты изменять ей дальше или нет.

— Ясен пень, что будешь, — хохотнул Серега, а я кивнул.

— Ну разумеется! Вопрос в том, насколько тебе эта женщина дорога, чтобы тратить свое время и душевные силы на убеждение ее в обратном.

— В твоем случае оно того не стоит, что ли? — спросил друг а я на минуту задумался, снова вспоминая, как мне было невероятно охуенно вчера трахать Аню.

Вколачиваться в нее.

Жадно. Жарко. Жестко!

Почти так, как я об этом всегда мечтал. Почти.

— Самое паршивое, что я не знаю ответа на этот вопрос, Серый, — устало потер я глаза.

— А как же любовь, Игнат? — захохотал Панарин, а я фыркнул.

— Любовь. Какое красиво слово, правда? Его придумали бабы, чтобы объяснить свою эгоистичную потребность приковать к себе мужика, которым хочется управлять, но только лишь потому, что рядом с ним им лично на данный момент времени хорошо. Хорошо ли при этом бедному мужику? Да, плевать.

— Только не говори об этом бабам, — ржал Серега, — иначе у них случится форменная истерика.

И мы оба рассмеялись.

— Приехали! — отрапортовал водитель, останавливаясь у вертолетной площадки.

А мы с Панариным синхронно ему кивнули и двинули в сторону уже ожидающей нас вертушки.

А дальше в Москву. Всего полчаса в небе, и мы на месте. Серега припустил по своим делам. А я поспешно к Ане — разводиться.

Итак уже опоздал почти на четверть часа.

Но, наконец-то войдя в переговорную и видя перед собой жену, завис. Прямо вот так, в дверном проеме, как дурак. Все присутствующие мне кивали, здоровались, мужчины ладони тянули для рукопожатия, а я на нее смотрел.

И ничего с собой не мог поделать.

Захотелось снова ее трахнуть. Или наорать, тряся и спрашивая, какого хера она проворачивала это все сейчас, когда дороги назад уже нет и быть не может?

Стояла вся такая нереально красивая передо мной. С ебучей прической, а не обрыдлыми до тошноты косами. В стильном брючном костюме, подчеркивающим ее изящные формы. На каблуках неумело переминалась. И с улыбкой на устах, будто бы она не жирную точку пришла между нами ставить, а феерично мне отсосать.

Сподобилась, блядь.

Вот только не для меня старалась она сейчас, и мы оба это прекрасно понимали.

Ибо лишь для себя Аня Лисс наступила на горло своим принципам, гордости и ебаной девичей чести. Может, поэтому меня к ней так до сих пор отчаянно и тянуло, потому что мы оба были кончеными эгоистами?

Не знаю.

Когда с формальностями было наконец-то покончено, я сел за стол. Напротив жены и глядя на нее в упор. Рассматривал ее жадно и запоминал, какой она может быть на грани отчаяния. Ручки тряслись. Глаза на мокром месте, а в них столько затаенной надежды сквозило на гребаное чудо. Грудь ходила ходуном, выдавая ее обреченность.

Адвокаты еще раз прошлись по условиям нашего брачного соглашения. Не обошли стороной раздел имущества, что именно оставалось за супругой, а что за мной.

Содержание, движимость и недвижимость, доли собственности в бизнесе, отчисления и прочую требуху. А затем приступили к заключительному акту.

— Анна Артуровна, за вами последнее слово, — перевел на нее пристальный, давящий взгляд адвокат Миллеров.

А пока еще жена мне нерешительно улыбнулась и кивнула, будто бы верила, что я играю на ее стороне.

— Если мой муж не захочет со мной разводиться, то я буду очень этому рада, — выдала и от подобного прилюдного признания в любви вся краской залилась от смущения, заламывая руки, в которых я только сейчас заметил белоснежный конверт, который Аня все это время теребила.

Что же до меня?

Я лишь устало выдохнул и пожал плечами, а затем одним прицельным ударом снес все кропотливо отстроенные моей женой воздушные замки.

— Скажите, где и какие документы мне подписать, и закончим уже с этим. Я очень тороплюсь.

— В смысле? — охнула Аня, бледнея махом и в ужасе обхватывая ладошками шею.

Живучая оказалась. Пришлось продолжать ее добивать.

— Я хочу развода, Аня. Мне больше не нужен этот брак.

Открыла глаза в пять двадцать утра и десять минут просто лежала, медитируя на электронный циферблат, который монотонно отсчитывал секунду за секундой.

За окном завывал промозглый мартовский ветер. Дождь заунывной барабанной дробью лупил по металлическим оконным откосам. В туалете усердно закапывала насранное моя кошка по кличке Хурма.

Прислушалась к себе — тишина. Ровно и спокойно билось сердце. Нервы не стонали жалобно, отыгрывая реквием по мечте. Мозг не выдавал абсолютно ничего, чтобы могло меня снова сбросить в выгребную яму отчаяния, заполненную перебродившими воспоминаниями, болью и ужасом.

Человек — это ваза.

Моя была пустая. Да, маниакально вычищенная до блеска и пахнущая хлором, ноуже не смердящая гнилью.

Битая. Но склеенная.

Встала, выключая орущую трель будильника. Потянулась, чуть разминая затекшие мышцы, и потопала в душ. После в гардеробную, где упаковала себя в спортивную форму. Покормила орущую Хурму.

Вышла из квартиры.

И вниз. Туда, где меня на первом этаже жилого комплекса уже ждали одинокие беговые дорожки. Сонный администратор круглосуточного фитнес-клуба кивнул мне и снова залип в бесконечную ленту коротких видеороликов.

Я же уже через пять минут принялась за дело. И так целый час, пока ноги не загудели, наливаясь свинцовой тяжестью. Дальше — сауна. И снова домой.

Душ Гардеробная. Работа.

И так короткими перебежками целый день, чтобы вечером прийти домой, уделить несколько минут скучающей по мне Хурме. Лечь спать. Уснуть. И снова пожалеть, что проснулась.

Для чего? Зачем? Непонятно.

А дальше опять все по кругу.

— Анна Артуровна, ну нас тут ахтунг с ночи, — кинулась ко мне моя помощница, как только я переступила порог своей ветеринарной клиники. — У живодера из Парголово активисты изъяли тринадцать кошек. Говорят, сатанист какой-то попался. Животные все сильно истощены и травмированы. Нужны были срочные операции, дернули хирургов. Но как быть с текучкой? Отменить не получится, перенести тоже. Многие на очереди стояли с прошлой недели, ждали. А тут…

— Почему мне не позвонили? — нахмурилась я, проходя в свой кабинет, снимая с плеч объемный дутый пуховики надевая халат.

— Так их в два часа ночи приперли, — растерялась девушка.

— Ну и?

— Вы же сказали, учиться принимать решения самостоятельно, вот я и…

— Не получилось, да? — криво улыбнулась я.

— Мне до вас далеко.

— Ладно, Мань, ступай. Будут тебе хирурги.

И осталась в кабинете одна, сразу же набирая несколько контактов узких специалистов, из записной книги, которые соглашались работать не в штате, а по договоренности. Спустя двадцать минут вопрос сам собой устранился, а я потерла виски и натянуто улыбнулась своему отражению в огромном зеркале напротив моего рабочего стола.

Вот уже полтора месяца я смотрелась в него и пыталась научиться себя любить.

И все бы так и завершилось, если бы уже через пару дней после выписки незадачливого пациента, любящего погреться под капотом, в моей квартире не раздалась трель дверного звонка.

Вечер субботы. На часах почти девять. И я никого не жду.

Но все же открыла, а там и замерла ошарашенно. Потому что на пороге стояла та самая Вита. И не одна, а с двумя коробками пиццы и бутылкой вина. Глянула на меня, улыбнулась и без приветствия спросила:

— Напьемся?

Но эта странная особа тоже не планировала так просто сдаваться, а потому совершенно наглым образом притормозила меня и четко дала понять, что она уже пришла и не собирается никуда уходить.

— Я тоже, ты не поверишь, — потеснила она меня от двери, перешагивая все-таки порог и вручая мне ароматные коробки, набитые пиццей, и бутылку. — А все почему?

Я склонила голову набок, изображая вопросительное выражение лица.

— А все потому, что у меня руки растут из задницы!

— Да, вроде бы, нет — оглядела я у нее то место, где верхние конечности крепились к туловищу, а затем ставилась в улыбающиеся глаза нежданной гостье и не сдержалась.

Губы сами собой растянулись, а спустя пару мгновений мы обе уже хихикали, как две глупые школьницы.

— Покажешь хоромы? — указала мне в сторону гостиной Вита, а я все же после секундного колебания кивнула ей.

— Особо показывать нечего. Квартира у меня небольшая. Вот тут зал с кухней, там спальня. Есть еще балкон и два санузла.

— А у меня двухуровневая, — поиграла бровями Вита, — почти двести квадратов.

Мяу!

— Банк ограбила? — фыркнула я.

— Бывшего мужа развела, — рассмеялась девушка, хлопая в ладоши, а я вдруг резко ее зауважала.

Нимб над головой Виты не засиял лишь по одной причине — я была не склонна к галлюцинациям.

— Голодная? — спросила она меня между делом, двинувшись к кухонной зоне и принимаясь вовсю там хозяйничать. Мне же оставалось лишь смотреть на ее проворные движения и ждать, что же будет дальше.

— Не особо.

— Не ври. В холодильнике мышь уже готовится к суициду.

— Я много работаю, мне некогда есть дома, — ответила я и поспешно перевела тему, не желая более акцентировать на ней внимание. — Так почему ты криворукая?

— Ах, это, — отыскала все-таки штопор Вита и принялась открывать бутылку с вином, чуть досадливо улыбаясь. — Да просто я очень люблю готовить. Но не умею.

Я вот, наоборот — умею, но больше не люблю это делать.

— Что так? — спросила я.

— Да потому что рукожоп, Ань! Уже и на курсы ходила, и даже индивидуальные уроки по готовке брала, а получается все равно не фуа-гра, а тюремная баланда.

— Печаль, — пожала я плечами, даже не зная, что сказать.

— Кручина, — активно закивала она.

А затем как-то закрутилось. И пиццу съели, кстати, очень вкусную. И поговорили на разные, но пустые темы: про Питер, про клинику, про Щербет. Про мою Хурму, что вдруг воспылала невероятной благосклонностью к посетительнице и все время напролет отчаянно отиралась вокруг нее, мурлыкая и просясь на ручки.

— Только не говори мне, что ты на антибиотиках или вообще не пьешь — кивнула на непочатый бокал в моих руках Вита, который я крутила в пальцах, но пригубить не решалась.

— Ну, наверное, все же второе имеет место быть, — хмыкнула я.

— Это как?

— Просто я не пробовала, — пожала я плечами, — не было времени, знаешь ли. Я училась, как проклятая, потом бежала на подработку, потом домой, чтобы... — зажевало меня на полуслове, но Вита будто бы все поняла и не стала заострять на этом свое внимание.

— Ясно все с тобой. Тогда правило первое: пей короткими и маленькими глоточками. Жди. Прислушивайся к себе. Как только станет очень весело — сразу же тормози.

— А если станет очень грустно? — вопросительно приподняла я брови.

— Тогда просто постарайся не звонить бывшему, — пожала плечами Вита, а я сделала первый глоток.

Каков итог?

НУ, в этот вечер я не напилась, но непривычно тепло провела время. Мы болтали обо всем на свете, но ни о чем значительном. Правда, был момент, где я реально удивилась, когда узнала, что моя новая знакомая уже разменяла три десятка лет. Я не могла в это поверить, так как эта роскошная шатенка выглядела максимум на двадцать с хвостиком, то есть моей ровесницей.

Также Вита поведала мне, что живет в своей огромной квартире с новоявленным котом, двумя собаками и тринадцатилетней сестрой, которая сейчас была под надзором няни.

А еще в этот вечер я сделала вывод, что красное вино — это не мое. Кислое, вяжущее, какое-то абсолютно неприятное. И пахло также нелепо: жженой осенней листвой, черносливом и специями. Вита сказала, что это самый смак, но я, очевидно, была не из гурманов.

Нет разумеется, то была не единственная ее попытка дать мне возможность распробовать красное сухое. Примерно через неделю она потащила меня на дегустацию, где я весь вечер плевалась. Была винная мафия — и снова фиаско.

Прошлись мы по рюмочным, где от первой же стопки настойки меня едва ли не вывернуло наизнанку.

От пива со мной случилось аналогичная ситуация. От коктейлей ужасно раскалывалась голова.

И только на белых тихих винах мы наконец-то притормозили. А еще поняли, что мой предел — это пара бокалов. Более серьезные объемы в меня категорически не лезли.

— Ты идеальная собутыльница, Анютка, — уже изрядно подшофе призналась мне как-то Вита, — трезвая подруга всегда на вес золота.

— Подруга, — улыбнулась я грустно, отставляя от себя бокал, а затем и вовсе зло рассмеялась, резюмируя, — ну, конечно. Я ведь из ночного клуба синее тело довезу в целости и сохранности, да? И волосы над унитазом подержу, пока тебя рвет? И бывшему мужу позвонить не дам, заранее спрятав телефон, верно?

— Ань, ты чего? — охнула девушка, вылупив на меня свои прекрасные карие глаза.

— С дуба рухнула?

— Ничего., — отмахнулась я и снова спряталась в своей скорлупе.

Но вот что удивительно: эта девушка планомерно пыталась до меня достучаться, непонятно зачем и почему. Приглашала, то в кино, то в театр. То тащила на экскурсию в музей. Везла меня за город, где мы вместе с ее сестрой и собаками жарили шашлыки, кутаясь в пушистые пледы под порывами ветра с Финского залива.

А затем потащила меня в баню, сказав, что мне это прям надо.

— Порычишь, покричишь в парной, когда тебя вениками жарить будут, и сразу легче станет, Анюта! А потом с разбега в купель, м-м! Ништяк! А после — на массажный стол, где тебя всю помнут солью натрут медом намажут и завернут в одеяло сладко говеть и улыбаться.

— Звучит так, что мне потом не захочется оттуда уходить.

— вот именно! — щелкнула Вита пальцами.

А уж в следующие выходные мы обе лежали, постанывая под умелыми манипуляциями массажистки. И вот тут случился второй неприятный момент, который ударил меня еще хуже первого.

— Ань, — позвала меня девушка.

— да?

— А ты чего свои волосы километровые слегка не подстрижёшь? Мешаются же, наверное?

— Нет, не мешаются

— Так немодно же с такими косами ходить.

— мне плевать на моду.

— А, понятно. Я просто думала, ты намеренно свою красоту от мужиков под этими безобразными кофтами прячешь, чтобы они тебя не осаждали.

Больно?

Да, очень.

— Мне все равно на твое прошлое, Вита, — после длительного молчания выдала я, понимая совершенно четко, что на самом деле нисколько не кривлю душой.

— Так что, радуйся, сестренка, я теперь в Питере не туристом, а на постоянной основе, — это было единственное, что я четко и ясно услышала из диалога между Павлом и Витой, которые все утро болтали без умолку.

Полина, устав от их трескотни, сбежала на улицу.

Я же сразу после встречи с новым обитателем дома, улизнула. А вернулась лишь тогда, когда проснулась подруга и ее дочь. Но и после изо всех сил старалась быть незаметной. Сидела тихо. Думала о том, как бы так поскорее вернуться в город, перебирала почту и отвечала на срочные сообщения, поступающие из клиники. И дала себе обещание — не таращиться на брата подруги.

Ну, потому что, собственно!

Отчасти мне теперь было понятно, почему он та самая «блядь», о которой говорила Вита.

Паша ведь даже смотреть умел так, что внутри все начинало иррационально дрожать. А если уж принимался улыбаться, то вовсе — тушите свет. Высокий, на пару сантиметров выше, чем Игнат. Весь молодой, горячий, статный. Видно, что из спортивного зала не вылезает, потому что такой пресс от лежания на диване явно не берется. И какой хорошенький.

Лисс имел хищные черты лица, пробирающие до костей.

Этот же персонаж был полной его противоположностью. Просто ходящая глянцевая картинка. Темноволосый, с голубыми глазами и квадратным подбородком, который вносил легкий диссонанс в исключительно идеальную внешность мужчины.

Разве что только еще более обманчивую, чем у моего бывшего супруга.

Потому что совершенно точно было понятно, что этот милый, разговорчивый парень с лучезарной улыбкой до ушей — дикий хищник. И он своим обаянием мог разворотить сердце любой девушки лишь по щелчку пальцев.

— Так погоди, а как же твое дело в Москве? — нахмурилась Вита.

— Оно процветает, но я хочу развернуться и в Питере тоже.

— Так у тебя все же в онлайне? Или ты и здесь хочешь построиться?

— Да.

— А ну все ясно. Значит, будем чаще видеться.

И тут я решила все-таки подать голос и перестать косить под предмет мебели.

— Чем вы занимаетесь, Павел?

— Паша, Паха, Павлик, — кивнул он. — Можно Паштет, но только тогда, когда мы с тобой напьемся, лады?

— Боже! — закатила глаза Вита.

— Хорошо, — без тени смущения кивнула я.

— И не выкай мне. Я не старый! — парень рассмеялся так задорно, что у меня пальчики на ногах поджались.

— И все же? — вопросительно приподняла я брови.

— Паша у нас учитель, — ответила за брата Вита.

— Вау, — пораженно поджала я губы.

— Да, этот красавчик с красным дипломом окончил московский пед, если что. А потом... — но сестру парень прервал.

— А потом я понял, что система образования в нашей стране — полный отстой. И создал онлайн-платформу по подготовке школьников к ОГЭ и ЕГЭ, которая предлагает эксклюзивное обучение. Сейчас число пользователей перевалило за один миллион по всей России.

— Охренеть, — кивнула я с почтением.

— Да я крутой, — погладил себя ладонями по прессу парень, рассмеялся, а затем строго на меня зыркнул и спросил. — ты уже влюбилась в меня? Нет? Еще нет?

— Паш, престань, — дуксанула брата Вита по плечу полотенцем, а я рассмеялась, откинув голову назад.

И вот тут случилось то, что я меньше всего ожидала. Потому что парень подмигнул мне, кивнул и выдал:

— Так-то лучше. Смеяться. Пусть все завидуют, что у тебя все хорошо, даже если это не так. Чем смотрят на твой разбитый видок и кайфуют, зная, что тебе плохо.

Я тут же стушевалась. Вита прикусила нижнюю губу, но кивнула, признавая, что брат прав. Но я пожала плечами и честно ответила:

— Знаешь, Паш, иногда бывает настолько больно, что становится абсолютно плевать уже на то, кто там и что подумает. Без обид.

Но парень только поднял руки вверх, объявляя о том, что все в порядке и он ни на что не претендует, а потом увел тему разговора в совершенно другое русло. А меня только тогда вдруг осенило: а какого рожна он вообще решил, что я проживаю не самую лучшую часть своей жизни?

Ответ так и не находился.

А после завтрака я извинилась и выдумала для себя срочное дело в городе, из-за которого я была вынуждена немедленно уехать. Вита все поняла без слов. Кажется, как и Паша.

Я позорно сбегала.

Но никто против моего решения не возражал. И уже спустя полтора часа я была в Питере. Сразу припустила в клинику, где тут же уселась за свою научную работу. Да так в ней и окопалась до самого вечера.

После позвонил отец и пригласил приехать на свой день рождения. Я обещала подумать, хотя мы оба прекрасно понимали, чем все это закончится. Вернуться для меня в Москву было смерти подобно. Увидеться с Лиссом — все равно что собственноручно выстрелить себе в голову.

У меня до сих пор при мыслях о бывшем муже тряслись руки. Я все еще горько оплакивала свои порушенные надежды и поруганные мечты. Понимала, что полюбила человека, которого никогда не существовало в природе, а теперь банально за ним тосковала.

Таки бежали дни. Монотонные. Серые. Стылые.

Дом — работа — дом. Ну и изнурительные тренировки, конечно же. Вот только неожиданно в одно прекрасное утро на соседнюю с моей беговую дорожку встал Паша. Кивнул мне приветственно. Улыбнулся криво. А затем резво побежал, будто бы за ним гнались все черти ада.

Мне же находиться с ним было в высшей степени неловко, и я, пробежав еще не более десяти минут, свернула лавочку. Остановила дорожку, вытерла пот с лица полотенцем и кивком головы попрощалась с парнем.

И двинула прочь из зала. Но далеко уйти не получилось. Сильная рука накрыла мое плечо, и мужской голос резанул по натянутым нервам.

— Подожди.

— Да? — повернулась я к Павлу и улыбнулась, пытаясь не показать, что менядавит бетоноукладчиком его энергетика. — Что, у меня спина грязная?

— Нет — покачал он головой, — с твоей спиной все в порядке. Но…

— но?

— Но я хотел спросить, какой у нас план?

— План? — непонимающе скривилась я.

— Да. Так уж вышло, что я слышал твой рассказ. Я приехал ночью, вышел покурить на задний двор. а у вас там минутка откровений с моей сестрой. Да, дерьмово получилось, но уж как есть. Верно?

— Боже... — тяжело сглотнула я, чувствуя, как меня заливает краской стыда.

— Не люблю, когда хороших девочек используют, ломают, а затем выбрасывают, — в моменте сделался он очень серьезным. — Надо бы дать сдачи. Да ты ведь и сама этого хочешь. Верно?

— Хочу, но... — растерялась я совершенно, не понимая, что вообще происходит и зачем бы этому роскошному мужику помогать такой неуверенной в себе серой мышке.

Ему что, заняться нечем?

— Главное, что желание есть. А с возражениями мы постепенно разберемся. Беги пока. Вечером за тобой заеду, — взлохматил мне волосы и дальше пошел, насвистывая себе под нос какую-то веселую мелодию.

А я осталась стоять. И обтекать от такого поворота событий.

— Да! Мужчина должен понимать сразу, как с тобой нельзя поступать. Простила — это ты размазня, а не он мудак. Он просто поступил с тобой так, как ты ему разрешила. И никак иначе!

— Значит, во всем, что произошло в моем неудавшемся браке, виновата я сама? — возмущенно выдохнула я, поджимая губы.

— Ну, не я же, — пожал плечами Паша и улыбнулся мне с изрядной долей жалости.

— Это не справедливо. Я не могу отвечать за действия другого человека.

Но мой собеседник вдруг откинул голову и рассмеялся, а затем даже похлопал в ладоши, качая головой.

— Вот именно, Аня. Ибо ты можешь отвечать за себя и свои действия. Но давай честно? Это ты простила своему мужу измену с лучшей подругой. Просто взяла и сожрала все это дерьмо, в надежде на то, что твоя вагина и вкуснейшие котлеты сотворят чудо, а там уж близок тот день, когда мудак вдруг превратится в преданного масика, капающего на тебя слюной. Да, так ты рассуждала?

Я отвернулась, потому что он бил прицельно, и мне было невыносимо слушать его обличающие, мою слабость и слепую любовь, речи.

— Да и потом ты вдруг решила, что раз понесла от своего мужа, то он должен резко переобуться в воздухе для тебя и дочери. Ты думала, а виноват в твоих фантазиях он?

— Перестань.

— Ну уж нет моя хорошая. Твой муж, конечно, гребаный черт, но ведь ты та, кто позволяла ему им быть. Иначе не пошла бы к нему позориться, раздвигая ноги.

Потому что ты хотела все это продолжать.

Где-то тут я треснула. И разбилась. И правда своими уродливыми щупальцами подняла мне веки, заставляя смотреть на свое прошлое широко раскрытыми глазами. И понимая совершенно точно, где я снова и снова сворачивала не туда.

Я верила — Игнат оценит. А получила пинка под зад, потому что верить нужно только в собственные силы.

— Я не справлюсь, — всхлипнула я, вытирая с глаз жгучие слезы обиды на саму себя.

Но Паша лишь качнул головой, а затем выдал:

— справишься.

— Но как? Я ведь серая и неприметная мышь.

— А станешь яркой и эффектной тигрицей. И для начала…

— Что? — задержала я дыхание.

— Мы научим тебя пользоваться своим телом правильно.

— Правильно?

— именно. Как я уже говорил, не тряпка красит женщину, а женщина тряпку. И если ты в своих ужасных туфлях, юбке, кофте, да еще и с косой наперевес подашь себя под правильным соусом, то тебя захочет даже самый привередливый гурман.

— Не верю, — шмыгнула я носом. Но Пашу было уже не переубедить.

— Верь. Порой встает и на монашек. Осанка. Походка. Дерзкий взгляд с поволокой, полный искушения и неприкрытого вызова. Улыбка, которая обещает, но ничего не дает. И все изменится.

— И где я буду этому учиться? — прижала я ладошки к вспыхнувшим щекам.

— Есть у меня в Питере одна приятельница, которая нам поможет.

— И чем она занимается?

— У нее есть школа танца. Очень крутая. Но тебе нужно одно конкретное направление — стрип-пластика, — отрубил Паша, а я едва ли в обморок не рухнула.

— Ну уж нет — фыркнула я и уже было хотела встать и уйти, но меня жестко осекли.

— Уйдешь, и это будет наш последний разговор. А дальше сама — мне плевать.

Минута давящего молчания. И я сломалась.

— Да или нет, Аня?

Черт возьми.

— А может, лучше танго? — закусив губу от дикого смущения, спросила я у Паши уже на следующий день, переминаясь с ноги на ногу и с сомнением глядя на то место, в которое он меня привез.

Вывеска на здании гласила, что именно здесь находится школа танцев «Точка кипения», где я обязательно найду свой ключ к женственности. Но верилось с трудом.

— Танго? — переспросил мой визави, а я часто-часто ему закивала

— да.

— Хуянго, Аня. Ты должна научиться жечь сама, а не в связке с партнером, — скривился Паша и дал знак следовать за ним.

И я, все же нерешительно, но начала переступать ногами за парнем, пока перед нами не открылись раздвижные стеклянные двери. Дальше — лифт и самый последний этаж, где за стойкой нас уже ждал администратор.

Он же и проводил нас в зал, где у станка тянулась рыжеволосая девушка. При виде нас она расплылась в самой жизнерадостной улыбке, а затем кинулась обниматься с Павлом.

— Какие люди и без охраны, Сенкевич! Боже, сколько Лен, сколько Зин?

— Много, Юль, — рассмеялся парень и закружил ее, маленькую и хрупкую, словно тростинку, в воздухе, звонко целуя в щеку.

— Черт побери, как я рада тебя видеть.

— И я тебя, конфетка.

— Слушай, — потянула девушка, прикладывая ладошки к щекам Павла и растягивая их в стороны, — а я и забыла, какой ты красивый. Блин, Сенкевич, возьми меня в жены, а?

— Не могу себе позволить так тебя обидеть, Юль, — хохотнул парень, а в след за ним рассмеялась и девушка.

— Ну и хрен с тобой, чертов засранец.

А затем перевела на меня взгляд.

— Так, Сенкевич, и кого ты тут ко мне привел?

— Меня зовут Аня, — заломила я руки и залилась краской стыда только оттого, что до сих пор стояла здесь, в этом неприличном месте и никак не могла найти в себе силы на все плюнуть и сбежать.

— Юль, надо из этой лягушки сделать кошку. Возьмешься?

— Прямо дикую? — закусила девушка губу и придирчиво оглядела меня от макушки до пят.

— Прямо да. Такую, чтобы ты сама ей завидовала.

— Даже так? — рассмеялась она, но кивнула. — А лягушка-то готова ломать себе кости?

— Нет, — честно пискнула я.

— Но надо, — переплела свои пальцы девушка, выгнула руки и хрустнула костяшками. Затем коротко приказала Павлу. — Не отсвечивай. Заберешь деву через полтора часа.

— Понял.

Всего через минуту мы остались одни. Меня уже форменно трясло, и зуб на зуб не попадал. Я даже размышляла над тем, чтобы разреветься, потому что понимала, что мне тут не место. Но не успела, так как Юля схватила меня за запястье и потащила ближе к зеркалу, где и оставила стоять, отходя мне за спину.

— Что нужно делать? — прохрипела я.

— Попрощаться, — подмигнула мне девушка, — поднять ручку и помахать себе.

Потому что все — такую Аню ты видишь в последний раз. И если ты мне говоришь да, то больше не перечишь. Ясно? А просто делаешь. Даже если стыдно. Даже если больно. Даже если я тебя выбесила до ослепляющей ярости.

И да, я впилась в свое отражение. В юбку кирпичного цвета, которая доставала мне почти до щиколоток. В песочного оттенка пуловер и рубашку с вязанным крючком воротником. На свою косу, которая доставала мне до пояса. На лицо нетронутое косметикой.

Я нравилась себе такой? Паша говорил, что нет. И правда. Кажется, я ненавидела эту оболочку, потому что в глубине души считала, что именно она была виновата в том, что у меня с Игнатом не вышло. Себя винить было слишком больно и горько.

Мне до сих пор казалось, что я все делала правильно. Я старалась. Я любила. Я верила, что у нас все по-настоящему. А как нет, если мне даже не говорили об обратном? Я жила в своей золотой клетке и помыслить не смела, чтобы вырваться на свободу.

— Закончила? — вопросительно выгнула одну бровь Юля, а я в последний развстретилась глазами со своим отражением. А затем кивнула.

— Да.

— отлично. А теперь пройдемся по базе.

— Базе? — нахмурилась я.

— именно. Итак: больше на занятия с таким траурным лицом не приходишь. Я жду тебя накрашенной. Во-первых, набъешь руку. Во-вторых, это очень важно. Чем чаще ты будешь видеть в зеркале красивую экзотическую бабочку, а не серую моль, тем быстрее ты поверишь в то, что в зал вот-вот ворвется Бред Питт, упадет на одно колено и станет умолять тебя выйти за него замуж.

— Питт — старый, — пожала я плечами.

— Да плевать, представляй кого хочешь, лишь бы он был пределом твоих мечтаний.

Она сказала, а у меня перед глазами снова замаячил образ Игната Лисса. И сердце жалобно застонало от тоски. Навернулись слезы, а из груди неконтролируемо вырвался судорожный всхлип.

— Ну и кто он? — поняла без слов мое состояние Юля, а я честно ответила

— Бывший муж.

— Ну, главное, что не Джаред Лето, Анюта, — рассмеялась девушка, похлопал меня по плечу. — Этого достать сложнее. А муж пусть уже начинает молиться, ибо ему пизда!

— я пока не могу в это поверить, — в отрицании затрясла я головой, но Юля тут же меня осекла.

— это пока.

И затараторила дальше.

— Чтобы ты понимала: индивидуальных занятий не будет. Быстрее переломает, быстрее начнешь ловить кайф. И не волнуйся, что кто-то будет глазеть на тебя, потому что в зале никому нет до тебя дела. Все смотрят на себя! Смотреть на тебя буду лишь я. И то только затем, чтобы поймать твои ошибки и подсказать по технике. Поняла?

— Да.

— Едем дальше! Стрипы! — и одернула штору, где за ней располагался шкаф под стеклом, где стояло просто несметное множество этих самых позорных на свете туфель на платформе.

Нет, не так — на огромной платформе!

— А без этих, ну, стрипов, можно заниматься? — решилась я на вопрос, себе в голове, делая пометку, что я никогда так низко не упаду, чтобы надеть на ноги подобный разврат.

— А хоккеем без коньков можно заниматься? — тут же парировала мне Юля.

— Нет — выдохнула я.

— А балетом без пуантов? Боксом без перчаток? Может, и в волейбол можно без мяча поиграть, м-м?

— Нет — ответила я и опустила глаза, принимаясь разглядывать свои ноги, упакованные в белые носки.

— Тогда вопрос снят. Я подберу тебе нужную пару. В них и будешь заниматься.

— Но, может, обычные туфли сгодятся? — подала я голос, не в силах смириться с тем, что решусь расхаживать в такой бесстыжей обуви, как стрипы.

— Нет, Аня. Ты себе только ноги переломаешь. И здесь, как никогда подходит поговорка: хорошо быть девушкой в норковом манто, можно и не в норковом, но уже не то.

— Ясно, — тяжко выдохнула я, чувствуя, как дрожит подбородок.

От ужаса. стыда. И отчаяния!

— Так, теперь одежда для занятий, — распалялась дальше по теме Юля, — она должна быть удобной, из дышащей ткани, эластичной и плотно сидеть на твоем теле. Никаких больше мешковатых одеяний. В идеале тебе нужно что-то, что сейчас надето на мне. Чтобы ты привыкала видеть свое тело в сексуальной обертке.

И я тут же прижала ладони к пылающим щекам, ибо девушка была разодета в короткий топ с длинными руками, который полностью оголял ее живот и открывал вид на ложбинку грудей. Еще микроскопические шортики, которые были скорее трусами. И самое ужасное — колготки в сетку, поверх которых были натянуты наколенники.

Совершенно безнравственный наряд.

— Нравится? — спросила Юля.

— Нет, — честно ответила я, а она рассмеялась и хлопнула в ладоши.

— отлично, тогда выберем тебе что-то похожее.

— О господи, — застонала я, а девушка вдруг грозно на меня прикрикнула и щелкнула пальцами.

