Андрей Соколов, бизнес-коуч с тысячью подписчиков, вложился в мечту — старую избу в глухой деревне. Он видел эко-лофт, инстаграмные виды и баснословную прибыль.
Но у избы на него были другие планы.Теперь его евроремонт саботирует древний домовой Шнырь, требующий ежедневной каши и уважения к старшим. Дизайнеры сбегают, рабочие крестятся, а единственный союзник — огромный говорящий кот, цитирующий советское кино.
Как договориться с тем, кого не видишь, но чьё присутствие чувствуешь в каждой соринке? И как монетизировать то, что существует вопреки всем законам логики, рынка и здравого смысла?
Навигатор соврал.
Андрей Соколов это понял в тот момент, когда его белоснежный Range Rover Sport (куплен в кредит, но коллеги этого не знают) въехал по колено в грязь на въезде в деревню Задрыщенск. Приятный женский голос из динамиков бодро сообщил: «Вы прибыли к пункту назначения», — и замолчал, словно его работа здесь закончена, а дальше разбирайся сам, дорогой инвестор.
— Сука, — негромко сказал Андрей, глядя на лужу цвета кофе с молоком, которая медленно заглатывала его двадцатидюймовые диски. — Вот же сука...
Он выключил зажигание. В наступившей тишине стало слышно, как где-то вдалеке орёт петух, совершенно не в курсе, что уже половина одиннадцатого утра и пора бы завязывать с этим средневековым будильником. Андрей глубоко вдохнул. Воздух ударил в нос сложным коктейлем: едкая сладость навоза, прелая горечь осенней травы и что-то третье, глубоко, исконно деревенское, для чего в его городском лексиконе не находилось точного слова, только смутная ассоциация с детством и дачей, которую продали.
— Аутентичность, — пробормотал он себе под нос, как мантру. — Это аутентичность. Недооценённый актив. Уникальное торговое предложение.
Он открыл дверь. Ботинок Brunello Cucinelli (замша, последняя коллекция) на миг замер в воздухе, а затем с мягким, предательским хлюпом погрузился в тёплую жижу. Звук был настолько выразительным, что казалось, будто сама деревня издала снисходительное приветственное урчание.
— Блядь, — констатировал Андрей уже с меньшим пафосом.
Выбравшись из машины, он пытался сохранить остатки достоинства, балансируя на краю лужи. Ботинки были обречены — это он понял сразу. Дорогие джинсы — тоже. Настроение катилось в тартарары. Но он не был бы собой, если бы сдался. Его воспитали иначе: отец-прапорщик вбил в голову «не ныть», мать-бухгалтер добавила «считай риски». Андрей Соколов, тридцать два года, бизнес-коуч с четырьмя тысячами подписчиков в Telegram, автор курса «Инвестируй в себя 2.0», приехал сюда с целью. И никакая грязь его не остановит.
Он достал телефон, чтобы сделать кадр для сторис: «Начало пути. Преодоление. #деревня #экологичныйтуризм #новаяжизнь» (подписчикам зайдёт, он чувствовал). Экран завис на логотипе яблока, затем показал иконку поиска сети, которая безнадёжно крутилась в пустоте. Связи не было. Вообще. Полный цифровой вакуум.
— Пиздец, — резюмировал Андрей, подбирая наиболее адекватное описание ситуации.
Деревня Задрыщенск встречала его гробовой тишиной, прерываемой лишь петухом, и плотным, влажным запахом жизнедеятельности.
Первое, что он разглядел, когда после пятнадцати минут ритмичного «газ — тормоз — молитва» выдернул Range Rover из объятий грязи, была избушка.
Она стояла в тупике единственной улицы — грунтовой колеи, больше похожей на русло усохшего ручья. Избушка была не просто старой. Она была ветхой. Брёвна, когда-то могучие, потемнели и съёжились. Резные наличники облупились, сбросив остатки синей краски и обнажив серую, иссечённую временем древесину. Крыша из волнистого шифера прогнулась. Из кривой кирпичной трубы струился тонкий сизый дымок. Забор из штакетника напоминал улыбку деревенского алкаша — где-то частокол, где-то дырка.
Но Андрей видел не это. Его взгляд был отточен годами изучения трендов. Он видел потенциал.
— О-хре-неть, — медленно произнёс он, доставая из внутреннего кармана куртки профессионально помятый блокнот Moleskine и ручку Parker. — Это же... это же...
В его голове уже складывалась презентация. Слайд первый: «Эко-лофт в русском стиле». Слайд второй: «Аутентичность + комфорт = $$». Слайд третий: график роста прибыли. Андрей чувствовал, как внутри него просыпается предпринимательская жилка, которая в последнее время дремала под грузом ипотеки и кредита на машину.
Эта развалюха была золотой жилой. Туристы из Москвы и Питера готовы платить бешеные деньги за «настоящую деревню». Ретрит-центр. Йога на рассвете. Баня. Парное молоко (его можно покупать у соседей). Инстаграм взорвётся.
Он подошёл ближе. Калитка скрипнула на единственной ржавой петле, будто сто лет не открывалась. На облупившемся крыльце, на лавке, с которой давно сошла краска, лежало нечто рыжее и пушистое, размером с добрую собаку. Сначала Андрей принял это за брошенный половик. Потом «половик» приоткрыл один глаз — жёлтый, вертикально-щелеватый, полный такого немого, вселенского презрения, что у Андрея ёкнуло под ложечкой.
Кот. Исполинских пропорций. Рыжий матёрый хаос с проплешиной на боку, словно от шрама, и одним ухом, надорванным в какой-то давней, славной драке. Он возлежал, раскинувшись во всю длину лавки, с достоинством персидского шаха, созерцающего свои владения.
— Кис-кис, — неуверенно, на автомате произнёс Андрей, протягивая для знакомства руку.
Кот медленно перевёл взгляд с горизонта на руку, потом на лицо Андрея. Помолчал. Затем зевнул, обнажив набор жёлтых, идеально сохранившихся клыков, и изрёк низким, хрипловатым баритоном:
— Икра чёрная, икра красная, икра заморская, баклажанная!
Андрей дёрнул руку назад, будто обжёгся.
— Что... что он сказал?
— Тимофей Котофеич цитаты из кино любит, — раздался женский голос откуда-то сбоку. — Больше ничё не умеет, зараза.
Андрей резко обернулся.
Женщина, стоявшая на грядке, была того возраста, где счёт идёт не на годы, а на выносливость — лет шестьдесят, а может, все семьдесят, в деревне это теряет значение. Тонкая, жилистая, в цветастом ситцевом халате, резиновых сапогах до колен и платке, повязанном так плотно и аккуратно, что не выбивалось ни единого волоска. Лицо — карта жизни, испещрённая морщинами, загорелое до тёмно-орехового оттенка. Но глаза… глаза были пронзительно-синими, холодными и острыми, как два осколка льда. В руках она держала тяпку, как скипетр.
— Здравствуйте, — Андрей включил режим «сияющее обаяние», выдавив профессиональную, открытую улыбку. — Меня зовут Андрей Соколов, я инвестор из Москвы. Ищу интересные проекты в сфере...
— Вижу, что инвестор, — перебила женщина, вытирая лезвие тяпки о край халата. — По роже видать. Чаво надыть?
Андрей слегка сбился с ритма. Обычно его спич про «уникальные возможности» работал безотказно. Но тут он столкнулся с аудиторией, которая, похоже, вообще не в курсе, что такое спич.
— Я... я хотел бы поговорить о вашем доме, — он кивнул на избушку. — Видите ли, это очень перспективный объект. Локация, аутентичность, фольклорный антураж... Я готов сделать предложение.
— Купить хочешь? — уточнила женщина, прищурив свои ледяные глаза.
— Ну... да. Условно. Рассмотреть возможность приобретения с последующей реконструкцией...
— Триста тыщ. И твоя.
Андрей замолчал на полуслове. Он ожидал торгов. Стенаний в стиле «да как же я дом-то родовой продам». Может, слёз. Но точно не вот этого — спокойного, деловитого «триста тыщ», высказанного тоном продавца картошки на рынке.
— То есть... вы согласны? — недоверчиво переспросил он. — Просто так?
— А шо мне, жалко, чтоль? — женщина воткнула тяпку в землю и подошла ближе. Пахнуло от неё сырой землёй, репчатым луком и ещё чем-то горько-травяным. — Дом старый, мне ить уже скоро...
Она сделала паузу, явно наслаждаясь драматичностью момента.
— ...семьдесят стукнет.
Тимофей Котофеич на лавке хмыкнул: «Ваще красота!»
Андрей моргнул. Семьдесят — по его, московским, меркам возраст активного ретеймента. Его мать в шестьдесят пять ходила на фитнес и красилась в рыжий. Но спорить он не стал.
— Хорошо, — сказал он осторожно. — Давайте обсудим детали. Документы, право собственности...
— Документы есть, — кивнула женщина. — Всё чисто. Только ить тут у меня жилец один.
Андрей насторожился. Жилец? Квартирант? Это усложняет. Выселение через суд, сроки, нервы...
— Жилец? — уточнил он, доставая блокнот. — Официально прописан?
— Ага. Шнырь называется. Домовой.
Андрей засмеялся. Сдержанно, как на корпоративе, когда начальник травит несмешные анекдоты. Фольклор! Ну конечно! Это же добавит легенды бренду! «Хостел с настоящим домовым» — туристы схавают!
— Ахаха, — он записал в блокнот: «Легенда о домовом — использовать в маркетинге». — Отлично для продвижения! Расскажете мне историю?
Женщина смотрела на него без тени улыбки. Серьёзно. Слишком серьёзно для шутки.
— История простая, — сказала она. — Домовой тут живёт. Обычный такой. Вредный, правда. Носки любит таскать. И кашу. Без каши скучает.
Андрей продолжал улыбаться, но в улыбке появилась трещина.
— Вы... серьёзно?
— А я шо, похожа на шутницу? — женщина достала из кармана халата мятый листок, сложенный вчетверо. — На, договор подпиши. Он без договора обижается.
Андрей взял листок. Развернул. На бумаге был текст, написанный старославянской вязью. Красивой такой, как в музее. А под ней — перевод шариковой ручкой, буквами, которые танцевали по строчке:
Внизу было место для подписи.
Андрей медленно поднял глаза на женщину.
— Это... это розыгрыш?
— Подписывай, — спокойно сказала она. — Или не подписывай. Мне без разницы. Только дом тогда не продам.
Андрей посмотрел на избушку. Потом на договор. Потом на Тимофея Котофеича, который смотрел на него с выражением «ну давай, посмейся ещё».
В голове у Андрея шла война. С одной стороны — это очевидный бред. Домовые не существуют. Это суеверие. Пережиток. С другой стороны — контент! Такой договор можно будет сфоткать и запостить! Подписчики оценят иронию! «Подписал договор с домовым, ахаха, я в деревне, что творится!»
— Ладно, — сказал он, доставая ручку. — Подпишу. Для истории.
Он размашисто расписался внизу.
Женщина забрала листок, внимательно посмотрела на подпись, кивнула.
— Ну всё. Теперь ты хозяин, — сказала она. — Зовут меня, кстати, Зинаида Петровна. Но можешь просто Зина.
— Приятно познакомиться, Зинаида Петровна. Я...
— Знаю, знаю. Андрей Соколов, инвестор. Документы оформим завтра в районе. А сейчас чаю хочешь?
Андрей хотел отказаться (у него же презентация, замеры, звонки!), но внезапно понял, что хочет. Очень хочет. И пить, и есть. Последний раз он завтракал... в Москве? Или на заправке? Не помнит.
— С удовольствием, — сказал он.
— Ну заходи, — Зина махнула рукой. — Тимоха, подвинься, хозяин идёт.
Тимофей Котофеич, не спеша, с грацией заправского гепарда, сполз с лавки, взметнул хвост трубой и направился к двери.
— А шо ви хотели от бедной девочки? — произнёс он на прощание и скрылся в доме.
Андрей стоял и пытался осознать, что кот только что процитировал «Кавказскую пленницу».
Чётко.
Человеческим голосом.
— Ить он у меня киноман, — пояснила Зина, стуча сапогами о ступеньку крыльца. — Телевизор смотрит. Только старое советское. Новое не признаёт, говорит — фуфло.
— Говорит, — машинально повторил Андрей.
— Ну да. А чё, у тебя в Москве коты не говорят?
Андрей открыл рот. Закрыл. Решил, что лучше промолчать.
Внутри избушка оказалась... уютной. Неожиданно уютной для развалюхи, которую Андрей собирался снести. Печь — настоящая, белёная, украшенная синими изразцами с примитивными цветами. Стол дубовый, массивный, за которым могла бы пировать дружина. Лавки. На стенах — иконы (это надо будет убрать, подумал Андрей, чтобы не оскорблять чувства атеистов-постояльцев) и вышитые рушники. В углу гудел телевизор «Рубин» с выпуклым кинескопом. На экране шли «Семнадцать мгновений весны». Штирлиц о чём-то думал.
Тимофей Котофеич уже устроился на печке и внимательно смотрел кино.
— Садись, — Зина достала из буфета пузатый закопчённый чайник. — Щас заварю.
Андрей сел на лавку. Она оказалась твёрдой, но удобной. Воздух пах хлебом, укропом и чем-то ещё — домашним, забытым.
— Значит, Москва, — задумчиво протянула Зина, разливая чай по фаянсовым чашкам с паутинкой трещин. — Ить чаво ты тут забыл?
— Бизнес, — Андрей обхватил чашку ладонями. Чай был горячий, крепкий, пах чабрецом. — Эко-туризм развивается. Люди хотят тишины, природы, аутентичности. Я планирую открыть здесь хостел. Ну или мини-отель. С русским колоритом.
— Хостел, — повторила Зина, отпивая чай. — Это ить чтоб люди приезжали?
— Ну да. Платили за проживание. Отдыхали. Может, йогой занимались. Или баню топили. Парное молоко пили.
— Молоко, — Зина кивнула. — У Игната корова есть. Дашка. Можешь у него покупать.
— Игнат — это?..
— Сосед, — Зина махнула рукой куда-то в сторону окна. — Через три дома. Хороший мужик. Дрова таскает, если попросишь.
В её голосе мелькнуло что-то... тёплое? Андрей отметил это про себя. Локальные связи — важно для бизнеса.
— Отлично, — сказал он. — Значит, с молоком вопрос решён. А что ещё можно предложить туристам?
— Грибы, — сказала Зина после паузы. — Ягоды. Рыбалка в пруду. Только пруд заросший, надо чистить.
Андрей записывал в блокнот. Грибы. Ягоды. Рыбалка. Всё это можно упаковать в продукт. «Тур „Русский аутентик“». Цена — пять тысяч с человека. Выручка...
Он увлёкся расчётами и не сразу заметил, что у окна кто-то громко ругается.
— ...ироды полосатые! Жрёте мою картошку, сволочи! Ить я вас щас керосином полью!
Зина вздохнула, поставила чашку и встала.
— Это я, — пояснила она без смущения. — Жуков прокляла. Колорадских. Заедают, гады.
Андрей проводил её взглядом. Потом посмотрел на Тимофея Котофеича. Тот лежал на печке, не отрывая глаз от экрана.
— Слушай, кот, — тихо сказал Андрей. — Ты правда говоришь?
Тимофей Котофеич повернул голову. Посмотрел на Андрея долгим, оценивающим взглядом. И произнёс:
— Афоня, ты дурак.
Потом отвернулся обратно к телевизору.
Андрей сидел и пытался решить, что происходит. Либо он сошёл с ума. Либо это очень сложная деревенская прикол-постановка. Либо...
Либо он действительно только что купил избушку с говорящим котом и домовым.
Через два часа, когда были выпиты ещё три чашки чая и съедена тарелка пирожков с капустой (божественных, надо признать), к избе подошёл мужик.
Лет шестидесяти пяти, не меньше. В помятой кепке-восьмиклинке, застиранной футболке с едва читаемым логотипом «Байкал» и тяжёлых, стоптанных кирзачах. Седая щётка усов. Лицо обветренное, красное. В руках — аккуратная охапка поленьев.
— О, Зин, я тут мимо шёл, — сказал он, заглядывая в низкое окно. — Дрова принёс. Небось к вечеру похолодает.
— Спасибо, Игнат, — сказала Зина, и в голосе её снова появилась эта... мягкость. — Клади на крыльцо.
Игнат кивнул и начал складывать дрова аккуратной поленницей. Потом заметил Андрея и насторожился.
— А это хто? — спросил он, глядя на чужака с подозрением. — Жених, чтоль?
Зина хмыкнула.
— Покупатель. Дом продаю.
Игнат побледнел. Дрова из рук у него не выпали, но очень хотелось.
— Куды ж ты... — начал он, и голос его дрогнул. — То есть... а жить где будешь?
— Придумаю чё-нить, — Зина пожала плечами. — У тебя в сарае, может, пожить дашь?
Игнат покраснел. Потом побелел. Потом снова покраснел.
— Ну... это... можно, — пробормотал он, глядя в пол. — Только там, сама понимаешь, неудобства. Я бы комнату отдал, но баба Тая соседка заругается, скажет, что...
— Ладно, Игнат, не части, — Зина улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. — Шучу я. Ить не продала ещё ничё. Оформлять будем.
Игнат выдохнул. Посмотрел на Андрея взглядом, в котором читалось очень чёткое «валяй отсюда, москаль».
Андрей встал, протянул руку в окно:
— Андрей. Приятно познакомиться.
Игнат пожал руку. Крепко. Очень крепко. У Андрея хрустнули костяшки.
— Игнат, — буркнул мужик. — Ить ты это, того... не обижай только Зинаиду. А то она у нас тут... это... уважаемый человек.
— Да я и не собираюсь, — поспешно заверил Андрей, отбирая руку. — Чистая деловая сделка.
— Ну гляди, — Игнат ещё раз окинул его подозрительным взглядом, кивнул Зине и ушёл, громко топая.
Когда за ним закрылась калитка, Зина усмехнулась:
— Ревнует, старый дурак.
— Он... ваш?.. — Андрей запнулся, не зная, как корректно спросить.
— Никто он мне, — отрезала Зина. — Сосед. Дрова таскает.
Но щёки у неё порозовели.
На печке Тимофей Котофеич мурлыкнул:
— Любви все возрасты покорны!
И захихикал.
Вечерело.
Андрей сидел в машине, записывая мысли в блокнот. План А: снести старую избу. План Б: оставить фасад, внутри — евроремонт. План В: оставить всё как есть, но добавить душ и wi-fi.
Он был доволен. Триста тысяч — смешные деньги для такого актива. Локация, правда, странная, но это можно исправить маркетингом. «Деревня Задрыщенск» — плохое название, но «Эко-деревня Задры» звучит уже лучше. Можно и вовсе придумать легенду про древнее поселение.