— Хой, дорогуша! Тебя тут никто не держит. Смекаешь? Дверь там, выходи в нее и больше никогда тут не появляйся, живи своей убогой мышиной жизнью и думать забудь про своего бывшего мужа. Потому что он тебе не по зубам!

Я тут же опустила взгляд в пол и стушевалась.

— Или оставайся и работай! Потому что ни один, даже самый первоклассный тренер не сделает из тебя грациозную кошку, если ты сама этого не захочешь.

Ничего не выйдет без твоего личного стремления на успех. Усекла?

— Да, — прохрипела я.

— И не думай, что тут кто-то будет носиться с твоими нежными чувствами, нормами морали и еще каким-то дерьмом, которое никак в жизни не помогает Ты либо пашешь, Аня, либо сваливаешь на хрен. Третьего не дано. Итак, твой ответ?

Я закусила губу, пропустила мимо ушей истошный вой собственного сознания и того моего внутреннего я, которому были чужды все эти вещи. Эта развратная одежда и обувь. И этот путь, в конце которого я смогу смачно плюнуть в разбитое, истекающее кровью сердце Игната Лисса.

Затем отряхнуться и пойти дальше, чувствуя, что я и моя нерожденная дочь наконец-то отомщены.

Именно поэтому я задвинула все «но» на задний план и подняла глаза, смотря на Юлю решительно, уверенно и прямо. А дальше отчеканила:

— Я выбираю пахать.

— Отлично, — улыбнулась мне девушка, — тогда дуй в раздевалку. Твою новую спортивную форму я тебе сейчас принесу. Первое занятие начнется через десять минут.

Эх, была не была.

Надо ли говорить, что спустя пятнадцать минут вместо того, чтобы выйти на свою первую тренировку, я ревела белугой в уборной? А так оно и было.

Ведь я все-таки решилась затолкать свое тело в те бесстыжие тряпки, что выдала мне Юля. Хотя нет! Это было еще хуже, чем я могла себе представить. Ладно, короткий, открывающий все и вся черный топ я еще способна была пережить. Но вот остальное — это оказалось просто за гранью добра и зла!

Кожаные трусы с завышенной талией — раз!

И два — под них меня заставили надеть лосины, которые имитировали чулки, и, собственно, полностью открывали вид на мой расчудесный голый зад. Как сказала Юля:

— Они идеально тебе подойдут Аня. Выполнены из усиленной стрейч-сетки никаких зацепок и провисаний не будет. Зато добавят игривости к образу.

Единственное, что мне добавила эта срамота, так это первых седых волос на голове!

Едем дальше.

Юля на свой вкус переделала мне прическу. А именно: собрала волосы в тугой пучок почти на самой макушке, жестко там их зафиксировав, и только потом уже переплела их в тугую косу, превращая ее в хлыст, который при ходьбе раскачивался из стороны в сторону.

Ну и стрипы, будь они неладны: черные, лаковые, с прозрачной подошвой и жесткой колодкой ботиночком, чтобы стопа сливалась с этой бессовестной обувью.

— Серьезно? Ты записался ко мне на прием? — охнула я и рассмеялась, когда ко мне в кабинет прошел Паша уже на следующий день, неся в руках переноску, внутри которой сидел некто пушистый, усатый и полосатый.

— Вита попросила взять на передержку животину, — закатил глаза мой визитер, — я не смог ей отказать.

— Что случилось? — нахмурилась я.

— Его за бешеные тыщи купили у заводчика для ребенка, который еще не научился обращаться с живыми игрушками. Результат плачевный — у кота едва ли не сломанный позвоночник.

— Суки! — рявкнула я, а Сенкевич поднял большой палец вверх.

— Понарожает пизда уродов, а нам разгребай. Да, Анюта?

— Показывай, — скомандовала я, натягивая на руки латексные перчатки, а Паша тем временем поставил переноску на смотровой стол и осторожно достал котенка в окрасе черный солид.

Мейн-кун. Месяца четыре. Глаза-блюдца — напуганные. Шипит, но взгляд добрый и умоляющий не обижать. Любить.

— Его зовут Ватсон. Кастрирован, чипирован, проглистован, привит.

— Проблемы? — спросила я, вставляя термометр в задний проход котенка.

— Гадит. От страха. Я подумал, что твои зоопсихологи могут решить эту проблему.

— Конечно, — кивнула я.

— Я все оплачу, потом заберу его себе. Он все-таки мне подушку обоссал. Мы, считай, теперь не разлей вода.

— Ты хороший, Паш, — подняла я глаза на Сенкевича и улыбнулась ему, а онхмыкнул и покачал головой.

— Ты даже не представляешь себе, насколько ты ошиблась.

— Да ладно тебе, — рассмеялась я и подмигнула собеседнику, — не набивай себе цену. Я уже ученая и плохих парней вижу издалека.

— Ой, дите, — фыркнул Паша, а затем уселся на стул, закинув ногу на ногу, и молча принялся наблюдать за тем, как я осматриваю Ватсона.

Когда же котенка забрали в специальный бокс для выхаживания и реабилитации, а я уселась на свое место и выжидательно уставилась на Сенкевича. Переплела пальцы в замок и закусила нижнюю губу. Паша же смотрел на меня чуть насмешливо, будто бы понимал, что треплет мне нервы, но кайфовал от этого.

— Как давно у тебя не было секса, Аня? — в лоб спросил он меня, а я внутренне едва ли не разложилась на атомы от смущения. Но стойко выдержала его прямой, бронебойный взгляд и ответила.

— Восемь месяцев.

— Приличный срок, — хмыкнул он, а я пожала плечами.

— Так ты пришел мне предложить, как можно скорее начать выбивать клин клином?

Это ты имел в виду, когда писал мне про испытания на человеке? — скривилась я, чувствуя опустошение и разочарование от этого разговора.

— А ты как-то иначе себе представляешь процесс избавления от одержимости бывшим мужем? Собираешься хранить ему верность до пенсии, мечтая, что однажды он до тебя разок-другой снизойдет и все-таки прочистит тебе трубы?

— Перестань, — отмахнулась я, — я давно уже не верю в чудеса.

— Супер! Именно поэтому тебе нужно сменить фокус — это раз.

— А два?

— Научиться получать удовольствие.

— Я получала оргазмы.

— Но не оттого, что мужчину на тебе клинило и било током.

В кабинете повисла гробовая тишина. Я озадаченно таращилась на Павла, а он улыбался мне снисходительно и дурашливо поигрывал бровями.

— О чем ты сейчас? — нервно повела я ладонями по рукам, заставляя себя не смущаться и открыто говорить на щекотливую тему.

— Как я понял, тебя забавлял сам процесс. Член внутри и полетели. Но, дело в том, что оргазм женщины не между бедер, а в голове. Научишься кончать оттого, что твой партнер сходит с ума только оттого, что ты сверху или отсасываешь ему — и ты получишь такой кайф, который тебе и не снился.

— Ну точно... — фыркнула я.

— Аня, без шуток. Власть — вот, что возбуждает больше всего на свете. Получи ее над мужчиной, и ты будешь на постоянной адреналиновой игле. А там уж не заржавеет. Если только…

— Если только что? — нахмурилась я.

— Если только ты не латентная нижняя, которая прется оттого, что ее унижают. Что, конечно, сомнительно.

— что? Я…

— Помолчи. Это тоже может быть козырем при правильной игре.

— Ладно.

Я пожевала губу, раздумывая над его словами, но тут же ярый протест подорвал меня, словно ядерная бомба!

— Но я не могу вот так — лишь бы сношаться с кем-то, Паша. Мне нужна химия, эмоции, гарантии и…

— И статус. Я знаю, Аня.

— но…

— Ты — не блядь. И я не предлагаю тебе ей стать. Прыгать с члена на член — это весело, но в какой в том прок, если ты никогда не получишь кайфа от количества, ибо тебе нужно качество. И желательно проштампованное, что оно принадлежит тебе по закону.

— и что ты мне предлагаешь? Податься на Авито и там поискать себе мужа? — рассмеялась я.

— Нет зачем?

— Тогда я не понимаю, — развела я руками.

На что Сенкевич как-то загадочно помолчал несколько секунд, будто бы задумываясь и подбирая слова, а затем выдал:

— Я бы мог обмануть тебя, Аня. Навешать отборной лапши на твои милые ушки и рассказать сказку про белого бычка. Но, дело в том, что я далеко не добрый самаритянин, который тратит драгоценное время на сирых и убогих. Я обычный человек, не лишенный некоторых слабостей.

— Паша, куда ты, черт возьми, клонишь?

— Мне нужна жена, Аня. В силу определенных обстоятельств и срочно.

— Э-э-э.

— А тебе нужен тот, кто научит тебя получать удовольствие от секса, а не банальных шорканий под одеялом.

— но…

— К тому же, бывший муж не станет воспринимать всерьез какого-либо твоего ёбаря. Он просто сочтет его наличие назойливой мошкой на пути к твоему телу, когда ему в очередной раз приспичит тебе присунуть, потому что стало вдруг опять весело и задорно.

— Паша, остановись — подняла я руки вверх, но Сенкевич даже не притормозил.

— Брачный контракт. Пару лет вместе. А дальше разойдемся, как в море корабли, Аня. Но при этом я тебе обещаю, что ты разлюбишь своего бывшего мужа и мстить ему будешь уже с холодной головой. Иначе ты снова проиграешь.

— И я должна буду спать с тобой? — в нерешительности спросила я, чувствуя, что продаю себя на каком-то аукционе, где каждый лот — это кусок тухлого мяса, что уже выбросили за ненадобностью в мусорное ведро.

— Не должна, Аня. Обещаю, что ты сделаешь это по собственному желанию.

— Черт — закусила я губу и устало потерла лицо ладонями. — А другого пути нет?

— Есть, — усмехнулся Паша.

— Какой? — встрепенулась я.

— Забить на все и жить дальше своей жизнью, где ты каждый божий день будешь молиться на бывшего мужа, считая его недостижимой мечтой. Потом состариться и сдохнуть, в обнимку с его фоторамкой во влюбленных объятиях.

— Мрак, — сокрушенно выдохнула я.

— Как минимум, — кивнул мне Паша.

— Я могу подумать? — спросила я.

— Нет — рубанул неожиданно парень, и я напряглась, — потому что это не мне надо, а тебе, моя хорошая. Хочешь? Я помогаю. Не хочешь? Так и флаг тебе в руки и барабан на шею. Мне какой резон за тобой улепетывать, пока ты там со своей совестью договариваешься? Никакого! Поверь, у меня и без тебя вариантов до талого. А вот без меня у тебя ситуация патовая, если не сказать больше. Так что, дерзай.

— Я так сразу не могу. Вопрос же стоит в близости, — запаниковала я. Но Паше было все равно.

— Да или нет?

— О боже.

— Мне плевать, Аня. Я женщин никогда не насиловал и начинать это делать не собираюсь, а потому гарантирую, что твой клин будет самым приятным и гуманным из возможных. Так что решайся.

— Ох, черт, Паша, — заломила я руки.

— Да или нет, Аня? Молчание — не ответ.

А я все ответить не решалась. Сидела. Жевала нервно губу и поверить не могла, что позволю себе провернуть подобное, черт побери. Но Сенкевичу мои метания из огня да в полымя наскучили. Он поднялся, отдал мне под козырек и устремился прочь.

И только тогда я поняла, что игра стоит свеч.

— Погоди, — окликнула я его и едва не потеряла сознание, когда он повернулся и победно мне улыбнулся.

Конечно, меня внутренне трясло, и нервы гудели от перенапряжения, но я заставила себя не быть куском дерьма, безучастно плывущим в проруби. Я вдруг совершенно четко поняла одну очень важную вещь.

На меня всем плевать. Или я сама что-то делаю для достижения своих целей. Или мной просто будут бесконечно пользоваться. Иначе — никак.

— Ты правда думаешь, что я соглашусь на фиктивный брак вот так, не взвесив все за и против? Знаешь, Паша, я, быть может, и не умудренная жизнью женщина, но далеко не дура.

— Вот как? — Сенкевич вернулся на свое насиженное место и с интересом на меня посмотрел.

— Зачем тебе нужна жена?

— Ради денег — развел он руками и сделал вид, будто бы я задала ему какой-то риторический вопрос.

— Сомневаюсь, что ты получишь хоть копейку из того, что принадлежит мне.

— Да, брось. Твои кровные мне никуда не упирались. Иначе я бы не предлагал заключить брачный контракт и свою помощь в твоем отмщении. Я бы поступил проще: влюбил бы тебя в себя и заставил поверить, что ты — мое все. Но дело в том, что мне не нужна влюбленная размазня, перманентно пускающая на меня слюни. Что может быть скучнее, чем до конца дней своих откликаться исключительно на Заю, мусю и Котика?

— Ладно, — приняла я к сведению его слова.

— Я честен перед тобой, Аня.

— Как и я. Мне нужно подумать. Если тебя такой вариант развития событий не устраивает, то ты знаешь, как отсюда выйти.

Сказала, а сама едва в обморок не шваркнулась, одновременно в шоке от своей дерзости и гордясь тем, что решилась жестко отстаивать свои границы и преуспела.

— Что ж, — поднялся на ноги Сенкевич и улыбнулся мне, — значит, мои лекции не прошли даром. Я бы глубоко разочаровался, если бы ты в очередной раз прогнулась под обстоятельства.

— Проверка? Да, неужели? — сложила я руки на груди и хмыкнула.

— Это жизнь, Анюта. Либо тебя имеют, либо имеешь ты. Третьего не дано.

Отдал мне шутливо под козырек и пошагал на выход.

— Буду ждать твоего звонка, — и скрылся с глаз моих долой.

А я рухнула в кресло и в изнеможении потерла лицо ладонями, а затем, не откладывая дело в долгий ящик, взяла свой телефон и набрала номер.

Вскоре в трубке послышался скрипучий, старческий голос.

— Что, дочь моя, ты наконец-то снизошла до извинений за то, что не приехала на мой день рождения?

— Нет, папа. — Обидно.

— Не ври, на самом деле и ты не хотел видеть свою нерадивую дочь.

— Что тебе надо?

— Помощь,

— Деньги?

— Нет, информация, — выдохнула я, немного разочарованная тем, что родитель приписал меня к разряду ненасытных пиявок.

— Слушаю тебя.

— Мне нужно узнать всю информацию по двум людям. Первая — Вита Гуревич.

Второй — Павел Сенкевич.

— Что-то еще?

— Нет, это все.

— Хорошо. Парни скинут тебе информацию на электронную почту.

— Когда?

— Скоро, — и отключился, не дав мне возможности спросить про его здоровье. По голосу было понятно, что все плохо. Но я знала, что этот человек продал душу дьяволу, не иначе. По-другому объяснить его живучесть просто не представлялось возможным.

Как бы то ни было, но уже вечером следующего дня я получила файл, в котором оказалось полное досье на моих новых знакомых. Подругу и ее брата.

Но знакомиться мне со всем этим добром не пришлось в одиночку, так как почти сразу же позвонил и отец, а там уж требовательно перешел к допросу:

— Кто они для тебя, Аня?

Я же быстро пробежала глазами по файлу Виты и Паши, а затем прикрыла веки, понимая, что родитель быстро свел очевидное с невероятным.

— Вита моя подруга. Была.

— Хороших же ты себе знакомых заводишь, дочь моя.

— Давай говорить по делу. папа. С поучительными беседами ты опоздал лет так на десять.

— Будь по-твоему.

— Итак, Гуревич.

— Она, по всей видимости, специально набилась тебе в подруги. Втерлась в доверие, а затем подсунула своему брату. Так ведь все и было?

— Не совсем, — тяжело сглотнула я прогорклый ком разочарования, что забил мне глотку.

— Ты знала про ее прошлое?

— Да, она сама мне все рассказала.

— А про этого Павла?

— Нет.

— Что ж, тогда это будет для тебя сюрпризом. Но да, очевидно, что парень, наблюдая за успехами сестры на рынке живого товара, быстро смекнул, что к чему.

Как видишь, он долгое время был в двух базах данных парней, которые за приличное вознаграждение оказывали интимные услуги одиноким, но до одури богатым женщинам. Именно они помогли ему сколотить себе приличное состояние и заиметь два высших образования. По одному из них он педагог. По второму — психолог.

— Теперь все сходится, — прошептала я себе под нос, а отец продолжал озвучивать сухие факты.

— Три года тому назад он впервые женился на занимающейся частными инвестициями Екатерине Герасимовой, которая была старше его на двадцать пять лет. Спустя год он подставил ее по брачному контракту, доказал ее измену и развелся с ней, оттяпав у нее жирный кусок честно-нажитого. Так у него появилась его бурно-процветающая компания. А дальше…

— Он снова женился.

— Да его второй женой стала Альбина Резник — член правления благотворительного фонда «Все лучшее — детям». Как и первая его жертва, она была беззаветно влюблена в Сенкевича, словно кошка, и верила, что он послан ей небом. И даже не догадывалась, что ее благоверный уже начал готовить пути отхода. Как видишь, с подставных счетов были оплачены услуги нужных людей для маскарада. Но жизнь распорядилась иначе.

— Мелкоклеточный рак легкого, — прочитала я.

— Да. Болезнь Альбины обнаружили на стадии метастазов. Помочь было нельзя. И женщина решила, что скроет данный факт от мужа, чтобы не разбивать ему сердце.

— Боже.

— Она ведь даже не догадывалась, что каждый ее шаг был как на ладони у Сенкевича.

— Он ее пожалел?

— Если этот парень вообще способен на жалость. Но сама посуди: половина при разводе — это намного меньше, чем все после смерти нелюбимой жены.

— Но она оставила ему пасхалку, — рассмеялась я.

— Да. И теперь, чтобы добраться до баснословных миллионных счетов, ему нужна жена. И не абы там какая свиристелка с силиконовыми сиськами и примитивно развитым мозгом. Ему нужна благонадежная дама из высших кругов общества, с которой он должен прожить минимум год.

— Но зачем она это сделала? — нахмурилась я.

— Очевидно, верила, что только так ее любовная любовь не откинет копыта, страдая от утраты дорогой супруги. Верила, что новая женщина поможет ему выбраться из депрессии и подарить ему то семейное счастье, что не успела подарить она.

— Какое благородство, — криво улыбнулась я.

— Ну вот мы и подъехали к самому важному моменту, дочь моя.

— Да уж., — пожевала я губы и закатила глаза.

— Он сделал тебе предложение, да?

— да.

— Ты уже втрескалась в него?

— Нет. Он честно сказал, для чего я ему нужна.

— А твоя выгода в чем?

— Я хочу научиться также вертеть людскими судьбами, папа. Я хочу решать, а не чтобы за меня решали.

— Ну я бы тебя, возможно, даже похвалил и благословил на это откровенное дерьмо, если бы все было ради дела. Но, бьюсь об заклад, ты мечтаешь лишь об одном — отомстить Лиссу. Утереть ему нос. Это так?

— Я еще не ответила согласием.

— И будешь дурой, если сделаешь это. Я сразу же от тебя отрекусь, потому что не позволю, чтобы мой единственный ребенок спутался с низкопробной шлюховатой семейкой.

Я рассмеялась, а затем резонно заткнула отца:

— Кто бы говорил, папа. Разве не ты выбрал бабки, когда на кону стояла любовь и я, еще будучи у мамы в животе. Чем ты лучше этого Павла? Тем, что родился с золотой ложкой во рту а он сколотил свое состояние сам, а не благодаря генеалогическому древу? Или ты уже забыл, как продал дочь алчному высокоранговому дельцу по имени Игнат Лисс, лишь бы не потерять поистине самое дорогое детище — свою компанию?

— Как ты смеешь?

— Скажи, что я не права, папа. Ну, давай.

— с тобой бесполезно разговаривать, Аня!

— Странно обижаться на меня, учитывая, что ты не занимался моим воспитанием.

Меня вырастила мама в тепличных условиях, вложила в голову чушь о том, что этим миром правит дружба и любовь. Что люди — не монстры. Что за заботу всегда последует благодарность, а не нож в спину. Что для счастья нужно просто быть рядом.

— Скажи еще, что я виноват в твоей мягкотелости.

— Если бы меня научили драться, то я могла бы дать сдачи. Но меня вырастили вот такой: если ударили, то подставь другую щеку. А я так больше не хочу жить.

Мне надоело, что меня все пинают за ненадобностью. И все чем-то бесконечно попрекают, хотя я никому не причинила зла. И знаешь почему, папа?

— И почему же?

— Потому что, если ничего не давать, то и неблагодарности не будет.

— АХ, вот как ты заговорила?

— Да, папа, — стерла я со щек слезы, что вдруг покатились по моим щекам, — забирай у меня все, если захочешь. Но что ты этим добъешься? Может быть, только того, что снова останешься один?

И, не прощаясь, отбила звонок. А затем поймала свое отражение в зеркале и усмехнулась.

Да, ломаться — это больно. И самое дерьмовое, что это только начало моего пути.

Этим же вечером, заходя в лифт дома, я отправилась не на свой этаж, а на тот, где жила Вита. У ее двери не стала топтаться и рефлексировать, а сразу нажала на звонок. Гуревич открыла через десять секунд.

Смешная. С тканевой маской на лице и непривычной гулькой на макушке. Она широко улыбалась мне, а я смотрела на нее и впервые поражалась своей близорукости.

Ну ведь все было очевидно! Она же сама ко мне с вином приперлась, а потом прилепилась как банный лист к заднице, пока я не прониклась ее слезливыми рассказами о незавидной жизни проститутки.

Оказывается, все было просто — из меня снова лепили послушную марионетку, которая слепо пошагала туда, куда было сказано — в силки.

Сколько на свете жила, а мозгов так и не добавилось. Эх, Аня, Аня.

Разулась и побрела на кухню. Там и уселась на высокий барный стул, разглядывая Гуревич. А она под обвинительной атакой моих глаз, стушевалась и сложила руки на груди. А затем опередила меня с вопросом:

— Паша мне сказал, что насчет нас кто-то наводил справки.

— Это я, — кивнула я Вите, не переставая в упор сверлить ее взглядом.

— Я тебе не врала, — облизнулась Гуревич, криво улыбаясь.

— Врала, — дернула я подбородком.

— Нет я…

— Тебе нужно было лишь подбить ко мне клинья, Вита. Я тебе в качестве друга никуда не упиралась.

— Это не то, что ты думаешь, — поджала она губы.

— Да мне плевать, то или нет, — рассмеялась я и покачала головой, а затем решила ужалить Гуревич. — В конце концов, никто из нас не был до конца честен, верно? Ты разводила меня для дела. Я же из жалости осталась рядом, понимая, что у тебя банально никого нет. Даже дочери.

Вита дернулась, как от пощечины, и на ее скулах заиграли желваки.

Но я лишь пожала плечами и подвела итог под всей этой театральной постановкой:

— Я не в обиде, расслабься.

— Аня, послушай... — тихо выдохнула Вита.

— Не утруждайся. Да и я уже наслушалась, — улыбнулась я ей, а затем поднялась и, не прощаясь, покинула квартиру бывшей подруги.

Четко для себя отчерчивая первую красную линию — я не приемлю лжи!

А уже будучи в тишине своей квартиры, я взяла на руки Хурму и зарылась носом в ее мягкую шерстку. Вздохнула потеряно, а затем в который раз пропустила через себя все свое грязное прошлое. Меркулова — первого своего парня, который чуть не изнасиловал меня в пыльном школьном чулане. Зуеву — некогда лучшую подругу, которая не постеснялась раздвинуть ноги перед моим будущим мужем.

Лисса — супруга, который выбрал просто жить свою идеальную жизнь.

И я бы могла его понять. Простить. И отпустить.

Могла бы!

Если бы меня банально не купили, как кусок мяса. Если бы мне не навалили в уши тонну лживой ванили. Если бы меня сознательно не приручали ради бабок.

Сраных бумажек.

Я бы могла отказаться от своей затеи. Я бы могла перекреститься и сказать мирозданию «спасибо» за то, что избавил меня от такого человека, как Игнат Лисс.

Я бы могла просто принять все за жизненный урок.

Но мне надоело быть серой мышью, вечно попадающую в чьи-то хитроумно расставленные сети. Мне нужно было научиться самой виртуозно играть чужими жизнями. Иначе я сама себя за трусость никогда не прощу!

Именно поэтому я все-таки взяла в руки телефон и набрала номер, а затем вслушалась в длинные гудки, пока на том конце провода мне не ответили.

— Привет, Аня.

— Привет, Паша.

— Поболтаем немного о погоде или сразу перейдем к делу?

— Я согласна.

— Да?

— Я согласна сразу перейти к делу.

— Молодец, — рассмеялся Сенкевич, — прямо гордость за тебя берет.

— Сочту за комплимент.

— Итак? Твой ответ, Аня, какой он?

— Положительный, Паш, — зажмурившись, выпалила я.

— Хорошо. И да, планируй отпуск через неделю.

— Что? Зачем?

— Я же должен, как порядочный мужик сделать тебе предложение, верно?

— но?

— Запомни: если села играть за карточный стол, то делай это чисто и по-крупному.

Иначе никто не будет воспринимать тебя всерьез.

Я же пожевала губу и прикинула, смогу ли оставить свою работу в такое непростое для бизнеса время. А потом сама себе мысленно кивнула — смогу. У меня отличная команда.

— Ладно.

— отлично. Пакуй чемоданы, моя хорошая. Люблю, целую, увидимся завтра.

И отключился, а я еще долго таращилась в свое тусклое отражение в потухшем экране телефона. В ухо мне одобрительно тарахтела Хурма, а я четко для себя поняла, на что именно подписалась.

Это уже не цветочки, где мне нужно на высоченных стрипах изгибаться у шеста. Это ягодки! Я, до сих пор отчаянно влюбленная в своего бывшего мужа, добровольно дала согласие на брак с другим мужчиной.

На секс с ним! И не на одноразовой основе, а постоянной. И теперь Павел Сенкевич будет прикасаться ко мне, станет раздевать и смотреть на мое обнаженное тело. А затем засунет в меня свой член.

Боже!

Я ведь даже вот так, мысленно, считала это изменой! И меня всю трясло! Потому что заниматься сексом нужно по любви — я всегда так считала. А сейчас все мои внутренние убеждения пошли трещинами. И я сама собиралась разбить их вдребезги.

Как? Как я это сделаю?

У меня до сих пор все это в голове не укладывалось.

Но да, ровно через неделю я все-таки передала дела своему заму, обещая, что всегда буду на связи. Собрала чемодан, куда положила единственный имеющийся у меня в наличии слитный купальник и несколько льняных платьев-распашонок. Еще крохотную косметичку с кремами и любимые духи.

А затем вызвала такси и поехала в аэропорт, где мы условились встретиться с Сенкевичем.

Мандражировала страсть как. В глаза боялась посмотреть своему визави, представляя, что уже совсем скоро он сделает меня своей Постельной игрушкой. Марионеткой.

А я и слова против сказать не смогу. О господи.

— Ого! — кивнула я сразу на два чемодана, что стояли рядом с ним. — Что ты там набрал такого? Мы всего ведь на две недели летим, а не на два года.

— Ты не знала? — подмигнул мне парень. — Я модник, сковородник.

— Дурак ты, Паш, — нервно рассмеялась я и отвела глаза, чувствуя, как потеют ладошки, и меня кидает, то в жар, то в холод.

А может, все отмотать назад? Переиграть? Передоговориться?

Но Сенкевич будто бы чувствовал, что меня терзают смутные сомнения, а потому оперативно забрал из моих рук чемодан, а там уж отправился сдавать наш багаж и получать посадочные. А после закинул свою руку мне на плечи и притянул к себе, целуя в макушку.

— Расслабься, Аня, и получай удовольствие.

Легко сказать.

Меня колошматило все десять часов в небе. Я даже не замечала, с каким комфортом мы расположились в бизнес- классе. Не притронулась к приветственному шампанскому. Не смогла словить сюжет двух фильмов, которые включил для нас Паша.

Я только и думала, что, быть может, уже сегодня меня уложат в постель и отымеют.

И я уже только от одной этой мысли ощущала себя грязной, безнравственной Шлюхой.

И вот мы на месте — красивый тропический остров в Сиамском заливе.

Индивидуальный трансфер до частной виллы. И пока мы туда добирались, меня трясло все больше.

Кажется, даже голос осип от нервов.

А Сенкевич только шире и лучезарнее улыбался. Будто бы понимая, о чем именно я думаю, и смаковал свою власть надо мной.

Но будучи на месте, я вдруг икнула и растерянно глянула на Пашу. А затем позабыла все свои печали, кроме одной, но очевидной:

— А где мой чемодан?

— Вот же он, — ответил Сенкевич и толкнул ко мне один из своих здоровенных баулов.

— Это же твой.

— Был мой, стал твой, Анюта.

— Паша, но как же так? — охнула я, но тот лишь пожал плечами и подмигнул мне.

— Все, моя хорошая, приплыли. Иди надевай на себя бикини и пойдем купаться

— но…

— Живо!

Вот же черт!

— Это что еще за фокусы? Да он совсем, что ли, с дуба рухнул? Я это носить не стану. Только через мой труп, — бормотала я себе под нос, разглядывая содержимое чемодана, а спустя минуту взорвалась, потому что все это не выдерживало никакой критики.

Это просто самоуправство!

— Паша! — заорала я в голос, а спустя пару секунд в комнату заглянул этот невозможный персонах.

Улыбнулся хитро и посмотрел на меня так, будто бы не понимал, чего это у меня волосы на голове зашевелились.

— Да, милая?

— Ты это специально сделал, да? — возмущенно засопела я, все понимая без лишних слов. Это наглый тип намеренно «потерял» мой багаж, чтобы вместо него сунуть мне вот это все капитальное безобразие!

— Да, — без стыда и совести подтвердил Сенкевич мои догадки.

— Зачем?

— Затем, что ты должна научиться с честью носить броню, Аня. И только дома, когда на тебя никто не смотрит, ты сможешь вновь напяливать любимые балахоны ив них обжираться мороженым.

— но…

— Цыц! Чувство стиля — это как этикет, моя хорошая. Ты же не ведешь себя в ресторане, как свинья, верно? Не ешь руками, если только это не хинкали, не чавкаешь и не мощно отрыгиваешь, радуясь тому, как шикарно набила себе пузо. И ты станешь ковыряться в носу у всех на виду. Пукать или еще что-то в этом роде.

Хотя не спорю, было бы удобно, забить на всех и вести себя как животное. Точно так же удобно, как расхаживать по улицам в том дерьме, что ты считаешь милыми юбочками и платьицами.

Я вздохнула и села на кровать, плотнее запахивая на себе безразмерный махровый халат.

— Но это не мое, Паш, — надула я губы, кивая на чемодан, набитый вульгарным тряпьем, в котором впору было только что на шесте танцевать.

— А ты думаешь, мне нравиться носить все эти гребаные костюмы, рубашки и галстуки? Ты вообще пробовала хоть день проходить с удавкой на шее?

— Нет.

— Но я, в отличие от тебя, что-то не могу себе позволить выйти из дома в любимых растянутых трениках и застиранной, драной вдоль и поперек футболке. Потому что нельзя, Аня.

— но…

— Стиль — это отражение твоего внутреннего мира. Встречают по одежке — и это не я придумал.

— Но провожают по уму же, — подняла я на Пашу измученные глаза

— Не в нашем мире, детка.

— я не понимаю, — развела я руками.

— Вот тебе простой пример, — присел он на корточки передо мной и переплел наши пальцы, отчего у меня по телу побежали мурашки неприятия, но я предпочла не обращать на них внимания.

Не сейчас!

— это случается почти повсеместно, Аня. Представь себе: молодые люди встретились, между ними вспыхнула химия. Но девушке мало одного только секса, и она исполняет вполне себе закономерные брачные танцы. Старается не показывать свой истинный, возможно, сучий характер. Держит тело в форме, потому что понимает: с жиром на заднице на мужика охотится проблематично. Ну и главное: она блюдёт свой внешний вид — прическа, макияж, наряды. И все это работает — рано или поздно, но ее избранник на это клюет. А затем понимает, что только с этой шикарной женщиной он хочет прожить всю оставшуюся жизнь. А потом случается разрыв шаблона. И вот уже через какое-то время, быть может, сразу же после бракосочетания, обманутый мужик видит возле себя не королеву красоты на каблуках и при марафете, в которую он без памяти влюбился, а обычную бабу, которых за забором хоть жопой жуй.

— Разве плохо быть самой собой с близким человеком? — вопросительно вскидываю я брови.

— А и кого он влюблялся, этот твой близкий человек? В промаринованную бытом клушу?

— Нет, но есть ведь обстоятельства!

— Есть лень, Аня, — чеканит Паша. — Но если уж женщина решила устроить охоту на короля, прикинувшись принцессой, то нужно отыгрывать партию до конца, а не расслабленно растекаться на диване, с кислой миной фиксируя очередной набранный килограмм. Потому что нет! Это только в ебанутых бабских мозгах сидит знание, что ее муж обязан любит ее любой. Не обязан! И точка! Потому что ему будет лихо похуй, когда он поймет, что принцесса съебалась в дальние дали и больше никогда к нему не вернется. Вот этот опухший вареник с убогой гулькой на макушке теперь и есть его жена. И будь уверена — он начнет бунтовать. А затем уйдет к другой лжекоролеве. Это лишь вопрос времени.

— Опять у тебя женщина во всем виновата, Паша.

— Нет, но ни одной бабе не понравится, если ее принц на белом коне вдруг сядет на завалинку и примется самозабвенно ковыряться в носу, рассказывая о том, как на Руси жить тяжело. А затем отречется от всего и уйдет в холопы.

— Замкнутый круг?

— Нет, моя хорошая. Лишь безжалостная логика. сделала выбор — соответствуй ему. Ты выбрала своего этого бывшего мужа — роскошного самца, красивого и богатого. Ну так будь той, кого он захочет завоевать. А не ту, от которой снова съебется к любовнице, сверкая пятками. Все просто.

— Значит, я могу отказаться от всего и выбрать какого-нибудь Алешу в сандалиях и носках?

— Да, моя милая, можешь, — кивнул Сенкевич, — он будет радоваться тебе такой, какая ты есть. Ты будешь вязать по вечерам свитер под цвет его глаз, сидя подле него в кресле, пока он пьет дешевое кислое пиво, чешет пузо и жалуется на раннюю алопецию. Но это не твой путь.

— Почему? — нахмурилась я.

— Потому что ты уже распробовала мраморную говядину и к жалкой сое не вернешься, — щелкнул меня по носу Паша, а затем поднялся на ноги и завершил наш разговор. — Жду тебя у бассейна. Или в бикини. Или голую.

Развернулся и вышел из спальни, не закрывая за собой дверь.

Я же пожевала губу, снова перекрутила в голове все то, что мне сказал Сенкевич, а затем испустила долгий вымученный стон. Закатила глаза, а дальше все же потянула руки к чемодану. К бесконечному вороху цветных, летящих платьев и сарафанов. К невесомому кружевному белью. К изящной обуви. К микроскопическим бикини, которые больше не скрывали, а подчеркивали обнаженное тело.

Паша предусмотрел все. Не забыл даже про уходовую косметику, духи и средства гигиены.

Он поставил меня перед фактом — будет так и никак иначе.

И я приняла новые правила игры. Расплела косу и распустила свои длинные, ниже талии волосы по плечам. А затем надела ярко-алый купальник, сверху него накинула шелковое парео, сунула ступни в плетеные сланцы и шагнула в неизвестность, захлебываясь паникой и чувствуя, как тело гудит словно трансформаторная будка от нервяка.

Адреналин выжег кровь, и теперь только он курсировал по венам, заставляя меня сходить с ума от собственных поступков. Но я уже шагнула на горящие угли.

Причем давно. Осталось только пройти весь путь до конца, как бы тяжело это ни было.

Эх, была не была.

Мысленно приказываю себе представить, что я не здесь. Не на дорогой, частной вилле рядом с мужчиной, который дрессирует меня, словно обезьянку.

Я на сцене. У шеста.

Никого нет. И я буду танцевать для себя.

Мысленно включила свой любимый трек Рианны и вышла на огромный задний двор, где располагался бассейн, огромная двухместная тахта, пара лежаков и обеденная зона. Узкая дорожка из гладких, отполированных камней вела к морю. Я слышала, как шумели его волны, мерно набегающие на берег.

— Я думала, в этой части земного шара в летнее время всегда начинается сезон дождей, — замирая в дверях, произнесла я, старательно отводя взгляд от Павла.

Потому что таким я его еще никогда не видела.

Сибарит.

Черт. И он ведь почти голый! Только белоснежные шорты и все! Больше ничем этот шикарный мужик не прикрыт. Он вальяжно развалился на топчане, закинул руки за голову и жмурился, ловя косые лучи уходящего вечернего солнца.

— Этот остров — исключение из правил, Анюта. здесь круглый год безоблачное небо над головой.

— Рай? — закусила я губу.

— Да.

Помолчал немного, приспуская солнцезащитные очки на переносице, и улыбнулся мне.

— Но кое-чего не хватает.

— Чего? — нервно облизнулась я, замечая, как он лезет в телефон, а затем заговорщически мне подмигнул.

А я рот открыла от удивления, потому что из, стоящей на столике возле него, портативной колонке начала играть та самая моя песня. Под которую я танцевала для него у шеста.

А он поспешно сбежал, толком мне ничего не сказав.

А теперь что?

И Паша в который раз будто бы прочитал мои мысли, а затем кивнул мне и вкрадчиво попросил:

— Станцуешь для меня снова, Анюта?

— Но… — уж было закусила я губу, раздумывая, как отказаться от этого неуместного мероприятия, но тут же осеклась.

— Пожалуйста.

Боже.

Да он издевается?

Мне и так тяжело расхаживать перед ним в трех кусочках микроскопической ткани, что опрометчиво звалась бикини. А тут еще и танец! Да я немного наклонюсь, и у меня просто грудь вывалится из этого непотребства!

— Паш…

— Танцуй, дня. Я хочу снова это увидеть. И сойти с ума.

Сердце со всей дури шарахнулось о ребра, заставляя меня забыть, как дышать.

Тело с ног до головы покрылось мурашками, но внутри меня вспыхнуло адское пламя, подначивая подчиниться его просьбе. Не артачиться, а просто уже делать молча то, что он просит.

Иначе я так и буду топтаться на одном месте, словно кисейная барышня, заламывая руки, готовая упасть в обморок от апоплексического удара.

Хватит!

Я ведь уже поняла, что другой дороги к моей мечте нет.

Направо пойдешь — ни хрена не найдешь.

Налево пойдешь — новых слез огребешь.

Именно поэтому я решила идти прямо и не сворачивать.

Я дрожала и дышала так часто, что казалось вот-вот упаду в обморок от переизбытка чувств и эмоций. Там был целый коктейль: страх, стыд, любопытство и твердолобая решимость. Но я все равно, почти на ватных ногах дефилировала перед, пока не замерла напротив Павла.

Всего в нескольких шагах от его топчана, где он уже полулежал или полусидел. Не знаю. Но его поза была максимально расслабленной. Одна нога вытянута, вторая согнула в колене. Губы чуть приоткрыты. Взгляд исподлобья пылает.

А я, протестующе скрипя, все же начала двигаться. Поначалу рванные из-за шкалящих нервов движения все же стали плавными и грациозными, стоило мне только представить, что я не здесь. Я танцую лишь для себя!

Теплый легкий бриз с моря ласково лизнул мои обнаженные бедра и взмыл невесомую ткань парео в воздух. А затем она же облепила меня, как вторая кожа. А я все медленно и чувственно покачивалась из стороны в сторону, неторопливо скользя ладонями по телу.

И продолжала наслаждаться музыкой.

Моментом.

Приказывая себе не концентрироваться на мужчине, что неотрывно, словно голодный зверь, смотрел на меня из-под ресниц, чуть прикусив нижнюю губу.

И вот уже я вскинула руки вверх, описывая волны и изгибаясь дугой. А затем расставила ноги шире. Опустилась к носочкам и резко выкинула спину, одновременно с этим скидывая с себя парео.

А затем напоролась на взгляд Паши.

О. Он изменился. Он больше не смотрел на меня насмешливо и выжидательно.

Черты его лица заострились, а правая рука легла на пах, легко, но ритмично сжимаясь в этом месте. И показывая, как именно я на него действую.

А я замерла в этом моменте на секунду, неожиданно и шокировано для себя, ощущая мощный удар вскипевшей крови в низ живота. Такой силы, что пришлось пропустить через себя ревущийся стон и прикрыть веки.

Господи.

— Давай, Аня, — змеем искусителем, прошептал мне Сенкевич, — не останавливайся.

И я продолжила свой танец. Просто потому, что уже не могла остановиться. Я вдруг поняла, что сама хочу этого — двигаться! И чтобы он на меня смотрел.

Вот так — потемневшим, совершенно дурным взглядом.

И я снова и снова изгибалась волной. Наклонялась. Приседала томно. Разводила бедра так, как меня учили: будто бы я не девушка, а сама музыка, что пульсирует в одном ритме со мной.

А потом песня закончилась.

И я остановилась.

Часто-часто дыша и умирая от ужаса. Отступила на шаг и отвела глаза, но почти тут же прилепилась к фигуре Паши будто бы на суперклей. И с ужасом осознавала, что со мной что-то происходит. Что-то ненормальное.

Запретное.

Темное.

Пугающее!

И все потому, что в прошлой жизни, в подобной ситуации, а бы просто убежала отсюда прочь, сверкая пятками. А сейчас нет — я стояла на месте и пялилась.

Завороженно смотрела на то, как Сенкевич чуть приспустил свои шорты и выпустил на волю колом стоящий член. Толстый, длинный, устрашающий. С красной, воспаленной от похоти головкой, на конце которой уже поблескивала смазка.

И Паша неотступно водил по стволу ладонью, буквально пожирая меня пылающим взглядом.

А затем приказал.

— Иди сюда, Аня.

— Зачем? — пропищала я и оторопело сделала шаг назад, а от следующих его слов ощутила, как меня накрывает огненная лавина.

— Я хочу трахнуть тебя. Сейчас.

Ох, боже!

Кончики его пальцев прямо сейчас, едва касаясь, щекотали мои бедра и крались выше. На ягодицы. На поясницу.

— я не знаю, я просто…

— Я знаю, Аня. Ты забила свою очаровательную голову всякой ненужной нам лабудой. Правилами. Приличиями. И запретила себе просто расслабиться, чтобы я подарил тебе удовольствие.

Ох, что он делает?

Он развязывает тесемки на моем лифе? О нет.

— Убери руки, — томным рокотом приказал мне Сенкевич, когда я стыдливо прикрыла грудь.

— Паш, давай не здесь. Прошу.

— Ах, так вот в чем дело, да? Ты можешь расслабиться только в темноте спальни, желательно под одеялом верно? Чтобы мужчина, который самозабвенно тебя трахает, не видел, как твое лицо перекашивает от оргазма? Как закатываются твои глаза от кайфа. Как набухает твоя грудь. Как ты течешь, зная, что член вколачивается в тебя снова и снова.

— Перестань, — прохрипела я, вновь ощущая от его грязных слов, как язык пламени лизнул меня между ног.

И тут же потух.

— Разве я что-то не так сказал?

Все так. Да, черт возьми!

— Опусти руки, Аня, — снова приказал он мне, и я все же подчинилась,

— Доволен? — дрожащим голосом проскрипела я, когда лиф от купальника все-таки соскользнул по моему телу и упал к ногам. А Паша громко сглотнул.

— Пока нет. Но я уже близко. Мне нравятся твои девочки — они великолепны.

А затем потянулся, чтобы накрыть ладонями мою грудь. Зажал между пальцами соски и чуть их оттянул, а затем принялся неспешно играться со стремительно твердеющими вершинками. А я всхлипнула, ощущая, как от каждого его движения, жаркие микротоки лупят меня между ног.

И заставляют краснеть от стыда.

— Посмотри, какая ты горячая, Аня. Держу пари, что ты уже мокрая для меня. Я прав?

Он всегда прав. Чертов Люцифер!

— Тебя ведь завело то, как я возбудился от твоего танца. Тебя вставило это сладкое ощущение власти над мужиком. Но те пуританские рамки, что ты сама для себя установила, душат тебя и не дают почувствовать истинный вкус жизни. А надо просто закрыть глаза и раствориться в эйфории. Вот и всё!

— Я не знаю, как. У меня не получается.

— Получится, Аня. Доверься мне и перестань протестовать. Мы не делаем ничего запретного. Секс — это не просто здорово. Это охуенно, когда ты отпускаешь себя.

— Мне стыдно!

— Тебе и в танцевальной студии было стыдно. А потом все прошло. И вот уже ты получаешь удовольствие, когда извиваешься под музыку. Мы сделаем с тобой почти то же самое, Анюта. Только вместо шеста ты будешь танцевать на моем члене.

— Боже... — простонала я, паникуя, когда руки Паши оставили в покое мою грудь и спустились ниже, неторопливо стягивая вниз трусики бикини. И оставляя их позорно болтаться в районе колен.

Господи, какой разврат.

Я прикрыла рот ладонями и откинула голову чуть назад, чтобы не смотреть на то, как при моем обнажении снова и снова дергается член Сенкевича. Как на перевозбуждённой красной головке проступает блестящая капелька смазки, словно бы предвкушая скорый пир.

Он трахнет меня.

Это совершенно очевидно. Он сделает это, а я не смогу отказать ему. Я раздвину перед ним ноги и позволю все.

Абсолютно все.

— Мы никуда не будем торопиться, Аня. Сначала разучим основные движения, потом закрепим результат А там уж ты с удивлением обнаружишь, как дико отплясываешь на мне, — хриплым шепотом увещевал меня Паша, пока его пальцы нежно поглаживали меня между бедер.

Только разбухшие губки, не дотрагиваясь до клитора. Но я прекрасно понимала, что это временно.

Он намеренно играет со мной.

— видишь, какая ты мокрая, — чуть углубил он пальцы и принялся растирать по мне мою влагу.

Ее было так много. Так чертовски много! Но сейчас я ничего не чувствовала, кроме стыда.

Он просто заживо пожирал меня! Еще чуть-чуть и от меня вовсе ничего не останется.

Может, пора тормозить?

Я не смогу.

Я скучная.

Я безнадежная.

Я неправильная.

Я сломанная кукла. В меня теперь не поиграешь.

В меня не интересно играть!

— М-м, — дернулась я, когда подушечка большого пальца с оттяжкой прошлась по моему напряженному клитору.

— Закрой глаза, Аня. Закрой и сосредоточься на ощущениях. Не паникуй! Не думай, где ты. С кем ты. Просто чувствуй, — и с каждым своим словом, Паша круговыми движениями растирал наливающийся кровью бугорок.

Пока мои колени не дрогнули.

И вот тогда Сенкевич подхватил меня на руки, а затем опустил спиной на топчан, окончательно стягивая с меня трусики. А там уж развел мои ноги в стороны. Но мне не нужно было открывать глаза.

Ох, это было фатальной ошибкой!

Потому то, что я увидела, просто вынесло меня в параллельную реальность. Паша — словно голодный хищник, разглядывал меня прямо там, пока сам быстро, отточенным движением раскатывал по члену презерватив. А затем приблизился ко мне и замер, раскаленной головкой растирая по складочкам мою влагу.

И эта картинка влупила по мозгам словно металлическая плеть. Снова и снова.

Опять и опять. И я захлебнулась стыдом!

Лежу тут, как шлюха! Перед мужчиной, которого даже не люблю. Раздвинула перед ним ноги и жду, когда он меня поимеет. Когда разглядит меня в мельчайших деталях.

Боже, я пробила дно!

— АХ., — дернулась я, когда Паша в одно движение вдолбился в меня.

Жестко. До упора. До самой матки.

И из глаз моих все же выкатилась слезинка, потому что мозг суматошно пытался докричаться до меня, отрезвить и вразумить, чтобы я вспомнила о правилах приличия и нормах морали.

Немедленно!

А тело между тем выгнуло дугой, потому что ему нравилось, как во мне скользнул пламенный поршень. И замолотил, с каждым ритмичным ударом сталкивая меня в пропасть.

— Давай, детка, — прихватив меня за талию обеими руками, Паша буквально натягивал меня на себя.

И смотрел сумасшедшим взглядом на то, как раскачивается моя грудь с каждым его ненасытным вторжением.

— отпусти себя. Не думай. Чувствуй!

Бах! Бах! Бах!

— Сосредоточься только на ощущениях! Закрой глаза, не позволяй разуму иметь тебя.

Черт. Я слышала звук соприкосновения наших тел. И это было так грязно!

И развратно!

— Оргазм женщины в голове. Будь хозяйкой собственного сознания. Тебе ведь нравится то, как я тебя трахаю.

Ах, эти речи! Пусть он замолчит!

Ох, боже!

— Я хочу тебя, Аня. Только тебя. Ты это все делаешь со мной! Заставляешь сходить с ума от похоти. От страсти! Здесь ты решаешь.

Я? Да, что я могу решать, когда меня словно бы поджаривают на адской сковороде?

— Мужчина — твой раб. Я — твой раб. В твоей власти надо мной нет ничего постыдного.

— Господи! — неожиданно скрутило меня в его руках и прошило жарким спазмом.

А потом это случилось. Внезапно! И так ослепляюще, что я просто не поверила, что это в принципе происходим. Со мной. С ним. С нами.

Раскаленная молния ударила в позвоночник, заставляя меня буквально зазвенеть в предвкушении болезненного экстаза, что уже несся на меня многотонным составом, грозясь раздавить.

Размазать!

Ноги свело. Я заметалась. Из горла вырвался протяжный, полный муки и наслаждения стон. Тело мелко, но сладко затрясло.

И Паша еще жестче и сильнее замолотил членом, не оставляя мне шансов на то, чтобы не сорваться в пропасть. Последний удар.

И я полетела.

Зажмурилась, в ожидании падения на острые камни. А затем разбилась вдребезги!

На бесконечное множество вибрирующих от эйфории осколков.

Одновременно счастливая и напуганная. Дезориентированная и потерянная. Сытая и убитая своим бесстыдством. всхлипнула и закрыла лицо ладонями, понимая, что ни за что и никогда не смогу теперь спокойно смотреть в глаза своему учителю.

Мучителю!

А он в несколько жестких движений догнался за мной. Зашипел. Тихо выматерился, а затем кончил.

Почти тут же откатился прочь. Снял с члена презерватив и завязал его узлом. А дальше рассмеялся. Так легко и свободно, что я вскользь мазнула по нему взглядом, но почти тут же спряталась вновь, ощущая, как он одобрительно хлопает меня по бедру, а затем целует в живот.

— Что ж, моя хорошая, — куснул он меня чуть повыше пупка, а я взвизгнула, — резюмируем.

— Что? — охнула я, когда он с силой дернул меня на себя и заставил впечататься в него взглядом.

Уф

Уф!

Какой кошмар! Я реально, что ли, это сделала? Переспала с ним? И получила от этого удовольствие? Вот от этого грязного акта при свете солнца и за пределами спальни?

Моя мать там, наверное, в гробу перевернулась, резонно считая, что ее дочь — шаболда.

Подбородок задрожал.

— Ну, такого у меня еще не было, — закатил глаза Сенкевич и фыркнул.

— Какого? — пискнула я.

— Чтобы девушка рыдала после того, как я подарил ей оргазм.

— Просто... — нервно облизнулась я, но тут же заглохла.

— Просто ты дурочка, Анюта, но мы это исправим. Любишь ушами — уже хорошо.

Что же насчет секса? Ну такое. Если бы не твой танец, то я бы совсем приуныл.

— Прости…

— Никогда не извиняйся за секс! Поняла? На будущее — если твоему партнеру не понравилось, то это он жалкий рукожоп и неумелый членонос. Не ты! Никогда!

Женщина заводит. Но мужчина ведет! Если он не сдал на права — второго шанса нет. Точка! И важно — ни при каких обстоятельствах не имитируй. Это табу! Нельзя позволять своему партнеру думать, что он бог секса, когда он просто ничтожный сосунок. Имитация — это жалость. Понимание, что этот убогий кусок дерьма не способен подарить тебе в постели ничего, кроме скуки. А разве будет настоящая женщина спать с мужчиной, который заслуживает лишь жалость?

— Нет, — отрицательно дернула я подбородком.

— Нет, — согласно кивнул мне Паша. — И еще! Никогда не позволяй стыду взять верх над твоими желаниями. Ты же не стесняешься, когда приходишь в ресторан, чтобы поесть, верно?

— Да.

— Ты ведь не заказываешь воду и хлеб, когда хочешь сочный стейк с кровью?

— Конечно, нет.

— Так вот моя хорошая Мужик — это ресторан. Ты его выбрала, чтобы распробовать. И раз это случилось, раз его постигло такое счастье в твоем лице, то пусть старается, чтобы подать тебе свое фирменное блюдо, а не отмахивается жалкими сухарями. Не молчи! Ртом и точно ему в ухо требуй то, что ты хочешь и любишь. Какая именно нужна тебе порция. С каким количеством специй. И пусть только попробует облажаться

— Пф-Ф-Ф, я думала, что в мире мужчин именно мы, женщины, являемся сочным мясом.

— У каждого свой мир, Аня. Каким ты его выдумаешь в своей голове, таким он и будет — подмигнул мне Паша, а затем достал из-под подушки еще один квадратный пакетик с защитой.

— что ты..? — ошеломленно охнула я, глядя на презерватив в его руке и вновь колом стоящий член.

— Закрепим урок, моя хорошая, — улыбнулся Паша, а затем прихватил меня за шею и дернул на себя, впечатываясь в мой рот сразу влажным, глубоким и до безобразия неприличным поцелуем.

— Паш, у меня между ног уже все саднит, — прикусывая губу, соврала я, а сама налилась нервным напряжением и жаром. И это все потому, что Сенкевич вновь удумал сотворить со мной очередную неведомую хрень.

А именно, в самом пафосном и дорогом ресторане острова, на котором мы отдыхали вот уже целую неделю, он вдруг решил, что неплохо было бы меня поиметь, пока нам несут салат и напитки.

Чертов неугомонный кролик!

Вот только почему я не в силах была сказать ему жесткое «нет»? Неужели, я и сама, где-то глубоко внутри себя имела желание продолжать все это непотребство?

Будто бы я все годы своей жизни прозябала впроголодь, а теперь дорвалась до шведского стола, заставленного заморскими деликатесами.

Стеснялась обжираться от пуза.

Смущенно отводила глаза.

Сглатывала голодную слюну.

Но при первой же возможности набила рот до отказа.

Как я могла?

Но ладно бы на вилле. Там я худо-бедно страх соития при свете солнца и не на белых простынях уже как-то пережила. Хотя, честно сказать, не сразу. Но Паша старательно валял меня на каждой горизонтальной поверхности: на всех по очереди лежаках, на кухонном столе, на диване, на полу и даже в ванной комнате — прямо в душевой.

И ни разу мы с ним не занялись сексом на кровати. Такое ощущение, что он вообще считал это место запретным для нашей близости.

Я же, каждый раз от неприятия и стыда сжималась в комочек, кусала до крови губы и проклинала обстоятельства за то, что они подтолкнули меня ко всему этому кошмару наяву.

Но не смела возражать. Потому что, да, каждый чертов раз я заставляла себя переступать через свои принципы, но в конце этого позорного пути меня ждал сладкий приз — оргазм.

Носила невесомые тряпочки, что для меня старательно упаковал в отпуск Сенкевич. Пыталась не краснеть, натягивая на тело очередное, ужасно развратное белье. И костерила себя почем зря, когда снова и снова кончала в объятиях мужчины, который мне был ни капельки не нужен.

Вот и сейчас я разрывалась между тем, чтобы послать его на три веселые буквы и тем, что пообещала ему позволить слой за слоем содрать с меня ненужную шелуху чопорности и пуританского воспитания. Разрешить показать мне другой мир, где существуют запретные удовольствия.

Где сердце бьется чаще.

Где любишь только себя.

Где закрываешь глаза и чувствуешь.

Где больше не плачешь оттого, что тебе разбили сердце вдребезги.

Где месть некогда любимому человеку стала слаще всего: искренних чувств и эмоций, веры во что-то чистое и настоящее, желаний найти того единственного, кому ты будешь безоговорочно нужна.

Просто так.

Потому что ты — это ты. А не переломанная под чьи-то персональные запросы кукла.

Именно эти все непостижимые противоречия в моей шальной голове заставили меня промолчать тогда, когда Паша закрывал за нашими спинами дверь в уборную.

А затем я лишь до боли закусила нижнюю губу, позволяя крутануть меня на месте и толкнуть к мраморной раковине.

А дальше мне осталось только умирать.

Потому что Сенкевич, жестко прихватив меня за шею, принялся медленно поднимать подол моего платья. Под которым сегодня совсем не было никакого белья.

Он настоял.

— Детка, разве ты не в курсе, что под шелковые платья-комбинации надевать исподнее — это моветон?

— Нет, но…

— Ну таки не позорься, — щелкнул он пальцами возле моего прибалдевшего лица.

— Тем более, мне проще. Я весь вечер буду хотеть тебя трахнуть, а потом сойду с ума.

И сейчас именно этим он и занимался, утягивая в омут безумия и меня саму.

Паша уже оголил полностью мои ягодицы. И уже высвободил свой напряженный член из брюк, ударяя раскаленной головкой по моим разбухшим складочкам.

— А если нас кто-нибудь услышит? — дернулась я в его руках.

— Этот их проблемы, моя хорошая. Никто не имеет права ломать твой кайф.

Запомни — никто! Ни дурные мысли, ни дурные люди.

— Но это общественное место, Паш, — захныкала я, но повела бедрами, ощущая, как он уже наполовину скользнул в меня.

— Значит, сделаем это быстро и незаметно, да? — рассмеялся он, в одно мощное движение насаживая меня на себя так, что у меня подкосились ноги от острой стрелы наслаждения, ударившей меня точно между бедер.

— Я не смогу, — прохрипела я и зажмурилась.

— Я смогу…

И Сенкевич принялся вколачиваться в меня так жадно и требовательно, что из моей головы вылетели абсолютно все мысли. И стало вдруг так до звезды, где именно мы занялись развратом, что на глаза от собственной беспринципности навернулись слезы.

А по бедру потекла капелька моей смазки, так стремительно я летела в свой персональный рай.

Смотрела на свое отражение и еще сильнее заводилась. Рука Паши все еще жестко фиксировала меня за шею. Одна бретелька моего платья соскользнула с плеча, оголяла полностью обнаженную грудь и затвердевший сосок.

Взгляд поплыл.

Рот накрашенный ярко-алой помадой, приоткрылся.

Всхлипнула.

И тело загудело, а затем дернулось от первой судороги накрывающего меня оргазма.

Будто бы молотом по мозгам — размазало в кашу и я, не в силах сдержать крик эйфории, прикусила ребро ладони, мощно сокращаясь на огненном стволе, что все еще поршнем вбивал в меня Сенкевич.

— Охуенно, малышка, — хлестко ударил меня по ягодицам Паша, а я закатила глаза, одновременно с обжигающей болью чувствуя, что мне так преступно хорошо.

И рыдать хочется.

— Просто охуенно! — шипел Сенкевич кончая.

— Бо… же…

Дышать тяжело. Сердце на износ трепыхалось. Кровь вскипела. Мозг пребывал в отключке.

В последний день нашего райского отдыха на острове мы все-таки провели с Пашей запоминающуюся, но символическую церемонию бракосочетания.

Красивую, как сон, но, увы и ах, ненастоящую.

Зато я почувствовала себя прекрасной принцессой из сказки, которой всегда мечтала стать.

Я думала, это случится с Игнатом. А он накачал меня седативными и, считай, что за волосы потащил под венец. Ну, прямо натуральный принц и нимб над головой сиял ярче солнца.

А я ведь это все дерьмо ему еще с рук спустила.

Думала, что в жизни всякое случается. И все заслуживают второго шанса.

Святая простота.

Следующая пара месяцев пролетела как фанера над Парижем.

Мы вернулись в Питер, и Паша сразу же даже не предложил, а потребовал, чтобы я перебралась к нему. Конечно, я начала артачиться и приводить кучу доводов, чтобы не делать этот шаг или хотя бы как-то отсрочить его, но Сенкевич был таким человеком…

В общем, на него, где залезешь, там и слезешь. Без вариантов!

Пришлось согласиться и теперь я почти на постоянной основе обитала в его квартире.

Заявление мы подали сразу же, как вернулись из отпуска. Отец, уж не знаю, каким способом, но тут же об этом пронюхал. Позвонил и наорал так, как никогда себе этого не позволял. Манипулировал, ссылаясь на то, что именно я, а не его болезнь доведет его до могилы.

— Кто бы мог подумать? Моя единственная дочь, плоть от плоти Миллеров и такое вытворила, а! Спуталась с жалким, никчемным нуворишем. Считай, что отбросом этого мира! Бывшим продажным пиздолизом! Да ты рехнулась, Аня!

— Пап, перестань, — легко отмахнулась я от его слов, почти даже не вслушиваясь в их смысл.

— Я лишу тебя наследства!

— Вперед и с песней, — фыркнула я и рассмеялась.

Старик же, шокированный таким моим ответом, вдруг на пару секунд замолчал, а затем вновь попер в лобовую атаку. Зря, конечно, но что поделать.

— Аня, прошу тебя, остановись! Я найду тебе другого мужчину, если уж тебе так приспичило снова выходить замуж — богатого, респектабельного, во всех аспектах положительного.

— Да, да, — потянула я, — и послушного, который за любой кипишь, кроме голодовки. Ванька, а ну, к ноге! Ванька, лежать. Ванька, сосать! Да, пап?

— Господи, в кого ты превратилась? — охнул он, а я вдруг внутренне возликовала.

Пока еще ни в кого, но я упорно двигалась к своей цели, чтобы впредь ни у кого не возникло желания поучать меня и диктовать правила, по которым я должна была жить.

Нет мои хорошие.

Я больше не кукла! Я теперь сама — кукловод!

— Я превратилась в ту, которая напомнит тебе, дорогой ты мой отец, что я не твоя послушная няша. Я твоя дочь, которая вполне себе может обидеться на то, что родитель меня отругал и лишил ништяков. А я ведь девушка нервная и импульсивная, знаешь ли. Могу уже прямо завтра пойти, к примеру, к какому-нибудь болтливому журналисту и выдать ему бомбический инфоповод про то, как меня родной отец, тот самый Артур Миллер, бросил еще тогда, когда я была у мамы в животике. И не просто бросил, а отвалил кругленькую сумму, дабы избавиться от меня навсегда. А спустя пару десятков лет, папка прозрел, но не до конца. Потому что продал меня на три года в рабство одному мудаку по имени Игнат Лисс.

— Ты чокнулась, Аня.

— Да, пап. Я чокнулась. А еще сохранила копию моего брачного контракта. Так что впредь, будь добр, не беси меня отеческими наставлениями. Я как-нибудь сама разберусь, с кем мне жить, как и насколько долго. Ясно тебе?

— Ясно... — тяжело выдохнул он.

— Супер! — весело отрапортовала я и добавила. — И помни, пап, это ты мне должен, а не я тебе. Так обычно и бывает, когда делаешь ребенка. Я как-то не просила, чтобы меня рожали только для того, чтобы мне стать твоей послушной марионеткой.

Старик фыркнул.

— какая же ты все-таки дура, Аня! Вся в мать! — выплюнул он и бросил трубку, а я откинулась на спинку стула и прикрыла веки, чувствуя за себя такую неописуемую гордость, что даже слезы на глаза навернулись.

Не выдержала и все-таки расплакалась. А затем горько пожалела о том, что раньше была такой податливой, словно глина, размазней. Из меня лепили все кому не лень кусок безвольного дерьма, а я радостно хлопала в ладоши и думала, что вот таки бывает в жизни. Что это и есть забота. Что это и есть любовь.

На адреналиновом откате затрясло. Я поняла, что больше не смогу сегодня работать и разгребать весь тот ворох проблем, хлопот и забот, которые накопились в клинике, пока я грела кости на заморских пляжах.

А там уж и Паша будто бы чувствовал, что мне нужна его поддержка. И не просто позвонил, а собственной персоной нарисовался у меня в кабинете, а затем без приветствия перешел к делу:

— Так, звезда моя, собирайся. Поехали!

— Куда? — вопросительно выгнула я бровь.

— Куда надо, — поторопил меня Сенкевич.

— Ладно.

А уже спустя полчаса мы входили в дом класса люкс на Крестовском острове.

Квартиру под номером тринадцать на первом этаже мой будущий муж открыл своим ключом, а затем улыбнулся мне и подмигнул:

— Ну, иди и смотри, а там уж скорее же говори мне, сгодиться ли этот шалаш для того, чтобы мы в нем устроили свой собственный рай.

Я тут же открыла рот и охнула

— Ты шутишь?

— Нет — рассмеялся Сенкевич, а затем крутанул меня на месте и подтолкнул в спину. — Давай, я куплю ее для нас, но только если тебе понравится.

— Погоди, а та твоя квартира куда?

— Она съемная, Анюта. Поближе к тебе искал же.

— А-а, ну да, — кивнула я и пошла, оглядываясь по сторонам.

Что ж…

Добротно!

Направо: огромная кухня-гостиная квадратов шестьдесят, если не все семьдесят.

Из нее выход на небольшую террасу и патио размером с сотку, которое было красиво засажено газоном, парой голубых елей, ползучим можжевельником и туями.

Налево же располагался небольшой кабинет, две ванные комнаты, одна из которых была с сауной, и единственная спальня, которая имела выход во внутренний дворик.

В квартире уже был выполнен стильный ремонт, осталось лишь расставить мебель и повесить шторы. А дальше только жить и радоваться тому, что есть.

— Наверное, она стоит баснословных денег да? — оглядывая гардеробную, задумчиво потянула я.