Он выехал из деревни, когда солнце уже коснулось верхушек елей. Навигатор ожил и бодро проложил маршрут обратно. Андрей включил подкаст про нейромаркетинг и расслабился.
В зеркале заднего вида мелькнула деревня. Избушка. Дым из трубы.
И показалось — совсем на секунду, но показалось! — что на крыльце стоит маленькая сморщенная фигурка в лаптях. И машет ему вслед.
Андрей моргнул.
Фигурки не было.
— Устал, — сказал он сам себе. — Просто устал.
Подкаст рассказывал про триггеры покупки.
А из динамиков, совсем тихо, словно чьё-то постороннее дыхание у микрофона, донеслось:
— Ваще красота...
Андрей выключил музыку.
Всю дорогу до Москвы он ехал в тишине.
Прошло две недели.
Две недели, за которые Андрей успел:
Оформить документы на дом (в районной администрации на него смотрели как на идиота, но бумаги выдали — листы тяжёлые, шершавые, пропахшие пылью архивов и дешёвыми чернилами, с печатями, рельеф которых он ощупывал пальцем, проверяя подлинность).
Разработать бизнес-план (Excel-таблица на 47 листов, которую он правил по ночам, сидя в своей московской квартире, где из окна видны лишь жёлтые огни офисов, а не звёзды).
Найти подрядчиков (трое гастарбайтеров с рекомендациями от знакомого знакомого — «надёжные, работают быстро, вопросов не задают»).
Запостить в Телеграм: «Новый проект! Эко-лофт в русском стиле! Следите за обновлениями!» (124 лайка, 3 репоста, один комментарий: «Чувак, ты чокнулся?»).
И вот теперь он стоял у своей избушки — уже СВОЕЙ, это было важно, документы лежали в бардачке Range Rover'а, в плотной синей папке, — и наблюдал, как, кряхтя, паркуется «газель». Старая, белая, с ржавыми подтёками по бокам, будто она плакала рыжими слезами. Из кабины, хлопнув дверцами, вылезли трое.
Равшан — первым. Худой, жилистый, лет сорока, с золотым зубом, который сверкал на утреннем солнце, когда он растягивал губы в улыбке. Лицо обветренное, загорелое до цвета старой глины, а морщины у глаз — глубокие, как трещины в высохшей земле. На нём была выцветшая футболка Adidas (три полоски стёрлись почти до призрачных серых линий) и рабочие штаны в застарелых, въевшихся пятнах штукатурки, краски и чего-то неопознаваемого. Он двигался быстро, нервной, птичьей походкой; руки его не знали покоя — то крутил воображаемую сигарету, то нащупывал телефон в кармане.
Джамшут вылез вторым, с трудом протиснувшись через узкую дверь кабины. Толстый, медлительный. Живот плотным валиком выпирал из-под короткой майки и солидно свисал над ремнём. Лицо — круглое, добродушное, с вечно работающими, жующими челюстями. Сейчас он методично, с сосредоточенным видом жевал семечки, щёлкал, сплёвывая шелуху чёткими, отработанными плевками прямо под ноги. На голове — выгоревшая на солнце кепка с полустёршимся логотипом John Deere. Он выглядел как человек, которого не выбьет из колеи ни землетрясение, ни конец света.
Азиз вылез последним. Молодой, лет двадцати пяти, с густой, ухоженной чёрной бородой, отливающей синеватым блеском. Борода скрывала половину лица, оставляя видимыми лишь тёмные, неподвижные, насторожённые глаза. Он почти не говорил, только кивал и двигался бесшумно, как тень. Таскал инструменты — тяжёлые, металлические, звякающие ломы и кувалды, — будто те были сделаны из картона.
— Салам, начальник, — Равшан подошёл, протянул руку. Рукопожатие было крепким, ладонь — шершавой, мозолистой, как наждачная бумага. Пахло от него едким табаком, кислым потом и чем-то острым — чесноком или специями. — Ты точно хочешь это ломать?
Андрей проследил за его взглядом. Избушка стояла, покосившаяся, с резными наличниками, облупившимися до серого дерева. Из трубы вился дымок. Тонкий, почти прозрачный, но упрямый.
Дымок?
Откуда?
Дом пустой. Кто топит?
Андрей нахмурился, но отогнал назойливую мысль. Наверное, угли. Старые угли ещё держат жар.
— Не ломать, а реконструировать, — поправил он, доставая из папки распечатку дизайн-проекта. Бумага громко, почти вызывающе зашуршала в утренней, звенящей тишине. — Вот, смотрите. Это сделала профессиональный дизайнер. Кристина. Она ещё приедет на днях.
Равшан взял листок, покрутил перед глазами, присвистнул сквозь зубы — коротко, по-деловому восхищённо.
— Красиво. Только печку зачем убирать?
— Печка не вписывается в концепцию, — объяснил Андрей, как объяснял бы очевидное клиенту. — Вместо неё будет биокамин. Экологично и стильно.
Джамшут перестал жевать. Семечка застряла на пухлой губе. Он посмотрел на Андрея долгим, плоским, непонимающим взглядом.
— Биокамин это как?
— Ну, там специальное топливо, пламя без дыма...
— А греть будет?
— Ну... не совсем. Это больше для атмосферы.
Все трое посмотрели на него с идентичным выражением лиц. Оно без слов означало примерно следующее: «Ты, брат, долго в этой деревне не протянешь».
— Ладно, — вздохнул Равшан, махнув рукой, будто смирившись с чудачеством заказчика. — Ты платишь — мы делаем. Пошли, пацаны.
Они взвалили на плечи инструменты и направились к избе. Шли по мокрой от росы траве, оставляя за собой тёмные следы. Кувалды и ломы позвякивали на плечах мерным, угрожающим перезвоном. Куры разбежались с недовольным, суетливым квохтаньем; одна рыжая, самая наглая, задержалась, проводила процессию взглядом, полным немого, животного презрения.
Андрей остался у машины. Открыл ноутбук, балансируя его на капоте, уже тёплом от низкого осеннего солнца, ловил слабый Wi-Fi от телефона — одна прерывистая палочка. Начал писать пост: «День первый. Команда приступила к работе. Скоро здесь будет...»
Из избы донёсся вопль.
Не человеческий. Даже не совсем вопль. Это было что-то среднее между звериным воем, скрежетом железа по стеклу и пронзительным визгом тормозов поезда на полном ходу.
— КУДА?! ЭТО Ж СЕРДЦЕ ДОМА!
Андрей вздрогнул всем телом, как от удара током. Ноутбук подпрыгнул и чуть не соскользнул с капота. Он поймал его на лету, с силой захлопнул. Сердце заколотилось где-то в горле — быстро, неровно. В ушах зазвенела тонкая, назойливая струна.
Он побежал к избе.
Трава хлестала по ногам, мокрая и холодная. Кроссовки тут же промокли насквозь. Он влетел в избу, спотыкаясь о высокий, неровный порог.
Внутри царил хаос, но странный, безмолвный.
Равшан сидел на полу, прислонившись спиной к стене, бледный, как мел. Он прижимал к груди огромную кувалду, обхватив её обеими руками, как ребёнок обнимает единственную игрушку в темноте. Дышал часто, прерывисто, со свистом. Джамшут замер у печки с молотком в занесённой руке, но рука так и не опускалась, застыв в неестественной, скульптурной позе. Лицо его было землисто-серым. Азиз, стоя в углу, быстро, мелко крестился, бормоча что-то на таджикском — слова сливались в сплошной, испуганный шёпот.
— Что случилось? — Андрей огляделся. Изба была избой. Пусто. Никого. Только они четверо. Пыль висела в косой полосе света из окна, медленно кружась в ней, как в аквариуме.
— Слюш, начальник, — Равшан медленно, со стоном поднялся, опираясь ладонью о стену. Ноги его заметно дрожали. Голос был хриплым, сорванным. — Тут... того... нечисто.
— Что?
— Я хотел печку тронуть, — Джамшут показал дрожащей, толстой рукой на печь. Молоток выскользнул из его пальцев и с глухим, зловещим стуком упал на пол. — И тут КТО-ТО заорал. Прямо в ухо. Я слышал. Мы все слышали.
— Кто заорал? — Андрей оглянулся ещё раз, вглядываясь в тёмные углы. Углы были пусты. Печка — белая, с синими, наивными изразцами — стояла безмолвно. Тишина была густой, тяжёлой. Нарушал её только монотонный, равномерный звук капающей откуда-то сверху воды: кап... кап... кап.
— Вот именно, — Равшан вытер лоб тыльной стороной ладони. Кожа была мокрой от липкого, холодного пота. — Никого нет. А орёт. Слюш, начальник, у нас в кишлаке такие дома не трогают. Это значит — там кто-то живёт. Дух.
Андрей глубоко вдохнул. Воздух в избе был спёртым, пах старым деревом, сыростью и затхлостью, как в погребе. Он выдохнул, мысленно сосчитал до трёх. Включил отработанный режим «рационального управленца» — ровный голос, спокойные, уверенные жесты.
— Слушайте, — сказал он максимально ровно, растягивая слова. — Это старый дом. Тут сквозняки ходят, балки от усушки скрипят, ветер в трубе гудит. Акустика. Никаких духов здесь нет и быть не может. Это, простите, XXI век на дворе, господа.
— Я мусульманин, — тихо, но с непоколебимой твёрдостью сказал Азиз. — Но даже у нас духи есть. Джинны. Они живут в старых местах. Их не трогают.
— И у нас есть, — кивнул Джамшут, уже нагнувшись, чтобы подобрать с пола рассыпанные семечки. Он начал жевать их снова — нервно, быстро, громко щёлкая. — Пэри называются. Разные бывают. Добрые, злые. Шутить не любят.
— И я не собираюсь с ними ссориться, — добавил Равшан, бросая на печку быстрый, опасливый взгляд. — Слюш, начальник, давай так. Печку не трогаем. Всё остальное — делаем. Идёт?
Андрей хотел было возразить. Сказать, что печка — это просто кирпичи и глина, физика и химия, ничего более. Но потом он посмотрел на рабочих. На их лица. Серые, испуганные, напряжённые. И подумал: если они сейчас уедут, он останется здесь совершенно один. С ремонтом, который сам не умеет делать. И с этой... этой чёртовой, живой избой.
Печку... в принципе, можно оставить. Как аутентичный элемент, точку притяжения. В дизайн-проекте переделаем. Кристина поймёт. Она же профессионал.
— Ладно, — сказал он. Голос прозвучал устало, почти сдавленно. — Печку не трогаем. Пока. Но всё остальное — строго по плану.
— По плану, — с явным облегчением выдохнул Равшан, и его плечи сразу опустились, сбросив невидимое напряжение.
Они взялись за работу, стараясь не смотреть в сторону печи.
А из глубины печки тихо, довольно, почти ласково донеслось:
— Правильно, инвестор. Умный мальчик.
Андрей замер на месте, будто в него воткнули кол. Обернулся резко, чуть не споткнувшись о собственную тень.
Никого.
Печка стояла белая, невинная. Синие цветочки на изразцах смотрели на него десятками бездушных глаз.
— Ветер, — сказал он вслух, сам себе, с нажимом. Убеждая. — Просто ветер в трубе. Или голова шумит.
Рабочие переглянулись краешком глаза, но промолчали, усерднее застучав молотками.
К обеду стало окончательно ясно, что что-то идёт не так. Причём «не так» капитально.
Во-первых, пропал молоток Равшана. Просто взял и испарился. Он положил его на подоконник — Андрей видел, как он положил, аккуратно, рядом с коробкой гвоздей, — а через минуту на подоконнике лежала лишь горсть пыли. Искали всем скопом почти час. Переворачивали доски, заглядывали в каждый тёмный угол, матерились на смеси русского, таджикского и узбекского. Нашли... в колодце. На самом дне, в ледяной, чёрной воде. Мокрый, облепленный зелёной тиной, будто пролежал там сто лет.
— Как он туда попал? — Равшан поднял молоток, и вода ручьями стекала с рукоятки, капала на поблёкшую траву. — Я же к колодцу не подходил! Вообще даже близко не был!
— Наверное, кто-то из местных пошутил, — предположил Андрей, но звучало это настолько бледно и неубедительно, что он сам себе не поверил. Деревня казалась вымершей. Все на дальних огородах или на сенокосе. Ни души, только куры бесцельно бродили меж домов.
— Хорошая шутка, — хмыкнул Джамшут мрачно, но в его голосе не было ни капли веселья. Он просто развернулся и потопал обратно к работе, жуя с удвоенной скоростью.
Во-вторых, электричество. Вырубилось первый раз — ладно, бывает, деревня. Второй раз — уже странно. Третий — Андрей сам полез в старый, ржавый щиток на улице. Проверил всю проводку, контакты, автоматы. Всё, вроде, в порядке. Медь местами блестела, изоляция целая. Но свет гас. Сам по себе. Без всякой логики и причины. Пятый раз это выглядело уже откровенным издевательством. Лампочка под потолком вдруг начала мерцать: мигнула, погасла на несколько томительных секунд, включилась снова — будто невидимый ребёнок играл с выключателем.
— Может, напряжение скачет, — неуверенно протянул Равшан, но его глаза при этом бегали по углам комнаты, выискивая незримую угрозу.
— В деревне всегда скачет, — отмахнулся Джамшут, махнув рукой, но и он жевал теперь без привычного удовольствия, машинально. — Ничего страшного.
Но Андрей видел, как они переглядываются. Быстро, украдкой. Как невольно оглядываются на печку. Как обходят её стороной, широкой, нелепой дугой, будто она раскалена докрасна.
В третьих, гвозди. Джамшут притащил ведро гвоздей — килограмма три, новеньких, острых, блестящих, с резким запахом металла и машинного масла. Поставил в углу, вплотную к печке. Отвернулся — пошёл прибивать первую доску к оконной раме. Обернулся через десять минут — ведро стояло пустое. Совершенно пустое. Чистое, будто его только что вымыли с мылом и насухо вытерли.
— Куда... — Джамшут растерянно повертел ведро в руках, заглянул внутрь, постучал пальцем по дну. — Тут было три кило! Куда они делись?!
— Может, рассыпались, — сказал Андрей, хотя фраза звучала идиотски даже в его собственных ушах.
— Куда рассыпались?! — Джамшут с размаху опрокинул ведро, потряс им в воздухе. — Ни одного! Испарились, как духи!
Азиз, молча наблюдавший за этим, тихо, но чётко произнёс одно слово:
— Печка.
Все разом обернулись.
Азиз указал пальцем на печку. Дверца была едва приоткрыта, и из узкой щели струился пар — густой, белый, упругий. И пахло оттуда... кашей? Тёплой, сладковатой, сдобной пшённой кашей.
Андрей подошёл. Медленно. Осторожно, как к спящему зверю. Дышал неглубоко, ртом. Сердце колотилось где-то под самым горлом. Он взялся за железную ручку дверцы и открыл её.
Внутри, на слое ровных, раскалённых докрасна углей, которых там в принципе не должно было быть, стоял чугунок. Старый, закопчённый, с паутиной трещин на боку. В чугунке на самом мале́ньком огне булькала, пыхтела каша. Пшённая, золотистая, идеально рассыпчатая. Сливочное масло растеклось по поверхности маслянистой, блестящей лужицей.
И в эту кашу были аккуратно, ровными вертикальными рядами, словно солдаты на параде, воткнуты все гвозди. Каждый на своём месте.
Андрей стоял и смотрел. Его мозг, отточенный на логистике, ROI и Excel-таблицах, напрочь отказывался переваривать эту информацию. Каша. В печке, которую никто не топил. С гвоздями, которые только что были в ведре. Горячая. Свежесваренная. Пахнущая как в детстве.
— Я ухожу, — сказал Азиз. Его голос был спокойным, тихим, но в нём звучала сталь. Окончательная. — Я больше не буду тут работать. Это джинны. Я не лезу в их дела.
— Азиз, подожди... — начал Равшан, но его голос сорвался.
— Нет. — Азиз снял свои рабочие перчатки, аккуратно сложил их вдвое, положил на лавку. Все его движения были медленными, отточенными, ритуальными. — Извини, начальник. Я не трус. Но я не дурак. Кто варит кашу в пустом доме — с тем я дела не имею.
Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Сел на краю крыльца, достал мятую пачку сигарет, закурил. Смотрел куда-то вдаль, на поле, на тёмную полосу леса за ним. Дым поднимался тонкой, прямой струйкой и медленно растворялся в прохладном воздухе.
Андрей стоял в дверном проёме, смотрел на кашу с гвоздями и пытался снова и снова найти рациональное объяснение.
Не находил. Вообще.
В голове стучало. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Руки тряслись — еле заметно, но тряслись, выдавая внутреннюю дрожь.
— Равшан, — позвал он. Голос вышел хриплым, сдавленным. — Ты случайно кашу не варил?
— Начальник, — Равшан посмотрел на него как на полного идиота. В его глазах читалась уже не тревога, а усталая жалость. — Я узбек. Мы плов варим. Не кашу.
— А Джамшут?
— Джамшут вообще не умеет готовить. Он только есть умеет. Да и то...
— Понятно, — оборвал его Андрей.
Он достал телефон. Руки дрожали так, что он едва удержал скользкий корпус. Набрал номер Зины (она дала его «на всякий случай», когда оформляли документы, написала на клочке бумаги синей шариковой ручкой с размазанными буквами).
Гудки. Раз. Два. Три. Каждый гудок отдавался в виске коротким, тупым ударом.
— Алло, — раздался на том конце спокойный, чуть хрипловатый от возраста голос. — Зинаида слушает.
— Зинаида Петровна, это Андрей. Андрей Соколов. Мы две недели назад...
— Помню, инвестор, — в её голосе тут же появилась знакомая, лёгкая, едва уловимая усмешка. — Чаво стряслось-то?
— У меня тут... это... — Андрей сглотнул комок в горле. Горло было сухим и саднило. — Странные вещи происходят. В доме.
— Какие странные?
— Ну... каша в печке появилась. Сама. Горячая. И гвозди в ней. Наши гвозди.
На том конце провода повисла пауза. Долгая. Настолько долгая, что Андрей подумал, не разъединились ли они.
Потом он услышал, как Зина медленно, тяжело вздохнула. С прищёлком на выдохе, будто у неё заложен нос.
— А ты кашу Шнырю оставлял?
— Кому? — переспросил Андрей, хотя прекрасно расслышал.
— Шнырю. Домовому. — Голос Зины стал терпеливым, снисходительным, как у школьной учительницы, объясняющей заумному, но глуповатому ученику таблицу умножения. — Ить ты договор подписывал. Там было чёрным по белому написано — кашу оставлять. На загнетке.
Андрей медленно закрыл глаза. Сосчитал про себя до пяти. Открыл.
— Зинаида Петровна, — сказал он очень спокойно, почти по слогам, сдерживая rising panic. — Домовых. Не. Существует.
— Не существует, говоришь? — в её голосе мгновенно появилась холодная, режущая сталь. — А каша откуда?