— Наверное, — пожал плечами Паша, а затем перевел тему. — Река Средняя Невка всего в ста метрах от нас. Также внутри дома есть СПА-центр с бассейном, хаммамом и сауной, а еще фитнес с тренажерами, зал для йоги и даже массажный кабинет.

— А вот последнее — это реально круто, — покивала я ему и провела рукой по стене, выкрашенной в благородный серый цвет а затем нахмурилась и спросила в лоб у Сенкевича. — Зачем ты все это делаешь?

— Что именно?

— Это! — обвела я рукой элитную недвижимость. — Мы могли бы жить у меня или еще что-то в этом роде. На худой конец всегда можно купить квартиру попроще и…

— Аня, замолчи, — ладонью сделал он мне знак закрыть рот, и я тут же осеклась.

— Что?

— Ничего, — пожал он плечами, а затем захохотал, да так заразительно, что я и сама начала улыбаться.

— Да что такое?

— Да просто ты..., — ржал он как конь, — женщина, блин! Я привез тебе показать квадратные метры, которые планирую прикупить, а ты уже вообразила себе, что я это сделал только потому, что твоя персона вдруг нарисовалась в моей жизни?

Реально, Аня!

— Но.., — закусила я губу и недоуменно захлопала ресницами, не зная даже, что на это и сказать.

— Моя же ты хорошая! Наивная чукотская девочка! Да о всех-то она заботится. 0бо всех печется. Чтобы не дай бог бедный Пашка чего лишнего на нее такую всю обычную и непримечательную не потратил, а не потому, что пахал, как черт и хочет жить пиздато. А то вдруг завтра жрать нечего будет и он с голоду помрет.

— Это не смешно, — сложила я руки на груди и недовольно поджала губы.

— Именно! — щелкнул он пальцами. — А теперь запоминай, как надо.

— И как же? — нервно облизнулась я.

— Зашла — восторженно заблестела глазами. Это вот все — мамонт! Понятно? Я его убил, я его тебе в зубах притащил. Смекаешь, насколько я молодец и до какой степени я жду от тебя похвалы? Потому что ты здесь сейчас, а не тогда, кода я тебя перед фактом поставил. По типу: вот — это хата. Я так решил, и ты теперь тут будешь гладить мои носки. Что-то не нравится? Насрать. На хуй — это там.

— мм…

— И не надо спрашивать, сколько стоило завалить этого конкретного «мамонта».

Просто погладь меня по головке и скажи, какой я молодец. Потому что все мужики — дети и нам, черт побери, по кайфу, когда нас хвалят и нами гордятся. А не вот это: ах, массажный кабинет — круто!

— Я поняла, — кивнула я.

— Итак, с чего начнем? — взмахнула я руками, обводя взглядом бесконечное множество вешалок с зашкаливающими ценниками. Без шуток, в том магазине готовой одежды, в который притащил меня Сенкевич, стоимость одних только самых простых труселей переваливала за среднестатистическую пенсию в нашей стране.

Что уж говорить об остальном?

Вот, к примеру, прямо сейчас мои пальцы проверяли на мягкость кашемировый свитер, на бирке которого значилась шестизначная сумма.

Ужас!

— Начнем с базы, Аня, — со знанием дела кивнул мне Паша. — И да — это не миф, а наши реалии. Соберешь свою капсулу и не будешь каждый день ломать голову над тем, как выглядеть идеально, сексуально и стильно.

— Так.

— В гардеробе каждой уважающей себя женщины должны быть вещи, без которых никуда. Это и вечная классика. И популярные в наше время модные хиты.

— Например? — насупилась я, стараясь внимать каждому слову своего учителя.

— итак, первое — маленькое черное платье.

— И как же я сразу не догадалась? — закатила я глаза.

— Вот и у меня такой же вопрос, — строго выговорил мне Сенкевич, а я тут же смутилась.

— Ладно. Тушет.

— Оно должно идеально сидеть по твоей фигуре, подчеркивать достоинства и скрывать недостатки. Хотя, признаться честно, последних у тебя нет, так что выбрать эту незаменимую тряпочку будет очень просто.

Отрапортовал мне все это парень и пошагал вперед, придирчиво разглядывая предложенный магазином ассортимент. Да только искомое все никак не находилось. Зато все остальное шло косяком в наши руки, а Паша довольно приговаривал:

— Это нам тоже надо, Анюта. Юбка-карандаш с разрезом сзади и ниже колена — это как красная тряпка для быка, только для мужика. По себе скажу — вижу подобное на девушке и у меня сразу встает. Пуф!

Я от такой подачи смутилась, но сделала вид, что все понимаю, и согласно кивнула.

— А вот и еще один кит на котором держится базовый гардероб настоящей женщины — белая и голубая рубашка. Нет моя хорошая, не та мужская, которую ты на себя наденешь на утро, после жаркой ночи у малознакомого любовника. А та, что сведет с ума любого мужика и заставит его мечтать о том, как он одним уверенным движением сорвет эту тряпочку с тебя, отрывая все пуговицы разом, как это бывает в фильмах.

— Угу.., — закусила я нижнюю губу.

— Она должна быть строгая, но в то же время развратная, как бы абсурдно это ни звучало. Идеально выглаженная, чтобы хотелось ее смять на тебе. Возможно, даже с галстуком.

Вау!

— Мне нравится вот эта, — рискнула я с энтузиазмом потянуть руку в вешалке, на которой висела яркая блуза света фуксии.

И тут же скисла, потому что Сенкевича натурально перекосило.

— Ты девушка-осень, Аня. Вообще, я против вот этого всего цветотипирования и считаю, что любая женщина может носить все, что захочет, если умеет Но! Ты не умеешь. Пока! И это факт. Поэтому мы начнем с базы и твоих цветов: ржавчина, спелая оливка, темная зелень, слоновая кость, спелая вишня, медно-красный и цвет морской волны.

— Мне нужен мануал, — устало потерла я виски.

— Я — твой мануал, Анюта, — подмигнул мне Сенкевич и принялся дальше перебирать вешалки.

А я лишь пыталась ничего не пропустить, стараясь быстрее познать упущенное, постичь необъятное, но нужное и, конечно же, стать той девушкой, которой я сама смогу гордиться.

Чтобы мне самой захотелось высоко держать голову перед равнодушной толпой.

Чтобы я, смотря на себя в зеркало, довольно выдыхала, наслаждаясь тем, какая я есть.

Лучшая!

Идеальная!

Самодостаточная!

И больше не боюсь того, что если поддамся собственным желаниям плоти, то мой мужчина посмотрит на меня как-то не так. Брезгливо!

Да пошел он! Значит, нам с ним банально не по пути. Я должна только себе и не более!

А между тем Паша уже вещал про обязательную правильную посадку вещей, что важно покупать одежду своего размера и не надеяться на то, что ты однажды похудеешь или поправишься. Что инвестиции в стиль должны быть, но обязательно своевременными — прошел год, прошла мода. Но женщина в этих изменениях не должна застревать, словно пробка в бутылке.

— Тренд сойдет на нет Аня. Но стиль — он останется с тобой навечно.

Пока мы выбирали белые футболки, классические синие джинсы и черно-белые водолазки, Сенкевич не прекращал разглагольствовать о том, как важно подобрать правильные аксессуары и обувь. Мол, неправильно подобранные туфли могут испортить весь образ, а перебор с украшениями и вовсе составить обо мне неверное впечатление и «убить» весь вау-эффект.

Разумеется, этот первый поход по магазинам меня утомил страшно. Кажется, что я целый день только и делала, что снимала с себя тряпки и напяливала новые. Затем снова, снова и снова, пока на лице Паши не появлялось одобрительное выражение.

А там уж и он заставлял меня увидеть в отражении зеркала нужные акценты и детали, которые могли украшать или, напротив, испортить, мой образ.

Хотите честно?

Я ничего не поняла ни в тот день, ни в последующие, когда Сенкевич с упрямством мула вкладывал в мою голову нужные знания. В последующие недели, планомерно заполняя свой новый гардероб, я старательно постигала новую для себя науку — быть стильной.

И нет — фурора Людмилы Прокофьевны у меня не получилось. Я поняла, что в данном вопросе с корабля на бал — это всего лишь красивая сказка.

Но я старалась. Хотя и сомневалась каждый божий день, спрашивая у Паши, идет ли мне та или иная вещь, которую я на себя напяливала.

Когда стало получаться? Примерно через месяц. Путем проб и ошибок я нашла свою новую комфортную базу, в которой мне было не просто комфортно. Нет. Но в которой я чувствовала себя женщиной.

Да быть может, не всегда мне нравилось вышагивать на каблуках.

Да быть может, не каждый раз джинсы в обтяжку я надевала со спокойной душой.

И уж тем более тяжело мне было носить платья-футляры.

Но!

Терпение и труд все перетрут. А еще — красота требовала жертв. И я ей свою принесла. Записалась на курсы визажа, а еще удалила все волосы со стратегически важных мест специальной и жутко болезненной процедурой.

Но эффект мне невероятно пришелся по душе, если не сказать больше.

И вот проснувшись в день «Х», тот самый, когда я должна была официально стать Анной Сенкевич, я не ударила в грязь лицом. Сама выбрала себе свадебное платье. Идеальное, простое, но стильное! Сама уложила волосы в изящную прическу. Сама нанесла на лицо легкий, но соответствующий случаю макияж.

И Паша одобрительно улыбнулся, когда увидел меня. А там уж без промедления поставил подпись в нашем брачном свидетельстве.

И да, у нас не было привычной пышной церемонии. И гостей не было. Были только мы, Питер и ЗАГС. Потом Нева. Разводные мосты и крики чаек на ветру. Был закат. И был рассвет. И бесконечные поцелуи на фоне Финского залива тоже были.

И что я хотела бы сказать? Вот эта свадьба была мне милее, чем то помпезное недоразумение, что мне устроил некогда Лис. Она была честнее. И я, по крайней мере, знала, на что именно подписалась. Меня никто не обманывал. Мне банально предложили выгодную сделку, а я согласилась.

А на утро после нашего бракосочетания Паша разбудил меня чашкой кофе в постель и плотным конвертом, внутри которого я обнаружила два, тисненных золотом, пригласительных билета на маскарад.

— Что это? — сонно потерла я глаза, не понимая, в какую еще авантюру меня хочет втянуть этот неугомонный мужик.

А он лишь улыбнулся мне и пояснил:

— В следующие выходные мы едем с тобой в Москву, Аня. Там будет благотворительное мероприятие. Богатеи станут покупать всякую преступно дорогую дребедень, чтобы выручить бабки на благо больных раком детишек.

— А причём тут мы? — прищурилась я на один глаз.

— Притом, что там будет твой папаша.

— И?

— Я не хочу! — запротестовала я горячо и решительно, но Сенкевичу мои печали были глубоко индифферентны. Он лишь поджал губы и резко меня осек.

— Не хоти себе на здоровье, дорогуша. Но делать ты будешь то, что я сказал.

— Паш... — закусила я нижнюю губу и заломила руки.

— Все, проехали. Считай, что это будет наш медовый месяц.

— Месяц? — в ужасе завопила я.

— Я утрирую, — отмахнулся мой теперь уже муж и прошел в гардеробную, натягивая на тугое, тренированное тело боксеры.

— Ты не понимаешь. Я еще не готова! Я упаду в обморок. Я, скорее всего, выставлю тебя дурой перед этим мужчиной! Я дам ему понять, что до сих пор что-то испытываю к нему! Ты слышишь меня, черт тебя дери? — едва ли не закричала я, глядя на то, как Сенкевич флегматично выбирает рубашку для предстоящего рабочего дня.

— Слышу, — потянул я.

— Блин, Паша! — подскочила я с постели и бросилась к парню абсолютно нагая, пытаясь хоть немного до него достучаться.

Вот только все, чего я добилась, было то, что меня распяли у стены и сладко трахнули, заставляя понять, что ведет в этой непростой партии именно мужчина, а не я— глупая женщина.

Пришлось смириться. А потом рефлексировать целый день.

Я представляла себе, как это все будет — моя первая встреча с Лиссом после нашего грязного и в высшей степени некрасивого развода. После того как я потеряла нашу дочь. После того как я наконец-то узнала, что никогда не была любимой девочкой, а лишь являлась надоедливой, но дорогой блохой, которая посмела ежедневно попадаться барину на глаза.

Ненавижу!

Мандраж терзал меня с каждым днем все сильнее. У меня капитально сбился режим дня, начала нещадно мучить нервная бессонница. И даже если все-таки удавалось уснуть, то я почти сразу же просыпалась в холодном поту, потому что ужасные кошмары натурально сводили меня с ума.

Я видела, как Лисс с пренебрежением смотрит на меня, а затем брезгливо поджимает губы, коротко цедя:

— Вот ты и стала шлюхой, Аня.

Или вот такое:

— Ты как была провинциальной дешевкой, так и осталась.

И самое ужасное:

— Как здорово, что у тебя случился выкидыш. Как говорится, повезло так повезло.

В ту ночь меня накрыл натуральный нервный срыв. Я рыдала белугой в ванной комнате, а потом пришел Паша, вытащил меня со дна, которое я пробила, отпоил чаем с ромашкой и как-то одним предложением прихлопнул меня, как надоедливую муху.

— Долго будешь давать прошлому иметь тебя во все щели, Анюта?

— я не знаю, — всхлипывая, процедила я, — но мне до сих пор так больно. Так чертовски больно! Ты понимаешь?

— Да, — спокойно кивнул он, — но так учит жизнь, моя хорошая. Иначе мы, люди, просто не понимаем.

— но…

— Ты так бы и осталась зашоренной, неуверенной в себе идиоткой, искренне верящей в то, что миром правит любовь и розовые пони. В то, что в постели нужно обязательно стесняться, а не отрываться на полную катушку, ибо все — трусы уже сняли. И в то, что люди тебе что-то должны, просто потому что ты так себе втемяшила, ибо у тебя красивые глаза и волшебная пися.

— Не сыпь мне соль на раны, — прихлебнула я из кружки чая и скривилась.

— Он просто человек.

— Да.

— Он сделал тебе больно, потому что ты позволила.

— Да.

— Он не уважал тебя потому, что ты сама себя не уважала.

— Я все это знаю, — стукнула я ладонью по столу, — окей? Но и ты пойми, уже неважно, какой дремучей и наивной дурой я была. Это никак не оправдывает Игната в том, что он со мной сделал. Не я вешалась ему на шею, умоляя взять меня в жены.

— Ты вешалась после, Аня, — жестко усмехнулся Сенкевич, а я фыркнул, но признала его правоту.

По всем, мать его, фронтам. Ведь я могла уйти сразу же, как только увидела член Игната глубоко в своей некогда лучшей подруге. Но нет, я хотела верить в то, что он ради меня изменится.

Что он не такой, как все. Что он другой.

— Ладно, — встал на ноги Паша и сонно потер глаза, — не буду тебя больше пилить, но напомню, что жалость к самой себе никак тебе не поможет Ненависть — вот двигатель прогресса, но не та, что опьяняет и подчиняет. А та, что делает тебя сильнее просто потому, что дает понять: с тобой так поступать нельзя. Ты этого банально больше не позволишь. И жить станет сразу проще и веселей.

Веселей.

Да уж как же.

Но, как бы то ни было, мне стало чуточку легче. Я сосредоточилась на бурлящей внутри меня злости и прогнала прочь то свое второе Я, которое до сих пор пыталась скулить мне о том, что я не справлюсь.

Что я все еще слабая, влюбленная в Лисса до одури размазня.

А в пятницу я позволила Сенкевичу усадить меня в самолет и доставить в Москву, в его шикарную квартиру на Патриарших прудах, где в спальне на огромной кровати меня ждала коробка, обитая черным бархатом.

Внутри нее лежало потрясающее, невероятно красивое платье из тяжелого шелка в пол, которое по цвету было один в один с тоном моей кожи. С открытым декольте и спиной, струящейся юбкой и симметричными разрезами до бедра с двух сторон — оно было невероятно сексуальным. Но при всем этом не выходящим за грани дозволенного.

Также в коробке я нашла черную маску, которая полностью скрывала верхнюю часть моего лица. И перчатки выше локтей, которые подчеркивали изящность моих рук.

Образ дополняли невесомые босоножки на высоченной шпильке и бриллиантовый чокер, с которого спускалась и гнездилась в ложбинке груди тонкая цепочка из белого золота.

— Боже, Паш... — охнула я и тоненько запищала, понимая, что мне до рези в глазах хочется, чтобы поскорее наступило завтра.

И чтобы Лисс увидел меня в этом наряде и сдурел.

Капитально!

— Нравится? — змием-искусителем прошептал мне на ухо Сенкевич, легонько прикусывая мочку.

— Очень.

— Хочешь меня отблагодарить? — лизнул он мою шею и многозначительно расстегнул молнию на моих джинсах.

— Еще спрашиваешь? — повернулась я к нему и закинула руки на сильные плечи.

— Тогда вперед... — улыбнулся Паша и по полной принялся отвлекать меня от предстоящей встречи с моим безумным прошлым.

И как старался.

Остаток дня мы трахались, как кролики. А затем валялись на диване и смотрели старые фильмы. Там же и под них же и уснули, а проснувшись на следующий день ближе к обеду, я с удивлением обнаружила себя в мягкой постели, куда меня, очевидно, уже в ночи доставил мой муж.

И час «х» почти настал.

Сначала СПА. Потом визажист и парикмахер. И вот уже я стою перед зеркалом, рассматривая ту загадочную девушку, в которую я превратилась. Не узнать меня!

Реально ни за что не узнать. Волосы распущены и уложены мягкими волнами. Лицо полностью скрыто, и видно лишь, как таинственно мерцают глаза и как иронично кривятся губы, выкрашенные в алый цвет Платье сидит, как влитое и дразнит.

— Ему пизда, — флегматично выдал Сенкевич, проходя в гардеробную и быстро окидывая меня взглядом.

— Думаешь? — усмехнулась я.

— Уверен. А теперь едем, время пришло.

Тело покрылось мурашками. Сердце в груди забилось чаще и совсем безумно затарахтело, кода мы наконец-то добрались до места назначения: старинного особняка в центре столицы, де уже собрались все сливки высшего общества.

Кто-то лишь слегка прикрывал лицо венецианской маской, и позировал перед камерами журналистов, давая понять, кто именно пожаловал на мероприятие, дабы безбожно посорить деньгами. Например, мой отец.

А кто-то, как мы, пожелал остаться полностью инкогнито.

— У меня колени трясутся, — честно призналась я, входя в сводчатый холл и перебарывая стойкое желание крутить головой в поисках бывшего супруга.

— Я с тобой, — покрепче прихватил меня под руку Паша, а затем шепнул на ухо.

И я с ног до головы будто бы кипятком обварилась.

— Убийца на десять часов, Аня. И да, дыши, моя хорошая. Дыши.

Вот же черт.

— Ну что, Анюта, ты довольна, что услышала правду? — совершенно ровно спросил у меня Сенкевич, пока я таращилась на него, как баран на новые ворота.

И слова вымолвить не могла. Просто внутренне орала от разочарования и обиды. И эти прогорклые чувства не давали мне даже дышать, старательно выдавливая из моих глаз соленую, жгучую влагу.

За что?

Почему?

Что я опять сделала не так?

Чего ему со мной не хватало? Чего, мать его ети?

Но в ответ на эти жестокие слова я могла только пожать плечами и до боли закусить щеку изнутри, чтобы хоть как-то протрезветь в сложившейся аховой ситуации. Мозг ведь кипел, но не выдавал ничего вразумительного. И, кажется, отказал дар речи.

И все тщательно склеенные между собой осколки моей души, некогда разбитой и покорёженной, снова треснули и закровоточили.

— Не знаешь, что ответить? — рассмеялся Сенкевич и поднял руку, чтобы костяшками пальцев нежно погладить меня по скуле. Я даже не отшатнулась от этой ненужной мне сейчас ласки. Просто не было сил.

Их не было!

Да и я была в шоке!

А между тем Паша продолжал свои жестокие игры с моим сознанием, уверяя меня, что где-то там, в конце этого долгого пути по горящим углям меня ждет вожделенный приз. Вот только какой, я уже не знала. И не могла понять, нужен ли он мне вообще или нет.

Может быть, пошел он к черту?

— Вот же, как бывает да, моя хорошая? Еще пять минут назад между нами все было прекрасно. Ты улыбалась и верила, что я — самый лучший, и тебе вообще повезло встретить меня на своем жизненном пути. Я такой, весь крутой и положительный персонаж: богатый, красивый, умный и трахаюсь, как бог. Да, ведь так?

Я неопределенно дернула подбородком, боясь скатиться в некрасивую нервную истерику. Кому от нее будет легче? Уж точно не мне.

— Да, — кивнул Паша, — вот как интересно устроен женский мозг верно? Она спрашивает такая: ой, кажется, я поправилась? И ждет не правды, а того, что ее мужик будет с пеной у рта уверять ее в том, что это не так. Что она все еще стройная лань, хотя давно уже приблизилась к индексу ожирения. Или ты, Анюта.

Ты ведь совсем не ждала, что я скажу тебе все это дерьмо, что убило тебя изнутри к хуям? Я же прав?

— Прав, — сглотнула я, понимая, куда именно он клонит.

— вот видишь. Ты искренне полагала, что я еще раз заставлю тебя поверить в сказку, где мир вращается только вокруг твоей прелестной попки. Что ты все еще моя девочка. Что ты все еще моя лапочка. И проблемы у меня могут быть только в твою расчудесную честь. Ах, как же мне для моей принцессы заработать больше денег? А я взял и испортил тебе жизнь. Разрушил все твои ванильные мечты и грандиозные планы. М-м, как я мог?

— И что дальше? — с вызовом подняла я подбородок.

— А ничего, Анюта, — развел вдруг руками Сенкевич. — Ты можешь делать теперь все, что захочешь. Валяй.

— Это шутка такая? — рявкнула я.

— Отчего же? — фыркнул Паша и закатил глаза. — Давай. Жги! Можешь врубить романтику и придумать мне какое-нибудь совершенно идиотское оправдание. Ну, чтобы тебе потом было легче простить мое блядство. К примеру, можешь вообразить себе, что я просто травмированный прошлыми жизненными невзгодами мудак. Что я влюбился в тебя, как припадочный, но мне сложно примириться с этими пылкими чувствами, а потому я решил от них убежать таким вот подлым образом. Будешь искренне верить в то, что я просто бедный и несчастный парень, который с перепугу начал трахать все, что движется, потому что напрудил в штаны от неземной к тебе любви. Ну как, правда же я здорово придумал?

Я отвернулась, но Сенкевич только вошел во вкус и уже изрядно потешался за мой счет.

— Что, не нравится такой расклад, Анюта? Ну, тогда можешь начать бить посуду. В слезах и соплях, как хрестоматийная истеричка, требовать от меня развод и бежать, сверкая пятками, на все четыре стороны. Даже, возможно, на хуй, который не будет тебе изменять. Наверное. Но это, разумеется, неточно.

Я стиснула дрожащие ладони между коленей и с вызовом посмотрела в такие красивые, но жестокие голубые глаза мужа, чувствуя, как каждое его слово, словно культиватор, вспахивает заросшее сорняками, поле моей души.

Больно.

Без анестезии. Чтобы до меня дошло моментально. Сейчас! А не с пятого раза.

— Что? Неужели ты решила уйти от меня по-английски, словно гордая лань, пока я буду звезды задницей фотографировать? У-у, ну это, конечно, сильно. Я это, конечно же, оценю и сразу побегу за тобой, слезно умоляя вернуться и клятвенно заверяя, что больше ни за что на свете не суну свой неугомонный писюн в чужую вагину.

Я молчала. Потому что вот это последнее я и хотела сделать. Собрать свои незначительные пожитки, Хурму и съехать, навсегда сжигая между мной и Сенкевичем все возведенные мосты. А там уж подам на развод и начну новую жизнь.

А по факту? Такую же старую, но уже под другим соусом.

— Ну и что же ты выберешь, Аня? — наклонил голову набок Паша, а меня вдруг кипятком обварило.

И так ясно стало, будто бы темный-темный тоннель озарился светом тысячи солнц.

— Это ничего не изменит, да?

— В яблочко! — подмигнул мне мой мужи щелкнул пальцами.

А затем озвучил то, что я уже сама поняла.

— Ты бессильна там, где начинается воля и желания другого человека. И пока ты с этим железобетонным фактом не смиришься, то так и будешь плакать у разбитого корыта, заполучив свою такую вожделенную «правду». Ту самую, которая тебе совсем не нужна. Вот и вся жизненная философия.

— И в чем смысл? — закусила я губу, боясь разреветься.

— В твоем мироощущении. Задай себе простые вопросы, Аня. Я делаю тебя счастливой? Ты чувствуешь мою любовь? Тебе достаточно моего внимания? Ты хочешь, чтобы я был с тобой и дальше? Я — твой человек?

— Если нет?

— Если нет, — то не жалей о том, что я оказался мудаком, и просто уходи. Не спрашивай вот эту всю хуйню, типа: ну что тебе не хватает? Что я сделала не так?

Чем она лучше меня? Я же все для тебя, как же ты мог? Потому что ты не в силах понять, что моя воля тебе не подчиняется. Ты бессильна что-либо изменить в моей голове!

— А если, да?

— тогда не ищи правды, к которой не готова. Не проверяй. Не задавай глупых вопросов. Не души недоверием. Не еби мозги. Наслаждайся тем, что у тебя есть:

— Как наслаждаться, если твой мужчина тебе изменяет?

— Он не твой мужчина! Рабства нет, Аня. Есть доверие. Вот и все!

— но…

— Твой кот в коробке будет всегда одновременно мертв и жив до тех пор, пока ты не откроешь эту чертову коробку!

— Боже.., — провела я нервно по лицу, а затем зло стерла слезу; которая все-таки сорвалась с моих ресниц.

— вот как это работает, Анюта. Еще полчаса назад я был для тебя лучшим из лучших. Тем, кто заставил тебя снова дышать полной грудью и верить, что ты не потасканный хлам, списанный бывшем мужем в утиль, а красивая и желанная женщина. Я стал для тебя ожившим принцем на белом коне, а ты взяла и собственноручно пустила пулю мне в лоб своим любопытством. И теперь гляди — я чертов гнилой зомби. Точно, как тот кот Шредингера, что сидел себе в коробке и никого не трогал.

— И только ты можешь его воскресить, да? — со свербящим сердцем догадалась я.

— Да, — кивнул Паша. — У меня, как и у любого мужика, есть несколько способов сделать это. Интересно их послушать?

— Валяй.

— Я могу сказать, что пошутил. Ха-ха, Аня, это была просто шутка! С первым апреля Уи-и-и!

— Не смешно.

— А кто спорит? Но, едем дальше. Еще я могу вымолить твое прощение. А потом пообещать тебе, что это было в первый и последний раз. Ты прогнешься, а я дальше буду делать то, что хочу. Тебе же я буду просто виртуозно лгать, прикрывая свои маленькие слабости, желания и прихоти. Ты, разумеется, поверишь, но это будет уже не тот живой кот, а извечно подыхающий.

— Или?

— или, понимая, что ты съела все это дерьмо, я просто перестану тебя уважать. Я в конец обнаглею и заставлю тебя жить с мертвым котом, потому что совсем без кота ты жить уже не можешь, не хочешь и не умеешь.

Точно, как это обещал сделать Игнат.

— И какой тогда вывод?

— Я это уже озвучил, Аня. Ты не можешь знать наверняка, любит ли тебя твой партнер и верен ли он тебе на сто процентов. Он может болтать, что угодно! Он может врать. Он может интерпретировать свою любовь к тебе как-то иначе, не так, как это делаешь ты. Прикинь, так тоже бывает. Он может дрочить в ванной на порно. Он может думать о своей симпатичной коллеге. Он может трахаться с другими просто потому, что ему приспичило это сделать. Он может все! И ты совершенно бессильна перед всеми его желаниями.

Затем Паша улыбнулся мне и потрепал по щеке, как несмышленого ребенка, и подвел итог.

— А теперь еще раз и прописью: ты никогда достоверно не узнаешь, жив или мертв кот пока не откроешь коробку. Ты бессильна. И это нужно признать. Но ты можешь и должна наслаждаться мыслью, что он жив, если тебе это в кайф.

Я надолго замерла, переваривая его слова. Каждое! Тщательно! Досконально!

Потом аккуратно систематизировала новые полученные знания и бережно уложила их на полочках в своем разуме. А потом задала вопрос:

— Значит если бы не тот самолет, который разбился в небе, то я бы никогда не узнала, что мой кот уже давно не дышит, да? Но я бы продолжила жить в своем идеальном мире: с борщами, котлетами и сексом под одеялом. Я бы родила Лиссу детей и посвятила всю себя их воспитанию. Я бы грелась в лучах своей исключительно удавшейся жизни и даже помыслить бы не смела, что живу в иллюзии. Так?

— Анюта, твой бывший муж себя ломал, чтобы не ломать тебя. И делал все, чтобы ты улыбалась. Чтобы ты сыто ела, весело жила, спала в теплой постели и не знала горя. Он возил тебя по морям. Он дарил тебе дорогие подарки. Он окружал тебя уютом и комфортом по высшему разряду. Вот этот крутой мужик, у которого есть все: деньги, власть и уверенность в себе.

— но…

— Умести, пожалуйста, все эти «незначительные» плюсы на одну чашу весов и представь, что на противоположной лежит другой мужик: да, он верный и по-настоящему тебя любит. Но он совсем не твой Игнат. Он вроде бы неплохой, если посмотреть в профиль, но вот анфас страдает. И ты с ним не катаешься как сыр в масле. С каждым чертовым годом ты все больше устаешь на работе. Ты все чаще ловишь себя на том, что не довольна собственной жизнью. Ты жалуешься подружкам, что твой избранник облысел, растолстел или тупо перестал тебя трахать, потому что пиво с пацанами пить ему нравится больше. Я могу долго приводить примеры, Анюта.

Затем рассмеялся и развел руками.

— Но дело в том, что счастье женщины, оно ни хрена не тихое. А пошуметь могут далеко не все представители сильного пола. Но если ты нашла такого мужика, то просто кайфуй с ним. И береги его, черт возьми! И не проверяй того кота, что он хранит от тебя в коробке. Он может быть жив. Разумеется, может! Никто с этим не спорит. А может быть мертвым. Но что тогда ты с этим скелетом будешь делать, м- м?

Я вздрогнула и громко сглотнула.

— Так это была проверка? — охнула я. — Еще один урок? Ты не спал с той официанткой?

Затихла. Застонала потеряно.

— Или все-таки спал? Боже, Паша.

Но мой муж только снова захохотал, сгреб меня в охапку и прошептал на ухо.

— Оставь моего кота в покое, Анюта. Он будет жив столько, сколько ты захочешь в это верить. Пока эта вера доставляет тебе удовольствие и делает тебя счастливой.

Прихватил меня за подбородок и попытался засунуть свой язык мне в рот. Но не тут то было.

— Да отвали ты, Сенкевич! Я все еще тебя ненавижу! — зашипела я возмущенно, пытаясь выпутаться в его руках.

— А я тебя хочу. Иди сюда.

— И что мне теперь думать, Паш? Я же себе всю голову сломаю от твоих шарад, чертов ты извращенец над разумом!

Но мой муж только послушно убрал от меня руки. Затем поднялся на ноги и лето пожал плечами, а там уж поставил перед выбором:

— Решать лишь тебе, Анюта. Если действительно хочешь заглянуть в коробку, только скажи, и я ничего не буду от тебя скрывать. Но если нет, то просто бери от жизни по максимуму и кайфуй. Как определишься — дай знать. Я приму любой твой выбор, потому что мне всегда немножечко похуй.

Подмигнул мне, развернулся и оставил меня одну.

Не знаю, сколько я была одна. Пила пустой чай, но мысли в кучу собрать так и не вышло. Не получалось. Моя наполненная светом ваза снова треснула и превратилась в жалкие глиняные черепки.

Но одно было, как на ладони: Сенкевич видел меня насквозь. Понимал, что я в нем тону и спас. Грубо, да, но действенно схватил за волосы и вытащил на берег позволяя отплеваться от прогорклой жижи, которой я нахлебалась.

Он прав — я растеряла мотивацию. Так легко, будто бы меня ментально не разорвали на куски когда-то. Я забыла своему обидчику все. Просто помиловала.

Типа как: бог все видит.

И я из одних ненастоящих отношений погрузилась в другие точно такие же — бутафорские. Сама себя обманула, придумала сказку и в нее же уверовала.

Как это все-таки по женски — верить в чудеса, даже если тебя заранее предупредили, что их нет и не будет. Да еще и обидеться, что все пошло не по твоему волшебному плану, обряженному в розовые рюшки и посыпанному блестками.

Дура стоеросовая!

Думала, что это Сенкевич все испортил в наших отношениях, а по факту сама все изговнякала только потому, что договор был один, а меня понесло не в ту степь. Глядишь, через месяц, другой я бы и про детей начала задумываться совместных. Имена им подбирать.

Ой, все!

Но кое-что мне все же нужно было узнать, чтобы двигаться дальше по этой извилистой дорожке. И я решительно сжала ладони в кулачки, а затем ринулась на поиски своего мужа.

Он был в спальне. Что-то деловито печатал в ноутбуке, но при виде меня сразу же отложил все в сторону и внимательно на меня посмотрел.

— Зачем ты все это тогда делал? — с ходу спросила я.

— Что именно? — непонимающе мотнул он головой.

— Влюблял меня в себя, — дрожащим голосом выдала я.

— Иначе ты бы ничего не поняла, Аня. Покивала бы для проформы, но так и осталась в своей иллюзорной шелухе, где есть только одна модель отношений: все для тебя и ничего для меня. Что твои желания и воля — это главное. И что они не заканчиваются там, где начинаются мои желания и моя воля.

— Значит, ты все-таки с ней спал, да, с той официанткой? — судорожно выдохнула я, кивая и делая верные выводы.

— Да. Спал.

Боже…

— И будешь делать это снова?

— Возможно.

— Понятно, — отвернулась я, не в силах смотреть в глаза этого чудовища.

— Что тебе понятно, Аня? Что ты верила в то, что у нас все будет как в дешевой мелодраме, да?

— Да, черт возьми! — зарычала я в полнейшем бессилии. — Я думал, что ты будешь верен мне хотя бы этот год!

— Ах ты думала, — рассмеялся Сенкевич. — Думала, что, соглашаясь на фиктивный брак со мной, я сделаю его настоящим, потому что именно так и бывает в ваших бабских сказочках про белого бычка, да?

— Да.

— Что ж моя хорошая, у меня для тебя плохая новость: мужики врут. И даже по большой любви сказав однажды «обещаю держать свой член в узде», он может пойти налево просто из интереса. Или чтобы доказать, что он все еще способен завалить понравившуюся ему женщину. Причины могут быть разные. Но все они ничего не значат, если ты остаешься для него самым важным человеком в мире.

Так уж вышло, и это не я придумал, но страсть кипит всего года полтора, любовь — три и только потом все скатывается в дорогую сердцу привычку быть рядом, созидая то важное и нужное, к чему стремится каждый человек. И это работа!

Очень трудная работа, с которой увольняются восемь из десяти, потому что банально не справляются с ней.

Я клиническая идиотка! Но меня сейчас интересовало другое:

— У тебя был кто-то еще, кроме Софии? — провела я руками по лицу.

— Нет.

— 0, да неужели? — с сарказмом произнесла я, но Паша лишь пожал плечами.

— Если у меня появится желание сделать это снова, ты узнаешь об этом первая.

— Какая честь, — передернуло меня всю.

— Перестань, Анюта. Просто отсеки это все от себя. Я все тот же. Ничего не изменилось.

— Изменилось все!

— Но не для меня. Понимаешь? Для меня ты так и осталась той самой Аней, к которой я иду, чтобы сделать ее счастливой. Потому что я обещал. У нас ведь такое было соглашение, верно? Я получаю свое наследство. Ты получаешь своего Лисса.

Все честно?

— И ничего более?

— Поверь, мне самому интересно, останешься ли ты зашоренной бедной овечкой или я все же смогу превратить тебя в трезвомыслящую женщину. Не строй в своей голове никаких воздушных замков на мой счет, и тогда не придется их рушить, Аня.

Эта была честная сделка, и я выполняю свои обязательства, точно так же, как и ты.

— Мне нужно все это обдумать в одиночестве... — прижала я кулачки к воспаленным глазам.

— Избавь меня от этих дешевых спектаклей, — фыркнул он устало. — И начни уже обрастать броней. Не трясись жалкой Каштанкой перед своими страхами быть обманутой и брошенной. Учись получать кайф там, где ты даешь партнеру полную свободу, а он, без цепи на шее все равно снова и снова выбирает тебя. И все делает для того, чтобы ты улыбалась. И неважно, какие скелеты он при этом хранит в коробке. Пока он старается для тебя и доказывает своими поступками, что ты нужна, важна и любима — значит, так оно и есть.

Я окончательно расклеилась.

— Не реви, Аня. Твоя ревность, слабость и неуверенность в себе — лишь повод пнуть тебя еще раз и посильнее. Вот так устроен этот мир. Считаются только с сильными. И ты ей станешь. Если пожелаешь, конечно.

— И я могу, если захочу, переспать с другим мужчиной? — пожала я плечами, вливаясь взглядом в бесстрастное лицо Сенкевича.

— Если ты действительно этого захочешь, Аня, то тебе никто уже не сможет помешать сделать это. И уж тем более мой запрет. Вот в этом и вся суть. Перед истинными желаниями другого человека не властно ничто: ни мораль, ни совесть, ни честь, ни долбанные обещания, ни тотальный контроль со стороны партнера, ни людская молва. Все это для тебя будет уже неважно.

— Вот так просто?

— Да. Изменяют же не только мужчины, но и женщины. Те самые, что верят в любовь до гроба. Наверное, они наставляют рога мужу не потому, что блудливые суки. Там, конечно же, другое — они просто пребывают в поисках того самого волшебства, о котором пишут в книгах и говорят с придыханием.

И улыбнулся мне проказливо, пока я топталась на месте и не знала, куда себя деть.

— Это жизнь, детка. Ты вольна верить и надеяться на что угодно, но обязана быть готовой ко всему.

— А если я все же попрошу развода — осмелилась я задать свой последний вопрос.

— Я тебе его не дам, моя хорошая.

— Почему?

— Потому что мне нужно, чтобы ты была моей женой. Представляла мои интересы.

И помогла получить те деньги, что мне причитаются. А дальше уже будем решать.

— Что именно? — нахмурилась я, не понимая, куда он клонит.

— Нужен ли нам развод или нет. Вполне вероятно, что на тот момент, уже ни ты, ни я его не захотим, потому что будем полностью устраивать друг друга.

Он сказал это и снова погрузился в свой ноутбук._А я лишь кивнула и побрела бесцельно куда-то, не зная, за что бы такое схватиться, чтобы меня не унесло в этом вечно бушующем море жизни, словно хлипкое суденышко.

Потом час ревела в ванной, набрав ее с пеной до краев и прихватив с собой бутылку красного вина. Дорогого, с десятилетней выдержкой. Накачивала себя алкоголем и пыталась понять, как жить дальше. Уйти или остаться, чтобы Сенкевич продолжал ставить надо мной свои жестокие опыты, ломая мои кости на живую, чтобы они срослись правильно, в нужных местах, превращая меня в такого же самоуверенного, циничного, но непобедимого монстра, как и он сам.

Я бы этого хотела.

Но мне было страшно, до икоты.

И больно! До сих пор ужасно больно оттого, что он был с другой. И будет снова. Я представляла себе, как мощное, подтянутое тело моего мужа трахает ту самую Софию и выла белугой. Визуализировала, как он, закатив глаза, тихо шипит, матерится глухо и кончает. Как довольно урчит, совсем не помня обо мне в тот момент.

Просто потому, что он сделал то, что хотел. И ему было хорошо. И мне хорошо тоже было, потому что я об этом еще не знала. А теперь вот заполучила свою правду и хотела удавиться. И не могла еще найти радости в том, что он не променял меня на какую-то там одноразовую официантку. Что до сих пор возится со мной, как с фарфоровой куклой, наставляя на путь истинный.

Но тем не менее я уже другая Аня. И все благодаря ему.

Он перекроил меня, словно безумный Эдвард Гейн.

Паша сделал меня открытой, чувственной, смелой и раскрепощенной девушкой.

Изменил мой стиль. Научил выстраивать свои личные границы. Он выключил в моей голове одержимость Игнатом Лиссом. А теперь и розовые очки с меня снял.

Или разбил стеклами внутрь — неважно. Но привел меня в чувства и это главное.

Что ж…

Осталось дело за малым. Позволить ему переломать меня до конца, потому что я точно не хотела возвращаться в свою тихую серую жизнь. И останавливаться на достигнутом я тоже не хотела. Да, я больше не глупая гуппи. Возможно, маленькая пиранья, которая может больно покусать, но этого недостаточно.

Я хотела стать акулой! Чтобы сожрать со всеми потрохами любого, кто встанет у меня на пути.

Мне надоело плакать. Я жаждала научиться сама доводить мужчин до слез.

Я должна была стать лучшей версией себя.

Мой кот будет жить вечно. И плевала я на то, кто и что думает на этот счет. Пока я улыбаюсь, все идет по моему плану!

И я приняла решение. Отставила недолитый бокал с красным вином в сторону и поднялась из ванной. Затем тщательно вытерлась и высушила волосы. Растерла тело душистым маслом. Оделась в полупрозрачный, совершенно бесстыдный пеньюар и пошла на поиски мужа.

И нашла его на том же месте, где и оставила.

Он заметил меня сразу. Смотрел заинтересованно, пока я приближалась к нему с колотящимся сердцем и взбиралась с ногами в его кресло. Провела легонько дрожащей ладошкой по небритой щеке и улыбнулась.

— Едем дальше. Я согласна.

А про себя добавила:

«Я изменюсь, дорогой. Я стану сильной. Только, чур, потом же жалуйся..»

Спустя минут пять она заговорила уже чуть спокойнее. Но также потерянно, как и прежде.

— я утром проснулась, словно оплёванная. Стыдно было. Грязно на душе. К себе омерзение, что такое сотворила. Домой сбежала не прощаясь. А там уж баню протопила и скоблила себе всю, пока кожу не содрала до крови.

— А потом?

— А потом, когда вернулась домой, и муж приехал с вахты, то я решила, что не буду ему врать. Думала, что лучше правда, чем горькая ложь. Я искренне верила, что он меня хоть как-то, но поймет. И мое чистосердечное будет мне смягчающим обстоятельством.

Ой, дура.

Я покачала головой, но никак не стала комментировать эти слова девушки. Только кивнула ей, чтобы она продолжила свой рассказ.

— Но муж моей искренности и раскаяния не оценил. Обозвал меня конченой шалавой и выставил за дверь. А я ведь так люблю его! Больше жизни! И детей ему родила, и все для него! Только для него! Думала, что у нас в быту за десять лет все завяло, но нет. Горит же! Ярким пламенем! И лучше него я человека в жизни не встречала! И обманывать его не хотела, а оно вон, как вышло. По-дурацки! Я честной быть хотела! Думала, как лучше…

— А получилось, как всегда, — усмехнулась я.

— И вот что мне теперь делать, Анна Артуровна? Идти мне некуда. Денег нет. И прощения просить не у кого, муж меня просто слушать не желает. Я в тупике. И я честно, не знаю, как буду жить дальше без него и детей. Хоть в петлю лезь.

Я же, прежде чем раздавать дельные советы, поднялась из-за своего стола и подошла к девушке ближе. Подвинула соседнее кресло и подсела к ней максимально близко. А затем взяла ее ледяные ладони в свои и поймала потерянный, заплаканный взгляд.

— Валя…

— Что? — судорожно выпустила она воздух из легких.

— У нашей компании есть корпоративная квартира для командировочных специалистов. Ты можешь пожить там, пока ситуация в семье не стабилизируется.

Но это не все.

— Нет.

— Нет Валя. Но прежде у меня есть к тебе один вопрос.

— Какой?

— Твой муж любит тебя?

— Любит, — затрясла головой, словно китайский болванчик, девушка, а я кивнула.

— А ты его?

— И я люблю! Очень люблю. Безумно! Больше жизни!

— Тогда вот тебе непреложная истина, Валя: когда любят, не изменяют.

— но…

— Не говорят с бывшим. Не позволяют ему себя провожать. Не слушают его сладкие речи.

— Анна Артуровна…

— Помолчи и не перебивай.

— Хорошо.

— Если ты любишь, то обязана делать счастливым своего близкого человека. И неважно, что иногда при этом у тебя случаются форс-мажоры. Это жизнь, и она полна дерьма, Валя! Но он, твой муж, должен улыбаться вопреки всему. Он должен во что бы то ни стало понимать и верить, что он для тебя все! Свет в окне и путеводная звезда в небе.

— Но я же…

— Соври, Валя. Скажи, что девчонки надоумили. Что это глупая проверка. Что ты хотела тем самым ваши отношения и его чувства испытать. И бывшего предупреди, пусть тебя поддержит. Я уверена, он так и сделает. Ему проблемы не нужны.

Трахнул тебя и успокоился. А ты сохранишь брак и снова сделаешь своего любимого человека счастливым.

— как же честность?

— А кому она нужна? Кому от нее легче стало?

— но…

— Что важнее, Валя, твоя хваленая честность или простое знание, что тебя выбирают, что бы ни случилось? Всегда! Просто потому, что ты важнее. Нужнее. В приоритете. Что ты — самое главное в жизни другого человека.

— Ох, боже.

— А теперь поставь себя на место своего мужа и спроси себя еще один раз, — пожала я плечами, видя, с какой безграничной надеждой смотрит на меня девушка.

— И он поверит?

— Если любит, — улыбнулась я, — то обязательно поверит и в высшей степени непринужденно. Чего далеко ходить? Кота мы любим, то сами придумываем своим близким оправдания. А так, ты сама сделаешь всю работу.

— А сомнения?

— А сомнения, Валя, в отношениях двух людей будут всегда.

Подмигнула я девушке и весело отдала приказ.

— А теперь встала и пошла спасать свою семью. И чтобы больше мне тут не раскисала. Понятно?

— Слушаюсь, — шутливо отдала мне под козырек сотрудница, а я уже по внутреннему номеру набирала охрану, чтобы горемычную оперативно доставили на служебную квартиру.

Спустя минут двадцать со всеми делами было уже покончено, и я наконец-то, выдохнула, понимая, что спокойно смогу продолжить свой пятничный вечер.

Но уже сидя в машине, напряглась, когда приняла входящий с незнакомого номера:

— Алло?

— Анна Артуровна?

— Да, это я.

— Вас беспокоит поверенный вашего отца.

Вот же черт.

Я устало потерла переносицу пальцами, но сообщение от звонившего выслушала спокойно. Поблагодарила за новость и повесила трубку раньше, чем бы мне успели задать глупые, риторические вопросы.

Терпеть их не могла.

А затем я села в свой автомобиль и целенаправленно отправилась туда, где меня уже ждали.

Ехать было недалеко, но погода этой весной не радовала. Зима простояла теплая и бесснежная, но в свой последний день дала жару и вывалила месячную норму осадков. Теперь же город утопал в снежной каше, практически парализовав автомобильное движение.

Как итог до пункта назначения я добралась лишь с часовым опозданием.

Благо хоть припарковалась без проблем, а там уж вошла в уютное помещение, стилизованное под средиземноморский ресторан. Здесь подавали моих любимых дальневосточных устриц и просто божественно готовили морского черта.

— Здравствуйте, вы заказывали столик? — с ощутимым итальянским акцентом обратился ко мне приветливый хостес, когда я переступила порог и сняла верхнюю одежду.

— Меня ожидают, — с улыбкой кивнула я.

— Ах, вы Анна?

— Верно.

— Следуйте за мной. Я вас провожу.

В заведении наблюдалась полная посадка. Но в дальнем зале с видом на Малую Невку и Крестовский, было чуть свободнее. Мои глаза наткнулись на знакомую подтянутую фигуру, упакованную в дорогой, сшитый на заказ костюм. Я улыбнулась и благодушно кивнула, подставляя щеку для поцелуя.

От нуля до точки невозврата дошел за пару секунд, а затем развернулся и уверенно двинул за ней, внутренне вспыхивая, как спичка. Я не мог позволить ей просто так взять и уйти. И собирался, так сказать, догнать ее с отдачей за такой «радушный» прием.

Ибо, какого хуя?

— Погоди, — окликнул я бывшую жену, когда она уже открыла дверь и почти покинула пропахшее траурными свечами помещение.

— Да? — развернулась она ко мне, не утруждая себя стереть с лица выражение тихого раздражения от моего навязчивого внимания.

Но я почему-то не верил, что это не показательный спектакль в мою честь. Я был готов руку дать на отсечение, что на ее лице метафизическими гвоздями была приколочена маска равнодушной стервы, но под ней скрывалось нечто большее.

Злость.

Ненависть.

Желание самоутвердиться.

Я слишком хорошо знал, как работает женский мозг. А еще я прекрасно понимал, насколько быстро все это может трансформироваться в животную страсть при нужной термической обработке.

Муж есть, значит?

Да похуй! Подвинется.

Я был готов поставить все, что у меня есть на то, что Аня все это долгое время вынашивала в себе мечты о возмездии. Грезила, чтобы щелкнуть меня по носу.

Иначе бы явилась сюда не в гордом одиночестве, а прикрылась бы компанией благоверного. И не вела бы себя так холодно сейчас. К чему эти дешёвые понты?

Все же мы взрослые люди, а она давно спит с другим мужиком.

Сука!

А потому мне нет сложности немного подыграть, чтобы показать ей, как я впечатлен разительными переменами в ее образе. Я легко уступлю даме, если в конечном счёте получу гораздо больше в качестве утешительного приза. А именно: ее тело.

Азарт шмальнул в моей голове, превращая мозги в кровавую кашу.

Предвкушение подорвало меня за секунду, заставляя внутренне рычать и скалиться.

Перед глазами замелькали разноцветным калейдоскопом картинки обозримого и неотвратимого будущего. Как я срываю с Ани эти ее дорогие, брендовые шмотки.

Как загибаю раком и трахаю, упиваясь ее стонами. Как закидываю ее на себя, заставляя скакать на мне и бесконечно шептать мое имя.

Я ее не перебивал. Наоборот. В этой блаженной трескотне я хоть немного выдохнул, потому что мои мысли просто притаились под натиском потока сознания моей сестры. Затихли на краткое время. И я наслаждался этой паузой, крутя в руках уже давно остывший чай.

Пальцы только вот дрожали немного. От страха. И четкого понимания, что я больше ничего не решаю.

Это я в разговоре с женой еще храбрился, бил себя в грудь и уверенно твердил ей, что легко и непринужденно изменю вектор ее желаний. А на деле? Я, черт возьми, прекрасно осознавал, что у меня закончились козыри в рукаве.

Причем давно.

Не то чтобы я пинцетом себе на заднице волосы дергал. Пф-ф-ф, я давно уже вырос из коротких штанишек и был до мозга костей реалистом. Но, черт возьми, если бы я мог посадить Аню на цепь рядом с собой и тем самым сделать ее счастливой, то я бы пошел на это.

Не раздумывая.

Теперь же я лишь понимал: буду давить — буду бесить. Да, возможно, какое-то время ей будет лестно наблюдать мои брачные танцы, но, в конце концов, Аня от них банально устанет. Просто потому, что я никогда не был центром ее вселенной.

Все, что я сейчас мог сделать эффективно — это отпустить ее.

И помочь достичь цели.

И это был пиздец!

Потому что она была моя! Я ее, блядь, вылепил собственными руками такой, какой хотел бы видеть ее рядом с собой любой мужик, в том числе и я сам. И теперь был вынужден просто помахать ей ручкой и пожелать удачи.

Ебучая жизнь.

Я сам себе выстрелил в ногу, когда ломал в ней эту сраную веру в то, что я герой ее романа. Специально — да! И если бы не сделал этого, то она так и осталась бы той Аней, которая была мне не нужна. И не превратилась бы в эту, которая стала мне так необходима.

Блядь.

А я ведь помнил, будто бы это было еще лишь вчера, как мы впервые встретились.

Честно? Девчонке для полноты образа разве что платка на голове не хватало и томик с ветхим заветом в руках, а так — чисто прихожанка баптисткой церкви. Я даже мысленно тогда со всеми своими матримониальными планами на ее счет распрощался, думая, что она реально чокнутая на голову дочь Христа.

Юбки эти безобразные. Кофты — еще хуже. Про обувь так вообще молчу — страх господень. И коса.

Мрак.

— Игнат Георгиевич, вы просили вас уведомить, если Сенкевич объявится в Москве, — услужливый голос парня из службы безопасности хлестко вмазал мне по нервам.

Скривился.

Мысленно трехэтажно выматерился, но внешне был по-прежнему спокоен и собран. Как хренов удав.

— Когда? — с силой сжимая пальцами переносицу, уточнил я, вызверенный в моменте тем, что придется иметь дело с каким-то деревенским обсосом и бывшим проститутом.

— Час назад приземлился в Шереметьево.

— И где кости кинул?

— В своей квартире на Патриках. Точный адрес: Малая Бронная, дом пятнадцать.

— Так, погоди, Володя, — нахмурился я и потер лицо пятерней, промаргиваясь и быстро открывая папку с досье по Ане и всей ее подноготной, — а жена его, где обитает?

— На Арбате, Игнат Георгиевич. Трубниковский переулок, дом шесть.

— Почему? — не смог я свести дебет с кредитом.

— Что почему?

— Почему муж и жена живут раздельно, блядь, Володя? — гаркнул я, и парень притих, видимо, выпавший в ошибку от моего внезапного ора.

Я и сам с себя прихуел знатно. Не имел привычки рычать на подчиненных, вообще считал это последним делом. А тут бомбануло так, что просто не успел себя потушить.

Сука!

— Я пока не знаю.

— Так узнай. И быстро!

— Будет сделано, Игнат Георгиевич.

— Ладно, — медленно выдохнул я раскаленный воздух через нос и прикрыл веки,

— глаз с этих двух голубков не спускайте. Я хочу знать все: с кем они спят, что едят, с кем трахаются. И по Сенкевичу — вы мне уже нарыли на него все, что можно.

Теперь ищите то, что нельзя: любовницы, просто левые телки, ублюдки или еще какие-то мутные истории. Я должен его узнать лучше, чем даже он сам. Это понятно?

— Предельно. Еще что-то?

— Пока все, — отбил я звонок и откинулся на спинку кресла, вертя в руках золотую ручку от Montblanc.

Прислушался к самому себе и улыбнулся. Охуеть! Давно меня так не штырило и не колбасило. Примерно, как с первой встречи с Анютой Арефьевой, когда она вся такая правильная и невинная смотрела волком на мою персону и отчаянно цеплялась за своего этого школьного додика.

Я тогда до ломоты в члене хотел ее испортить.

А теперь ощущал точно такое же горячечное нетерпение, только помноженное раз на сто, потому что моя бывшая жена больше не была забитой романтичной идиоткой, искренне верящей, что всем правит мир, труд, май и жвачка. Теперь я смотрел в ее глаза и видел махровую стерву, которая могла одним лишь насмешливым взглядом вскипятить мою кровь до состояния бурлящей лавы.

Кайф!

Два дня уже, как чумной, ходил. И если бы мне еще месяц назад сказали, что я буду выстегивать по полной из-за некогда попользованной и брошенной бабы, то я лишь рассмеялся бы от души и посоветовал этому сказочнику сходить к психоаналитику и проверить мозги. А теперь вот…

И нет мне не было стыдно. И неловко мне тоже не было. Я был абсолютно уверен, что своего добьюсь. Единственное, что меня вымораживало до зубовного скрежета — вынужденное ожидание. Бесило, что между моим «хочу» и конечным, закономерно успешным результатом стояла прокладка в виде необходимости исполнять все эти танцы на костях.

Пришел, увидел, поимел — это был мой девиз по жизни.

Время стоило дорого. В моем случае, так оно было и вовсе бесценно. Но ради такой новой Ани, шикарной и на определенном пафосе, я готов был потерпеть. Так уж и быть.

— Игнат Георгиевич, вы просили напомнить, что у вас через пять минут начнется встреча с Кондратьевым. Он ждет ваше решение по инвестициям в Новороссийск и их глубоководный терминал. Все уже на месте, ждут только вас.

— Иду.

На какое-то время мне пришлось выкинуть бывшую жену из головы и полностью погрузиться в работу. Мы обсуждали выгодное вложение миллиардов в перспективный, единственный в своем роде на территории нашей страны проект, и я не мог более отвлекаться на что-то такое незначительное и временное, как женщина.

Пусть и очень меня удивившая.

Трахну ее разок-другой и успокоюсь. И это точно не стоит того, чтобы засорять свои мозги по максимуму ее персоной. Рано или поздно, но я нагну Аню. Это лишь вопрос времени.

И точка.

И все было хорошо. Мы активно обсуждали объемы инвестиций, сроки реализации и показатели эффективности. Я был полностью в своей любимой стихии по добыче самого ценного жизненного ресурса — денег.

А потом как гром среди ясного неба: фотографии посыпались на мой телефон.

И там на них был он, хренов Сенкевич, который, облокотившись на Аston Маrtin последней модели своим начищенным задом, ждал мою бывшую жену. И женщину, на которую я открыл охоту.

Высокий. Жилистый. Подтянутый.

И именно к нему моя Аня упала в объятия. Улыбалась ему открыто. Красивая, эффектная, дорогая игрушка.

Блядь...

За ребрами что-то заворочалось иррационально неприятное. И я скрипнул зубами, не в силах понять, какого хуя тут происходило на минималках. Ведет с ним себя, как кошка течная, а сама живет в другой квартире? Что за дичь?

Я не любил, когда меня заставляли решать какие-то глупые шарады. Я терпеть этого не мог.

«Куда едут?», — задал я прямой вопрос.

«Пока непонятно. Кружат. Ведем наблюдение», — отписались парни, а я недовольно скрипнул зубами.

Но на пятой точке усидел, снова заставляя себя занырнуть в бизнес-вопросы, включиться в текучку, чтобы не упустить ни единой детали. Но уже спустя пару десятков минут меня подорвало.

«Приехали в „Guy Savoy“ на Лубянке. Стол на двоих в приватном зале».

— Блядь!

— Простите, Игнат Георгиевич, что-то не так? — покосился на меня мой советник по стратегическому развитию.

— Все так, — поднялся я на ноги и застегнул на себе пиджак, — но дальше без меня.

— но…

— Без меня! — с нажимом выдал я и решительно двинул прочь из переговорной и дальше из офиса.

Прыгнул за руль своей тачки, поспешно взял курс на центр города, а там уж и набрал старого доброго друга, который ответил уже на втором гудке.

— Итнаг?

— Ты где?

— В офисе. А что такое?

— Дуй в свой ресторан. Прямо сейчас.

— В который?

— В „Savoy".

— Лис…

— Серега, не тупи. Надо мне.

— Я не могу, у меня тут…

— Панарин, блядь. Я что по-китайски тебе говорю? Руки в ноги и пиздуй, куда сказано!

— Ты резкий, как понос.

— А ты тугой, как девственница. Чего ломаешься?

— Блядь, интрига века.

— Потом объясню. Все потом.

— Ладно, через полчаса буду.

— Другое дело, — удовлетворенно буркнул я и отбил звонок.

А спустя ровно тридцать минут мой автомобиль с визгом покрышек притормозил у пункта назначения. Хостес на входе сообщила, что меня уже ждут, и я благосклонно ей кивнул, проходя внутрь и пристально сканируя присутствующую публику.

Мотор за ребрами хапал кровь гулкими глотками. Троил. Вырубался на мгновение, а затем снова оживал, с удвоенной скоростью прокачивая литры уже, кажется, чистого, адреналина.

А в следующее мгновение меня размазало. Но шага я не сбавил. Лишь внутренне оскалился и мысленно опустил забрало.

Похуй. Пляшем.

— Воу — тормознул я у нужного столика и легко улыбнулся, обводя присутствующих насмешливым взглядом, — ну надо же, встреча. Привет, Анюта.

— Привет, Игнат — подняла на меня пустые от эмоций глаза Аня и кивнула, а затем чуть дёрнула подбородком в сторону своего спутника и пожала плечами.

Будто бы я мимо крокодил, блядь.

— Паш, это Игнат — мой бывший муж. Игнат, — снова стрельнула в мою сторону бесстыжим взглядом, — это Паша — мой муж нынешний.

Сучонок даже не напрягся, как сидел непринужденно, вразвалочку, так и не изменил позы. Лишь дернул уголком губ, будто бы выдавая мне авансом толику уважения, и кивнул. А меня подорвало.

Что сказать?

Хорош. Смазливый до усрачки. Бабы на таких пачками висли. Уж мне-то не знать.

Темноволосый, глаза голубые и холодные. Самоуверенные. В живую чуть крупнее казался, чем на фото. Сразу видно, задницу не только в офисном кресле протирает, но и со спортом на ты. И со вкусом все, на уровне — одет не как выходец из гетто.

На стиле. На дорогом стиле.

Утырок.

Где-то глубоко внутри меня довольно заурчали мои демоны.

Но как все-таки будет охуенно поломать этого мальчика. Забрать его куклу и поиграть с ней в развеселые игры.

М-м-м…

— Приятно познакомиться, — растянул я губы в любезной улыбке, но руки не подал.

Как и этот штопаный гандон.

— И мне.

Сухо. Коротко. Предвзято.

Пидорас

— Надолго в столицу? — дружелюбно развел я руками, переводя взгляд и на Аню тоже, от красоты которой у меня резало в глазах.

Охуенная!

Сенкевич ничего не ответил, лишь бомбардировал меня глазами-лазерами и молчал. А вот его супруга оказалась более разговорчивой.

— Зависит т обстоятельств.

Не вопрос. Я их организую по высшему разряду, моя ж ты хорошая!

— что ж, понятно, — кивнул я и послал ей многозначительный взгляд, а затем перевел его на ее прилизанного сосунка, — тогда не буду более вас задерживать. И да, до встречи завтра, Анюта.

Кинул эту бомбу замедленного действия.

Кивнул Сенкевичу. И не дождавшись ответа на свои слова, развернулся и пошагал к Панарину, который уже ждал меня за столиком на противоположном конце зала.

— У меня только один вопрос, — тут же припечатал мне друг в лоб, — какого хрена ты меня на таком срочняке дернул сюда, Лисс?

Я же не торопился отвечать. Сел за стол, демонстрируя полномасштабное равнодушие к чете Сенкевичей, размещаясь к ним спиной. Открыл меню и рискнул читаться в его строчки. Не вышло. Зыркнул на Серегу и поиграл бровями.

— Узнал девчонку?

— А должен? — пожал он плечами.

— Это Аня — моя бывшая жена.

— Да ладно, — в полнейшем ахере вгляделся он в нужном направлении, а затем едва ли не присвистнул, — ну нихуя себе!

— Ага, — улыбнулся я.

— А почему с ней сидит какой-то напыщенный хрен, а не ты?

— Во-первых, это временно. А, во-вторых, это ее муж.

— Ебать!

Мы ненадолго замолчали. Я сделал заказ. И только потом перевел пристальный взгляд на Панарина, ломая трагикомедию, что эта встреча была заблаговременно запланирована и меня сюда не привела банальное изматывающее любопытство, кто такой этот ее новый мужик, с которым Аня так, блядь, феерично обратилась из Бабы Яги в прекрасную царевну.

И Серега, будто бы читая мои мысли, выдал из необузданного поток словесной диареи, чем невероятно меня выбесил:

— Ничего нигде не колет Лисс?

— С чего бы это? — усмехнулся я.

— Ну, — пожал он плечами и хохотнул, — все же ты три года пытался из своей жены слепить хоть что-то удобоваримое и не преуспел. А этот…

И он дернул подбородком в сторону Сенкевича.

— Этот сотворил буквально чудо.

— И что? — развел я руками, хотя и скрипнул зубами так, что они едва не раскрошились.

— А то, что он смог. А ты нет.

Именно поэтому я выдохнул с усталой миной на лице, а затем, принимаясь увлеченно орудовать вилкой над салатом, который мне наконец-то принесли, резко сменил тему.

— Я вообще, что прилетел-то к тебе.

И понеслась пизда по кочкам.

Вещал за пятое и десятое, лишь бы как можно масштабнее раздуть пузырь, за которым бы я замаскировал свой страх ее потерять. Тема бизнеса поднялась из пепла, какие-то наши совместные коллаборации и движения.

И только чтобы понять — я не на крючке. Даже близко.

Ибо, чем больше девушку мы любим, тем меньше нравимся мы ей.

А Я Аню не просто любил. В задницу это хрупкое и такое непостоянное чувство. Оно абсолютно зависимое от химических реакций и эмоциональных качелей. Сегодня тебя бомбит, завтра взрывает, послезавтра ты труп.

Я ко всему прочему Аню ещё и ценил. И уважал. Потому что не просто ее под себя слепил — это верх идиотизма прилизывать все в эту сторону.

Я Аню собой напитал. Она же наполовину теперь была мной. Тело — ее, а вот все остальное именно я в ней занял. Вычистил весь хлам, которым ее забил бывший муж. А затем заполнил каждый уголок ее души. Каждый закуток. Каждую трещинку.

Неуверенность, страх, отчаяние — именно их я заменил на решительность, уважение к самой себе и здоровый эгоизм. И мне претило, что Аня намеревалась слить весь свой прогресс в унитаз ради члена, который ее однажды уже забраковал.

— Я устал, — отложил я в сторону салфетку и выразительно глянул на жену.

— Да? — кокетливо прикусила губу Аня.

— Да. И соскучился по тебе, — словно бы между делом выдал я, переводя все свое внимание на официанта и давая ему знак принести нам счет.

— что ж.., — отложила она столовые приборы и томно на меня посмотрела, — в таком случае я перенесу десерт на попозже.