— Не знаю! — он сорвался на крик, но тут же спохватился и понизил голос до сиплого шёпота. — Не знаю. Может, вы приходили? Или кто-то из соседей подшучивает?
— Слюш, молодой человек, — теперь её тон был ледяным и безжалостным. — Я в свои-то годы по чужим домам не лажу. Даже если дом раньше мой был. Это неприлично. И соседи тоже — у них своих дел хватает. Это Шнырь тебе намёк делает. Грубый такой намёк. Кормить его надо, голубчика. А то ить он разозлится ещё пуще прежнего.
— И что тогда будет? — Андрей почувствовал, как по его спине, от копчика до шеи, пробежал противный, ледяной холодок.
— А хрен его знает, — Зина хмыкнула, и в хмыке слышалось странное сочетание злорадства и искреннего опасения. — Может, ещё гвоздей подкинет. Может, чего похуже. Я ж с ним тридцать лет в мире жила. Он мне не вредил, я его кормила. А ты... ты ж его обидел сначала-то. Печку убрать хотел. Сердце дома.
— Я передумал! Печку оставляем! — почти выкрикнул Андрей.
— Ну вот и скажи ему это. Вслух. Чтоб слышал. И кашу свари. Нормальную, не из пакетика этого вашего городского, бурды. На молоке. Пшённую. И масла не жалей, скупой. Он масло обожает.
— Я... — Андрей сглотнул. — Я не умею кашу варить.
— Научишься, — отрезала Зина. — YouTube есть?
— Есть, но...
— Вот и посмотри. Всё, некогда мне. Огород поливать надо, жара началась, всё сохнет. — И добавила уже чуть мягче, почти матерински: — Ить ты не бойся его. Шнырь он вредный, это да, но не злой. Просто характер такой, старый, ворчливый. Привыкнешь.
Щелчок. Гудки.
Андрей стоял с тёплым, влажным от пота телефоном в руке и смотрел на чугунок с кашей и гвоздями. Запах от него шёл умопомрачительный. Масло, топлёное молоко, что-то глубоко домашнее, забытое, из того детства, которого у него не было.
— Я не верю в домовых, — сказал он вслух, в пустоту и тишину избы. — Это бред. Галлюцинации. Отравление угарным газом. Или стресс. Да, стресс.
Никто не ответил. Даже печка, казалось, притихла, удовлетворённая произведённым эффектом.
— Начальник, — Равшан подошёл сзади, неслышной походкой. Голос его был тихим, осторожным, виноватым. — Мы того... поедем. Материалы надо докупить. Завтра вернёмся. С утра.
— Как завтра?! — Андрей обернулся к нему резко, чуть не задев плечом. — Мы же только начали! Три часа, блять, работали!
— Ну... это... — Равшан замялся, переминаясь с ноги на ногу, не в силах встретиться взглядом. — Атмосферы тут, понимаешь... нету. Понимаешь? Мне страшно. Джамшуту страшно. Азиз вон вообще уже внутрь не заходит. Ты уж, начальник, сам как-нибудь тут... разберись. Или батюшку позови, пусть освятит, может, полегчает.
— Какого батюшку?! — голос Андрея взлетел до фальцета. — Мы же ремонт делаем, а не бесов изгоняем, в конце концов!
Но Равшан уже отступал к двери, делая шаг назад за шагом. Джамшут молча подобрал свой потрёпанный рюкзак и поплёлся за ним, жуя семечки с неестественной, нервной скоростью. Азиз уже сидел в кабине «газели», лицо его было обращено к ветровому стеклу, окно поднято.
Через пять минут «газель», подпрыгивая на ухабах, уехала.
Облако рыжей пыли повисло в воздухе над дорогой — густое, неподвижное, медленно оседающее в вечерней прохладе. Рёв мотора затих вдалеке, растворившись в деревенской тишине.
Тишина.
Андрей стоял посреди пустого двора. Совершенно один. С кашей, полной гвоздей. С избой, которая, он теперь это чувствовал кожей, его откровенно ненавидит.
И с нарастающим, тяжёлым, как свинцовая гиря в желудке, ощущением, что он совершил огромную, глупую, дорогостоящую ошибку.
Вечерело.
За окном солнце, красное и расплющенное, как яичный желток, медленно сползало за гребень леса. Оно окрашивало небо в неправдоподобные рыжие и фиолетовые полосы. Сквозь запылённое окно лился густой, тягучий свет — он делал избу не такой страшной. Почти уютной. Пыль плавала в воздухе золотыми хлопьями. Где-то вдалеке лаяла собака — монотонно, устало. С другого конца деревни доносилось мычание коровы. Куры, устраиваясь на насестах, перекликались последним сонным квохтаньем.
Деревня засыпала.
А Андрей сидел на лавке, ссутулившись, и смотрел на печку. Настоящую, белёную, с синими изразцами. На ту самую печку, которая всего час назад извергла из себя чугунок с гвоздями и кашей. Она всё ещё была тёплой — он чувствовал, как от неё идёт мягкое, ровное тепло, расходящееся волнами по избе. Хотя её никто не топил.
Тишина давила. Она была густой, как холодец, и такой же неприятной. В ней отчётливо слышалось биение его собственного сердца и назойливый внутренний голос, твердивший: «Беги… Хрен с ним с этим домом».
Но Андрей Соколов не умел сдаваться. Его учили «не ныть» и «считать риски». Сейчас риски были запредельными, а нытьё казалось единственным адекватным ответом. Он подавил в себе и то, и другое.
— Ладно, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо в тишине, отдался эхом от стен, будто изба проверяла его на прочность. — Допустим, ты есть. Допустим.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Это был не спич для инвесторов. Это было что-то новое.
— Но это не значит, что я в тебя верю. Понял?
Печка молчала. Только ветер шумел в трубе — низко, протяжно, как чей-то утомлённый вздох.
— Это значит, что я готов играть в эту игру, — продолжил Андрей, стараясь говорить твёрже, деловито. — Временно. Ты хочешь кашу? Хорошо. Я сварю тебе кашу. Но взамен ты перестанешь... делать всё это. Гвозди, молотки, электричество. И рабочих не трогать, если они вернутся. Идёт?
Тишина в ответ была красноречивее любых слов. Он почувствовал себя идиотом, торгующимся с пустотой.
— Я серьёзно, — настаивал он, и голос предательски дрогнул. — Это мой дом. Я за него заплатил. Деньги. Настоящие деньги. И я буду здесь делать ремонт. С печкой или без. Понял?
И тогда из печки донеслось тихое хихиканье.
Тихое. Довольное. Почти детское.
— Договорились, инвестор. Только кашу не забудь.
Андрей подскочил. Сердце ухнуло вниз, в живот. Руки взлетели вверх инстинктивно, будто защищаясь.
— КТО ЭТО СКАЗАЛ?! — Голос сорвался на крик, эхо загуляло по избе.
Хихиканье стало громче. Веселее.
— Я, Шнырь. Домовой. — Голос шёл отовсюду и ниоткуда. Из углов, из-под пола, из самой толщи печки. Хриплый, старый, но здорово живой. — Живу тут. И буду жить. А ты — гость. Временный.
Андрей схватился за фонарик (телефон берёг, зарядка на исходе — 12%). Включил. Луч резанул темноту — яркий, белый, слепящий. Посветил в печку. Дверца открыта. Внутри — пусто. Только зола, серая, лёгкая, едва шевелится от сквозняка. И угли — красные, живые, тлеющие, тихим жаром пышут.
— Где ты?! — Андрей водил лучом по углам. По потолку. Под лавку. Никого. — Покажись!
— Я везде, — голос смеялся. — И нигде. Я дух, умник. Меня не увидишь, пока я сам не захочу. А я пока не хочу. Рано ещё.
— Это розыгрыш. — Андрей тряс головой, как собака после купания. — Кто-то... кто-то включил динамик. Или...
— Или ты придурок, — весело сказал Шнырь. — Что тоже вариант. Неплохой, кстати.
Андрей сел на лавку. Не плавно — рухнул. Ноги подкосились. Тяжело. Руки тряслись. Он сжал их в кулаки, но дрожь проходила глубоко внутри — такую не остановить.
Он достал из кармана куртки таблетки от давления (носил на всякий случай, хотя давление всегда было в идеальной норме — 120 на 80, как по учебнику). Выпил две. Запил водой из бутылки — тёплой, противной, пластиковой на вкус. Горло сжалось, проглотил с трудом.
— Ладно, — сказал он тихо. Сам себе. — Ладно. Я схожу с ума. Это единственное объяснение. Стресс, переутомление, смена обстановки. Мне нужен отпуск. Или психиатр.
— Тебе нужна каша, — поправил Шнырь, голос стал ближе, будто кто-то подошёл вплотную, на расстояние вытянутой руки. — И молоко в блюдечке. И чтоб носки не воняли. У тебя, кстати, носки жуть как воняют. Скисшими надеждами. Ты их вообще стираешь?
— Заткнись. — Голос Андрея был беззубым, усталым.
— Не заткнусь. Это мой дом.
— МОЙ ДОМ! — Андрей сорвался на крик, вскочил, замахнулся фонариком в пустоту. — Я его купил! У меня документы! С печатями! Законные!
— Документы, — Шнырь фыркнул, звук был мокрый, презрительный. — Бумажка. Я тут с тысяча восемьсот двадцать третьего года прописан. У меня регистрация постоянная. А у тебя — временная. Так что не борзей, инвестор. Не твой уровень.
Андрей сидел и молчал.
Потому что спорить с голосом из печки — это новый уровень безумия. Тот уровень, после которого возврата нет.
— Слуш, — Шнырь смягчился, голос стал почти ласковым. — Ты не бойся. Я не злой. Правда. Просто... привык тут. Не хочу, чтоб всё ломали. Печку мою. Стены. Душу дома. Понимаешь?
— Понимаю, — тихо сказал Андрей. И правда понимал. Неожиданно для себя.
— Вот и отлично. — Голос довольный. — Значит так. Печку не трогаешь. Кашу варишь. Каждый день. На молоке, с маслом. Носки стираешь. И я тебе не мешаю. Идёт?
— А если не идёт?
Хихиканье. Тихое. Обещающее.
— Ну тогда будет весело. Очень весело. Для меня.
Ночью Андрей не спал.
Лежал в спальнике (натянул его прямо на лавке, не раздеваясь — джинсы, куртка, даже кроссовки не снял), смотрел в потолок и слушал.
Изба жила.
Она скрипела — тихо, мелодично, будто разговаривала сама с собой. Деревянные балки стонали от ночной прохлады. Ветер гудел в трубе — низко, протяжно, завывал, как заблудший зверь. Где-то капало — медленно, мерно, кап... кап... кап. Вода? Или что-то ещё?
И ещё кто-то ходил.
Тихо. Очень тихо. Маленькими, аккуратными шагами. Шаркал по полу — шорх, шорх, шорх. Лёгкий звук, почти неслышный, но Андрей ловил его всем существом. В гробовой тишине ночи он звучал громко, как барабанная дробь.
Андрей зажмурился. Крепко. До белых искр под веками.
— Это ветер, — шептал он, как мантру. — Ветер. Сквозняк. Старый дом. Дерево усыхает, расширяется. Всё логично. Научно объяснимо.
Шаги остановились.
Прямо у его лавки.
Андрей почувствовал, как кто-то смотрит на него.
Очень внимательно.
Очень близко.
Дыхания — не было, но было непоколебимое ощущение присутствия. Плотное. Тяжёлое. Точно невидимая глыба нависла над самым лицом.
— Носки воняют, — прошептал голос прямо над ухом.
Слово сопровождалось тёплым выдохом, который коснулся щеки.
Андрей взвыл.
Вскочил. Спальник безнадёжно запутался в ногах, он шлёпнулся на пол, больно ударился коленом. Схватил фонарик, включил. Луч забился, заметался по избе — по стенам, по углам, по потолку.
Никого.
Пусто.
Только его рюкзак. Стоит у стены. И из рюкзака торчали, как обличительный флаг, ... носки. Все носки. Которые он взял с собой. Аккуратно выложены гармошкой, один на другом. Как тщательная экспозиция в музее провального быта.
Андрей подошёл. Ноги ватные, дрожат. Посветил фонариком.
На полу, рядом с рюкзаком, мелом (откуда мел?! у него не было мела!) нацарапано:
«СТИРАЙ»
Буквы кривые, детские. Жирные линии, нажим сильный, злой.
Андрей сел обратно на лавку. Медленно. Осторожно. Как старик.
Достал телефон. 8% заряда. Набрал сообщение Кристине: «Приезжай срочно. Тут проблемы. Серьёзные».
Нажал «отправить».
Иконка крутилась. Крутилась. «Ошибка отправки. Нет сети».
Андрей положил телефон на лавку. Лёг. Закрыл глаза.
Не спал до рассвета.
Только слушал, как изба живёт. Дышит. Смеётся тихо где-то в углах.
Утро встретило его свинцовой тяжестью во всём теле. Кристина приехала около одиннадцати.
Андрей услышал мотор — не грубый рёв его Rover’а, а тонкий, высокий писк маленькой городской игрушки. Выглянул в окно. Белый Mini Cooper, до блеска чистый, кричаще неуместный на фоне разбитой деревенской грязи. Машина долго и аккуратно выбирала место, боясь запачкать колёса. Из неё выпрыгнула Кристина.
Двадцать восемь лет, стрижка пикси — выбритые виски, чёлка набок, выкрашена в пепельно-розовый, цвет дорогой пыли. Джинсы за тридцать тысяч (он знал, она хвасталась, когда покупала — «скинни от Diesel, последняя коллекция»). Футболка белая с надписью «Vibe» чёрными лаконичными буквами. Кроссовки белые, ослепительно новые, которые ещё не видели земли.
Она была полна того делового энтузиазма, что привозят с собой из Москвы, как сувенир.
— Андрюш! — Она широко помахала рукой, улыбка до ушей. Подбежала, обняла его холодной, душистой щекой. От неё пахло духами — дорогими, цветочными, чуть приторными. И крепким кофе с собой. — Ты как?! Выглядишь просто хреново, если честно. Не спал?
— Не очень, — пробормотал Андрей. Он чувствовал, как контрастно пахнет от него — потом, страхом, тлением нестиранных носков. Кристина лёгким движением наморщила нос, но благородно ничего не сказала.
— Ну ладно, на объекте бывает! — Она с деловым видом достала планшет из сумки — кожаной, модной, с брендовыми золотыми заклёпками. — Дизайн понравился?! Я тут ещё немного поменяла концепцию после нашего разговора, смотри!
Она начала оживлённо тыкать отработанным пальцем в экран. Ногти были накрашены нежно-персиковым, маникюр — свежий, безупречный.
— Видишь? — Она повернула планшет к нему. На экране — сияющая визуализация избы. Но не той, что стоит сейчас. А новой. Светлой. Стерильной. — Я добавила скандинавский минимализм с элементами ваби-саби! Это сейчас ТАК трендово! Все так делают! И вот тут, смотри, вот этот угол — биокамин, а вокруг можно расставить...
Она пошла к избе. Быстро. Уверенно. Глаза прикованы к планшету.
Не смотрела под ноги.
Её узкий кроссовок запнулся о порог.
Хрупкое тело, не ожидавшее предательства, сложилось пополам. Она полетела вперёд, не успев даже вскрикнуть. Планшет вырвался из рук и, вращаясь, проехался по грубым доскам с ужасающим для техники грохотом. Остановился у самой печки.
— Ай, твою мать! — Кристина потёрла колено, морщась. Джинсы на коленке порвались — аккуратная дыра, из-под которой кожа ободрана, уже выступила кровь. — Что тут за идиотский порог?! Его же видно было!
Андрей помог ей встать. Она была невесомой, как пушинка, но вся дрожала от адреналина и обиды. Он подал руку, и она оперлась на неё, больше для моральной поддержки.
— Ты в порядке?
— Да вроде... — Она поморщилась, попрыгала на одной ноге, проверяя. — Странно. Я же точно смотрела под ноги. Я всегда смотрю.
Она подняла планшет, отряхнула. Экран целый, только мелкая пыль. Провела ладонью.
Из печки донеслось тихое, ехидное:
— Угу. Смотрела.
Кристина замерла.
Планшет замер в руках. Глаза расширились от недоумения, а не страха. Она медленно повернула голову — к печке, потом к Андрею.
— Андрей, — медленно, с расстановкой, сказала она, голос тихий, осторожный. — Тут кто-то есть?
— Нет, — быстро ответил Андрей. Слишком быстро. — Никого. Ветер. Акустика.
— Ветер, который говорит «угу»? — Кристина изящно подняла бровь. — Очень разговорчивый ветер. Прямо как мой бывший.
— Акустика, — повторил Андрей, но голос дрожал. — Старый дом. Дерево, знаешь ли...
Кристина посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом. Оценивающим. Взглядом специалиста, который видит брак.
— Андрей. — Она подошла ближе, заглянула в глаза. — Ты точно в порядке? Ты не просто бледный. Ты зелёный. Под глазами как будто синяки. И... — она снова сморщила нос, — пахнешь. Как... как городская помойка в августе. Ты носки стирал хотя бы в этом веке?
— Нет, но сейчас...
— Постирай. — Голос твёрдый, не терпящий возражений. — Пожалуйста. А то это уже невыносимо. Честно.
Она вздохнула и отошла, будто отстраняясь от проблемы, открыла планшет. Включила. Экран загорелся привычным светом.
— Так вот, смотри, а то забудем. — Она начала листать. — Тут у нас лофт-зона, открытая планировка, свет от окон, минимум мебели, а вот здесь...
Планшет завис.
Экран моргнул. Раз. Два.
Погас.
Включился.
И на нём появилась картинка.
Не дизайн-проект.
Не визуализация.
Детский рисунок. Кривой. Нарисованный пальцем — жирные линии, неровные, дрожащие.
Избушка. Простая. Брёвна, крыша, труба. Из трубы дым.
Печка. Большая. С глазами и довольной ухмылкой.
И рожица. Маленькая. С рожками. С улыбкой до ушей.
Под рожицей подпись кривыми, корявыми буквами:
«НЕ ТРОЖЬ»
Кристина уронила планшет.
Он упал на пол. Грохнулся. Экран треснул — тонкая паутинка поползла по диагонали.
— ЧТО ЗА... — Она не договорила. Голос сорвался в странный визг. — ЧТО ЗА ХРЕН ТУТ ПРОИСХОДИТ?!
— Это... — Андрей поднял планшет, беспомощно перезагрузил. Экран мигал, загружался. — Это хакеры. Wi-Fi тут небезопасный. Я же говорил, надо VPN ставить...
— КАКИЕ ХАКЕРЫ, АНДРЕЙ?! — Кристина начала лихорадочно собирать вещи. Сумку, ключи, телефон. Руки тряслись. — Хакеры рисуют в моём запароленном планшете детские каракули?! Хакеры говорят голосом из печки «угу»?! Ты меня окончательно за дуру держишь?!