Моя улыбка.

Ее ответная с многозначительно приподнятой бровью.

Я рассчитался по счету и щедро отстегнул чаевых наличными. А затем повел свою женщину на выход, незаметно от посторонних глаз, проходясь кончиками пальцев по ее аппетитной попке.

— Хочешь меня? — оглянулась Аня, медленно и чувственно облизываясь.

— А разве могут быть сомнения? — вопросом на вопрос ответил я, при этом напрягаясь всем телом.

И ощущая, что по нашим стопам ступает тень.

Сука ебливая. Все мало ему. Все надо еще, да?

Ладно. Ладно.

Короткий обмен взглядами на парковке. Кивок в мою сторону, как признание, что эта дуэль интересов началась. И мой тихий, обреченный вздох, ибо я понимал — это мой последний ход королевой, прежде чем я поставлю своему противнику шах.

И мат.

А теперь за дело.

Короткая дорога до моей квартиры, где показное равнодушие лишь разжигало огонь обоюдной страсти. Лифт — и мы почти сорвали стоп-краны. Ключ не попадал в замочную скважину только потому, что вся моя суть была сосредоточена на том, как Аня своими шаловливыми пальчиками сжимала через брюки мою эрекцию, шепча при этом мне на ухо что-то на необузданном и развратном:

— Сенкевич, если ты сейчас же не откроешь эту гребаную дверь, то я трахну тебя прямо здесь — на лестничной клетке.

Чума, а не девушка!

Было бы удивительно, если бы я на ней не помешался, да?

Ключ все-таки провернулся и открыл дверь, а я резко сменил вектор силы и ощутимо прихватил Аню за шею так, что она привстала на носочки, улыбаясь мне хищно, пока я заталкивал ее спиной в квартиру.

Красивая.

Страстная.

Единственная, от которой у меня наблюдалась существенная протечка головного мозга.

— Напугала ежа голой жопой, — криво улыбнулся я, с угрожающим хлопком закрывая позади нас дверь.

Аня рассмеялась, а затем резко стихла, когда я прихватил ее за волосы и, не разрывая пристального и жаркого зрительного контакта, настойчиво опустил ее на колени перед собой и красноречиво закусил губу.

С хлестким звуком расстегнулся ремень. С пошлым — вжикнула ширинка.

Наш обоюдный стон слился в унисон. Шарахнула по мозгам молния, когда горячий влажный язык Ани слизнул каплю смазки с моей уже предельно напряженной головки члена.

Меня почти убило кайфом.

Меня почти уничтожило фактом, что это начало нашего конца.

Пиздец!

Как же мне хотелось закрыть глаза и просто раствориться в этом потрясающем моменте, который по своей мощи мог сравниться разве что только с ядерным взрывом. Но нет. Я продолжал держать себя на коротком поводке. Я плавился изнутри, превращаясь в оболочку, заполненную кипящим свинцом, но глаз от Ани не отводил.

Запоминал.

Как она стоит передо мной на коленях.

Полностью покорная и с открытым ртом.

И сосет мне.

Но для меня в этом конкретном мгновении не было ни капли пошлости. Только доверие, близость и необходимость сделать приятно твоему человеку. Она этого хотела. И я этого хотел.

Очень.

И это вовсе не была попытка унизить ее грязной лаской, а возможность показать, что между нами нет преград. Что все правильно. И мне все это до безобразия нравится. Вот так — быть вместе с ней и видеть в ее глазах огонь ответной страсти.

Возможно, даже большей, чем у меня.

Не выдержал.

Мои ладони накрыли ее голову. Пальцы запутались в волосах, пока с силой не прихватили их, жестко удерживая девушку перед собой. Из моего рта вырвалось сдавленное шипение, на грани стона.

Меня несло. Не остановить.

— Охуеть. Вот так, девочка, — плавно задвигал я бедрами, начиная осторожно насаживать на свой раскочегаренный вожделением ствол рот Ани. — Вот так.

И быстрее.

И глубже.

Кайфуя безбожно оттого, с какими сладостными звуками я погружался в ее влажное тепло снова и снова. Уже ритмично ударяясь головкой в ее горло. Жестко.

Жадно!

Сходил с ума, видя, как из уголков глаз жены все-таки сорвались слезинки и исчезли в волосах. Боже.

Мне пизда!

Совершенно точно так и будет, потому что Аня, одной рукой вцепившись в мою задницу, второй уже расстёгивала на себе пуговки полупрозрачной газовой блузки, добираясь до груди. Сдирала вниз чашечки бюстгальтера, открывая мне вид на перенапряженные пули сосков.

А затем опустила руку вниз и через ткань брюк прошлась у себя между ног чуть надавливая.

Закатила глаза.

Застонала гортанно, обжигая меня резонирующим звуком нашего обоюдного сумасшествия.

И меня сорвало с петель. В моменте вынесло к хуям в соседнюю галактику, где я уже не имел сил сопротивляться своим порывам. Я еще сильнее прихватил Аню за волосы, а второй рукой погладил ее горло, заставляя максимально расслабить мышцы, а затем надавил на скулы, фиксируя для себя прямую дорогу в чертов рай.

И замолотил бедрами, накачивая ее собой, пока меня не разнесло в мясо.

Жесть…

В пах саданула жаркая молния, а я едва пополам не сложился, так меня накрыло мощным и крышесносным оргазма. Когда ты — уже не ты, а оголенный провод.

Когда мозги — в кашу. Когда легкие ревут, задыхаясь от перенапряжения. И ты давишься собственным сердцем, потому что ему уже преступно мало места за ребрами.

Оно выпрыгивало из груди.

Чтобы только очутиться в ногах у своей богини.

Блядь…

Разве так вообще бывает? Чтобы на износ и как в последний раз? Чтобы до боли!

Чтобы до микроинсульта! Чтобы никогда вот так и ни с кем. И все, что было до — уже не вспомнить. И не сравнить, потому что сравнивать просто не с чем.

И эти последние толчки — они важнее воздуха. И тело душил не просто оргазм, а нечто большее, что-то, чему еще не придумали названия и описания. Это — пик.

Просто стоять, смотреть в глаза своей персональной погибели и умирать от наслаждения, видя, как она глотает все до последней капли.

А перед глазами неоновыми буквами светилось ярко лишь одно:

— Мало мне, — прохрипел я едва ли ворочая языком, а затем дернул Аню на себя, в одно движение закидывая ее себе на плечо, и понес дальше.

В спальню.

Дрожащими руками вытряхнул ее из одежды. Чуть не отдал богу душу, раздеваясь сам и видя, с каким голодом смотрит на меня жена. А там уж, как ей отказать, этому призыву во взгляде?

Никак. И не собирался. Потому что уже опять был готов, вибрируя от нетерпения всем телом.

Мне надо было ее присвоить. Пометить. Заклеймить. Чтобы у нее двадцать пятым кадром на подсознании всегда подсвечивался неоспоримый факт — она моя!

Ошалел, когда рванул к ней и снова врезался в ее рот поцелуем. Накачивал собой, чувствуя, как ее руки суматошно и с жаждой шарят по моему телу. Как она вскидывает ко мне бедра, тем самым умоляя наконец-то выдать и ей порцию сладкого.

Кто я был такой, чтобы ей отказывать?

Оторвался от нее, крутанул резко, укладывая ее набок. Быстро провел рукой по разбухшим складочкам, размазывая сначала пальцами, а потом и головкой члена ее очевидную влажность.

— Течешь, Аня, для меня течешь, — прошипел я, большим пальцем выводя, едва касаясь и без настойчивости, круги на пульсирующем клиторе, дразняще раскачиваясь на самом входе и слушая, как она в горячечном полубреду скулит, смотря на меня умоляюще.

Ей так хотелось, чтобы я врезался в нее.

Вдолбился до самой матки.

Но я медлил. И форменно перся.

Потому что понимал — мне нужно запомнить Аню такой. Моей. И на все согласную, лишь бы я сейчас ее не бросил. Был с ней. Делал все, что мне заблагорассудится.

Потому что ей это понравится.

Сука! Ебучая жизнь!

— Паш…

Головка скользнула в ее жар. И тут же выскользнула с умопомрачительным звуком давно уже растравленной донельзя похоти.

— О боже... — всем телом дернулась она, дрожа и с остервенением кусая губы. — Еще.

— Вот так?

На сантиметр глубже. И снова обратно.

— Да, да…

Пальцы потонули во влаге, медленно, с оттяжкой поглаживая каменный от перевозбуждения клитор. Вверх. Вниз. И снова вверх.

Охуенно.

Ее уже лихорадило. Меня тоже.

Но я больным, совершенно поплывшим от любви и страха взглядом жрал ее, но продолжал эту чувственную пытку. Боясь отпустить этот момент — когда я все еще всецело нужен ей. Потому что совершенно точно знал, что будет дальше.

Знал! И это знание изнутри меня ломало, превращая в мешок, набитый кровавой костной трухой.

— Трахни меня, Паша... пожалуйста.

Да к черту все!

Чеку сорвало. И меня тоже. Вонзился в нее в одно движение и по самые яйца словно в рай попал. Услышал ее протяжный, наполненный запредельной эйфорией стон — и сам расплавился от кайфа. Принялся двигаться, словно поршнем, жадно и жестко — и забыл собственное имя.

Трахал ее самозабвенно, ощущал, что оргазм уже лижет мне пятки, шарашит раскаленной молнией по позвоночнику, растекаясь огненной лавой по венам и оседая вниз живота крутым кипятком. Но отпустить себя с поводка не мог.

Притормаживал, когда накрывало почти с головой и до одури. Рычал! Остывал на градус. А затем снова в бой с тенью.

Валял Аню по кровати бесконечно. То переходил на нежный, полный отчаянной мольбы, неспешный темп. То снова драл ее как не в себя, заставляя ее орать от очередного сладкого финиша на моем члене. Она сорвала голос. Шептала что-то бессвязно, в полубреду, утверждая, что больше не может.

А я снова и снова набрасывался на нее и трахал, как в последний раз. Только чтобы он не стал последним.

Запоминай, девочка.

Запоминай меня!

Скривился от собственного бессилия, а затем перевернул Аню на живот, заставляя поджать под себя колени. Утрамбовал ее лицо в подушку. А там уж снова вписался в ее разбухшую от моей алчной похоти глубину. И наконец-то вжал метафизическую педаль газа в пол, позволяя себе рухнуть в пропасть, что звалась счастьем.

В последний раз…

Аня, затраханная до невменоза, уснула спустя всего секунду. Я же, в темноте спальне, озаряемой лишь столицей, страдающей хронической бессонницей, лежал и как одержимый пялился на нее. На ее до боли прекрасное лицо. На пухлые, чуть приоткрытые губы, которые я все-таки не удержался и легонько поцеловал.

А затем, тяжело сглотнул, бьющееся где-то в горле сердце и тихо прошептал, хоть и знал, что она меня не услышит:

— Я люблю тебя, малышка... Но мне придется сделать тебе больно. Прости.

Завернул Аню в свои объятия, крепко так, что она даже во сне тихо пискнула и завозилась. А я улыбнулся, целуя ее в макушку и укладывая себе на грудь, да так и пролежал до самого утра, не в силах заснуть. Лишь плавал в какой-то прогорклой дреме и пытался надышаться этой близостью. Воздухом, что пахнет моей женой и сексом. Ощущением до одури пиздатым, кода можно до бесконечности прикасаться к ней, пропускать через пальцы шелк ее волос и дуреть оттого, что она моя.

Пока что…

Рассвет забрезжил преступно быстро, но перед смертью, как говорится, не надышишься. С огромной неохотой оторвал руки от девушки и соскоблил себя с кровати, в последний раз мысленно фотографируя на память разморенное сном тело Ани. Поцеловал ее в упругую ягодицу, что сбежала из-под одеяла.

И пустил себя под откос.

Встал. Потопал в душ. Каждый шаг — как по горящим углям. Под обжигающе горячими струями стоял долго, собираясь с силами, чтобы до конца довести то, что должен. Но они никак не находились.

Эта девушка сделала меня слабым, влюбленным в нее до безобразия каблуком. Я так хотел кинуть к ее ногам весь мир, а не вот это вот все, когда между нами пропасть, а мосты я уже мысленно сжег. Выматерился трехэтажно и все-таки саданул с кулака по влажному кафелю, тут же разбивая костяшки до крови.

Но эта боль меня лишь отрезвила. И потушила до состояния ко всему безразличного айсберга.

Побрился. высушился. Побрел на кухню.

Скидал из холодильника на стол нужные продукты и принялся кашеварить завтрак.

Внутренне мандражировал, а внешне даже для самого себя был убийственно безмятежным. Хотя сердце уже скулило побитой собакой и требовало от меня каких-то практических действий, а не того, что я сам для нас решил. Но руки не дрожали. Дыхание тоже было в норме. И давление не давило на мозги, заставляя совершать необдуманные поступки и катастрофические ошибки.

Годы тренировок и вот итог. До пропасти всего лишь шаг а я спокойный, как удав.

Больно? Да похуй! Я потерплю.

Ради нее.

Ради нас.

— А неплохой стартап мог бы получиться, — услышал я голос Ани за своей спиной, когда уже на двух тарелках лежали готовые авокадо-тосты с яйцом пашот и красной рыбой.

— Думаешь? — улыбнулся я криво, с полуслова понимая, что имеет в виду жена.

И был прав.

— Будильник с запахом хрустящего хлеба и свежесваренного кофе — что может быть лучше, Паш?

— Если в придачу к такому девайсу нет меня, — повернулся я к ней и развел руками, давая словить приход от вида моего полуобнаженного тела, — то это форменное издевательство, Анюта.

Подмигнул ей. И завис, любуясь тем, как она облизывает меня осоловелым взглядом. Ее глаза оставили ожоги на кубиках моего пресса, а затем зависли чуть ниже.

Пиздец, как горячо!

Я тут же и на максимальной скорости визуализировал себе мертвых щенков и монашек в трусах, только бы не реагировать на этот влажный, абсолютный бесстыдный призыв к действию.

Да, теперь Аня умела одним лишь взглядом поднимать член покруче любого минета.

Ведьма!

Нахмурилась и поджала губы, когда я, вместо ожидаемого утреннего задорного траха на столе и со всеми вытекающими бесстыдными последствиями, лишь поставил перед ней тарелку с тостом и чашку капучино. А затем уселся напротив за барную стойку и принялся технично поглощать свою порцию еды.

Какое-то время ели молча. Я беззастенчиво кайфовал, следя за тем, как ест Аня — со вкусом, умкая, закатывая глаза и облизывая пальчики. Целое шоу, от которого простой смертный может феерично кончить.

Если бы я не задыхался от отчаяния, то это случилось бы и со мной.

Пиздец…

Отвернулся, ощущая, как рвутся во мне последние уцелевшие нервы. Фоном гудел новостной канал и уже давно проснувшийся город за окном. Я допил свой кофе и решил, что пора.

— У меня шестичасовой самолет в Питер, — я встал из-за стола и, словно бы мы обсуждали погоду, а не наше будущее, отправился варить себе еще одну чашку кофе.

— М-м…

— Полетишь со мной или все-таки останешься?

Бам! Бам! Бам!

Ебаный в рот — у меня сейчас случится инфаркт! А-а-а!

— Останусь.

Одно слово. А все равно, что разрывная пуля, что ударила мне в голову и разнесла ее к чертовой матери.

— Ок…

Тишина. Только телевизор все бормотал, озвучивая уже ненужные никому новостные сводки. Да за открытым окном послышался чей-то раскатистый хохот — как реквием по тому, что у нас было.

И что стало — абсолютное ничего.

— Ок... — эхом повторила Аня, а я, прихлебывая очередную порцию кофеина, повернулся к ней и уперся задницей в кухонный гарнитур, смотря на нее лениво и отрешенно.

Я знал, что будет дальше. Так предсказуемо. До тошноты.

Сука.

— У меня встреча у нотариуса в одиннадцать, — она указала на часы.

— Угу.

— Надо еще домой заскочить.

— Ладно, — сухой кивок.

И снова тишина. На этот раз чересчур напряженная. Такая, когда отчетливо пахнет жженой проводкой. И мы оба прекрасно понимали, что сейчас ёбнет Сильно.

— Почему ты такой, Паш?

— Какой? — непонимающе склонил я голову набок.

— У нас же был договор.

Развел руками. Усмехнулся.

— Ну блядь, Анюта, — кивнул на выход, — дверь там. И как бы, вот тебе мое благословение.

— Охренеть — хлопнула она по крышке стола ладошками.

— Прости, моя хорошая, но я не могу разгадать твоих сигналов, — снова отхлебнул я кофе, пытаясь проглотить сердце, которое отчаянно трепыхалось в горле.

— Все ты можешь, Паша. И не надо смотреть на меня, как на…

— Неудачницу? — перебил я ее, улыбаясь ласково и открыто. А затем и вовсе рассмеялся.

Аня дернулась, как от хлесткой пощечины. Выпрямилась на стуле и смерила меня с головы до ног уничижительным взглядом. Желваки на прекрасном лице выдали крайнюю степень ее гнева. А я лишь пожал плечами, понимая, что должен ее добить.

— ОЙ, неужели неприятно? Ну, так-то да, правда же всегда, как говорится, глаза колет.

— Ты что-то попутал, дорогой. Например, божий дар с яичницей, — фыркнула она и манерно отерла губы салфеткой, вставая из-за стола и намереваясь скрыться, но я не планировал ее отпускать, пока не потреплю, как Тузик грелку.

— Отнюдь, — облизнулся я и пошел в лобовую, — а вообще, знаешь, я бы на твоем месте Лиссу спасибо сказал.

— Ты не на моем месте, — огрызнулась Аня, но я лишь отмахнулся от ее слов.

— Ты родилась и выросла в провонявшийся бедностью и безнадегой провинциальной дыре, с травмированной, нашпигованной комплексами матерью и слабовольной бабкой. Хи-м-м, давай-ка подумаем вместе, раз уж тебе одной это не по силам, какую жизнь ты бы сейчас вела, если бы в нее не ворвался принц на белом коне по имени Игнат?

— Паш... — угрожающе прошипела девушка, но мне уже было поздно тормозить.

— А я тебе скажу какую, Аня. Минимум — ты бы вышла замуж за своего этого недоноска. Как там его, Меркулова, да? Родила бы ему сыночка и лапочку-дочку, да так бы и существовала до самой пенсии, доедая последний хуй без соли, в бессилии поглядывая на то, как любимый супруг деградирует на диване с банкой пива. Максимум? Ну, тебя бы все таки нашел твой замечательный папаша и сосватал за какую-нибудь свою шестерку, тем самым превращая тебя в безвольный инкубатор.

На последних словах я понял, что Аня наконец-то на крючке. Я уже зашвырнул ее в такую нужную мне ярость. И теперь ей только и осталось, что врасти ногами в пол и внимать все, что я ей скажу. Я посадил ее на метафизическую цепь потребности возразить мне. И доказать, что я не прав.

Заведомо провальная игра.

Но мне было плевать. Слишком много стояло на кону.

— Так себе перспективы, да? — хохотнул я, попивая кофеек. — Не сказать, чтобы радужные. Но! Тебе сказочно повезло, Анюта! Ты, черт возьми, такая фартовая деваха, вытянула золотой билет в виде Игната Лисса, который бы никогда не посмотрел на тебя при прочих равных обстоятельствах. Не тот уровень, сама понимаешь, да? Но, на твое счастье, ты уродилась дочкой Миллера, а потому стала желанной для такого воистину завидного холостяка. И вот он уже швырнул к твоим ногам весь мир. Подарил твоей матери достойную смерть, бабку уважил, тебя без крыши над головой не оставил. Обогрел. Приютил. По морям возил. Баловал. Не бил. Не пил. В рот не давал. И даже раком не трахал. Не мужик — мечта!

Аня снова села на стул. Сложила руки на стол, показывая, что совершенно спокойна. И смотрела на меня уже ровно и устало. Но я знал, что это всего лишь маска. Знал! И продолжал ее бить наотмашь.

— Не изменил бы Лисс тебе тогда, и ты осталась бы все той же скучной, серой тенью своего охуетительного мужа, которого совсем не заслуживала. Тихо бы сидела в своей песочнице, варя борщи и рожая любимому кумиру по тугосере раз в три года. До поры до времени, пока бы он на стороне, путем траханья других удобоваримых баб, прокачивал свое титаническое к тебе терпение.

— И? — вопросительно приподняла одну бровь Аня, а я ей улыбнулся.

— Ты ведь была полностью от него зависима. Как жалкий кусочек сахара, который растворен в кружке ароматного, дорогого китайского чая. Но недостаточная, чтобы сделать его по-настоящему сладким.

— Занятно, Паш, — подперла девушка рукой подбородок. — Чем еще порадуешь с утра?

— Не знаю, — пожал я плечами, — но я точно не вижу во всем этом повода для кровавой вендетты. По мне, так все у тебя вышло по высшему разряду, Анюта. Ты за свое сытое существование, жизненный опыт и открывшиеся почти безграничные возможности заплатила соизмеримую цену. Ибо ничто не дается нам просто так.

Верно?

Подмигнул ей и добил, окончательно и на корню обесценивая ее триумфальное возвращение.

— И все было бы прекрасно. И труды мои не были бы напрасными. Вот только нихуя не изменилось.

— Изменилось все! — тихо рявкнула она.

— О нет — фыркнул я. — Ты не выглядишь сейчас победительницей, Аня. Ты выглядишь жалко. Уж прости за честность, но это прямо разочарование года. Я думал, что ты стала умнее и смогла сделать для себя какие-то правильные выводы.

А что по факту? Ты все тоже зависимое от Лисса недоразумение. Посмотри на себя! Кого ты пытаешься удивить? Удивляют своей волей, равнодушием и полностью состоявшейся счастливой жизнью без бывшего тригера. А не вот так — когда ты, словно заправская шлюха снова побежишь доказывать щенячью верность человеку, который давно списал тебя в тираж.

Я допил свой кофе.

Аня кивнула и криво улыбнулась,

— Хорошая попытка, Паш. Но нет.

— Да на здоровье, Ань. Кушай с булочкой.

Теперь уже рассмеялась она, закладывая на моем сердце килограмм тротила и подрывая его к херам!

— Думаешь, я не знаю, зачем ты это делаешь?

— Поделишься соображениями? — поиграл я бровями, одновременно ловя болезненную судорогу по всему телу.

Но девушка только выше задрала нос и посмотрела на меня с превосходством: настоящей, знающей себе цену королевы.

— Я прекращу с тобой любое общение, Сенкевич, если ты продолжишь и дальше цедить свой яд, пытаясь помешать моим планам. Надеюсь, я доходчиво выражаюсь?

Шах и мат. Партия.

Да только не мне. А ей.

— Моя ж ты хорошая, — обварил я ее теплом своих глаз, а затем наконец-то окончательно размазал, — если ты до сих пор не поняла, то я его уже прекратил.

Покувыркались — и ладушки. Удачи тебе!

Кивнул ей на прощание и решительно пошагал прочь.

Все. Точка.

Возбуждение острое и неотвратимое сковало тело, а член в штанах дернулся, настойчиво требуя дать ему то, что он внезапно возжелал.

Я бы многое отдал, чтобы увидеть все это в живую.

Но блядь!

Как?

Члену этого Сенкевича волшебный, что ли?

Какой обряд экзорцизма этот пацан с Аней провел, что сказал или чем замотивировал, что, считай монашка зацикленная, согласилась выпрыгнуть из своих уродливых юбок и всё-таки позволила обрядить себя в латексные комбинезоны? И не только в них, но еще и в каблуки на платформе.

Неприлично же! Неудобно!

Именно это Аня мне три года в уши пела. А тут принципами своими поступилась. И в задницу морали засунула, а потом ушла в отрыв. И вот уже в постоянных занятиях числится ко всему прочему бокс, курсы китайского и обновленный до основания гардероб.

Охуеть!

За ребрами гадко заворочалось что-то темное и совсем не знакомое. Абсолютно иррациональное, неприсущее мне чувство. Как в детском саду, когда совершенно неведомым образом кто-то из ребят раздобыл новую модельку коллекционируемых мной машинок.

И теперь играл, не позволяя мне к ней прикоснуться. И не говорил, где достать такую же.

Выбесило на раз!

Отшвырнул от себя папку с досье и, рыча и скалясь, ломанулся куда глаза глядят.

Спустя минут пять обнаружил себя в душевой. Ладонь на члене — агрессивно вверх-вниз. Снова. Снова. И снова. А перед глазами, как прибитая, Аня на пилоне кружилась, томно изгибалась и смотрела на меня жарко, с четким посылом, чтобы я ее трахнул.

Нет.

Выебал!

А-а-а!

Как давно я дрочкой не промышлял, м-м? Кажется, с тех самых пор, когда Анюта Арефьева ходила в девицах и даже не догадывалась, в каких позах я ее мысленно драл на каждой горизонтальной поверхности, которая мне только на глаза попадалась.

Спустил, как высморкался. И еще дурнее стал, понимая, что пока я наяривал лысого, словно школопет, с пеной у рта фантазируя об Ане, она сама задорно трахалась на Патриарших со своим ебаным муженьком. И даже не догадывалась, что я за нее уже все решил.

Похер! Замужем она или нет, но она снова будет моей!

Без шансов.

Злой как собака, побрился и потопал одеваться. Вызверился пару раз, пока нашел подходящую случаю рубашку и костюм. Галстук, сука, все завязываться не хотел, чем раздражал меня неимоверно.

Не день, а какое-то проклятье.

Пока ехал по нужному адресу, все в голове крутил нашу первую встречу на кладбище. И потом — в ресторане. Каждый взгляд Ани анализировать пытался, понять, за что мог зацепиться, чтобы на полную катушку ее размотать в короткие сроки. И если бы не этот ее гребаный муж.

Похуй. Пляшем!

В кабинете у нотариуса уже тихо восседала последняя постоянная любовница Миллера. Видимо, и ей Артур Рудольфович решил кинуть кость. Личный доктор — женщина неопределенных лет, которая ухаживала за стариком последние лет пять, если не больше. Поверенный почившего, мой юрист, еще несколько свидетелей. И я.

Аня опаздывала. Критически!

А когда ворвалась в кабинет на пятнадцать минут позже положенного, где все ее ждали, то лишь улыбнулась и выдохнула:

— Всем здравствуйте и прошу прощения. Но некоторые дела с утра просто невозможно отложить на попозже, — и улыбнулась так многозначительно, что не осталось никаких сомнений, что именно ее так задержало.

Сучка!

Её походка — уверенная, с лёгким покачиванием бедер, а осанка — безупречная, подчёркивающая грацию. Лаковые туфли — на высоком каблуке, а их стук по полу звучал как ритм власти. Волосы — аккуратно собраны в низкий элегантный пучок.

На меня глянула вскользь сухо. Кивнула. Уселась, словно царица египетская в кресло. Нога на ногу. Прядку, упавшую на глаза, поспешно сдула и поставила телефон на бесшумный, томно прикусывая нижнюю губу.

А я заторчал.

И не смотреть на нее не получалось. Просто потому, что эта новая Аня была, как чертов сон. Та самая недостижимая мечта, о которой я грезил все три года нашего брака. И теперь она сидела передо мной, словно праздничная пиньята, дразнилась, а я руки к ней протянуть не мог.

Пока что.

Процедура оглашения потекла своим чередом. Вот уже нотариус продемонстрировал нам тот самый конверт, из-за которого все сегодня собрались.

Ане, если честно, было на него до пизды.

Я здесь терял время только из-за Ани

Снова. Снова. И снова!

На место выехал сильно заранее. А когда получил от парней отмашку, что за полчаса до нашей встречи Аня покинула свою квартиру при полном параде и на такси, так и вовсе выдохнул, понимая, что мои мучения подошли к концу.

Снял наблюдение. Растекся на стуле.

Кайф! Кайф!

А спустя час, наконец-то осознал, что Аня уже не придет.

— Ну не сука ли, а? — рассмеялся я легко, хотя внутри был заполнен под завязку жаждой убивать.

Но с места не тронулся. Лишь достал мобильный и с честной совестью написал на раздобытый парнями номер бывшей жены закономерный, в общем-то, вопрос. Ибо сама, как говорится, напросилась.

«Что за детский сад, Анюта?»

«Нам надо обсудить с тобой формат выплаты дивидендов, а также переподписать все изменения по банковским реквизитам для их переводов. И это как минимум».

Дальше я спокойно поужинал, купируя в себе ярое желание погнуть столовые приборы. Выпил вина. Улыбнулся сидевшей у барной стойки дорогой бляди, которая последний час упорно полировала меня влажным взглядом.

Но отклика не ощутил. Ничего внутри не дернулось. Ничего не зачесалось. Я даже на минуту представил, как это могло быть: всего пара слов и мне бы уже согласно кивнули, а дальше — как по маслу — минет ленивый секс, который никому бы особо не понравился.

Я остался бы злым и раздраженным. Блядь осталась бы оттраханной, но хотя бы при деньгах.

Тогда, какой смысл? Лучше подрочить.

«У поверенного доверенность от моего имени. Он все подпишет. Решай все с ним, пожалуйста, Игнат».

Охуеть.

Сподобилась.

«Вопросы больших денег так не решаются, Аня. Тебе ли это не знать?»

Ответ прилетел незамедлительно:

«Хочешь оттяпать и это, мой хороший?»

Ва-а-а…

Да моя ж ты наивная чукотская девочка. Так уж вышло, что деньги меня больше не интересуют. Я заторчал по более забористой дури.

— Дайте мне минуту, — прошипел я, потирая виски, а затем снова закурил, принимаясь наяривать круги по кабинету и стойко генерируя в своей голове возможные варианты развития событий.

Сука.

НУ вот какого хуя, а?

— Так, Боря, подключите мне сюда Воронцова и Величко. И быстро!

— ЦУ будут?

— Нет, я сними сам порешаю.

— Сделаем.

— И еще! Подключайте все ресурсы. На Потапова ройте, на Коваленко и Козловского тоже. Ищите, за что зацепиться, парни. И что бы оперативно! Вы это умеете, не мне вас учить. Мне нужно, чтобы Тузики драли грелку в мясо!

— Поняли.

— В идеале, — зажал я переносицу, — они должны задохнуться проблемами настолько, чтобы забыли про Меерзона и его недвижимость как минимум на несколько лет. Выполнять!

И отключился, прикрывая веки и медленно выпуская из легких раскаленный бешенством воздух. Посидел так несколько минут без движения, а затем вздрогнул, когда голос секретаря дал мне знать, что на проводе меня ждет господин Воронцов.

Спустя всего несколько минут, обменявшись приветствиями и расспросами о том, как у кого обстоят дела, я уже переходил к активной фазе своего внезапно созревшего вопроса:

— Гордей, мне помощь твоя нужна. Срочно.

В трубке послышался довольный такой смех.

— Хоть раз бы позвонил просто так, Игнат.

— А оно тебе надо? — фыркнул я.

— Ладно, излагай, кого необходимо прихлопнуть?

— Меерзона.

— Чем тебе старый бедный и немощный Давид Яковлевич не угодил?

— Жадностью, — рубанул я.

— Ну, давай, жалуйся.

И я вкратце объяснил, что мне нужно, дабы перекрыть старому жиду весь кислород, где, как и насколько катастрофично.

— Ты же понимаешь, что многое из того, что мы сделаем, уже назад не отмотаешь, Игнат? Мне ведь его обосранное нижнее белье потрясти на потеху публики ничего не стоит, но сам факт!

— Да мне похуй, Гордей, — отмахнулся я.

— Ладно, но такие вещи по телефону не обсуждают, сам понимаешь. Мы ведь обеспечиваем информационную безопасность во всем мире, а не нагибаторством занимаемся.

— Бла-бла-бла..., — закатил я глаза.

— Буду ждать тебя сегодня у Сереги в «Фаусте» в семь вечера.

— Величко прихвати. Давно не виделись.

— Обязательно.

— Ну все, договорились. Буду, — отбил я звонок и откинулся в кресле. А затем чуть перевел дыхание, понимая, что уже обложил Меерзона со всех сторон.

Но, как говорится, все, что ни делается — все к лучшем.

Вот и на данном этапе, когда все нужные мне маятники были запущены, я позвонил Ане, которая уже успела распрощаться с верой в то, что недвижимость старого еврея достанется в ее безраздельное пользование.

А там уж договорился с ней встретиться, дабы обсудить все перспективы. И ни капли не удивился, когда девушка ответила согласием. Это была чисто деловая встреча, без флирта и двойного дна. Я заверил ее, что прошедшую с нашего последнего разговора неделю не сидел сложа руки. Что знаю о конкурентах и уже веду работу по их устранению.

Честно, заебался, как никто, отгонять этих назойливых мух от своего аппетитного пирога.

Но перед Аней отыгрывал, как положено, рассказывая, что все мне дается легко и непринужденно.

Она мне поверила — это главное.

А спустя еще неделю радостно пискнула, когда я отправил ей букетик с ромашками, где в записке написал, что клиент наш. Что Потапов, Коваленко и Козловский самоустранились под гнетом своих жизненных неурядиц и теперь им совсем не до новых приобретений, которые не очень-то им и нужны.