— Кристина, подожди, я объясню...
— НЕТ! — Она развернулась к выходу. Лицо из белого стало алым. — Я не буду тут работать! Тут... тут что-то не то! Проклятие! Порча! Я не знаю что, но я уезжаю! Сейчас же!
— Кристина, пожалуйста, это можно обыграть в концепции...
— Я дизайнер, Андрей! — Она обернулась на пороге, лицо красное, глаза блестят — точно от злости и уже наполовину от страха. — Я делаю лофты! Красивые! Дорогие! Я не борюсь с нечистой силой! Для этого есть экзорцисты! Или кто там ещё! Батюшки! Я не подписывалась на это! Всё! Проект закрыт!
Она выбежала. Споткнулась ещё раз на крыльце, чуть не упала снова. Проклиная всё на свете, добежала до машины.
Мотор завёлся. Взвыл — тонко, истерично.
Mini Cooper сорвался с места так резко, что зарылся шинами в грунтовку. Грязь полетела густым фонтаном. Машина рванула по дороге, бешено качаясь на кочках.
Андрей стоял посреди двора и смотрел ей вслед.
Облако пыли повисло в воздухе. Медленно оседало на крапиву у забора. Машина исчезла за поворотом. Звук мотора затих, поглощённый лесом.
Тишина.
Только ветер шумел в поблёкшей траве. Куры доносились сдержанным квохтаньем. Где-то вдалеке всё так же лаяла та же собака.
Андрей медленно вернулся в избу.
Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Сполз вниз, сел на пол. Тяжело. Устало.
Посмотрел на печку.
— Доволен? — спросил он тихо, без интонации.
— Ага, — откликнулся Шнырь. Голос довольный, сытый. — Она мне не нравилась. Тощая. Крикливая. И пахла химией. И вообще, зачем ваби-саби? Тут и так красиво.
Андрей закрыл лицо руками.
Локти на коленях. Пальцы в спутанные волосы. Сжал.
И впервые за много лет ему захотелось заплакать.
По-настоящему. Навзрыд. Как в детстве, когда больно, страшно и совершенно никто не поможет.
Но он не заплакал.
Потому что Андрей Соколов, бизнес-коуч, автор курса «Инвестируй в себя 2.0», четыре тысячи подписчиков в Telegram, не плачет.
Никогда.
Он просто сидит в старой избе, которая его ненавидит.
С домовым, который издевается над ним.
Без рабочих. Без дизайнера. Без плана.
И думает, что же, блядь, он здесь забыл.
Какого хрена он вообще сюда приехал.
На крыльце появился Тимофей Котофеич.
Огромный. Рыжий. С проплешиной на боку, похожей на карту неведомых земель.
Он не шёл — он плыл. Медленно. Величественно. Хвост трубой. Сел на самый край крыльца. Посмотрел на Андрея сквозь мутное стекло окна.
Долго смотрел. Не мигая.
Потом умылся лапой. Тщательно. Старательно. Провёл ею по морде, по ушам, по усам, которые топорщились, как антенны.
Посмотрел на Андрея ещё раз.
И произнёс голосом Евгения Леонова, задумчиво, с лёгкой хрипотцой:
— Красота-то какая...
Помолчал.
Добавил с наслаждением:
— Лепота!
И захихикал.
Тихо. Довольно.
Как хихикают те, кто знает, что будет дальше.
И кому это очень, очень нравится.
Андрей проснулся от настойчивого, назойливого дёрганья за большой палец ноги.
Не сильно. Не больно. Просто... настойчиво. Раз. Два. Три. Как будто ребёнок будит взрослого, требуя внимания.
Он открыл глаза, и мир вернулся к нему серой, невыспавшейся массой.
Рассвет. Не золотой и розовый, а грязно-серый, как вода после стирки. Свет лился сквозь запылённое стекло тускло, выхватывая из темноты плавающие в воздухе частицы пыли. Воздух в избе был спёртым, густым, пропахшим сыростью старых брёвен, кислинкой прокисшего молока и собственным немытым телом.
Андрей медленно повернул голову, костяшки хрустнули. Посмотрел на ногу.
Его носок — грязно-серый, с дырой, из которой торчал бледный палец, — медленно, с театральной неспешностью сползал со стопы. Сам по себе. Кончик носка был оттянут вниз невидимой рукой, образуя смешной колпачок.
— Хватит, — проскрипел Андрей. Его голос звучал как скрип ржавой двери. — Шнырь, прекрати.
Носок, будто послушавшись, соскочил окончательно и шлёпнулся на тёплые доски пола.
Из-под печки, из тёмной щели между кирпичом и полом, донеслось короткое, довольное хихиканье, похожее на шуршание сухих листьев.
— Доброе утро, инвестор! — пропел знакомый хрипловатый голос, игривый и раздражающий. — Спалось сладко? Не снилось, что тонешь в болоте из своих же носков?
— Иди нахрен, — Андрей натянул носок обратно, чувствуя, как влажная ткань липнет к коже.
— Фу, какая грубость. — Шнырь цокнул языком — громкий, мокрый звук, полный упрёка. — А мы, между прочим, договаривались. Ты — каша. Я — покой. Где моё?
Андрей сел. Голова раскалывалась на части, за каждым движением глазного яблока следовала тупая волна боли. Во рту стоял привкус старой медной монеты. Он провёл ладонью по лицу, щетина колола кожу, напоминая, что он не брился уже неделю. Взгляд упал на печку.
Из чёрного провала открытой дверцы медленно, как паук, выползла… рука.
Нет, не совсем рука. Нечто маленькое, сморщенное, землисто-серого цвета, с кожей, похожей на кору старого дуба. Три тонких, костлявых пальца. Указательный изогнулся, подозвал Андрея к себе — нагло, требовательно.
Андрей резко зажмурился. Сосчитал до пяти. Открыл.
Ничего. Только тёмный зев печки и слабое марево тепла.
— Мне это снится, — прошептал он. — Сон наяву. Нервное истощение.
— Мечтай дальше, — весело отозвался Шнырь. — Проснись уже. Я голоден.
— Какая разница?! — Андрей вскочил, и комната поплыла у него перед глазами. Он ухватился за спинку лавки. — Сейчас шесть утра! Я едва глаза открыл!
— Ну так открой шире и иди варить. Жду.
— Я тоже голодный! — сорвался он на крик, и эхо глухо отозвалось в углах. — Может, ты мне, наконец, сваришь?!
Наступила пауза. Потом из печки вырвался такой гомерический хохот, что в трубе зашумел ветер.
—Ты! Мне! Сваришь! — Шнырь буквально захлёбывался, его смех переходил в сиплый свист. — Ох, инвестор, да тебя в «Кривое зеркало»! Гениально! Прям гениально!
Андрей сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Боль была острой, чистой, отрезвляющей.
Он сделал глубокий,дрожащий вдох. Выдохнул.
— Ладно, — сказал он, и его голос звучал ровно и пусто. — Сварю. Дай только умыться.
— Не задерживайся! — Шнырь был великодушен, как король, милующий шута. — А то характер, знаешь, портится. И без того не сахар.
Андрей вышел во двор, и утренний холод ударил его в лицо, как мокрая тряпка.
Воздух был ледяным, промозглым, пропитанным запахами пробуждающейся деревни: влажной земли, дыма из дальних труб, острого, едкого аромата навоза. Роса лежала на пожухлой траве густым, серебряным ковром, хрустевшим под ногами. Где-то за огородами петух выкрикивал свою однообразную, вечную арию, и каждый его крик бил по нервам.
Колодец стоял на краю участка, похожий на сгорбленного старика под прогнившим козырьком. Андрей, шаркая ногами, подошёл к нему, глянул в чёрную глазницу. Глубоко внизу тускло поблёскивала вода, отдавая холодом и запахом старого железа и тины.
Он зачерпнул ведром. Вода была леденящей, почти обжигающей. Плеснул на лицо.
Холод пронзил кожу, ударил в виски. Он фыркнул, отпрянул, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. Ещё раз. На этот раз вода смыла часть липкой пелены усталости.
Он посмотрел на свои руки, вытирая лицо подолом футболки. Руки, которые ещё недавно уверенно стучали по клавиатуре MacBook, были грязными, в царапинах и ссадинах. Ногти — чёрные. Джинсы, когда-то дорогие, теперь были безнадёжно испачканы штукатуркой, глиной и чем-то неопознанным.
Он засмеялся. Один короткий, горький выдох.
Три года назад он стоял на сцене конференц-зала в идеально сидящем костюме от Brioni. Часы на запястье тихо отсчитывали время его триумфа. Зал в пятьсот человек аплодировал его презентации о будущем фитнес-технологий.
А сейчас он, Андрей Соколов, стоит в забытой Богом деревне, пахнет как бомж и готовится варить кашу капризному духу.
— Карьерный рост, — прошептал он в тишину утра. — Просто ебнуться.
Из распахнутой двери избы донёсся нетерпеливый окрик:
— Инвестор! Заснул там, что ли?! ЖИВО!
Андрей плюнул в мокрую траву. Плюнул со злостью. Вернулся в дом.
Кашу он варил, как программист пишет код на незнакомом языке — строго по инструкции, с тревогой и без понимания.
Перед ним на столе лежал разворот тетрадного листа. Зина оставила рецепт, когда оформляли документы — небрежно нацарапанный шариковой ручкой, с кляксами:
«Пшена горсть. Молока — на глаз. Варить, пока не запахнет. Масла не жалей.»
Андрей перечитал пять раз. Каждое слово как будто написано на санскрите.
— Горсть — это сколько грамм? — пробормотал он, разглядывая свою ладонь. Пальцы растопырил, прикинул объём. — Сто? Двести? «На глаз» — это вообще что за единица измерения, мать её? А «пока не запахнет» — блядь, ЧЕМ запахнет?!
Из печки донеслось сдержанное покашливание.
— Инвестор, — голос Шныря был подчёркнуто терпеливым, как у психиатра, работающего с особо запущенным случаем, — ты там совсем, да? Рецепт для трёхлетнего ребёнка. Горсть — значит горсть. Берёшь, сколько в руку влезет. Не церемонишься. А ты с ним как академик с диссертацией.
— Мне нужны точные параметры! — огрызнулся Андрей, судорожно хватая телефон. Экран засветился — 5% заряда. — Сейчас на YouTube посмотрю. Должны же быть нормальные, адекватные инструкции...
Он нашёл видео: «Каша пшённая на молоке. Простой рецепт от бабушки Агафьи». Девять минут хронометража. На превью — румяная старушка в платочке с деревянной ложкой. Фоном играла мелодия из «Во саду ли, в огороде».
— Ага! Вот! — Андрей ткнул пальцем в экран победно. — Точные пропорции! Стакан крупы на два стакана молока!
— Инвестор, — Шнырь вздохнул так тяжело, что в трубе ухнуло, — у тебя один стакан?
— Да.
— У тебя один едок?
— Ты же один!
— Ну так зачем тебе два стакана молока на меня одного?! Ты кашу варишь или бетон замешиваешь?!
— В рецепте так написано! — отрезал Андрей. — Значит, так правильно!
Он отмерил стакан пшена. Ровно. По риску. Высыпал в кастрюлю — крупинки звонко посыпались, как мелкий град. Налил молоко из банки — медленно, следя за мениском, как лаборант за реактивом. Два стакана. Ровно.
Поставил кастрюлю на печь.
Печь была тёплой. Странно тёплой. Почти горячей. Хотя её никто не топил. Но Андрей уже не задавался такими вопросами. Список «странного, но привычного» пополнялся каждый час.
Кастрюля зашипела. Молоко медленно, лениво начало прогреваться.
— Теперь ждать пять минут до кипения, — прочитал он вслух, уткнувшись в экран. — Периодически помешивать.
Он засёк таймер на телефоне. Встал рядом, скрестив руки на груди, как инженер у пульта управления АЭС.
Прошла минута. Тишина. Только тихое бульканье.
Две минуты. Молоко начало побулькивать активнее, по краям появились мелкие пузырьки.
— Инвестор, — донеслось из печки осторожно, — помешай.
— Рано ещё. Тут написано — через пять минут.
— Помешай, говорю. А то пристанет ко дну.
— Я по рецепту работаю! — отрезал Андрей, не отрывая глаз от экрана. — Не мешай мне.
Молчание из печки было красноречивее слов.
Три минуты. Кастрюля начала бурлить. Молоко вспенилось, побелело, поднялось шапкой.
— ИНВЕСТОР! ПОМЕШАЙ, БЛЯДЬ! — заорал Шнырь не своим голосом.
Андрей дёрнулся, схватил ложку, сунул в кастрюлю.
Поздно.
Молоко рвануло вверх, как извержение молочного вулкана. Белая, пенная, обжигающая волна хлынула через край, залила печь, зашипела, задымилась. Едкий запах горелого молока ударил в нос.
— ААААА! — Андрей метнулся к кастрюле, схватил её за раскалённую металлическую ручку голой рукой.
Боль была мгновенной. Яростной. Как удар током.
Он завопил, отдернул руку, но уже поздно — ладонь покраснела, на коже вздулся белый волдырь. Кастрюля качнулась, плеснула остатки каши на пол — густой, липкой лужей.
— ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ, ИДИОТ?! — взревел Шнырь, и его голос гремел, как в соборе. — Я ЖЕ СКАЗАЛ! ПОМЕШАЙ! ДВА РАЗА СКАЗАЛ!
— Я НЕ УСПЕЛ! — заорал в ответ Андрей, дуя на обожжённую ладонь. Кожа пульсировала, каждый удар сердца отдавался болью. — Ты меня отвлёк!
— Я ТЕБЯ СПАСАЛ, ДЕБИЛ! — Шнырь захлёбывался от возмущения. — А ты! «Я по рецепту работаю»! Дурак, рецепт — это не закон! Это ОРИЕНТИР! Надо ЧУВСТВОВАТЬ!
Андрей, стиснув зубы, подставил руку под струю холодной воды из рукомойника. Вода была ледяной, жгла почти так же сильно, как огонь. Он шипел сквозь зубы, как змея.
На полу растекалась серо-белая лужа. Кастрюля дымилась. Печь была вся в подтёках горелого молока, воняло паленым и кислым.
Из того, что осталось в кастрюле, торчали комки пшена — серые, слипшиеся, похожие на камни.
— Это... — Андрей с трудом сглотнул, глядя на катастрофу, — ...это несъедобно.
— Спасибо, Капитан Очевидность, — Шнырь говорил с ледяным сарказмом. — Даже крысы это жрать не будут. Вылей. Начни заново. И на этот раз СЛУШАЙ. Не экран, а МЕНЯ.
Вторая попытка началась через десять минут — когда Андрей кое-как отмыл печь (Шнырь ворчал на каждый его мазок тряпкой: «Аккуратнее! Ты изразец сотрёшь!») и собрал с пола кашу-цемент.
На этот раз он варил молча. Злобно. С лицом человека, которого заставили переписывать дипломную работу в пятый раз.
Насыпал пшено — на глаз, примерно горсть. Налил молока — тоже на глаз, чуть больше, чем крупы. Поставил на огонь.
— Теперь стой рядом и мешай, — скомандовал Шнырь. — Не отходи. Как только начнёт кипеть — сдвинь кастрюлю на край. Там прохладнее.
Андрей мешал. Стоял, как истукан, водил ложкой по кругу. Молоко начало густеть, пшено набухать, впитывать жидкость.
— Добавь ещё молока, — велел Шнырь.
— Сколько?
— На глаз. Чтоб жидкая была, но не суп.
Андрей плеснул. Слишком много. Каша стала водянистой.
— Ты чё, потоп устраиваешь?! — возмутился Шнырь. — Вари дальше, выпарится.
Варил. Мешал. Рука затекла. В плече заныло. Пшено разбухало, каша булькала, пыхтела, как живая. Запах шёл всё более густой, сладковатый, домашний. У Андрея урчало в животе — он не ел почти сутки.
— Масло клади, — скомандовал Шнырь.
Андрей кинул кусочек масла. Маленький. Размером с ноготь. Оно растаяло, оставив крошечную лужицу.
— Ты чё, на диете?! — возмутился Шнырь. — Ещё клади! Кашу маслом не испортишь!
— У меня масла мало осталось, — пробурчал Андрей. — Надо экономить.
— Экономить... — Шнырь вздохнул так тяжело, что в трубе загудело. — Ну давай, экономь. Только знай — я такое есть не буду.
— Будешь, — отрезал Андрей. — Съедобная каша. Этого достаточно.
Он кинул ещё один кусочек. Совсем микроскопический.
Каша забулькала. Загустела. Стала желтовато-серой, не золотистой. Пахла... ну, пахла кашей. Не божественно, не аппетитно, но и не горелым молоком. Приемлемо.
— Теперь сахар, — сказал Шнырь без энтузиазма. — Я сладкоежка.
Андрей насыпал ложку сахара. Одну. С горкой, но всё равно — одну.
— Всё, — сказал он. — Готово.
— Больше не добавишь? — уточнил Шнырь подозрительно.
— Нет. Хватит. И так сладко.
— Ну ладно... — протянул голос. — Давай сюда.
Андрей не удержался. Зачерпнул ложку. Попробовал.
Каша была... съедобной. Не вкусной. Съедобной. Пресноватой. Суховатой. С комочками. Но не отравой. Вполне можно было это есть, если сильно голоден.
Он поставил чугунок на загнеток.
— Получай, — буркнул он. — Как договаривались.
Чугунок исчез.
Мгновенно. Втянулся в печь.
Наступила тишина. Долгая. Напряжённая.
Потом послышалось осторожное чавканье. Медленное.
Ещё тишина.
Потом — звук. Будто кто-то вылил помои в выгребную яму. Плеск. Бульканье.
И голос Шныря. Тихий. Обиженный. Полный глубокого разочарования:
— Инвестор...
— Что? — Андрей насторожился.
— Ты это... того... серьёзно?
— Что — серьёзно?
— Ты серьёзно считаешь, что это — каша?
— Съедобная каша, — поправил Андрей. — Условие выполнено.
— Условие... — Шнырь вздохнул так, будто мир рухнул. — Инвестор, милый, ты сварил комбикорм. Для свиней. Масла ноль целых хрен десятых. Сахара — как слеза младенца. Соли забыл. Вообще. Это не каша. Это издевательство.
— Я выполнил договор! — Андрей почувствовал, как в нём закипает праведный гнев. — Ты сказал — каша! Вот она! Я встал в шесть утра! Варил! Обжёгся! Чуть печь не спалил! И ты ещё недоволен?!
— Поел, — сказал Шнырь коротко. — Технически — да. Формально — да.
Пауза.
— Ну и отлично! — Андрей хлопнул ладонями по коленям. — Договор выполнен! Теперь ты мне не мешаешь!
— Конечно, — голос Шныря был странно весёлым. — Не буду мешать. Буду даже помогать.
— Вот и славно!
— По мере возможностей, — добавил Шнырь, и в его интонации появилось что-то... угрожающее.
Андрей почувствовал холодок, но отмахнулся от предчувствия.
— Значит, договорились. Я работаю. Ты молчишь.
— Работай-работай, — донеслось из печки. — Только осторожнее там. С досками. Они старые. Могут....
— Что?
Но Шнырь уже молчал.
Андрей решил работать.
Несмотря ни на что. Шнырь пригрозил? Ну и хрен с ним. Сколько он может навредить? Подумаешь, домовой. Маленький, сморщенный. Андрей — взрослый мужик, восемьдесят пять килограмм, сорок второй размер ноги. Справится.
План А: вырвать старую, гнилую доску пола. Она торчала посреди комнаты, как гнилой зуб — тёмная, потрескавшаяся, прогнившая посередине.
Он опустился на колени, подцепил край доски ломом. Навалился весом. Гвозди заскрипели, заныли, но — поддались. Доска поднялась с глухим треском, выворачивая за собой старые, ржавые гвозди.
— Вот видишь, — пробормотал Андрей себе под нос, — всё нормально.
Он отшвырнул доску в сторону — она грохнулась о стену, подняв облако пыли. Вытер лоб. Повернулся за следующей.
Взял лом. Подцепил вторую доску. Дёрнул.
Не идёт.
Дёрнул сильнее. Упёрся ногой в пол, навалился всем весом. Лом прогнулся, заскрипел.
Доска не шелохнулась. Вообще. Будто вросла в землю.
— Ты чё, приварена?! — прорычал Андрей сквозь зубы.
Что он там говорил про доски?
Оглянулся на первую. Ту, что он только что вырвал.
Она лежала у стены. Спокойно. Никуда не делась. Он выдохнул с облегчением. Ладно. Хоть это.
Развернулся обратно ко второй доске. Снова взялся за лом. Дёрнул изо всех сил. С рыком. С матом.
Доска вырвалась.
Резко. Слишком резко.
Импульс пошёл впустую. Андрей полетел назад, врезался спиной в стену, сполз на пол. Лом выскользнул из рук, с грохотом упал на доски.
— Блядь... — простонал он, потирая ушибленный позвоночник.
Посмотрел на дыру в полу. Две прямоугольные дыры. Прогресс.
Оглянулся на первую доску, которую отшвырнул.
Её не было.
Совсем.
Он вскочил на ноги. Огляделся. У стены — пусто. Под столом — пусто. Под лавкой — пусто.
— Куда... — начал он.
Посмотрел вниз.
Первая доска лежала на своём месте. В полу. Прибитая. Ровно. Как ни в чём не бывало.
Гвозди блестели. Новенькие. Будто их только что вбили.
Андрей уставился на неё. Потом на дыру от второй доски. Потом снова на первую.
— Шнырь, — позвал он осторожно, — это ты?
Из печки донеслось жизнерадостное:
— Я, инвестор, я! Помогаю же! Ты дыру сделал — неудобно, опасно. Я её закрыл. Доской. Той самой, что ты вырвал. Чё, рационально же? Ничего не пропадает! Экономика, инвестор!
— Но... но я же её выбросить хотел! Она гнилая!
— А по мне — так нормальная, — откликнулся Шнырь. — Сто лет служила. Ещё сто послужит. Не выбрасывай добро. Бережливость — наше всё!
Андрей медленно сел на пол.
— Это... — прошептал он. — Это невозможно.
— Ты и каша твоя невозможная, — весело отозвался Шнырь. — Но существует же! Так что возможно всё, инвестор. Главное — захотеть. Ну что, ещё досочку выдернем? Я тебе помогу!
Андрей закрыл глаза.
Досчитал до двадцати.
Открыл.
— Ладно, — сказал он. — Хрен с полом. Сделаю что-то другое.
План Б.
На столе лежала полка. Старая, дубовая, которую начал вешать Равшан и бросил. Массивная, крепкая, тяжёлая. Андрей решил её повесить. Хоть что-то должно получиться.
Он взвалил полку на плечо (килограммов десять, не меньше), подошёл к стене. Приложил. Взял уровень — строительный, жёлтый, с пузырьком воздуха. Поймал горизонталь. Отметил карандашом две точки.
Взял дрель. Просверлил отверстия. Забил дюбели. Вкрутил шурупы. Не до конца — оставил миллиметров пять, чтобы навесить полку.
Поднял полку. Тяжёлую, неудобную. Совместил пазы на задней стенке с шурупами. Навесил.
Держится.
Крепко. Ровно.
Он отошёл на шаг. Полюбовался своей работой.
— Вот, — сказал он вслух, с гордостью. — Можно же. Если работать нормально.
Развернулся к столу. Потянулся за рулеткой, чтобы отмерить место для второй полки.
Услышал звук.
Тихий. Шорох. Шуршание.
Обернулся.
Полки не было.
Вообще.
Он моргнул. Потёр глаза. Подошёл ближе.
На стене, ровно на том месте, где висела полка, красовался рисунок. Нарисованный углём.
Контур полки.
Очень аккуратный. Почти архитектурный. С досками. С тенями. С текстурой дерева — штрихами, мелкими, старательными.
Даже с шурупами. Два кружочка. Подписаны: «тут было крепление».
Под рисунком — надпись кривыми, детскими буквами:
«ПОМОГ. УБРАЛ ЛИШНЕЕ. ТАК КРАСИВШЕ. НЕ ПЫЛИТСЯ.»
И ниже, совсем мелко:
«— Шнырь (твой помощник)»
Андрей стоял.
Смотрел на рисунок.
Его левый глаз дёргался. Руки тряслись.
— Шнырь, — позвал он тихо, — где. Полка.
— На чердаке, — донёсся бодрый голос. — Убрал. Чтоб не мешала. Она ж большая, тяжёлая, пыль собирать будет. А так — рисунок. Лёгкий. Воздушный. Минимализм, как ты любишь! Чё, помог ведь?
— Ты... — Андрей сглотнул. — Ты издеваешься?
— Не-е-ет, — Шнырь был искренне обижен. — Я помогаю! По договору! Ты же сказал — не мешай. Вот я и не мешаю. Наоборот. Порядок навожу. Оптимизирую пространство. Дизайн улучшаю. Бесплатно! Ты мне ещё спасибо должен!
Андрей развернулся. Пошёл к выходу. Медленно. Тяжело. Как робот с севшей батарейкой.
На пороге остановился.
Обернулся.
Посмотрел на печь.
— Шнырь, — сказал он очень, очень спокойно, — что происходит? Ты сказал — не будешь мешать.
— И не мешаю, — голос был невинным. — Я ж помогаю. Доски на место кладу. Лишние вещи убираю. Порядок навожу.
— Это не помощь! Это саботаж!
— А-а-а, — протянул Шнырь понимающе. — Вот ты о чём. Ну так объясняю, инвестор. Ты мне сегодня что дал?
— Кашу! Как договаривались!
— Кашу, — согласился Шнырь. — Только какую? Пустую. Без масла. Без души. Формально — да, каша. Технически — выполнил. Но по факту? Жрать невозможно. Халтура, инвестор. Халтура чистой воды.
Андрей молчал.
— Вот и я тебе то же самое даю, — продолжал Шнырь почти ласково. — Помощь. Вроде помогаю. Договор соблюдаю же! Только помощь моя... такая же, как твоя каша. Вроде есть, а толку — ноль. Ты мне дал дерьмо — я тебе дал помощь соответствующую. Честный обмен же! Ты сам любишь говорить про рыночные отношения, инвестор. Вот они и есть. Справедливо, правда?
Андрей стоял на пороге. Смотрел в пустоту двора.
Медленно выдохнул.
— Понял, — сказал он тихо.
— Вот и умница! — обрадовался Шнырь. — Работай дальше, инвестор. Интересно посмотреть, что ты ещё придумаешь!
Андрей вышел.
Сел на крыльцо.
Положил голову на руки.
За спиной, из избы, донеслось довольное, тихое хихиканье.
Андрей сидел на крыльце минут пять. Может, десять. Может, час. Время потеряло смысл.
Он пытался собрать мысли. Выстроить план. Понять, что делать дальше.
Но мысли разбегались, как тараканы от света.
Доски возвращаются. Полки исчезают. Домовой издевается.
Он тяжело выдохнул. Поднялся. Вернулся в избу.
— Ладно, — сказал он в пространство, стараясь звучать уверенно. — Попробую ещё раз. Что-то простое. Элементарное.
План В.
Его взгляд упал на старую банку с краской, оставленную Азизом в углу. Жестяная, помятая, с ржавыми подтёками по бокам. На боку корявым почерком было выведено: «БЯЛА».
— Краска, — прошептал он, и в его голосе появилась надежда. — Вот что нельзя саботировать.
Он подошёл ближе, взял банку в руки, покрутил. Тяжёлая. Полная.
— Я покрашу... — он огляделся, — ...этот дверной косяк. Один косяк. Маленькая площадь. Быстро.
Логика была железной. Безупречной. Краска сохнет — её уже не вернёшь назад в банку. Это физика. Химия. Необратимые процессы. Шнырь может сколько угодно хихикать, но против законов природы не попрёшь.
Андрей нашёл кисть — потрёпанную, с слипшейся, засохшей щетиной. Размял её пальцами, выдрал несколько особо мёртвых волосков. Подцепил крышку банки ножом, с усилием вскрыл. Внутри была густая масса цвета сметаны, пахнущая химией, скипидаром и надеждой.
Он размешал краску палочкой. Она булькала, неохотно поддавалась, но в итоге стала однородной, вязкой.
— Видишь, Шнырь? — сказал он вслух, с вызовом. — Это ты не отменишь. Это наука.
Из печки донеслось молчание. Подозрительное. Выжидательное.
Андрей приставил к косяку лестницу-стремянку — шаткую, на трёх ногах, четвёртая давно отвалилась. Она качнулась, заскрипела, но устояла. Он взобрался. Окунул кисть в краску. Набрал побольше, чтобы наверняка.
Поднёс к дверному косяку — старому, потрескавшемуся, облупившемуся, цвета грязи и времени.
Сделал первый уверенный мазок.
Белая полоса легла на дерево ровно, ярко, почти торжественно. Густо. Укрывисто.
— Вот, — прошептал он с облегчением. — Просто. Технологично. Никакой магии.
Он сделал второй мазок. Третий. Вёл кисть сверху вниз, стараясь не оставлять разводов. Краска ложилась послушно. Дерево белело. Косяк преображался.
Впервые за весь день что-то получалось.
И в этот момент из-за печки, как чёрный дым материализованной иронии, выполз Тимофей Котофеич.
Он не просто вошёл — он возник на сцене, словно ждал своего выхода за кулисами. Медленно. Неспешно. С достоинством. Пересёк избу по диагонали, оставляя за собой невидимый шлейф презрения.
Уселся прямо под лестницей.
Сложил передние лапы аккуратно, одну на другую.
Поднял морду вверх.
Уставился на кисть в руке Андрея.
Его взгляд был тяжёл, неподвижен и полон глубокого профессионального интереса — как у искусствоведа, которому предстоит оценить мазню дилетанта на вернисаже.
Андрей почувствовал этот взгляд затылком. Оглянулся вниз. Встретился глазами с котом.
— Чего уставился? — буркнул он. — Крашу. Нормально крашу.
Кот молчал. Только кончик хвоста чуть дёрнулся.
Андрей проигнорировал. Развернулся обратно к косяку. Сделал ещё один мазок. Ещё один.
И тут он заметил.
Только что нанесённая краска… шевелится.
Не течёт. Не сохнет.
Шевелится.
Мелкой рябью, будто под ней кишат невидимые муравьи. Белая поверхность вздрагивала, пузырилась, словно живая.
Андрей замер. Уставился на косяк.
— Что за...
Краска начала ползти. Медленно. Вниз. Не стекать — именно ползти, оставляя за собой сухую, некрашеную древесину. Белая полоса превратилась в стекающую слёзку, потом в каплю, которая зависла на самом краю косяка.
И упала.
Прямо на лоб кота.
Шлёп.
Тимофей Котофеич даже не моргнул.
Сидел неподвижно. Белое пятно расплывалось у него между ушей, стекало к переносице.
Медленно, с достоинством умирающего философа, он поднял лапу. Стёр каплю со лба. Посмотрел на белую, липкую подушечку.
Потом перевёл взгляд на Андрея.
И изрёк низким, усталым голосом Михаила Ульянова, словно констатируя стратегическую ошибку командования:
— Повторенье — мать ученья. А отец его — не знаю кто.
Из печки донеслось одобрительное похрюкивание.
Андрей стоял на лестнице, сжимая кисть так, что костяшки побелели.
— Некачественная краска, — пробормотал он сам себе. — Старая. Не держится. Ничего страшного. Сейчас размешаю получше.
Он спустился. Размешал краску с яростью бармена, готовящего коктейль «Последняя надежда идиота». Палочка стучала о края банки — звонко, злобно.
Снова поднялся. Зачерпнул кисть. Нанёс новый мазок рядом с первым.
Краска легла.
Но цвет был уже не белым.
А нежно-голубым.
Как незабудки в поле. Как детские штанишки из советского магазина.
Андрей уставился на голубую полосу. Моргнул. Ещё раз.
— Что за... — начал он.
— Это я, инвестор, я! — донёсся бодрый, жизнерадостный голос из печки. — Добавил немного синьки! Чтоб не скучно было! Как на облачко похоже, правда? Красиво же!
Андрей стиснул зубы так сильно, что заболела челюсть.
Окунул кисть снова. Нанёс ещё мазок.
Розовый.
Ярко-розовый. Как фламинго. Как жвачка.
— Розовый, — прошептал Андрей. — Розовый! В банке была БЕЛАЯ краска.
Он хотел закричать, но горло сдавило.
Кот под лестницей привстал на задние лапы. Вытянул шею. Принюхался к розовому пятну. Поморщился.
Чихнул.
Отряхнулся.
Посмотрел на Андрея с выражением глубокого, искреннего сожаления.
И произнёс голосом Савелия Крамарова, с неподдельным изумлением:
— Это что за безобразие?!
— Я не… это не я! — закричал Андрей, уже не сдерживаясь. — Это не я крашу розовым!
— А кто? — невинно спросил Шнырь из печки. — Кисть в твоих руках. Банка твоя.
Андрей, дрожа от бешенства, начал красить быстрее. Яростно. Замазывая розовые и голубые пятна. Пытаясь вернуть хоть какое-то подобие единого цвета.
Но краска на кисти меняла оттенок с каждым новым окунанием в банку.
Салатовый.
Лиловый.
Оранжевый.
Ядовито-жёлтый.
Вскоре дверной косяк напоминал полосу неудачного радужного зефира, который кто-то раздавил и размазал по стене.
Тимофей Котофеич наблюдал за этой феерией, сидя на полу с видом главного эксперта жюри на конкурсе абстракционистов.
Потом медленно поднялся. Подошёл к банке с краской. Сунул в неё лапу. Почти по локоть. С хлюпающим звуком.
Вынул.
Лапа была пёстрой, как крыло попугая — красная, зелёная, синяя полосами.
Он внимательно рассмотрел лапу. Повертел. Оценил.
Потом энергично тряхнул ею, как собака после купания.
Брызги полетели веером — на стену, на пол, на Андрея.
Разноцветные кляксы украсили избу «акцентными точками в стиле позднего импрессионизма».
Довольный результатом, кот степенно прошёлся по избе, оставляя на полу радужные следы. Подошёл к стене. Оглядел своё произведение — брызги, потёки, хаотичные пятна.
Кивнул сам себе с одобрением.
Потом посмотрел на Андрея.
И голосом Анатолия Папанова, с убийственной иронией, изрёк:
— Ну, граждане алкоголики, хулиганы, бродяги! Кто хочет сегодня поработать?!
Из печки раздался взрыв хохота — Шнырь просто выл, захлёбывался, стучал чем-то по кирпичу.
Андрей стоял на лестнице с кистью в руке, глядя на пёстрый, стекающий, радужный косяк.
Его рука дрожала.
Краска капала с кисти на лестницу и пол — кап, кап, кап — образуя весёлую разноцветную лужу, которая медленно расползалась к его ботинкам.
Он медленно опустил кисть.
Медленно слез с лестницы.
Поставил кисть на край банки.
Тимофей Котофеич, закончив свой перформанс, неспешно направился к выходу. Хвост трубой. Лапы оставляли за собой цветные отпечатки — как след радуги по грязному полу.
На пороге он остановился.
Оглянулся.
Окинул взглядом произведение искусства — радужный косяк, брызги на стенах, лужу на полу, Андрея с застывшим лицом.
И, уже голосом Евгения Леонова, с глубоким эстетическим переживанием, медленно, с чувством, произнёс:
— Красота-то какая… Лепота…
И скрылся во дворе, оставляя на пороге разноцветные следы, которые постепенно бледнели и исчезали в траве.
Из печки раздался довольный голос Шныря:
— Завтра, инвестор, добавим горошек! В горошек красиво! Или полоску? Модно же сейчас! Стильно! Я в трендах разбираюсь! Без доплаты, между прочим! Халява!
Андрей молчал.
Он посмотрел на свои руки. Они были в краске. Разноцветной. Липкой. На пальцах, на ладонях, на запястьях.
Посмотрел на дверной косяк.
Он сиял всеми цветами радуги. Переливался. Стекал. Пузырился.
Это был не ремонт.
Это был памятник. Памятник всем его побеждённым амбициям.
Андрей медленно вытер руки о джинсы. Без толку — краска только размазалась.
Развернулся.
Пошёл к двери.
Молча вышел из избы, оставив дверь открытой настежь.
За его спиной радужный косяк сиял в косых лучах заходящего солнца, как триумфальная арка в царство абсурда.
А на полу весело переливалась лужа, в которой отражалось небо — обычное, скучное, серое.
Но ненадолго.
Потому что через минуту в луже появилось отражение Шныря — маленькое, сморщенное, ухмыляющееся.
Он стоял у печки и любовался своей работой.
— Красиво вышло, — пробормотал он довольно. — Прям как в галерее. Современное искусство. Инсталляция называется: «Крах инвестора». Цены нет.
И захихикал.
Тихо.
Довольно.
Победно.
Щелчок.
Тишина.
Щелчок. Щелчок. Щелчок.
Ничего.
Андрей сидел за рулём Range Rover'а и методично поворачивал ключ зажигания. Раз за разом. Как заведённый.
Приборная панель молчала. Мёртво. Ни огонька, ни писка, ни намёка на жизнь.
— Ну давай же, — прошептал он, сжимая руль. — Ну пожалуйста.
Щелчок.
Молчание.
Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза.
Как я вообще до этого дошёл?