«Дожали Меерзона. Завтра выходим на сделку».

— Спасибо тебе, Игнам — сама набрала меня бывшая жена, едва ли не сочась благодарностью через трубку.

— Не за что, моя хорошая, — облизнулся я, прикрывая веки и представляя, как она улыбается.

— Есть — фыркнула девушка беззлобно. — Ты фактически совершил чудо! Я уж думала, этот старый еврейский пройдоха ощипает тебя, как жирного гуся — и в суп.

А вот, гляди, ты ему ни рубля лишнего не заплатил. Ну, прямо супермен, не иначе!

— Отметим это дело?

— Какой?

— Чтобы ее бывший муж ее ревновал ко мне. Чтобы заживо гнил от ревности, представляя, как она задорно трахается со мной, пока он там целый город нагибает, пытаясь в клювике принести к ее ногам гребаного мамонта. Все ради него. Сука!

Все всегда было ради него одного!

— Не понимаю.

— Валя, все, блядь! Не еби мне мозг! Без тебя тошно, — устало вздохнул я и двинул на террасу, дабы накачать организм никотином.

— Паш, нельзя сдаваться, — вышла ко мне сестра и обняла меня со спины.

А я окончательно скис, как говно в проруби.

— Сама подумай, Валька. Нахуя Ане, роскошной, умной и хваткой наследнице самого Артура Миллера какой-то там я?

— Ты не какой-то! Не говори так о себе!

— Да, блядь! Это не слюни-сопли, Валя. Это ебучие факты! Ты бы сама, кого выбрала? — фыркнул я. — Бывшего проститута Пашу Сенкевича или Игната Лисса, которому любое море по колено?

— Ну..

— Вот!

— А какже любовь, Паш?

— Валя, алло! Оглянись вокруг. Видишь где-то тут хоть одну влюбленную женщину, которая бы мне была нужна?

— Нет.

— вот и я не вижу. Поэтому я и поставил на единственное эффективное в данном случае действие.

— Какое?

— Ждать.

— Слушай, брат. Если долго ждать, то можно увидеть, как твоя любимая женщина выходит замуж за другого мужика.

— Статусов в ВК начиталась?

— А разве я не права?

— Пусть выходит, — отмахнулся я, хотя мне эти беззаботные слова отпечатались каленым железом на сердце. — Если от этого зависит счастье Ани, то кто я такой, чтобы ей его портить? Сама знаешь, что ее жизнь далеко не сахар. Мать восемнадцать лет насиловала ее сознание пуританскими, давно уже никому не нужными парадигмами. Отцу она вообще на хуй никуда не упиралась. Лисс на нее прицелился только ради бабла. Ребенка потеряла, пока бывший муж левую телку жарил. А по факту, что? Я у нее даже возможность взять реванш отберу? Да, наверное, я смогу это сделать. Но насколько нас хватит, Валя? Сколько лет она, эта раненая волчица, будучи со мной, станет смотреть в лес?

— Хренов ты философ, — буркнула сестра и рухнула в плетеное кресло, принимаясь нервно теребить несуществующую кутикулу на пальцах. Жест из детства, но я понимал, что ей больно за меня.

Хорошая она. Глупая, ветреная, ленивая, но в ней не было ни капли зла. Самый невыгодный набор качеств выдала ей жизнь на старте, но Валька и с ними умудрилась как-то выплыть из дерьма. молодец!

— Такова жизнь, сестра, — взлохматил я ее волосы, — сильным человеком двигают желания, слабым — другие люди.

— И что это значит?

— Это значит, что Аня больше не белый шум, на которую никто не обращает внимания. Она — песня, которая застряла в голове. И сама, кого хочет, сможет свести с ума, ей даже помогать не надо.

Ожидаемо, сестра ничего из сказанного мною не поняла. Только сильнее распалялась, вспарывая еще глубже и без того кровоточащие сердечные раны.

Обильно посыпала их солью. Призывала к здравому смыслу и хоть каким-то действиям. Мол, ее бесит, что я сел на жопу ровно.

Вот! Проняло сестру, значит, вынесет и Аню.

Если я, конечно, не просрал все на свете.

И пока Валька суетилась на кухне, пытаясь намутить мне наваристый куриный бульон, дабы спасти меня от затянувшегося похмельного синдрома, я сам невразумительной лужицей разочарования растекся в кресле, прикрыл воспаленные веки и дал себе возможность еще раз перемотать перед мысленным взглядом вчерашнюю встречу с Аней.

Явилась, блядь — все равно, что сердце вынула.

Хурму наглаживала битый час, да благодарила, что я все еще убираю ее лоток и ежедневно накладываю ей сочных мясных кусочков. Выразила огромную надежду, что я пока не буду портить ей малину и ее вещи еще какое-то время поживут в этой квартире. Затем настоятельно попросилась в ресторан.

Я схлопотал удар шипастой булавой по кумполу, так как знал зачем.

Пиздец, как по нотам же.

Потрахаться, пожрать, дальше полететь покорять мир. Звезда!

И я бы мог провернуть первое, легко и непринужденно, но только бы закопал свою гордость еще глубже. Я уже ведь ей сказал, что между нами больше ничего не будет. Никогда. А потому вдарил себе по лицу метафизической лопатой, дабы никто не увидел, как тяжело мне давалось каждое слово, а там уж и в путь.

Милое кафе на набережной Мартынова. Солнце ослепляло, как и беззаботная улыбка Ани, что легко, будто бы мы обсуждали погоду, рассказывала о том, как именно мы будем разводиться. Что ей выгодно сделать это все вот в таком порядке, а не иначе.

Я усердно корчил вид, что мне насрать.

Кивал. Хлебал кофе. Смотрел на девушку напротив себя ровно, дыша через раз, потому легкие отказывались качать кислород. А сердце билось где-то в горле.

Пиздец.

— Ну а у тебя тут как дела? — стрельнула она на меня из-под полуопущенных ресниц жарко. Голова чуть набок — лукаво, но пусто. Все, как я учил.

— Нормально, — пожал я плечами, — твой Лисс подослал ко мне, кажется, всех матерых шлюх Питера.

— Я знаю, — отмахнулась Аня.

— Тебе для дела, как надо, чтобы я с ними переспал или лучше пока побрезговать?

— криво усмехнулся я.

— Как хочешь, — дернула она подбородком, затем на секунду нахмурилась и кивнула, — хотя нет, лучше пока не надо.

Туше.

Все же взяла реванш за наш последний словесный поединок.

— Бедный я, — рассмеялся я, едва ли соображая, что вообще несу. — Крем для рук подаришь? А то натру еще себе боевые мозоли.

— Да мой же ты хороший, — ласково потянула девушка и провела по моей ладони своими тонкими, музыкальными пальцами, а затем мечтательно закатила глаза.

Облизнулась томно.

— Обложил тебя со всех сторон нехороший дядька, да?

Я на это ничего не ответил. Только бесконечно долго и максимально непроницаемо смотрел на нее, а немного выдохнул лишь тогда, когда увидел, что уголок губ Ани чуть дернулся, выдавая ее недовольство.

Но дальше копнуть не смог.

Да, здорово я ее натаскал. Эталонный кейс вышел. Не удивлюсь, что после этой мясорубки нам всем придет лютая пизда.

Холодок пробежал по позвоночнику. Отвел взгляд и красноречиво посмотрел на часы.

— У меня встреча через сорок минут, Ань.

— С чего я взяла, что ты соскучился, да?

Я вопросительно вскинул брови, а затем подмигнул ей.

— Свято место пусто не бывает, детка.

Глаза в глаза и что-то очень важное, что еще призрачно связывало нас, с треском порвалось. Я поставил точку. Сам себе пустил пулю в висок, но только радовался, понимая, что вот так, бесчувственным трупом, мне будет проще дальше существовать в этом мире. Потому что иначе мне не выкарабкаться из пасти этой акулы.

Она же не ради меня в Питер вернулась. Отыгрывала партию, но еще надеялась, что я передумаю насчет своего того решения — сжечь между нами все мосты. Аня целенаправленно загоняла меня в угол, чтобы снова посадить в своих ногах верным и преданным псом.

Не вышло.

Что ж.

Всегда можно выждать, пока человек, который вдруг стал от тебя зависим, начнет харкать кровью от тоски. И сам к тебе приползет, умоляя дать хоть что-то. Хоть жалкое ничего.

Жестокие игры

Я поставил на «зеро».

Подмигнул Ане. Рассчитался за наш заказ. Встал и ушел.

Не оглядываясь.

— Ну, что? — подошел ко мне Панарин, когда я усердно делал вид, что всецело поглощен разговором с престарелым Перельманом. Он уже года два, как пытался выстроить мосты к моей неприступной персоне и хоть как-то соприкоснуться в делах насущных, но мне его загибающиеся заводики были неинтересны от слова «совсем».

— Жду, — отмахнулся я

— Она опаздывает, — оглядел разношёрстную толпу Серега.

— Знаю, — поджал я губы.

Перельман, понимая, что я окончательно забил на манеры и позабыл даже делать вид, что внимаю его скучным речам, наконец-то разочарованно кивнул и самоустранился. А я выдохнул, но не до конца.

Я ждал три гребаных дня и ебучих три ночи, когда говно во мне хоть немного перегорит, а меня самого попустит.

И вот вчера, наступая себе на горло и придушив на корню грызущую меня изнутри ревность, я все же позвонил Ане. Будто бы ничего она такого не вытворила, отчего бы у меня мозги в черепной коробке оплавились. Будто бы мне было насрать.

Будто бы не я едва ли не сломал одному из своих ребят нос, когда увидел фотографии, на которых моя бывшая жена сидела в компании своего муженька и мило с ним чирикала, улыбаясь счастливой и сытой кошкой.

Сука.

Сразу же после того, как больше часа зависала с ним в их общей квартире.

Несложно было догадаться, что именно они там вместе делали. Трахались, конечно же, аки кролики. А потом весело пошли в ресторан утолять голод другого порядка.

Блядь!

Блядь!!!

Но голос мой звучал ровно. Лениво. Без претензии на что-либо большее, чем тотальное равнодушие. Мол, знай, моя хорошая, если даже ты мне сейчас откажешь, то я легко и непринужденно позвоню другой девице и заменю тебя в два счета. Незаменимых нет.

— Привет, Анют Вернулась в Москву?

— Привет, Игнат Да, вернулась. Прости, что так получилось, и мне пришлось срочно улететь в Питер. Но ты же сам понимаешь, есть такое волшебное слово «надо».

— Да, бывает. Забей. Я что звоню-то…

— М-м?

— Мне Борис Маковецкий подогнал на завтра два билета на закрытый показ своего нового фильма.

— Круто! Но... Панарина почему не пригласил? — услышал я смех в ее голосе.

— Ему тоже два билета подогнали, — фыркнул я.

— оу…

— Так что, я приглашаю тебя. Забубеним приличный инфоповод, ну и затравочку для всяких там шакалов, что ты после смерти отца не осталась одна. Что скажешь?

— Я замужем, Игнат.

— Блядь, — рассмеялся я, — вечно я об этом забываю.

Внутренне зарычал, но отыграть решил до конца.

— Ладно, извини, что дернул.

И почти уже положил трубку, когда тихий голос Ани придушил меня до черных мушек перед глазами.

— Погоди.

— Что? — чувствуя за ребрами невероятное распирание и какую-то лютую дурноту на фоне болезненного облегчения, я устало прикрыл веки, явно не выдерживая все эти злоебучие эмоциональные качели.

Я не привык, когда меня на них раскачивали. Когда это вообще было? Я всегда сам стоял у руля.

— Я могу прийти, но…

Ну, конечно! Разумеется. Как я сразу-то не догадался! Вау! Сделаем из Игната Лисса дырку на носке, с которой так неудобно идти в гости. Но сходить ведь хочется, а значит, спрятать эту дырку как-то да надо.

Осталось решить как.

— Будем перемигиваться друг другу из разных концов зала? — хохотнул я, не выдерживая накала всей этой фееричной еботы, и закурил сигарету, облегченно выдыхая.

— НУ, что за детский сад?

— Вот и я тоже так думаю, — произнес я ровно, хотя хотелось капитально так вызвериться.

— Но можно сделать вид, что господин Маковецкий прислал тебе не два, а один билет, да? А другой прислал мне.

— Какая же ты сообразительная, Анюта!

— Ты меня пойми правильно, Игнат. Я не хочу, чтобы Паша думал, будто бы я шастаю по закрытым показам вместе с бывшим мужем.

— Делов-то, пф-ф-ф, — закатил я глаза, снова жадно затягиваясь.

— Он у меня ревнивый.

— Насколько сильно? — спросил я, внутренне закипая еще хлеще.

— Настолько, что завтра мы идем с тобой на показ, а послезавтра он будет уже здесь, — легко выдала девушка, а я с отвращением понял, на что стал похож наш разговор.

На то, что Аня пыталась в цвет умостить свою симпатичную попку сразу на двух стульях. И ее ни капельки не волновало то, что подумает об этом ее муж. И что подумаю я. Потому, что во всей этой ситуации именно она делала выбор.

А мы платили за ее веселье.

— А у него столько работы, ты даже себе не представляешь. Паша открывает еще один рехаб для медийных наркоманов. Не хочу его дергать из-за какой-то ерунды, знаешь ли.

Ерунды…

— Тогда я пришлю тебе билет курьером, ок? — заглотил я до самой прямой кишки ее отравленный крючок.

— Договорились, — мурлыкнула она и отбила звонок.

А я едва ли не раздавил в руках телефон, настолько меня перекрыло яростью.

Потом как-то сутки почти будто на адской сковородке жарился. Все раздражало.

Все бесило! И гребаный Сенкевич еще вымораживал знатно, отказываясь клевать хоть на кого бы то ни было из блядей, которых я к нему пачками подсылал.

А теперь вот — Аня обещала быть на мероприятии, но уже опаздывала на добрых десять минут. Успокаивало лишь одно — парни сообщили, что она не сбежала из города, просто не очень-то торопилась сюда.

Что еще больше давило мне на мозг раковой опухолью.

— Игнат, — словно бы между делом и так приторно потянул Панарин, что хотелось ему от души втащить, — а ты скажи мне, мой хороший, тебе весь этот пиздец ничего не напоминает?

— Который? — прищурился я на один глаз, а друг вдруг скривился и посмотрел на меня с явным разочарованием.

Будто бы ждал от меня чего-то другого, но, увы и ах, не дождался.

— Ну вот этот где тебя, как мышь гоняют вокруг отравленного кусочка сыра, пока ты все-таки радостно его не слопаешь и не сдохнешь.

— Нет — рубанул я.

— А мне вот напоминает — усмехнулся Панарин, а затем принялся дальше развивать свои мысли, хотя я его об этом не просил. И вообще, я бы предпочел, чтобы он заткнулся и съебался отсюда куда подальше, но не хотел выдавать своего дерганного настроения.

Я в норме.

Я в воротах рая. Осталось только сделать последний шаг.

— Итак, Потапов, — загнул первый палец перед моим носом Серега, — с ним почивший Миллер состоял в одном мужском клубе, почти каждое воскресенье играя в покер по-крупному. Он проиграл старику одну из своих «дочек», а еще торчал по закладным две квартиры.

— И что? — вяло слушал я друга, сканируя пространство в ожидании Ани.

Только это меня сейчас интересовало. Больше ничего!

— Поехали дальше, — загнул Панарин второй палец, — госпожа Коваленко. У нее с Миллером вообще интересная история вышла. Знаешь, какая? Нет? О! Сейчас расскажу. Оказывается, они с Артуром Рудольфовичем последние лет пять судились из-за речного порта под Новороссийском. Вроде бы как старый хрыч его рейдерским захватом отжал у бедной женщины.

Я лишь покивал, но от всей этой наверняка ценной информации отмахнулся. Я подумаю об этом завтра.

— И наконец, Козловский, — загнулся Серега третий палец, — этот торчал Миллеру хуеву тучу бабла за реновацию грузового терминала под Иркутском. Проблем с этим не было, но всё же. Деньги любят счет, Игнат.

— И? — глянул я на друга раздраженно. — К чему ты клонишь?

— К тому, яхонтовый ты мой, что случайности в нашей жизни случайными не бывают. Уж точно не в таком объеме и тогда, когда нужно нехило потратиться, выкупая у Меерзона чертову премиальную недвижимость, — процедил Панарин, а затем добавил, склоняясь ближе к моему уху. — Просто проверь мои слова, ладно?

Не удивлюсь, если каждый в этой многоходовочке остался при своей выгоде.

— И я остался, — улыбнулся я этим бредовым предположениям.

Ну, потому что, слишком много телодвижений было на ровном месте. И ради чего?

Где тут суперприз?

То-то и оно.

А в следующий момент все перестало иметь значение. Все звуки и запахи отошли

на задний план, а весь мой мир в моменте сузился до одной-единственной

женщины, которая прямо сейчас вошла в кинотеатр, вышагивая по красной

ковровой дорожке умопомрачительной походкой победительницы.

Красивая, как сердечный приступ! Шикарная. Лощеная. Одетая дорого, но с безупречным вкусом.

А мы на нее все смотрели.

Мужчины — с жадностью.

Женщины — с завистью.

Я — с четким пониманием, что она будет моей.

— Анюта, боже мой, какая встреча! — тут же двинул я к бывшей жене, едва ли не порвав себе лицо, такой счастливой улыбкой оно озарилось при ее появлении.

— Переигрываешь, Игнат — кивнула она мне сухо, но руку для поцелуя подставила.

А сама головой покрутила по сторонам, оглядывая собравшуюся публику в высшей степени равнодушно. Так, будто бы ей сливки столичного общества и медийные личности давно набили оскомину.

— Я просто очень рад тебя видеть.

— Ты, знаешь, — поджала девушка губы и окинула меня быстрым, ни к чему не обязывающим взглядом, — не думала, что скажу тебе это хоть когда-либо, но я тоже. И спасибо за приглашение. Иногда бывает полезно подвигаться в непринужденной обстановке. А я в последнее время что-то чересчур уработалась.

— Когда у тебя последний раз были мурашки? — прервал я Панарина, который с умным видом и уплетая ароматный стейк за обе щеки рассказывал мне об очередной выгодной инвестиции, что он собирался сделать в ближайшее время.

— Что, блядь? — замер друг, а я улыбнулся и развел руками.

— Мурашки — такие небольшие пупырышки на коже.

— Ты ёбнулся, Лисс? — форменно заржал Серега.

— Нет я на полном серьезе спрашиваю. Как давно это было, чтобы тебя что-то прям перло настолько, что это воспринималось не как сраная обыденность? Чтобы от мандража внутренности горели, м-м? Чтобы предвкушение сводило с ума? А потом ты это получаешь — и все равно, что в астрал отлетаешь.

— Ну, — тщательно вытер свои губы салфеткой мужчина и уставился на меня задумчиво, а затем пожал плечами, — дай-ка подумать.

Закатил глаза. Рассмеялся. Кивнул и утвердительно выдал:

— Слушай, вчера. Я выебал дочку Ковалевского. Прикольно было.

Жесть.

— Блядь, Панарин, ну ты и отмор, — я выпал в нерастворимый осадок, а друг лишь ладонью провел по лицу и лучезарно мне улыбнулся, делая такое до омерзения ангельское выражение, что у меня аж сахар на зубах заскрипел, — у нее же в следующем месяце свадьба с Тарасовым. Мы оба приглашены!

— Ну так и здорово, — хохотнул Панарин и снова вкинул в себя сочный кусок жареного мяса, — я же не претендую на деву красную. Так, чисто затестил, чтобы уже не переживать за товарища. Все ок — трахается зачетно. Сосет, правда, на троечку, но это, как говорится, дело наживное.

И подмигнул мне, ставя своеобразную точку в этой теме. А я и не стал ее развивать. Я откинулся на спинку стула и делал вид, что слушал друга. Он как раз купил завод автомобильных шин и планировал его раскачать вплоть до выхода на рынок автокомпонентов.

Золотая жила.

Вообще, вот этой чуйки у Панарина было не отнять. Если я каждую сделку долго и упорно анализировал, то он просто повышал ставки и всегда выигрывал. На моей памяти еще не было случая, чтобы Серега во что-то вложился и прогорел.

Я, как будто бы это было еще вчера, помнил, что именно он мне сказал, когда предложил совместно открыть нашу общую инвестиционную компанию:

— Бизнес, делают быстрые и смелые, Игнат. Умных всегда можно просто нанять.

Я тогда ссался, что мог почти все потерять. А теперь в нашем портфеле были такие активы, как сталелитейные и золотодобывающие компании, сети гипермаркетов, транспортные хабы и еще много всего, что давало нам почти безграничные возможности.

Щелчок пальцами — и это уже мое.

Без напряга.

Без волнения.

Без предвкушения.

А позавчера меня бомбануло настолько, что до сих пор не отпустило. И всему виной она — моя бывшая жена. Два года назад я так хотел поскорее от нее избавиться, а теперь желал лишь одного — чтобы она больше не ускользала от меня.

И наш поцелуй.

Пиздец!

Я с подросткового возраста, кажется, такого не испытывал. Когда даже на вставший до пупа член не обращаешь никакого внимания, потому что штырило совсем от другого. От совершенно охренительного ощущения просто держать в своих руках желанную женщину. Впадать в чувственную кому, ощущая дрожь ее тела. Ее умопомрачительный аромат. И сладкий вкус ее рта.

Блядь!

Я чуть богу душу не отдал, сунув в нее свой язык. А уж когда она мне ответила, так вообще, кажется, забыл, как меня зовут. Клянусь, если бы мы не были на улице, то я бы завалил ее.

А после до смерти бы затрахал.

Ее тихие стоны до сих пор звучали в моей голове и резонировали по воспаленным нервам. И так хотелось еще! И да, стоило мне только подумать, что это уже совсем скоро случится, как по моей коже поползли они — чертовы мурашки.

Потому что с ней, с Аней, это было вау! Как на американских горках! И как ни с кем и никогда.

Именно поэтому, наверное, я ее и отпустил. Не побежал вслед и не стал форсировать события. Я просто дал ей уйти, позволяя думать, что произошедшее банальный выброс адреналина и сраная ошибка.

А потом все выходные я забрасывал ее цветами. И ждал, когда же уже наступит чертов понедельник, чтобы увидеть ее снова. И умереть.

— Бр-р-р, — скривился Панарин.

— Что? — нахмурился я.

— Ну вот это, что вообще такое у тебя с лицом, Лисс?

— А что с ним?

— Оно меня бесит! И еще я очень переживаю за тебя, друг. Ибо ты явно на своей Анечке двинулся.

— Таки есть, — вздохнул я.

— Это вообще не здорово, Игнат.

— А мне так по кайфу, — рассмеялся я.

— Слушай, я ей не верю. Все эти танцы с бубнами от бабы бывают только в одном случае.

— И каком же?

— Они возомнили себя пупиками Земли, — спокойно, даже флегматично пояснил мне Панарин, — иначе бы она не организовала все эти телодвижения вокруг Меерзона.

— Да нахрена бы ей это было нужно? В чем смысл? — развел я руками. — где приз?

— Ты, — ткнул он в мою сторону вилкой.

— Блядь, — устало закатил я паза, — Серега, два года прошло. Она уже замуж сходить успела. Просто мстить мне за то, что я ей изменял? Ну. Аня же не совсем курица тупорылая, чтобы из-за такого заморачиваться.

— Игнат, ну ты блаженный вообще. А как же сделка с ее папашей? А как же эта рыжая шлюха, в которую ты писюн сунул прямо в день свадьбы?

— Ой, да я тебя умоляю, — отмахнулся я, — Аня это все еще на стадии первого года съела и даже не подавилась. Слишком много было благодарности, что я ее из грязи за волосы вытащил и матери последние дни жизни облегчил. Иначе, где бы она сейчас была, если не я?

— Бабы мыслят по-другому, Игнат. Вот ты в ее глазах нихера не благодетель сейчас. Они же все клуши романтичные. Если будет выбор: дать в ссаном подъезде любимому или за бабки, но на белых простынях мимокрокодилу, то женщина всегда выберет первое. А потом даже не всплакнет, когда ее с голой жопой оставят и уйдут к другой. Ибо там же оно все по любви любовной было! Смекаешь? Там мыслительного процесса нет в принципе? Рудимент Лисс. Логика, планы, перспектива — это все не про них. Поэтому, вместо того чтобы жить и радоваться, эти дурочки могут всю себя положить на алтарь мести. Просто потому, что ей моча в голову ударила.

Я был с другом на сто процентов согласен. Но, блядь!

— Аня умнее.

— Да с хуя ли? — фыркнул Панарин. — Она за тебя, мудака, вышла и три года терпела, алло! А это уже высокий показатель ее удручающих умственных способностей.

— Заткнись, — огрызнулся я, почему-то испытывая за ребрами дискомфорт оттого, что говорил про мою бывшую жену друг.

— Ладно, — в моменте перестал газовать Серега, — но я все же ей не доверяю.

Или, как вариант…

— Что?

— У нее есть какая-то веская причина, о которой ты не знаешь.

— Например? — рассмеялся я, а затем все же озвучил свои соображения на этот счет — Она с мужем разводится, Серег. Я думаю, этот вариант более работоспособный, чем какая-то там несуществующая месть непонятно за что. Чушь же собачья просто!

Панарин хмыкнул. Пожевал губу. И наконец-то мне кивнул.

— Тогда, Лисс, у тебя в данной ситуации только один вариант.

— Какой же?

— Трахнуть ее поскорее. Во всяком случае, я бы таки поступил.

Я снисходительно ему улыбнулся и фыркнул, испытывая при этом какой-то дикий восторг и почти нестерпимое предвкушение.

— Ну ты прям мне глаза на жизнь открыл, Серега.

Но Панарин уже ушел в прелести демагогии.

— Пиздец, да? Кто бы мог подумать, что твоя невнятная бывшая жена, вдруг на золотом блюде подкатит к тебе снова, но уже под другим, более удобоваримым соусом? Теперь она прям вау — ебабельная. И тебя от нее прет — это видно невооруженным взглядом. А там уж ты спустишь напряжение из яиц и будешь трезво понимать, куда дует северный ветер. Задом просто так она перед тобой крутит или со смыслом.

Я перевел быстрый взгляд на часы и словил удар молнии куда-то в область сердца.

Прикрыл глаза на секунду и медленно выдохнул.

Два часа.

Через сто двадцать минут у меня должна начаться встреча с Аней, на которой мы подпишем передачу недвижимости Меерзона в ее единоличное пользование. А потом…

А потом мы закончим то, что начали после чертового кинопоказа.

Без шансов.

— С этого момента, Игнат Аня больше о тебе не вспоминала. Вообще! Жила себе спокойной жизнью, перекраивала себя, но уже не для тебя. А для меня. Вот только моя ошибка состояла в том, что я этого не заметил. Как-то выпустил из виду. А она все больше во мне топилась. Это ведь просто сделать, когда рядом идеальный мужчина, но ему немножечко на женщину похуй. Но ты это и без меня прекрасно знаешь, верно?

Я заторможенно кивнул. Потому что…

Да, черт возьми! Да, я это знал!

— мы должны были развестись через год, Игнат, — крепко затянулся Сенкевич, жмурясь оттого, что ему в глаза попал луч весеннего солнца, — но меня отвлекла волокита с моим наследством. А Аня и рада была этой задержке. Но, как говорится, ничего не вечно под луной, и я попросил развода.

— А Аня?

— А Аня давай выстегивать, — усмехнулся этот урод и медленно облизнулся, словно сытый кот, у которого выбор в жизни только один: обожраться маслом или сметаной.

Пидорас. Пидорасина!

— И вот это дерьмо с тобой разводить принялась. Думала я ревновать и бегать за ней буду, как в жопу ужаленный, а мне эта вся хуета не нужна. Веришь?

Я отвернулся от него, не в силах больше смотреть в его голубые, совершенно оборзевшие глаза.

— Она, как видишь, ездит сюда исправно, как на работу. Любовь у нее, видите ли. А я откровенно заебался.

— И для чего ты мне все это рассказал? — вопросительно приподнял я брови. — что-то причинно-следственных связей не улавливаю.

— Ну не будь ты дураком, Игнат, — фыркнул Сенкевич. — Да, Аня пока в штопоре и на мне зациклена до невменоза. Но ведь и тебе она нужна, иначе ты бы сюда не прилетел на крыльях ночи, аки Черный Плащ. И не надо на меня вот так смотреть, я знаю, что говорю. Уж озадаченного бабой мужика я от обычного умею отличать, чай не маленький.

— Ну и?

— Ну и все. Я документы на развод подписал. Сегодня. Забирай ее теперь тепленькой поскорее и трахай почаще. Авось, месяца через три-пять она снова на тебя переключится, да про меня забудет. И тебе хорошо. И я перекрещусь с облегчением. Лады?

Я же ничего ему не ответил. У меня тупо руки опустились. И все слова из головы разлетелись разом. Я лишь швырнул на стол несколько купюр за свой так и недопитый кофе, а затем встал. Но уйти не успел, меня снова прервал голос Сенкевича.

— Лисс?

— Что?

— Бляди твои?

Что? На нахмурился недоуменно, а затем все-таки кивнул. Да и смысл уже врать?

— Отзови их. Мне есть кого трахать.

Я же только согласно дернул подбородком и ушел.

Не оглядываясь.

Чувствуя, что я в моменте стал пустым.

Я-то до последнего думал, что Аня вокруг меня крутилась. Даже надеялся на то, что Панарин был отчасти прав и моя бывшая жена все эти танцы с бубнами действительно в мою честь затеяла. Что все эти годы ради меня жила, вспоминала.

Мечтала вернуться ко мне вот такой другой.

Желанной.

А оказывается, она меня тупо к запасному аэродрому приписала. И трахнула меня вчера скорее от отчаяния. Чтобы свое женское самолюбие хоть немного поднять с колен.

А я губу раскатал.

Сука!

Еб твою мать.

Знай свое место, Лисс. Ты нихрена не солист в этой партии. Ты — гребаный второй номер.

Плевал я на правила! Если нужно было выбрать между грязной игрой и возможностью навсегда потерять любимую женщину — то ебись оно всем конем, я бы и по головам пошел! Ибо цель на сто процентов оправдывала средства.

Всё!

Я высказал Лиссу кристально чистую правду, за одним исключением — последним.

Именно Аня хотела развода со мной, а не наоборот. Но я был уверен, что этот говнюк не станет докапываться до истины. Не его уровень. Скорее заживо сгниет, но не опустится до того, чтобы вывернуть хоть кому-то свое изглоданное ревностью нутро напоказ.

А мне нужно было только одно — чтобы он варился в своей неуверенности в себе заживо, пока окончательно не свихнется. Чтобы жил день за днем и разлагался, снова и снова перекручивая в голове мои слова. И мучился оттого, что та женщина, что рядом с ним, улыбается ему, но думает обо мне.

Только обо мне!

И черт возьми, я знал, что Аня будет мне негласно подыгрывать в этой партии. Что, собственно, и случилось. Ибо она целый месяц держала Лисса на коротком поводке и сухом пайке. Виляла хвостом, давала себя погладить, а затем «преданно и верно бежала к ноге своего хозяина».

Будто бы ко мне.

На деле же банально тянула с перевозкой своих вещей обратно в свою квартиру. И никак не могла определиться, куда деть Хурму.

Мне же в этой ситуации оставалось самое страшное. Потому что я был единственным в этом Бермудском треугольнике, кто мог только ждать.

Приколошматить на суперклей к своему лицу маску равнодушного увальня и корчить из себя безучастного наблюдателя этого марлезонского балета.

Аня загоняла Лисса в свои силки. Мастерски!

Лисс же был до усрачки рад в них загоняться. И совсем не замечал, что именно исполняла эта девушка. Первое и самое важное — заставила работать на себя.

Ценность — вот то главное, чем будет дорожить мужчина в будущем. Время и деньги, которые он потратил в борьбе за женщину.

Только это.

Второе — кнут и пряник. Дать сладкое — лишить сладкого. Для начинающего эндорфинового наркомана — это база. Вечный бег за дозой, лишь бы вернуть себе это вожделенное ощущение счастья, радости и безграничной веры в то, что твой наркотик тоже тебя любит.

И наконец-то третье — снизойти.

В день, когда я узнал, что Лисс увез Аню на моря трахать и делать предложение руки и сердца, я нажрался так, что едва ласты не склеил. Если бы не Валька, мне бы пришла пизда.

Я до последнего не верил, что девушка, в которую я был беззаветно влюблен, как пес, скажет «да» этому мудаку, который три года жил с ней как с деревянной табуреткой.

Но она сказала.

И окончательно разбила мне сердце.

С тех поря больше не жил. Я существовал — как злоебучая инфузория туфелька.

А затем со стороны смотрел, как моя-уже-не-моя Анюта кувалдой, смеясь и улюлюкая, разносит до основания весь мой внутренний мир, надежды и мечты.