Три дня. Он терпел три дня. Потому что вложил всё. Последние деньги. Кредит на два года. Репутацию. Он рассказал всем про свой успешный проект. Если вернётся сейчас — будет неудачником. Банкротом. Посмешищем.
Но теперь ему всё равно. Всё. Финита ля комедия. Предел терпения достигнут.
Я не могу здесь оставаться.
Решение пришло мгновенно, чётко, как удар молотом по наковальне всего час назад.
Уезжаю. Сейчас. Немедленно.
Никаких сомнений. Никаких «а вдруг». Просто собрать вещи и уехать в Москву. Выдохнуть. Обдумать. Прийти в себя. Может, продать эту проклятую избу обратно Зине. Может, просто забыть о ней, как о дурном сне.
Он молча затолкал вещи в рюкзак — ноутбук, документы, зарядку (бесполезную, но автоматически схваченную). Застегнул. Вышел, даже не оглянувшись на печку.
Дошёл до машины.
Завёл.
Точнее, попытался…
Теперь он сидел в салоне и чувствовал, как стены реальности сжимаются вокруг него, как капкан.
— Телефон, — пробормотал он, лихорадочно шаря по карманам. — Позвоню в эвакуатор. Или... или Кристине. Кому-нибудь.
Нашёл телефон. Нажал кнопку включения.
Экран вспыхнул на секунду — логотип яблока, — и погас.
Чёрный. Мёртвый.
0%.
Андрей уставился на чёрное стекло. На своё искажённое отражение в нём.
— Ты издеваешься, — прошептал он экрану. — Ты, блядь, издеваешься надо мной?
Телефон молчал.
Андрей медленно положил его на панель.
Посмотрел в лобовое стекло — на деревню, тонущую в вечерних сумерках. На дорогу, ведущую в никуда. На горизонт, за которым была Москва, жизнь, цивилизация.
И всё это — за непреодолимой стеной из сдохшего аккумулятора и разряженного айфона.
Я в ловушке.
Он наклонился вперёд. Положил лоб на руль.
И в отчаянии надавил.
ПИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИ!
Клаксон взревел, как раненый мамонт.
Громко. Долго. Оглушительно.
Звук разорвал сонную деревенскую тишину, прокатился над огородами, ударился о лес эхом, вернулся обратно.
Где-то взорвалась собака бешеным лаем. Куры в панике заквохтали. Кто-то заорал из окна: «Чё там, пожар, что ли?!»
Андрей поднял голову.
Тишина вернулась — напряжённая, звенящая.
Он сидел, тяжело дыша, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.
— Инвестор? — раздался осторожный голос рядом с машиной.
Он вздрогнул. Поднял голову.
За окном стояла Баба Зина.
С коромыслом на плечах. Вёдра полные — вода плескалась у краёв, грозя выплеснуться. Платок сбился набок, открывая седые, туго стянутые волосы. Лицо усталое, но глаза — острые, цепкие.
Она смотрела на него через стекло. Долго.
Потом перевела взгляд на рюкзак, брошенный на пассажирское сиденье.
Потом снова на него.
— Съезжаешь? — спросила она ровно.
Андрей открыл дверь. Вылез. Ноги подгибались.
— Пытался, — выдавил он. — Машина сдохла.
Зина поставила коромысло на землю. Вёдра качнулись, вода плеснула в траву. Она обошла машину, заглянула под капот (Андрей его так и не закрыл), цокнула языком.
— Аккумулятор, — констатировала она. — Старый. Или клеммы отошли. Игнат глянет.
— У меня нет времени ждать Игната! — Андрей услышал, как его голос сорвался на крик. — Я должен уехать! Сейчас! Мне нужно...
Он осёкся.
Зина смотрела на него спокойно. Без осуждения. Но и без сочувствия.
— Допёкло, — сказала она просто. Не вопрос. Констатация.
Андрей кивнул. Сглотнул комок в горле.
— Рассказывай, — Зина прислонилась к капоту. — Что он на этот раз учудил?
И Андрей рассказал.
Сбивчиво. Перескакивая. С матом.
Про доски, которые возвращаются. Про полку-рисунок. Про краску. Про кота. Про то, что он больше не может. Что это не ремонт, а издевательство. Что он сдаётся.
— И даже уехать не могу! — закончил он, ткнув пальцем в машину. — Даже это не работает! Я в западне! В этой чёртовой деревне, в этом проклятом доме!
Зина слушала молча. Когда он закончил, она вздохнула. Тяжело.
— Ну ты и дурак, инвестор, — сказала она без злобы. — Голова-то есть? Или вместо неё калькулятор?
Андрей хотел возразить, но сил не было.
В этот момент из-за угла дома показался дед Игнат.
С топором на плече. В помятой кепке. Шёл медленно, вразвалку, насвистывая что-то себе под нос.
Увидел Зину у машины.
Остановился как вкопанный.
Увидел Андрея рядом с ней.
Лицо его вытянулось. Потом нахмурилось.
— Зин, — позвал он настороженно, — ты чё тут?
— Инвестору помогаю, — ответила Зина, не поворачивая головы. — Машина у него встала.
— Машина, — повторил Игнат, подходя ближе. Смерил Андрея взглядом с ног до головы. Задержался на рюкзаке в салоне. — Съезжать, значит, надумал?
— Да, — выдохнул Андрей.
— Ага, — Игнат кивнул, явно довольный. — Ну и правильно. Нечего тут... это... городским делать. Тут жить надо уметь. А вы только всё ломаете.
— Игнат, — Зина повернулась к нему, — хватит. Займись делом. Глянь, чё с машиной.
— Чё глядеть-то? — буркнул Игнат, но к машине подошёл. Наклонился под капот, пошевелил что-то, цокнул языком. — Клемма окислилась. Да и аккумулятор слабый. Сейчас потемнело уже. Утром гляну нормально. Может, прикурить от трактора.
— Утром?! — Андрей почувствовал, как внутри всё сжалось. — Мне нужно сейчас!
— Сейчас ничего не выйдет, — отрезал Игнат. — Тёмно. Инструмента тут нет. Утром приду. Рано. Часов в шесть. Починю.
Зина посмотрела на небо. Солнце село окончательно — над деревней сгущались синие, густые сумерки.
— Ну чё сидеть тут, — сказала она. — Пошли к Игнату. Чаю попьёшь. Поешь чего. Переночуешь. Утром машину заведёте.
— Я не хочу чая, — пробормотал Андрей. — Я хочу уехать.
— Хотеть не вредно, — отрезала Зина. — Пошли. Или будешь тут в машине мёрзнуть?
Андрей посмотрел на избу. На радужный косяк, который светился даже в сумерках.
Потом на Зину. На Игната.
Плечи опустились.
— Пошли, — сдался он.
Игнат жил через три дома. Изба похожая — такая же старая, покосившаяся, но ухоженная. Крыльцо свежевыкрашенное. Забор крепкий. Окна чистые.
Внутри пахло деревом, табаком и борщом.
Зина сразу прошла на кухню — как хозяйка. Достала из печи чугунок, поставила на стол. Нарезала хлеб толстыми ломтями. Достала из шкафа пирожки — румяные, с капустой, ещё тёплые.
— Садись, — велела она Андрею, кивнув на лавку.
Он сел. Машинально. Безвольно.
Игнат плеснул из рукомойника в таз, шумно умылся, вытерся полотенцем. Сел напротив.
Зина поставила перед Андреем тарелку борща. Густого, красного, с куском мяса.
— Ешь, — приказала она.
Андрей посмотрел на тарелку. Желудок предательски заурчал — он не ел со вчерашнего утра, если не считать ту кашу.
Взял ложку. Зачерпнул. Сунул в рот.
Борщ был обжигающим, наваристым, кислым от сметаны. Вкусным. До неприличия вкусным.
Он ел молча, жадно, не поднимая головы.
Зина села рядом. Налила всем чай из пузатого чайника. Придвинула сахарницу.
Когда Андрей доел, она подвинула ему пирожок.
— Ешь ещё. Худой как велосипед.
Он съел пирожок. Потом второй. Запил чаем — горячим, крепким, с травами.
Тепло разливалось по телу. Напряжение медленно отпускало.
— Ну что, — Зина отпила чай, поставила кружку, — рассказывай теперь по порядку. Что между тобой и Шнырем произошло.
Андрей рассказал. Уже спокойнее. Подробнее.
Про кашу. Про договор. Про «помощь», которая оказалась саботажем.
Зина слушала, кивала. Игнат жевал пирожок, хмурился.
— Ну так он ж тебе честно ответил, — сказала Зина, когда Андрей закончил. — Ты ему кашу дал — хреновую, без души. Он тебе помощь дал — хреновую, без толку. Честный обмен.
— Это не честный обмен! Это издевательство!
— Для тебя — издевательство, — Зина пожала плечами. — Для него — урок. Он же не человек, инвестор. Он дух. У него своя логика. Ты ему плохо — он тебе плохо. Ты ему хорошо — он тебе хорошо. Зеркало, понимаешь? Чистое зеркало.
— Но я выполнил договор! Сварил кашу!
— Формально, — отрезала Зина. — А он тебе формально помог. Вот и всё.
Игнат кивнул:
— Духи они такие. Не обманешь. Чувствуют, ить, когда от сердца, а когда для галочки.
Андрей молчал. Переваривал.
— Так что мне делать? — спросил он наконец тихо.
Зина задумалась. Потёрла переносицу. Посмотрела на Игната. Тот кивнул ей — мол, говори.
— Слушай, инвестор, — начала она медленно, подбирая слова. — Ты ж умный вроде. Бизнесом занимаешься, деньги считаешь. Вот представь: ты пришёл к партнёру. Заключаешь с ним сделку. А сам думаешь: «Ща я его кину. Халтурно сделаю, но чтоб формально всё правильно было». Как думаешь, он поймёт?
— Поймёт, — признал Андрей.
— И что сделает?
— Кинет меня в ответ.
— Вот, — Зина хлопнула ладонью по столу. — То же самое. Ты с Шнырем договор заключил. Но схалтурил. Он и ответил тем же. Бизнес, инвестор. Чистый бизнес.
Андрей сидел, переваривая. Логика была... железной.
— Но он же домовой! — попытался возразить он. — Мифическое существо! Как можно...
— А какая разница? — перебила Зина. — Человек он, дух, кот — без разницы. Если с кем-то договариваешься, надо уважать. Иначе получишь то, что получил.
Игнат кивнул, наливая себе ещё чаю:
— Вот у меня корова Дашка. Кормлю её хорошо, сено отборное даю, разговариваю с ней. Она мне молоко даёт — жирное, вкусное. А сосед Васька свою корову впроголодь держит, огрызками кормит. Так она ему молоко даёт — водой водой, ить скиснет на третий день. Всё то же самое.
— Только Шнырь умнее коровы, — добавила Зина. — И злопамятнее.
Андрей потёр лицо руками.
— Ладно. Допустим. Завтра сварю ему кашу. Нормальную. С душой. А дальше что? Я всё равно хочу делать ремонт. Мне нужно менять доски, стены, окна. А он всё возвращает на место!
— Потому что ты ломаешь, — сказала Зина просто. — Ты же не спрашиваешь.
— Спрашиваю у кого? У доски?
— У дома, — Зина посмотрела ему в глаза. — Дом для Шныря — это не коробка. Это тело. Живое. Ты туда врываешься с ломом — он защищается. А если спросишь: «Шнырь, эту доску выбросить или ещё пожить может?» — он ответит.
Андрей молчал.
— И ещё одно, — добавила Зина. — Ты гвозди его собрал?
— Какие гвозди?
— Старые. Которые выдернул. Выбросил?
— Ну... да. В мешок ссыпал. Вынести хотел.
Зина качнула головой:
— Вот зря. Для него каждый гвоздь — память. Кто-то вбивал. Дед Петрович, бабка Марфа, сын их Ванька. Для тебя — мусор. Для него — люди. Понял?
Андрей медленно кивнул.
— Собери их в коробку. Аккуратно. Поставь на печку. И скажи: «Это твоё. Храни». Он оценит.
Игнат допил чай, встал:
— Ну всё. Я спать. Утром рано вставать. Тебе, инвестор, где спать? На печи места есть. Или на лавке.
— Я... — Андрей посмотрел в окно, на темноту, — я пойду к себе. В избу.
— Точно? — Зина подняла бровь. — Не боишься?
— Боюсь, — признался он. — Но... надо. Это же мой дом. Формально.
Зина усмехнулась:
— Ну смотри. Только завтра кашу нормальную свари. С маслом. С душой. И извинись.
— Перед домовым извиниться?
— Перед домовым. Вслух. Да, будешь как идиот выглядеть. Но он услышит.
Андрей встал. Взял свой рюкзак.
— Спасибо, — сказал он. — За борщ. За совет. За... за всё.
Зина кивнула:
— Иди. И помни: он не враг. Он сосед. Старый, вредный, но сосед. Научитесь жить вместе.
Андрей вышел.
За его спиной, уже когда дверь закрылась, Игнат спросил тихо:
— Зин, а ты ему так и не скажешь? Зачем продала?
Зина допила чай. Поставила кружку.
— Нет. Пусть сам учится. Сам понимает. Иначе не поймёт.
— А вдруг не поймёт?
Зина усмехнулась:
— Поймёт. Он умный. Просто тупой пока. Но это лечится.
Игнат хмыкнул. Потушил лампу.
В темноте избы было слышно только тиканье старых ходиков да тихий храп Игната на печи.
А Зина сидела у окна и смотрела на избу напротив — на радужный косяк, который светился в темноте, как маяк для заблудших.
И улыбалась.
Андрей проснулся от того, что кто-то настойчиво тыкал его в щёку.
Не больно. Не страшно. Просто... методично.
Тык. Тык. Тык.
Он открыл глаза.
Прямо над его лицом, на расстоянии сантиметров пяти, висел Тимофей Котофеич. Вниз головой. С потолочной балки. Лапа вытянута, коготь выпущен — именно им кот его и тыкал.
Они встретились взглядами.
Кот не моргал. Смотрел с выражением глубокого философского вопроса: «Ты живой или уже нет?»
— Чего тебе? — прохрипел Андрей, отворачиваясь.
Тимофей Котофеич не отстал. Спрыгнул на грудь — тяжело, килограммов на восемь, не меньше. Уселся поудобнее, вдавив Андрея в лавку. Посмотрел в глаза.
И изрёк голосом Армена Джигарханяна, медленно, с укоризной:
— Утро начинается не с кофе...
Пауза. Андрей ждал продолжения.
Кот наклонился ближе. Его усы щекотали лицо.
— ...А с того, что ты, падла, должен Шнырю.
С этими словами он спрыгнул, неспешно прошёлся к печке, хвост трубой, и скрылся за ней.
Андрей лежал на лавке и смотрел в потолок.
Да. Именно так начинается нормальное утро в деревне Задрыщенск.
Он встал. Спина затекла — лавка была твёрдой, как бетон. Шея хрустнула. Во рту — вкус старого носка и отчаяния.
Но сегодня он проснулся не с ужасом. А с... планом.
Вчера вечером, сидя у Зины на кухне, он всё понял. Наконец-то. Шнырь — это не враг. Шнырь — это... партнёр. Вредный, старый, капризный, но партнёр.
А с партнёрами что делают?
Договариваются.
Официально.
Андрей подошёл к углу, где валялся мешок. Мешок был набит старыми гвоздями — теми самыми, которые он выдергивал из досок, планируя выбросить.
Сейчас, глядя на этот мешок, он испытывал странное чувство вины.
Для меня — мусор. Для него — память.
Зина вчера сказала: «Собери. Верни. Он оценит.»
Андрей присел на корточки, развязал мешок. Высыпал гвозди на пол.
Гвозди были разные. Старые, ржавые, кривые. Каждый со своей историей. Один — длинный, толстый, с квадратной шляпкой, явно кованый. Другой — тонкий, согнутый, будто его вытаскивали с мясом. Третий — почти целый, только шляпка стёрта.
Он сел и начал перебирать их. Медленно. Один за другим. Вытирал каждый тряпкой — от пыли, от грязи. Складывал в пустую консервную банку из-под тушёнки (нашёл под столом).
Работа была медитативной. Глупой. Но... правильной.
Гвоздь за гвоздём. Как пазл.
Через полчаса банка была полна. Гвозди лежали аккуратной горкой, поблёскивая тусклым металлом.
Андрей встал, взял банку в руки. Тяжёлая. Прошёл к печке.
Поставил банку на загнеток — туда, где обычно стояла каша.
Замер.
Сглотнул.
Ну давай. Скажи. Вслух. Как идиот. Но скажи.
— Шнырь, — начал он, и голос прозвучал тише, чем хотелось. Он откашлялся. Громче: — Шнырь, это твоё. Гвозди. Я их... выдернул. Не подумав. Прости. Возвращаю. Храни.
Тишина.
Андрей стоял и ждал.
Тишина длилась так долго, что он уже начал чувствовать себя полным кретином, разговаривающим с печкой.
Потом из глубины печки, тихо, без издёвки, почти серьёзно, донеслось:
— ...Принято.
Андрей выдохнул. Не заметил, что задержал дыхание.
Он ждал ещё чего-то — аплодисментов, фанфар, хотя бы «молодец, инвестор». Но ничего не было. Только тишина.
И это было... достаточно.
Он развернулся, пошёл к двери. Нужно было умыться, сварить кофе, подумать, что делать дальше.
Но на пороге остановился.
Обернулся.
Банка с гвоздями стояла на загнетке.
А рядом, там, где его точно не было секунду назад, лежал... носок.
Его носок. Тот самый, который пропал ещё в первый день.
Чистый. Выстиранный. Пахнущий... мятой?
Андрей подошёл ближе. Поднял носок. Понюхал. Да, мята. И ещё что-то — полынь, что ли?
На загнетке, рядом с банкой, углём было нацарапано на доске:
«НАШЁЛСЯ. ПОСТИРАЛ. БОЛЬШЕ НЕ ТЕРЯЙ.»
Андрей стоял с носком в руках и не знал, смеяться или плакать.
Домовой... постирал мой носок.
Он сунул носок в карман и вышел на крыльцо.
Через час Андрей сидел на крыльце с кружкой растворимого кофе. Кофе был мерзким — порошок Nescafe, который он купил в деревенском магазине за копейки. Но горячим.
Он смотрел на деревню, просыпающуюся под утренним солнцем. Дым из труб. Куры. Лай собаки вдалеке.
Тишина.
Хорошая тишина. Не враждебная.
И вдруг из избы донеслось знакомое бульканье.
Андрей замер. Прислушался.
Булькало. Пыхтело. Пахло...
О господи.
Пахло кашей. Настоящей, божественной, той самой, которую Шнырь сварил в первый раз — золотистой, со сливочным маслом и чем-то ещё, от чего текли слюнки.
Андрей вскочил. Кружка выпала из рук, кофе плеснул на доски. Он ворвался в избу.
На загнетке стоял чугунок.