Просто за то, что когда-то я сделал так, как она просила и так, как я ей обещал.

Справедливо ли? Сомнительно. Все равно, что пнуть выдрессированную на защиту собаку за то, что она вгрызлась в горло обидчика при команде «фас».

Но кто сказал, что жизнь — это череда приятных моментов, верно?

В мареве полнейшего отчаяния наступило первое июня — день ее свадьбы.

Я знал, где будет проходить это мероприятие, что окончательно меня прихлопнет — в шикарном мишленовском ресторане лучшего друга Лисса, такого же высокорангового потребителя Сергея Панарина. Среди приглашенных — только близкие друзья и деловые партнеры. Но бомба в медиаполе была заложена нехилая. Это же надо — элита теряет завидного холостяка. И уводит его из-под носа хищниц не абы кто, а та, кто уже была официальной женой Лисса два года тому назад.

У Вальки среди приглашённых нашлась подружка, которая исправно сливала ей всю информацию по подготовке к торжественному мероприятию. А та — мне.

Платье уже куплено. Приглашения разосланы. Запланирован медовый месяц на Бора-Бора.

Блеск! Шик! Лепота!

Накануне снова пил, как конченный забулдыга, лишь бы заглушить истошный вой ненужного, выброшенного за ненадобностью сердца. Лишь бы отрубить себе все возможности все-таки сорваться и поехать к ней.

А там уж упасть в ноги.

И умолять.

Не делать этого! Не выходить за него! Ведь Лисс же снова ее использует. А потом, когда новизна момента пройдет, то найдет другую, чтобы заменить опостылевшую игрушку, которая вдруг перестала дарить острые ощущения. И история повторится.

Это просто неизбежно, потому что нет ценности душевной.

Когда к цели вместе шли. Рука об руку! Когда Аня падала, а я снова и снова ее подымал. Заставлял верить в то, что все получится. Просто не надо сдаваться.

И больно не будет Паша рядом.

Вот только Аня выбрала того, кто для нее самой ничего не сделал. Ибо движущей силой всех мотивов Лисса всета была лишь личная выгода. И лень. А нахуя напрягаться с этой? Ведь можно просто пойти и получить то, чего не хватает с другой.

У нас же с Аней в свое время была честная сделка. Я любыми способами должен был привести ее к цели.

Разумеется, я себя этим не оправдывал и белое пальто сейчас не примерял. Я так уж точно не без греха. Сам умел играть грязно и не раз это практиковал. Да и давайте честно, все мы кого-то и в какой-то степени используем. Но давать второй шанс тому, кто однажды уже слепил из тебя вещь, сломал, а затем выбросил на помойку? Это как себя надо не уважать?

Не знаю.

Но вот так, когда мужчина хладнокровно выстрелил в спину женщины, которую сам же и приручил — это днище! Он кто после этого? Он — всего лишь конченая ебливая тварь.

На кой хер он ответственность на себя такую взял?

Зачем обещания давал любить и уважать?

Во имя чего время у девушки украл, нагло обманув ее в лучших чувствах?

А я скажу на кой хер, зачем и во имя чего — ради сраного бабла! Ебаных бумажек. Вот цена человеческой души. Просто кому-то для личной выгоды ничего не стоит высраться на голову невинной и неопытной девчонке. И дальше пойти, еще и обвиняя ее в том, что она что-то сделала не так.

Не так, ебаный в рот, раскорячилась, чтобы ты, сука такая, поимел ее не только во имя наживы, но и во все щели.

Блядь.

Как она могла? Моя Аня. Моя девочка. Моя любовь.

Я же вытащил ее из этого тухлого, провонявшегося тленом болота. Отмыл ее.

Причесал. В себя поверить заставил.

А она при первой же возможности обратно в это же дерьмо сунулась, с разбега и с головой ныряя в перебродившую трясину.

Пиздец.

Все! Просто все! На хуй!

Разлепил воспаленные, засыпанные солью веки и посмотрел пьяно на часы.

Здорово — всего через сорок минут она во второй раз скажет «да» своему мудаку.

А Я? А я просто сдохну.

Что ж…

Джентльменом до последнего я быть обязан.

И я в ревности дикой захлебываясь снова и снова спускал на тормозах Ане все эти корявые выгибоны. Пытался понять. Пробовал поставить себя на ее место. И прикрыть со всех тылов. Не давить. Не выносить мозг. Просто трахать ее качественно, пока у нее все мысли о бывшем муже не вылетят из головы.

Но дождался только обратного.

Сука!

В тот день, когда я думал, что уже все как-то начало устаканиваться, Аня вдруг резко дала заднюю. Сухим сообщением отписалась, что между нами — все.

Точка. Жирная.

Я тут же сорвался к ней со стратегически важного совещания, которое вообще нельзя было оставлять. Но мне было уже лихо похуй. Я мчал к ней, как в зад ужаленный. Нарушал все правила дорожного движения, только бы припереть к стенке эту маленькую, упрямую стерву и сказать ей уже, как факт, что мы в точке невозврата и я за нас двоих уже все решил.

Нагнал ее опять на пороге ее квартиры. Вещи в чемоданы собрала. Мебель чехлами накрыла — сразу понятно, что возвращаться она в Москву в ближайшее время не собиралась. И ко мне тоже.

Подорвала капитально.

— что не так-то, Анют? — с порога и без лишних расшаркиваний попер я на нее.

А она даже не растерялась. Не занервничала. Лишь устало опустила руки и метафизически дала мне под дых. Всего несколько слов, а меня едва не стошнило.

Потому что я сам был и не раз на ее месте, когда точно так же словами расстреливал упор все надежды и мечты.

— Сдается мне, Игнат, пора завязывать со всем этим. Повеселились. Хорошо провели время. Но не более. Но, видишь ли, простые потрахушки меня не интересует.

— А что интересует? — фактически зарычал я, наступая на нее, внутренне бурля.

Но Ане моя температура кипения была до лампочки. Лишь пожала плечами и развела руками. Мол, сорян.

— Уехать поскорее отсюда, Игнат.

Тогда я ее отпустил. А после ночь не спал и фактически себя за это проклял. Рычал диким зверем, а затем хотел откусить сам себе голову за то, что проявил эту слабость и дал Ане улететь. Зачем? В чем смысл тогда, если ее рядом со мной больше не будет?

К утру понял, что изнутри до черноты обуглился.

Что неспособен думать ни о чем, кроме нее — девушки, что просочилась ко мне под кожу. Заструилась по венам чистым, концентрированным адреналином.

Заполнила собой все вокруг. Даже мотор за ребрами теперь истошно колотился только для того, чтобы дожить до встречи с ней.

С ней!

Вот так. Когда-то бежал от нее, роняя тапки. А теперь только к ней, боясь, что окажусь ненужным.

И такое врагу не пожелаешь.

Потому что вспарывало меня до самого нутра и сыпало на свежие раны крупной солью каждая мысль о ней.

Каков неутешительный итог? Я на атомы разложился без нее за сутки.

Шутки ли, да?

Когда вообще со мной такое было, чтобы женщина, как воздух стала необходима?

Когда двадцать четыре на семь только она одна занозой сидела в мозгах и вытравить ее не представлялось возможным. Куда там? Я и сам не хотел этого делать, потому что мне с ней так хорошо было, как никогда.

Я не хотел больше быть один!

Я хотел быть с ней рядом!

И даже несмотря на то, что в ее сердце все еще билось что-то для ее бывшего мужа, я стремился переломить ситуацию в свою пользу.

Ибо это того стоило. Не для того, чтобы сопернику нос утереть. Да пошел он нахуй!

А чтобы Аня больше не плакала. Я был готов для этого в лепешку расшибиться.

И я снова летел к ней. Снова преклонял голову. Снова просил дать мне шанс.

Несмотря на то, что почти разложился на атомы от ревности и неуверенности в себе.

Но как в бетонную стену с разбега:

— Нет Игнат — и все.

— Почему? — сделал я шаг ближе, она снова от меня отшатнулась, будто бы я был ей противен.

— Потому что не забыть мне, понимаешь? И не простить? И не вытравить из души никаким дихлофосом то, что однажды меня убило.

А я уже понимал, о чем она говорит и заживо поджаривался на адской сковороде.

— Скажи мне, и я все исправлю.

— Это — не сможешь.

— Смогу — упрямо пер я на нее.

Увидел, как она задыхается. А затем и начинает беззвучно плакать, смотря на меня так, будто бы я лишил ее смысла жизни. Но ведь так оно и было, черт возьми.

Я был монстром.

Я не заслужил ни ее доверия, ни любви, ни второго шанса.

Но все же просил.

Уже даже не для себя, а чтобы все исправить, и она наконец-то смогла улыбаться.

Она совершенно измученно от меня отмахнулась. И побрела в глубь своей питерской квартиры. А я за ней. Пока мы оба не уселись на диван. Где на журнальном столике стояла в позолоченной рамке фотография. Снимок маленького чуда, которому я не дал родиться на этот свет.

— Это была девочка, Игнат. Наша дочь. Сейчас бы она уже научилась говорить свое первое «мама» и «папа». И нет я тебя не виню. Ты не знал. Но знаю я. И мне этого достаточно, чтобы никогда больше не впускать тебя в свою жизнь.

У меня внутри что-то с треском надломилось.

А я сгреб Аню в охапку и потерянно прошептал:

— Прости меня. Прости меня, пожалуйста!

А затем понял, что уже не отступлю. Никогда!

— И позволь мне все исправить.

Я умолял Аню о втором шансе всю ночь напролет. Я не просто ее любил. Я ее боготворил. А утром, проснувшись в одной постели с ней, понял, что мне жизненно необходимо только то, чтобы так было всегда. Чтобы она была рядом.

Максимально!

Не просто в нашем общем доме. Не только в моем сердце.

Я хотел стать для нее родным и самым близким.

Чтобы я мог залечить все те раны, что сам же и нанес. Чтобы всю оставшуюся жизнь посвятить тому, чтобы эта девушка вновь посмотрела на меня с улыбкой, а не с затаенной обидой в глазах. Я хотел, чтобы она стала счастливой.

И причиной ее счастья был бы я.

Потому что в жизни каждого мужика, пусть даже самого отпетого мудазвона наступает вот этот звенящий и пронзительный момент, когда он понимает, что в веренице бесконечных безымянных дырок для утех он нашел то, что так долго искал. Я Аню в свое время не просмотрел, но поленился лишь правильно огранить, погрязнув в амбициях и ложных ценностях.

Дебил!

И она стала бриллиантом в чужих руках, а теперь я себя так за это ненавидел.

Что струсил.

Что был слаб.

Что не поверил, ни в себя, ни в нее. Мне было проще тогда просто найти ей временную замену, чем снова и снова стучаться в закрытые двери ее души. Я думал, там никого нет. Но как же сильно я заблуждался. Это настоящая Аня была сокровище.

Редким. Бесценным!

И сейчас я должен был стать ей ровней. Я был обязан в лепешку расшибиться, чтобы теперь дорасти до ее уровня. Потому что я в сравнении с ней, мудрой и самодостаточной, был, словно пубертатный подросток.

Просто хочу! Просто надо! А если не дали, то обиделся и назло пошел брать, где дают. А не тут, где так отчаянно необходимо.

Шесть утра на часах, а у меня сна ни в одном глазу не наблюдалось. За ребрами истошно тарахтело сердце. Легкие натужно качали кислород. Тело гудело под гнетом тоски по прошлому, которое я сам же и похерил.

Башка трещала.

Я аккуратно, чтобы не разбудить Аню, встал и побрел в гостиную, где осталось стоять на журнальном столике то самое фото. Взял его в руки и завис, пытаясь разглядеть крошечное чудо, которому я не дал родиться. И такая на меня хлынула ненависть. На самого себя.

Потому что все наконец-то встало на свои места.

Я, сучий потрох, тогда искренне верил, что Аня вырядилась, накрасилась и ко мне в офис прискакала унижаться только для того, чтобы меня, такого охуенного и невзъебенного себе вернуть. Что она, как единица, абсолютно несамостоятельная.

Что ниже плинтуса упала и на столе мне отдалась, совершенно точно зная, что я еще вчера самозабвенно драл другую женщину, потому что я для нее важнее ее гордости.

Самовлюбленный засранец!

А она просто хотела, чтобы у нашей дочери был отец. Хоть какой-то. Пусть и вот такой дерматиновый, как я. Но был! А не как у нее, когда в графе отца прочерк.

И слова тут же мои всплыли, которые я ей так опрометчиво сказал:

«— Ты куда?

— Туда, где стены не воняют котлетами. кстати, я надеюсь, у тебя хватило мозгов, чтобы принимать противозачаточные, и ты не беременна?

— А если нет? Что тогда?

— что ж, в таком случае мои тебе соболезнования, потому что твоя жизнь превратится в ад.»

Блядь, как я мог?

Хуй его знает! Но все переиграть я был обязан. И подарить Ане настоящую сказку и будущее без слез — вот, что стала моей первоочередной задачей. Именно поэтому я отправился на поиски сотового, а затем сразу же вызвонил своего помощника, нарезая ценные указания без приветствия и игнорируя напрочь тот факт, что время на часах было безбожно раннее.

— Слушаю вас, Игнат Георгиевич, — бодрым, но с сонной хрипотцой ответил мне голос на том конце провода.

— Подготовьте мне самолет.

— На когда?

— На ближайшее время. Перелет трансконтинентальный, но не из Москвы, а из Питера.

— Персон?

— Две.

— Понял. Еще что-то?

— Да, — выдал я и тут же принялся объяснять, что именно мне нужно.

Уже к вечеру того же дня все было готово. Осталось только Анюту оторвать от дел и увезти туда, где нас не будут окружать призраки прошлого. И она согласилась.

— Куда приглашаешь? — насупилась она, сосредоточенно поглощая свой завтрак.

В кофейне неподалеку. Лишь вскользь намекнула и передернула плечиками, что от готовки ее тошнит. А меня снова полосонуло чувством вины. За то, что убил в ней когда-то вот это светлое и чистое — желание заботиться.

Я— мразь.

— В отпуск.

— Когда?

— Я бы и сегодня улетел.

— Эмм... — пожевала она губу, — даже не знаю, Игнат.

— Соглашайся, пожалуйста.

— Надолго?

— Насколько захочешь, — пожал я плечами, нервничая так, будто бы впервые приглашал девушку на свидание.

Адски!

— Но мои клиники…

— Я помогу, Анют. Только скажи как, и я все сделаю.

— И куда полетим?

— В рай.

Через три дня, закрыв все рабочие вопросы и висяки, мы были на Багамах: белый песок, синее небо и пальмы. А еще просторная вилла, утопающая в солнце и тропической зелени. Мы провели тут бесконечно прекрасные две недели. Но прежде, в самый первый день за ужином, я опустился перед Аней на одно колено и сделал ей предложение, внутреннее умирая от страха, что она скажет мне «нет».

— Почему? — хрипло спросила она, глядя мне в глаза.

— Что?

— Почему ты хочешь, чтобы я снова стала твоей женой, Игнат?

— Потому что я люблю тебя.

Она закрыла глаза и протяжно выдохнула, а затем быстро смахнула с ресниц набежавшую слезинку и кивнула мне. И все же сделала меня самым счастливым человеком на свете.

— Я согласна.

— Почему? — едва ли ворочая языком от радости и надевая ей массивное кольцо на палец, спросил я.

— Потому что тоже тебя люблю.

Вернувшись в Москву, мы сразу начали готовиться к свадьбе. Аня просила так сильно не ускоряться, но я, если сказать честно, боялся, что она передумает вспомнит все, что я с ней когда-то сотворил и все-таки даст заднюю.

Или вернется к Сенкевичу.

О, это был отдельный, особо изощренный вид пытки для меня. Ибо каждую чертову ночь я во сне видел, как она меня бросает. Ради него. Порой она горько плакала.

Извинялась, говоря мне, что не может с собой бороться, что ее тянет к этому мужчине, что она не в силах его забыть.

Что он лучше меня. Во всем. В сексе. В жизни. В быту.

Блядь!

А иногда я будто бы просто приходил в пустую квартиру, где меня ждали лишь голые вешалки в гардеробной и записка на столе:

«Я ушла. К нему. Так выбрало мое сердце».

И каждый чертов раз я просыпался в холодном поту, а затем слепо шарил по постели. Находил в ней девушку, но боялся разглядеть не Аню, а какую-то безымянную пятиминутку, которая совсем мне не нужна. Да и вообще, последние месяцы банально мне привиделись.

Я просто тупо спятил, и моя Аня никогда таки не стала моей.

Поэтому да. Была бы моя воля, и я бы потащил эту бесценную девушку в ЗАГС уже завтра. А там хоть трава не расти. Но я не мог поступить так эгоистично к ней. Я должен был подарить ей праздник. И показать, что я горжусь тем, что она все-таки выбрала меня и дала второй шанс.

Короче, я порхал, но суеверно скрещивал пальцы.

И один только Серега Панарин не разделял моих восторгов по поводу предстоящей свадьбы. Я даже больше бы сказал: он был капитально против и форменно меня отговаривал не гнать коней.

— Я не понимаю, Лисс, куда ты торопишься?

— в рай, — улыбался я и пожимал плечами, но друг лишь закатывал глаза.

— Хера себе эта новая Аня тебе яйца прижала, что ты белое от серого отличить не можешь. Осади, Игнат! Остынь. Нахуя тебе жениться, если можно просто ее жарить на постоянной основе, вливая в ее очаровательные ушки нужную информацию.

Мол, у вас все серьезно. И ты ее любишь. И вообще, она вся такая исключительная и неповторимая. И твоя Анюта это схавает, вот увидишь. Бабы — дуры! Все! Даже те, что умные. И этими сказками про белого бычка безотказно проникаются, стоит ей только позволить уверовать в то, что она первая леди.

— Серег — отмахивался я от него, — ты мне лучше скажи: свидетелем у меня на свадьбе будешь?

— ОЙ, блядь, — передернуло его.

— Это значит да?

— Это значит: иди на хуй, Лисс.

— Потому что я своего мнения насчет нее не изменил. Не могла она тебя просто так и за все твои подвиги простить. И уж тем более, как мы выяснили, за главный, где она по твоей милости потеряла вашего ребенка. Я просто не представляю, какой надо быть конченой терпилой, чтобы взять и сожрать все то дерьмо, что ты с ней сделал.

— Я ее тогда не любил.

— А ну да. Аргумент.

— Слушай, чья бы корова мычала, Панарин. Распизделся тут. Ну прямо ангел во плоти и рыцарь без страха и упрека.

— А я, знаешь ли, ебарь самых честных правил, мой ты хороший. Каждая телка, которую я трахаю, в курсе, что она для меня никто. Игрушка, которая пойдет быстро и бодро на следующий член, когда мне надоест.

— Ну все ясно с тобой.

— Да ты на меня не обижайся. Но я, как друг тебя предупредить обязан. И постараться глаза открыть твои, залитые незамутненным счастьем. Попытка ведь не пытка. А в остальном — флаг тебе в руки и барабан на шею. И да, мой ресторан в твоем распоряжении. Отгуляем свадьбу, как надо.

— НУ, вот и ладушки, — кивнул я, считая, что тема с Аней закрыта. Она — моя будущая жена. И я не позволю, чтобы в ее чувствах кто-то сомневался.

Это могу делать только я. Да и то украдкой от всего мира.

— А медовый месяц, где планируешь провести?

— На Бора-Бора.

— Жир! — рассмеялся Панарин.

Я же только хмыкнул и кивнул. А что тут еще скажешь, кроме того, что моя Аня заслуживала лучшего.

А затем день «Х» настал. Наша вторая свадьба. И наверное, все так и должно было случиться в первый раз: больно, некрасиво и на разрыв. Но чтобы я понял наконец-то, что надо ценить и беречь ту, что рядом. И которую я выбрал.

А теперь вот — я стоял у входа в «Белый кролик и не мог дышать от переполнявших меня эмоций.

Руки дрожали. Потому что дальше меня ждало будущее, в котором будем только мы. Только я и она — моя Аня. Навсегда.

Кайф.

На огромной открытой веранде ресторана было организовано место для выездной регистрации. На стульях уже собрались в ожидании начала церемонии гости: мои родители и немногочисленные родственники, близкие друзья, партнеры по бизнесу, и самые приближенные знакомые. Лишних людей для кучи здесь не было.

Да и в остальном я заморочился.

Арка — живое кружево из бесконечного множества белых орхидей. Каждая ветвь была переплетена тончайшими хрустальными бусами, что свисали будто бы капельками росы и сверкали на солнце.

Под аркой лежал ковёр из живых лепестков гардении, такой плотный, что не было видно пола.

Рядом выкатили белый рояль, который уже наигрывал нежную, одурманивающую мелодию и готовил всех к чему-то чудесному и обязательно запоминающемуся.

Зал ресторана тоже изменился до неузнаваемости. Потолок исчез. Вместо него теперь было небо из белоснежных цветов и жемчуга, что тысячами нитей, свисали вниз.

И столы уже ломились от деликатесов. Устрицы. Голубь из Бресса, фаршированный фуагра de canard. Черная икра. Белая спаржа из Прованса, приготовленная на масле из черного трюфеля. Филе японской вагю.

И, разумеется, он — полутораметровый семиярусный свадебный торт, украшенный пластинками съедобного перламутра и переливающийся всеми оттенками серебра.

Короче, все как полагается — по высшему разряду.

Я был доволен. И очень надеялся, что и Ане тоже все понравится. И запомнится на всю оставшуюся жизнь. И однажды, уже будучи дряхлыми стариками, мы, переплетя между собой наши сморщенные ладони, вспомним, как это было.

И я еще раз скажу «спасибо» своей жене за то, что она позволила всему этому Случиться.

— Простите, Игнат Георгиевич, — отвлек меня от дум голос организатора свадьбы.

— да…

— я хотел бы уточнить по таймингу.

— А что с ним?

— Ну так вашей невесты все еще нет, а церемония должна была начаться уже четверть часа тому назад.

— Я в курсе, — кивнул я. — Но, думаю, волноваться нет причины. Все же это девушка, а они, как известно, всегда опаздывают. Да и в городе сегодня пробки.

— Прошу прощения, что нагнетаю, но..

— Говори уже, — поторопил я мужчину, а сам словил первую вспышку паники за ребрами.

Лютой. Мощной. Почти нестерпимой.

— Просто я набираю ее водителю, а он не берет трубку. И она тоже.

Блядь…

Вечно все приходится делать самому.

И только я было решил достать из кармана телефон и набрать Аню самостоятельно, как меня прервали. Это был Володя из моей службы безопасности. Он подошел ко мне со спины как-то бесшумно, а затем, не говоря ни слова, протянул мне бумажный конверт.

— Что это? — нахмурился я.

— Попросили вам передать, Игнат Георгиевич, — кивнул мне парень и криво улыбнулся, — с наилучшими пожеланиями в день вашей свадьбы.

— Оставь на столе, потом посмотрю, — отмахнулся я.

Но и Володя был предельно настойчивым.

— Это от Ани. Его надо открыть сейчас.

— Что? — недоуменно развел я руками, но парень уже отдал мне под козырек, а затем решительно развернулся и пошагал прочь.

А я смотрел ему в спину и вообще не понимал, что происходит.

И все это на фоне того, что ребра мои натужно поскрипывали — это беснующееся сердце пыталось выломить их к чертовой матери. И кровь уже не бежала по венам.

Она бурлила, превращаясь в лаву, которая просто выжигала меня изнутри. Стучала по вискам и расплавляла мозг.

Это был он. Чистый. концентрированный. Ничем не замутненный страх.

— Игнат Георгиевич, так как мне быть? — словно из-под толщи воды вырвал меня голос организатора свадьбы.

Но я лишь слепо от него отмахнулся и прохрипел.

— Уйди.

А дальше, трясущимися руками я все же вскрыл конверт. И вытащил из него всего два листа бумаги.

На одном — дарственная на помещения Меерзона.

На втором — письмо, написанное от руки. И я слишком хорошо знал этот аккуратный, каллиграфический почерк.

«В свое время ты, Игнат, сказал мне, что готов был жить со мной всю свою жизнь просто потому, что я удобный кухонный девайс. Если бы не определенные обстоятельства.

Что ж…

Я, в отлишие от тебя, слишком себя уважаю, чтобы тратить годы на проживание рядом с нелюбимым мужчиной из-за его каких-то сомнительных положительных качеств. Так уж вышло, что я не настолько люблю деньги.

И не настолько жестокая, чтобы ради своего финансового благополучия воровать у человека жизнь, лишая его возможности встретить настоящую любовь. Потому что, это хуже убийства — планомерно и осознанно заставлять вариться в иллюзиях и верить в то, чего нет и в помине.

Так что вот тебе правда сразу, до того, как все станет критически запущено — я не героиня твоего романа.

Я тебя никогда не любила. Не ценила. И не уважала. Ни тогда. Ни сейчас.

Но ты не грусти.

Просто в этом мире не живут феи, единороги и волшебные принцессы. Он полон дерьма и дерьмовых людей. И им правит совсем не любовь, а жажда власти, секс и чувство голода. Твои же слова? Также ты мне однажды сказал? Так вот — я их тебе возвращаю. С честью.

Наверное, ты спросишь: зачем? Зачем я приехала в Москву и все это затеяла? А я тебе отвечу: потому что ты это заслужил. И чтобы понял: люди живые, они не твои пешки, которыми ты волен распоряжаться по своему усмотрению.

Захотел — женился. Захотел — развелся. Захотел — убил.

Когда-то я стала твоим очередным проектом. Выгодным вложением средств, сил и времени. Теперь им стал и ты. Это ведь честно. Но спасибо тебе, теперь я тоже умею не отказываться от своих тщательно выстроенных планов.

Даже, если овчинка, как в случае с тобой, уже не стоит выделки.

На данном этапе я получила все, что хотела. И ты мне больше не нужен.

Но я, правда, благодарна тебе за все и такой ценный жизненный урок, который ты мне преподал.

А именно: грязь в жизни должна быть только в одном виде — лечебная.

Прощай, Игнат».

Я пошатнулся. Побежал слепо куда-то. Остановился. Вцепился пальцами в волосы и силой их потянул.

Господи, хоть бы это был всего лишь дурной сон! Пожалуйста!

Но картинка не дрогнула. И не разбилась. А в руках я по-прежнему держал письмо, которое совершенно точно написала она. Девочка, которая стала для меня всем.

Но как же так?

Едва ли справляясь с тремором конечностей, я достал из кармана мобильный, а затем, не попадая пальцами в нужные кнопки, с горем пополам, но все же набрал ее номер.

Пытаясь вернуть.

Переиграть.

Переубедить.

Спасти НАС!

И не знал, что буду делать, если она не возьмет трубку. Наверное, я просто сдохну.

И все!

Но она взяла. А затем в упор расстреляла меня своим мелодичным и таким любимым голосом:

— Ты что-то еще хотел уточнить, Игнат? Я что-то не так подробно тебе в своем письме расписала?

— Почему, Ань? — прохрипел я, едва ли не теряя сознание от безысходности.

— я же уже сказала: потому что ты это заслужил, Игнат. Пройти долгий путь в моих ботинках, когда тебя с самого начала тупо используют. Когда ты — нелюбимый. Ненужный. Опостылевший. И да, я обещала это нашей неродившейся дочери. На этом все.

— Ты вернулась к нему? — задохнулся я от боли.

— Тебя моя дальнейшая жизнь не касается. Всё. Пока.

— Нет Ань, подожди! — закричал я, от ужаса не понимая, что делать и как быть. И как отмотать все назад.

Но она только отмахнулась от меня.

— Не позорься.., — ответила мне моими же, сказанными ей когда-то, словами и скинула вызов.

А я понял, что она навсегда и решительно захлопнула между нами дверь.

А я?

Я проиграл.

И снова.

И снова.

Но провинциальная девочка Аня изменилась. И решила, что она больше не терпила. Что с ней так нельзя. И дала сдачи, показывая всем и каждому, что со мной надо считаться. что я не просто симпатичное приложение к своему мужчине.

А женщина, которую надо ценить!

Разве я многого хотела?

Разве многого просила?

Но ни Игнат, ни Паша не дали мне главного в браке — уважения.

Игнат макнул меня головой в парашу — чтобы я ушла.

Паша сделал это — чтобы я осталась.

И теперь я не знала, что хуже и страшнее. Когда с тобой это делает человек, которому на тебя откровенно наплевать. Или тот, кто тебя любит.

А я…

Я, душевно совершенно опустошенная, сердцем все равно к нему тянулась — к Паше. К своему создателю. И день за днем вдали от него гнила от тоски.

Беспросветной. Неосознанной. Дикой.

Лисс же только сильнее подливал в костер моей разгорающейся агонии керосина.

Душил своими опостылевшими и мне ненужными чувствами. Пока не начал откровенно раздражать.

Банально вышло. Но да — уж так устроен человек. Чтобы научиться что-то ценить, это что-то нужно потерять. Желательно навсегда. Так случилось и со мной. И я могла бы допустить, что когда-то еще все можно было спасти, но нет.

Нельзя было.

Во-первых, мне нужна была моя горькая пилюля.

Во-вторых, невозможно строить дом и рожать детей на пепелище.

Ибо я эту убогую философию Сенкевича никак не могла принять, сколько бы он меня ни муштровал. да, я все понимала. И да, я ничего не отрицала. Но для себя выбрала вот так — где я не буду размениваться на меньшее.

Больше никогда.

Потому что я до сих пор свято верила в то, что если ты связал себя с человеком узами брака и обещаниями любить его и уважать, то вместе со всем этим еще и принял на себя обязательство: что, несмотря ни на что, кот твоего родного человека будет жить.

Если надо, то вечно.

И я не хотела его проверять. Не хотела переживать за него.

Я хотела просто быть уверенной, что мой любимый человек не даст его в обиду.

Что он будет рядом.

И мой кот, купаясь в нежности и заботе, будет тихо мурчать и счастливо жмуриться в своей коробке. Пока я точно также буду кутать в свою любовь его кота.

Именно поэтому я и ушла — потому что люди не меняются для другого человека.

Они меняются только для самого себя. И не мне было заставлять кого бы то ни было перекраивать себя по моим лекалам. Ибо человек должен был захотеть это сделать сам.

Только так.

Я ведь себя изменила. А толку?

Потому-то я сидела сейчас на могиле своей матери с початой бутылкой шампанского в одной руке и снимком моей нерожденной дочери в другой.

И мне бы праздновать начало своей новой, свободной жизни. Но я не могу.

Потому что, выиграв это сражение с тенью прошлого, войну я все же проиграла.

Он сгрёб меня в охапку — крепко, до хруста в косточках и моего счастливого тихого писка. А я слушала, как гулко и в унисон с моим стучит его сильнее сердце — и млела. Уткнулась ему в шею носом, вдохнула его запах — терпкий, мужской, родной — и прошептала:

— Верю, Паша. Теперь да. И в тебя верю. И в себя. И в нас.

А дальше дни полетели разноцветными фейерверками. Мы ходили на свое первое настоящее свидание. Смущались. И даже переживали, будет ли после него второе.

На третьем я «разрешила» себя поцеловать.

На пятом мы, как порядочные согрешили. Дважды.

На шестом я едва не согласилась переехать к Паше в бунгало, но вовремя вспомнила, что я, вообще-то, порядочная девушка и без предложения руки и сердца на такие вещи никогда не соглашаюсь. И в последний вечер на волшебном атолле Сенкевич все же встал передо мной на одно колено и протянул кольцо, а затем под мои слезы задвинул речь:

— Анюта, возможно, я тороплю события, но я не могу больше ждать, молчать и мучиться.

Прокашлялся и продолжил.

— Я люблю тебя! И я хочу прожить с тобой всю жизнь до самой старости, пока чертова смерть не разлучит нас. Но и потом, я предупреждаю, что буду вечность стремиться к тебе. Чтобы беречь, то чистое и светлое, что ты ко мне, надеюсь, испытываешь. А еще, чтобы заботиться о твоем коте. Чтобы ему в его коробке было тепло, сыто и уютно. Всегда! И, быть может тогда ты тоже захочешь приглядеть и за моим кошаком. А там уж, однажды, ты согласишься подарить мне, маленькое чудо — новую жизнь. И еще одну причину чтобы любить тебя еще сильнее. Если это, конечно, возможно.

— Я тоже тебя люблю, Паш, — не выдержала я и все же порывисто обняла его, а затем наши губы впечатались друг в друга, запуская по венам килотонны опьяняющего счастья.

— Это значит «да», малышка? — оторвался он от меня всего на секунду.

— Это значит "быстрее" — боднула я его головой и рассмеялась, не в силах держать внутри себя свою сокрушительную любовь к этому потрясающему человеку.

— Я вас понял, госпожа Сенкевич, — надел он мне на палец кольцо, а затем подхватил на руки и закружил в воздухе, одновременно с тем даря крышесносный, влажный и такой развратный поцелуй.

И как будто не было между нами ничего плохого.

Как будто мы с ним никогда и не расставались.

Просто искали друг к другу правильную дорогу, чтобы наконец-то идти по ней вместе. Рука об руку.