Дымился. Ароматом. Запах был таким плотным, что его можно было резать ножом.
Андрей подошёл. Заглянул внутрь.
Каша. Идеальная. Золотистая, рассыпчатая, с лужицей топлёного масла посередине. Пшено разбухло до нежности, каждое зёрнышко отдельно, как жемчужинка.
Рядом с чугунком лежал обрывок газеты. «Задрыщенский вестник» (он не знал, что в деревне вообще есть газета). На газете углём, кривыми, но старательными буквами было нацарапано:
Андрей перечитал три раза.
Потом сел на лавку.
Взял ложку. Зачерпнул кашу. Медленно. С благоговением.
Сунул в рот.
Вкус был...
Нет, это был не вкус. Это было воспоминание.
Детство. Дача. Бабушка, которая варила по утрам кашу на молоке из-под коровы. Запах дров. Тепло печи. Лето за окном.
Андрей жевал и чувствовал, как у него щиплет глаза.
Так вот как это должно быть.
Он доел. До последней крошки. Вылизал ложку. Потом чугунок.
Поставил на стол.
Посмотрел на записку.
И в этот момент его осенило.
Мастер-класс. Договор. Критерии приемки.
Он вскочил.
— Я знаю, что делать!
Андрей метнулся к рюкзаку. Вытащил ноутбук. Открыл. Батарея — 23%. Ладно, хватит.
Включил. Ноутбук загрузился — медленно, с натугой, будто тоже не верил, что в этой деревне возможна цивилизация.
Машинально глянул на значок Wi-Fi в углу экрана.
И обомлел.
Одна палочка. Слабенькая, дрожащая, но — есть!
Название сети: «
Андрей уставился на экран. Моргнул. Потёр глаза. Посмотрел снова.
Сеть всё ещё была там.
— Шнырь, — позвал он осторожно, — это... это ты?
Из печки донеслось невинное:
— А чё? Роутер у Зинки на чердаке валялся. Старенький такой, «Ростелеком». Я его подключил. Пароль — «каша123». Маленькими буквами.
Андрей медленно ввёл пароль.
Подключилось.
Интернет был. Медленный, с пингом в районе 500 мс, но — работал.
— Ты... — Андрей не нашёл слов, — ты настроил роутер?
— Ну а шо я, дурак? — обиженно отозвался Шнырь. — Триста лет живу, а прогресс не останавливается. Я в курсе. Просто не показывал. Не хотел, чтоб ты в телефоне зависал. А теперь вижу — работать надо. Деловой человек. Ладно уж.
Андрей сидел и смотрел на палочку Wi-Fi.
Домовой. Подключил. Интернет.
Он не знал, смеяться или плакать.
— Спасибо, — сказал он наконец.
— Не за шо, — буркнул Шнырь. — Только не качай там порнуху. Трафик лимитный.
Андрей фыркнул.
Открыл папку «
Это был его рабочий шаблон. Он использовал его для клиентов — строгий, юридически выверенный, с пунктами, подпунктами, приложениями.
Сейчас он его откроет. И напишет...
Договор с домовым. Который умеет настраивать роутеры.
Он усмехнулся. Безумие. Чистое безумие. Но — логичное.
Если ты не можешь победить систему — стань частью системы.
Пальцы застучали по клавиатуре.
Андрей остановился. Перечитал.
Звучит как договор аренды квартиры с привередливым соседом.
Идеально.
Он продолжил.
Андрей хмыкнул. Пункт 2.5 написал от души.
Он набирал дальше, уже входя в раж.
Андрей остановился. Улыбнулся. Это... это уже выглядело как настоящий контракт.
Осталось самое главное.
Андрей откинулся на спинку лавки.
Перечитал.
Это... это безумие. Но юридически выверенное безумие.
Он распечатал бы, но принтера не было. Пришлось переписать от руки на лист А4, вырванный из блокнота.
Почерк — корявый, но разборчивый. Он старался.
Когда закончил, взял листок. Встал перед печкой.
Откашлялся.
— Шнырь, — позвал он. — У меня предложение.
Тишина.
— Официальное. Деловое.
Из печки донеслось осторожное:
— Слушаю.
— Я написал договор. Между нами. Чтобы всё было честно, понятно и без подстав. Хочешь послушать?
Пауза. Потом:
— Валяй.
Андрей начал читать. Вслух. Медленно. С интонациями. Как на презентации перед инвесторами.
Когда Андрей дочитал до пункта 2.5 («
— Вот это правильно. Ненавижу это слово.
Андрей продолжил.
Дошёл до пункта 3.3.
Из печки донеслось возмущённое шипение.
— СТОП! — заорал Шнырь так, что в трубе ухнуло. — Вообще никогда?! Ты чё, охренел?!
Андрей вздрогнул.
— А что не так?
— Да всё не так! — Шнырь буквально захлёбывался от возмущения. — Я — дух! Понимаешь? Дух дома! Моя работа — создавать атмосферу! Это ж моя природа, как у птицы — петь! А ты мне: «никогда»! Да я без этого зачахну! Депрессия начнётся! Потеря смысла жизни!
Андрей задумался.
— Ладно. Тогда предлагай. Когда? И как часто?
— Ночью, — быстро сказал Шнырь. — Когда ты спишь. Часа с первого до четырёх. Это у меня пик вдохновения. Муза посещает. И... два раза в неделю. Не больше. Честно.
Андрей прикинул в уме. Три часа пугалок дважды в неделю...
— Ладно, — сказал он. — Но с условием: предупреждаешь за день. Чтобы я затычки приготовил.
— По рукам! — Шнырь был явно доволен. — Дополняй пункт!
Андрей дописал:
— Отлично, — одобрил Шнырь. — Дальше читай.
Андрей дочитал до пункта 4.1 (ответственность).
— О! — обрадовался Шнырь. — Вот это по-честному! Мне нравится. Но добавь: если каша совсем уж несъедобная, я имею право...
Он замолчал, подбирая слова.
— ...выразить художественный протест.
— Это как? — насторожился Андрей.
— Ну, написать на стене. Или нарисовать. Что-то символическое. Без мата, обещаю.
Андрей подумал.
— Хорошо. Но только на одной стене. И размер — не больше листа А4.
— А2, — сторговался Шнырь. — Я ж художник, мне пространство нужно.
— А3. Последнее предложение.
— Идёт!
Андрей дописал:
— Дальше, — поторопил Шнырь.
Андрей дочитал свой список до конца.
— Всё. Я закончил. У тебя есть дополнения?
— Есть! — обрадовался Шнырь. — Пункт 3.5. Записывай.
Андрей взял ручку.
— Диктуй.
— Я имею право на еженедельное подкармливание ворон, — начал Шнырь важно. — Местных. Они ко мне прилетают. Друзья, понимаешь? Старые знакомые.
— Ворон... — Андрей записывает. — И сколько их?
— Три. Каркуша, Гнусик и Мразь.
Андрей остановился. Поднял взгляд к печке.
— Погоди. Мразь?
— Ага, — Шнырь хмыкнул. — Она — стерва редкостная. Но имя заслужила честно. Утащила у меня сало прямо с загнетка. Нагло так. Смотрела в глаза и утащила. Я её с тех пор Мразью зову. Она, кстати, гордится.
Андрей покачал головой.
— Ладно. Дальше?
— Дальше — сало. Несолёное. Сто грамм в неделю. Ты покупаешь, а я раскладываю на крыше. Идёт?
Андрей пожал плечами:
— Мне не жалко. Сало дёшево. Записываю.
Он дописал:
— Идеально! — Шнырь был доволен. — Ну что, подписываем?
Пауза.
— А ты чё, серьёзно? — голос Шныря был осторожным, почти недоверчивым.
— Серьёзно. Это честно. Для обоих.
Тишина. Долгая.
Потом из печки, тихо, донеслось:
— Ладно. Неси сюда.
Андрей положил договор на загнеток.
Подписал свою часть. Размашисто. «
Потом отошёл.
— Твоя очередь.
Ничего не происходило.
Потом бумага задрожала. Поползла в сторону печки. Исчезла в тёмном провале дверцы.
Андрей слышал, как там, внутри, кто-то сопит. Шуршит. Скребёт чем-то.
Через минуту бумага вылетела обратно. Упала на загнеток.
Андрей поднял.
В графе «Исполнитель» стоял... отпечаток.
Не чернильный. Не от пальца.
Он был тёмный, слегка маслянистый. Пах дымом, печёным яблоком и чем-то древним — медью, золой, старой глиной.
Форма отпечатка была странной — вроде бы ладонь, но с тремя пальцами. Очень маленькая.
Под отпечатком кривыми буквами было нацарапано:
Андрей смотрел на подпись.
Потом медленно улыбнулся.
— Договорились, — сказал он.
— Договорились, — откликнулся Шнырь. И в его голосе не было издёвки. Только... уважение?
Андрей повесил договор на стену.
Гвоздём. Одним из тех, что вернул.
Гвоздь вошёл легко, почти сам. И, когда Андрей отошёл, бумага висела идеально ровно. Ни миллиметра вкось.
Шнырь поправил.
Он сел на лавку. Посмотрел на договор на стене.
В избе было тихо. Но тишина была другой. Не враждебной. Не напряжённой.
Рабочей.
Из печки донеслось довольное:
— Инвестор.
— Да?
— Спать иди. Завтра работы много. Крышу латать. Я глянул — там дыра. Скоро дожди.
Андрей усмехнулся.
— Спокойной ночи, Шнырь.
— И тебе, инвестор.
Андрей лёг на лавку. Натянул спальник.
Закрыл глаза.
И впервые за много дней заснул без страха.
Договор висел на стене. Ровно. Как маяк.
А из печки доносилось тихое, мерное дыхание. Почти как храп.
Дом спал.
Все его жильцы — видимые и невидимые — спали.
Вместе.
— Левее! ЛЕВЕЕ, ГОВОРЮ!
Андрей, стоя на шаткой лестнице с молотком в одной руке и доской в другой, попытался сдвинуться влево. Лестница качнулась. Доска выскользнула из-под мышки, с грохотом упала вниз.
— Блядь!
— Аккуратнее, инвестор! — Голос Шныря доносился откуда-то из трубы. — Доски не резиновые! Это вообще последняя нормальная была!
Андрей слез, поднял доску. Осмотрел. Цела. Слава богу.
Он полез обратно. Приставил доску к дыре в крыше — дыра действительно была с кулак, края прогнили, торчали щепки.
— Шнырь, держи второй конец, — попросил он, упираясь коленом в скат крыши.
— Держу, — отозвалось из трубы.
Доска вдруг перестала ёрзать. Замерла. Будто её кто-то невидимо прижал с другой стороны.
Андрей осторожно забил первый гвоздь. Потом второй. Третий.
— Ровно? — спросил он.
— Ровно. Давай четвёртый, для надёжности.
Андрей забил четвёртый. Отпустил доску. Она держалась. Крепко.
Он выдохнул.
— Готово.
— Молодец, — одобрил Шнyrь. — А балку видишь? Слева от тебя. Она того... подгнившая немного.
Андрей повернул голову. Балка действительно была тёмной, с трещинами.
— Эту тоже менять?
— Не, она жилая ещё. Просто покрась. Она обижена, что про неё пятьдесят лет забыли. Покрасишь — простит. Ещё сто лет простоит.
Андрей покачал головой, усмехаясь.
— Обиженная балка. Конечно. Почему бы и нет.
— Не смейся, — обиделся Шнырь. — У вас, у людей, тоже настроение от внимания зависит. У балок — то же самое.
Андрей слез с лестницы. Ноги затекли, руки ныли. Но крыша была залатана. Он посмотрел на своё творение. Криво, конечно. Но держится.
— Ну что, инвестор, — голос Шныря звучал довольным, — первый совместный проект завершён. Неплохо. Для городского.
— Спасибо на добром слове, — буркнул Андрей, вытирая пот со лба.
— Не за что. Теперь давай балку красить. И вороны сегодня. Не забыл?
Андрей вздохнул.
— Вороны. Точно. Сало купить надо.
— Купи. Они уже второй день ждут. Мразь вчера прилетала, смотрела на меня с укоризной.
Через час Андрей стоял в деревенском магазине перед прилавком и чувствовал на себе оценивающий взгляд продавщицы — бабы Нюры, лет шестидесяти, в выцветшем халате и с начёсом, пережившим перестройку.
— Сало, говоришь? — переспросила она, разглядывая его с подозрением. — Солёное али несолёное?
— Несолёное, — сказал Андрей. — Граммов сто.
Баба Нюра нахмурилась.
— Сто граммов сала несолёного... — Она явно пыталась понять, что за городской извращенец покупает несолёное сало такими порциями. — А чё так мало? На пробу, что ль?
— Нет, мне... этого достаточно, — Андрей не стал объяснять про договор с домовым и кормление ворон. Это прозвучало бы ещё безумнее, чем оно есть на самом деле.
Баба Нюра отрезала кусок, завернула в газету. Пробила на калькуляторе.
— Сорок рублей.
Андрей протянул деньги. Взял свёрток.
— Спасибо.
— Ага, — баба Нюра проводила его взглядом до двери, потом, как только он вышел, тут же развернулась к подсобке и крикнула: — Глаш! Глаша, ты это! Иди сюда!
Из подсобки вышла тётка Глаша — полная, в платке, с лицом, на котором было написано вечное недовольство миром.
— Чё?
— Вот этот москвич, что у Зинки избу купил... Сало несолёное купил. Сто грамм.
— Ну и чё? — Глаша пожала плечами.
— Да кто ж несолёное покупает? — Баба Нюра покачала головой. — Странный он. И вообще, вчера мимо шла — там у него на крыше что-то летало. Доски, что ли. Сами.
Глаша насторожилась.
— Сами?
— Сами. Он их не держал даже. Висели.
Глаша задумалась. Потом махнула рукой:
— Ладно, схожу гляну. Может, и правда чего не то.
Андрей, вернувшись к избе, полез обратно на крышу. Достал сало из газеты. Разложил на коньке — три аккуратных куска.
— Готово, — крикнул он в трубу. — Зови своих.
— Уже летят, — отозвался Шнырь довольно.
И действительно — не прошло и минуты, как откуда-то из леса, с противным карканьем, прилетела первая ворона.
Огромная. Чёрная. С матовым отливом перьев. Села на конёк крыши в метре от Андрея, посмотрела на него одним глазом — оценивающе, почти с презрением.
— Это Каркуша, — пояснил Шнyrь. — Она главная.
Каркуша подошла к салу деловой походкой, клюнула кусок. Проглотила. Каркнула одобрительно.
Следом прилетела вторая — поменьше, взъерошенная, нервная. Кружила над крышей, не решаясь сесть.
— Гнусик, — сказал Шнырь. — Он трусоватый. Но добрый.
Гнусик наконец приземлился, схватил свой кусок и тут же улетел на дерево — жрать в безопасности.
И последней, с наглым карканьем, влетела третья.
Крупная. С ободранным крылом и одним кривым когтем. Села прямо рядом с Андреем, посмотрела ему в глаза — нагло, вызывающе — и схватила кусок сала.
Но не свой.
Кусок Каркуши.
Каркуша взъерошилась, каркнула возмущённо. Мразь ответила ещё громче, с издёвкой, и улетела, держа в клюве чужое сало.
Каркуша, плюнув (Андрей не знал, что вороны умеют плеваться), схватила оставшийся кусок — тот, что был для Мрази — и тоже улетела.
Гнусик на дереве жалобно каркнул, глядя на пустой конёк крыши.
Андрей сидел на крыше и смотрел на этот спектакль с открытым ртом.
— Мразь, — с гордостью сказал Шнырь, — она такая. Характер. Но я её уважаю.
— Она только что устроила ворованный передел сала, — сказал Андрей.
— Ну да. Классика.
И тут Мразь вернулась. Села на трубу. Каркнула — громко, протяжно, торжествующе.
Этот звук разнёсся над всей деревней.
А потом к ней присоединились Каркуша и Гнусик. И ещё пять ворон, которые откуда-то прилетели на шум.
И все они разом начали орать.
Каркать.
Визжать.
Орать так, будто кто-то объявил ворониный рок-фестиваль.
Андрей зажал уши.
— ШНЫРЬ! ЧТО ЗА ХРЕНЬ?!
— Они радуются! — крикнул Шнырь. — Сало вкусное было!
— ОНИ ВСЮ ДЕРЕВНЮ РАЗБУДЯТ!
— Ну... это ненадолго. Минут пять. Потом угомонятся.
Но не угомонились.
Вороны орали, каркали, дрались между собой за право сидеть на трубе. Гнусик попытался занять место Мрази — та его клюнула. Он взвизгнул, упал с крыши, но в последний момент взлетел обратно.
Хаос. Чёрный, каркающий хаос.
И тут из соседнего двора вышла тётка Глаша.
В платке. С тяпкой в руках. Лицо красное от возмущения.
Она посмотрела на крышу. На Андрея, сидящего среди стаи ворон. На орущих, дерущихся птиц.
И замерла.
Рот открыт. Глаза широкие.
Андрей помахал ей рукой неуверенно:
— Добрый день...
Глаша не ответила.
Развернулась.
И быстрым, семенящим шагом пошла обратно к себе.
— Шнырь, — тихо сказал Андрей, — мне кажется, или мы только что попали в жопу?
— Попали, — согласился Шнyrь. — Глаша — местная сплетница. И стукачка. Через час вся деревня будет знать, что ты ворон кормишь.
— И что мне теперь делать?
— Молиться, инвестор. Молиться.
Вороны продолжали орать.
Через два часа к избе подъехала машина.
Белая «Лада Гранта» с полосой и мигалкой на крыше.
Андрей, сидевший на крыльце с кружкой кофе, поперхнулся.
— Шнырь... — прошептал он. — Полиция.
— Вижу, — отозвался голос из избы. — Участковый. Фёдор Иванович. Молодой ещё, но принципиальный. Глаша, небось, настучала.
Из машины вышел мужчина лет тридцати. Высокий, подтянутый, в форме, отглаженной до блеска. Фуражка сидела идеально. Ботинки начищены. Лицо — серьёзное, служебное.
Он достал планшет, огляделся и направился к крыльцу.
— Здравствуйте, — сказал он официально. — Участковый уполномоченный полиции Фёдор Иванович Карпов. Вы — Соколов Андрей Викторович?
— Я, — Андрей встал, вытер руки о джинсы.
— Поступила жалоба, — Фёдор Иванович открыл планшет, ткнул пальцем в экран. — От гражданки Агафьи Петровны Колесниковой. В жалобе указано: систематический шум, незаконная перепланировка, кормление птиц в целях создания антисанитарных условий и... — он запнулся, перечитал, — ...подозрение в занятии оккультными практиками.
Андрей моргнул.
— Оккультными практиками?
— Цитирую: «Вороны, летающие доски, разговоры с невидимым». — Фёдор Иванович поднял взгляд. — Вы можете это прокомментировать?
Андрей открыл рот.
Закрыл.
Как, блядь, это комментировать?
Из избы донеслось тихое хихиканье.
Андрей стоял на крыльце и лихорадочно соображал, что ответить.
Оккультные практики. Летающие доски. Разговоры с невидимым.
Всё это — правда. Чистая, стопроцентная правда. Но если он сейчас скажет: «Да, я разговариваю с трёхсотлетним домовым, и он мне помогает чинить крышу», его заберут. Не в участок — сразу в психушку.
— Ну? — Фёдор Иванович ждал, держа блокнот на жёсткой обложке и ручку наготове. — Слушаю вас.
— Я... — Андрей сглотнул. — Я крышу чинил. Это правда. Но без перепланировки. Просто дыру залатал.
— Документы на ремонтные работы есть?
— На... на заделывание дыры? — Андрей растерялся. — А они нужны?
— Если работы затрагивают конструктивные элементы здания — да, — отчеканил Фёдор Иванович, поднося ручку к блокноту.
Из избы донеслось едва слышное:
— Инвестор, держись. Щас я ему помогу.
Андрей похолодел.
Нет. Шнырь. Не надо. Не надо ему "помогать".
Но было поздно.
Участковый щёлкнул колпачком.
Ручка дёрнулась в его руке.
Брызнула.
Чернила хлынули фонтаном — прямо в лицо участковому.
Синие. Жирные. Липкие.
Фёдор Иванович замер. Чернила стекали с носа, с подбородка, капали на форму.
— Что за... — он вытер лицо рукой, размазав чернила ещё сильнее.
Из избы донеслось довольное, булькающее похрипывание, будто там кипел самый весёлый на свете самовар.
Андрей прикусил губу, чтобы не заржать.
Участковый достал из кармана платок. Белый, отглаженный. Начал вытирать лицо. Платок моментально стал синим. Лицо — тоже. Чернила только размазывались, въедаясь в кожу.
— Бракованная... — проворчал Фёдор Иванович, швыряя ручку на землю. — Китайское дерьмо.
Он сунул руку в карман — за запасной ручкой.
Покопался. Нахмурился.
— Где... — он проверил второй карман. Третий. Похлопал себя по бокам. — Была же запасная!
Ничего.
Он снял фуражку, собираясь провести рукой по волосам от досады.
И увидел.
На дне фуражки, аккуратно, лежала ручка.
Фёдор Иванович медленно достал её. Посмотрел на ручку. Потом на фуражку. Потом на Андрея.
— Я её туда не клал, — сказал он тихо.
— Может, забыли? — предложил Андрей с натянутой улыбкой.
— Я никогда не кладу ручку в фуражку, — Фёдор Иванович надел её обратно.
Он щёлкнул новой ручкой. Попробовал написать в блокноте.
Ручка писала.
Но не буквами.
На странице появилось: «КУКАРЕКУ».
Фёдор Иванович замер. Посмотрел на надпись. Потом на ручку.
Щёлкнул ещё раз. Попробовал снова.
«КУКАРЕКУ».
Он попробовал написать своё имя.
«КУКАРЕКУ КУКАРЕКУ КУКАРЕКУ».
Лицо участкового, синее от чернил, медленно краснело.
— Что за... — он тряхнул ручкой, — ...чёрт?
Со стороны печи раздалось довольное повизгивание.
Андрей стоял и пытался не ржать. Уголки его губ дёргались, как на рыболовной леске, но всё остальное лицо было ледяным и неподвижным.
Фёдор Иванович швырнул ручку на землю рядом с первой.
— Ладно, — процедил он сквозь зубы, вытирая остатки чернил платком. — Без ручки обойдусь. Продолжим устно.
Он достал рацию с пояса. Нажал кнопку.
— Дежурная часть, это Карпов. Приём.
Рация зашипела. Потом из неё донеслось:
— Ой, при луне, при луночке...
Фёдор Иванович вздрогнул.
— Что?
— Стояла тёща на крылечке...
Голос был мужским, хриплым, с деревенским прищуром. Пел частушку. С чувством.
— А зятёк с горы катился...
— Дежурная часть! — рявкнул Фёдор Иванович в рацию. — Прекратите немедленно!
— И об тёщу приземлился!
Рация захихикала и замолчала.
Участковый стоял, тяжело дыша, глядя на рацию в руке.
— Это... — он облизнул губы, — ...это технический сбой.
— Наверное, — согласился Андрей, из последних сил сдерживая смех.
Фёдор Иванович сунул рацию обратно на пояс. Посмотрел на Андрея долгим взглядом. Лицо его было синим в разводах, платок — насквозь промокшим чернилами.
— Вы... вы чем-то занимаетесь здесь? Чем-то... необычным?
— Ремонтом, — соврал Андрей. — Обычным ремонтом.
— Ага, — Фёдор Иванович явно не верил. — Ремонтом.
Он огляделся. Взгляд упал на крыльцо.
Там, на ступеньках, лежал Тимофей Котофеич.
Огромный. Рыжий. С проплешиной на боку. Смотрел на участкового жёлтыми глазами, полными глубокого презрения к представителям власти.
Фёдор Иванович шагнул ближе. Посмотрел на кота.
Кот посмотрел на него.
Медленно. Не мигая.
Потом зевнул — широко, обнажая клыки размером с ноготь.
И произнёс голосом Евгения Леонова, устало и философски:
— Нам и здесь неплохо...
Фёдор Иванович подскочил.
— ОН ГОВОРИТ!
— Что? — Андрей изобразил удивление. — Кто?
— КОТ! ОН ТОЛЬКО ЧТО СКАЗАЛ «НАМ И ЗДЕСЬ НЕПЛОХО»!
Андрей посмотрел на кота. Кот лежал неподвижно, облизывал лапу.
— Фёдор Иванович, — Андрей сделал максимально обеспокоенное лицо, — может, вам отдохнуть надо? Может, на солнце перегрелись? Или чернила в глаза попали?
— Я НЕ ПЕРЕГРЕЛСЯ! — участковый показал дрожащей рукой на кота. — Я слышал! Он говорил!
Тимофей Котофеич поднял голову. Посмотрел на участкового с лёгким интересом.
Потом изрёк, голосом Анатолия Папанова, с издёвкой:
— Я не волшебник. Я только учусь.
Фёдор Иванович побледнел.
Отступил на шаг.
Потом ещё на один.
— Вы... вы... — он ткнул пальцем в сторону избы, — вы тут что-то не то делаете! Я это чувствую!
Андрей сделал шаг вперёд. Взгляд его был максимально искренним, почти радостным.
— О! — он широко улыбнулся. — Вы тоже его слышите? Домового? Здорово, правда?!
Участковый замер.
— Домового?
— Ну да! — Андрей заговорщически понизил голос. — Он тут живёт. Триста лет. Очень дружелюбный. Правда, иногда шутит. Вот сейчас, наверное, вам в ухо что-нибудь шепнёт...
— ЧТО?!
Фёдор Иванович схватился за ухо, будто его кто-то укусил.
Из избы донеслось тихое:
— Жена твоя вчера с соседом Витькой чай пила. До полуночи.
Участковый побелел окончательно.
— Откуда... — прошептал он. — Откуда вы это знаете?
Андрей пожал плечами:
— Я не знаю. Это он знает. Шнырь. Домовой. Он всё видит.
Фёдор Иванович стоял, тяжело дыша, глядя в пустоту. Лицо синее. Форма в чернильных пятнах. Руки дрожат.
Потом медленно развернулся.
Пошёл к машине.
Быстро. Почти бегом.
— Куда вы? — крикнул Андрей. — А жалоба?
Фёдор Иванович обернулся на ходу.
— Жалоба... жалоба необоснованна! — крикнул он, не останавливаясь. — Нарушений не выявлено! Всего доброго!
Он запрыгнул в машину, завёл мотор с пол-оборота.
«Гранта» рванула с места, подняв облако пыли.
Андрей стоял посреди двора и смотрел ей вслед.
Потом медленно обернулся к избе.
— Шнырь...
— Да? — голос был невинным.
— Про жену и соседа Витьку... это правда?
— Ну а то! — обиделся Шнырь. — Я ж не вру. Сам видел позавчера. Они чай пили. С тортом. До полуночи. Болтали о всякой фигне. Витька ей крыльцо обещал починить.
— И всё?
— Ну да. А что, думал, я про измену намекал? — Шнырь фыркнул. — Да я так, для нервов. Участковые тоже люди. Пусть побеспокоится.
Андрей сел на крыльцо.
Тимофей Котофеич подошёл, потёрся о его ногу.
— Красота-то какая, — довольно промурлыкал он.
Из избы донеслось:
— Инвестор.
— Да?
— Мы красавцы.
Андрей засмеялся. Впервые за всё время — искренне, от души.
— Красавцы, — согласился он.
Вечер.
Солнце село за лес, окрасив небо в рыжие и фиолетовые полосы. Деревня затихла. Где-то лаяла собака. Из соседнего двора доносился стук топора — кто-то колол дрова на зиму.
Андрей сидел за столом с кружкой чая. Горячего, крепкого, с травами. Пахло чабрецом и мятой.
Он налил вторую кружку. Поставил её на край стола, ближе к печке.
— Держи, — сказал он. — Твоя.
Из печки донеслось удивлённое:
— Мне?
— Тебе. Ты ж кашу ешь. Значит, и чай можешь.
Пауза.
Кружка медленно поползла по столу. Сама. Скользнула к самому краю печки. Исчезла внутри — в тёмном провале дверцы.
Послышалось осторожное хлебание.
— ...Ничё так, — оценил Шнырь. — Крепкий. Душистый. Зачёт.
Андрей усмехнулся, отпивая из своей кружки.
Они сидели в тишине.
Андрей смотрел в окно. На звёзды, которые уже начинали проступать на тёмном небе.
— Шнырь, — позвал он.
— Слушаю.
— А участковый этот... думаешь, вернётся?
Шнырь хмыкнул.
— Не-а. Напугали мы его крепко. Месяца три точно не сунется. А там — забудет. Люди быстро забывают, что им страшно.
Андрей усмехнулся.
— Мы... — он повторил это слово, смакуя. — Мы его напугали.
— Ну да. Мы, — в голосе Шныря послышалась усмешка. — Команда, инвестор. Ты и я. Красавцы.
Андрей допил чай. Поставил кружку на стол.
Посмотрел на договор, висевший на стене. На кривые буквы. На трёхпалый отпечаток.
Из печки вылетела пустая кружка. Аккуратно приземлилась на стол рядом с его.
— Слышь, инвестор, — Шнырь вдруг стал серьёзным. — Ты там вообще... того... не жалеешь? Что сюда приехал?
Андрей молчал. Долго.
Смотрел на две кружки. Рядом. Пустые.
Неделю назад он был в Москве. В своей квартире. С кредитами, дедлайнами, бессонницей. Пил кофе из автомата. Смотрел в экран ноутбука по двенадцать часов в сутки.
Был ли он счастлив?
Нет.
Чувствовал ли он сбея живым?
Тоже нет.
А сейчас?
Сейчас он сидел в старой избе, пил чай с домовым, чинил крышу, кормил ворон и пугал участковых.
И впервые за много лет чувствовал, что... дышит.
— Знаешь что, Шнырь? — Андрей медленно улыбнулся. — Начинаю не жалеть.
Из печки донеслось довольное:
— Ну и славно. А то я уж думал, совсем городской безнадёжный.
Андрей засмеялся.
— Нет. Не безнадёжный.
Он встал. Взял обе кружки. Сполоснул в тазу. Поставил сушиться.
— Ладно, — сказал он, потягиваясь. — Пойду спать. На печи, если не против?
— Давай, — разрешил Шнырь. — Я на загнетке посплю. Места хватит.
Андрей забрался на печь. Тёплая. Почти горячая, но приятно. Подложил под голову свёрнутую куртку. Натянул спальник.
Тимофей Котофеич запрыгнул следом. Устроился у ног. Тяжёлый, тёплый, мурлыкающий.
За окном шумел ветер в деревьях. Скрипели доски. Где-то вдалеке ухала сова.
— Шнырь, — позвал Андрей в темноту.
— Ага?
— Спокойной ночи.
— И тебе, инвестор.
Дом жил. Дышал.
И Андрей, лёжа на тёплой печи, слушал этот дыхание — скрип балок, шорох мышей под полом, тихое сопение Тимофея.
Впервые за много лет — он был дома.
Прошло три недели.
Андрей сидел на крыльце с кружкой растворимого кофе и смотрел на дом так, как смотрят на сданный проект — с удовлетворением от работы и странной пустотой внутри.
Крыша залатана. Забор покрашен (не радужный, а нормальный, серый). Окна заделаны. Даже дрова сложены поленницей, как учил Игнат: «Чтоб воздух гулял, а не застаивался».
Дом был... хорош. Не евроремонт, конечно. Не лофт. Но добротный, крепкий, живой.
Андрей достал телефон, открыл заметки. Там лежал файл «Бизнес-план_Задрыщенск_v.17_final.xlsx».
Он долго смотрел на список, потом дописал:
Закрыл файл.
Допил кофе — горький, противный, растворимый. Но согревающий.
Встал.
Пора варить кашу.
---
На кухне пахло деревом, печью и чем-то ещё — знакомым, домашним, забытым. Андрей достал из буфета крупу, молоко из банки (Игнат вчера принёс, от Дашки), масло, завёрнутое в промасленную бумагу.
Насыпал пшено в чугунок — не отмеряя стаканами, а так, горстью, как показывала Зина. Налил молоко — «чтоб покрывало на два пальца». Поставил на печку.
Мешал. Вовремя. Не отвлекаясь на телефон.
Масло положил щедро — «кашу маслом не испортишь». Сахару чуть-чуть — Шнырь сладкоежка. Соли на кончике ложки — чтобы вкус проявился.
Запах пошёл правильный. Сладковатый, тёплый, как детство.
Когда каша была готова, он поставил чугунок на загнеток. Рядом, как всегда, стояла старая Зинина кружка. Эмалированная, с отбитым краем, с выцветшими ромашками.
Пустая.
Шнырь её не убирал. Три недели. Стояла себе, молчала. Как укор. Как память.
Андрей смотрел на неё долго.
Потом тихо, сам себе, сказал:
— Дом скучает. И не только дом.
Из печки донеслось одобрительное сопение.
— О, инвестор, — Шнырь был в хорошем настроении, — масла не пожалел. Учишься, значит. Ещё пару месяцев — и можно жену искать.
Андрей фыркнул:
— Спасибо на добром слове. Может, в анкете на Мамбе напишу: «Умею варить кашу. Договорился с домовым. Рекомендации прилагаются».
— Рекомендацию дам, — Шнырь хмыкнул. — «Городской, тупой, но обучаемый. Брать можно, но осторожно. С испытательным сроком».
Андрей засмеялся. Сел на лавку. Посмотрел в окно — на огород, на яблоню, на забор, который он сам красил (руки до сих пор ныли).
А потом подумал.
Всерьёз.
План провалился. Это факт.
Эко-лофт не будет. Хостел не будет. Инвестиция не окупится. Четыреста тысяч — в трубу. Точнее, в печку.
Андрей кивнул сам себе.
Решение пришло чётко, как цифра в балансе.
Он встал. Пошёл в комнату. Достал из рюкзака ключи — тяжёлые, железные, старые, с ржавым кольцом. Положил их на стол.
Посмотрел на договор, висящий на стене в самодельной рамочке из реек. Улыбнулся.
— Шнырь, — позвал он.
— Слушаю, инвестор.
— Договор расторгаем. По взаимному согласию. Пункт 5.3.
Тишина.
Потом из печки донеслось осторожное:
— Ты чё, серьёзно?
— Серьёзно.
Пауза. Долгая.
Андрей снял договор со стены. Аккуратно. Сложил вдвое. Положил рядом с ключами.
— Зина придёт, — сказал он. — Отдам ей.
Из печки послышалось довольное сопение.
— А ты?
Андрей задумался.
— А я... я буду приезжать. Если можно. В гости. На кашу. Поговорить с тобой. С котом.
— Гость — это даже лучше, — Шнырь оживился. — Гости приезжают, каши наедаются и уезжают. Не надоедают. Ты приезжай. Только предупреждай, чтоб я кашу к твоему приезду сварил.
Андрей засмеялся.
— Договорились.
Кивнул и вышел на крыльцо.
Ждать Зину.
Через час вдалеке показались знакомые фигуры. Зина и Игнат шли по улице, неспешно о чём-то разговаривая. Игнат, как обычно, что-то тащил — на сей раз мешок, судя по виду, с луком.
— Инвестор! — окликнул Игнат, ещё за несколько метров. — А мы мимо, к тебе заглянуть решили. Как оно?
— Заходите, — Андрей встал, распахнул калитку шире. — Сам как раз хотел вас позвать.
Зина, проходя мимо, оценивающе скользнула взглядом по его лицу, по дому. Не сказала ничего, только чуть кивнула. Но в её глазах мелькнуло что-то понимающее, словно она уже знала, о чём пойдёт речь.
Он проводил их в дом.
Зина вошла первой. Остановилась на пороге, обвела избу медленным, внимательным взглядом. Молчала. Потом прошлась, погладила ладонью стол, подоконник, прикоснулась к свежепобеленному косяку двери.
— Ох, — выдохнула она наконец, и это был тёплый, полный одобрения звук. — Похорошел дом-то... Ожил. Чувствуется рука.
Она заметила синие наличники. Замерла.
— Синие... — прошептала она — молодец, инвестор. Как новые.
Андрей пожал плечами:
— Да чего там. Случайно краску в сарае нашел. Синюю. Решил обновить цвет.
— Не случайно, — уверенно сказала Зина, качая головой. Улыбка тронула уголки её губ. — Ничего тут не бывает случайно. Дом сам подсказывает, если слушать. Вижу, ты начал слышать.
Она обошла всю избу, заглянула во все углы, открыла печную дверцу — будто проверяя дыхание старого друга. Потом её взгляд упал на чугунок, стоявший на загнетке.
— Каша? — удивилась она, подходя ближе. — Сам?
— Сам, — кивнул Андрей. — Учусь потихоньку.
Зина зачерпнула ложку, попробовала. Жевала не спеша, оценивая.
— С душой, — заключила она. — Не шедевр, но для начала — хорошо. Обучаемый ты, оказывается.
Андрей почувствовал неожиданную гордость от этой простой похвалы. Он провёл её к столу, где уже лежали тяжёлые ключи и сложенный договор.
Зина села на лавку. Взгляд её скользнул по ключам, по бумаге. Потом медленно поднялся на Андрея. В её глазах не было ни удивления, ни вопроса. Было тихое, усталое понимание. Как будто она ждала этого момента три недели. Как будто видела его ещё тогда, когда впервые протягивала ему эти ключи.
— Ну что, инвестор, — сказала она тихо, без тени иронии в голосе. — Дошёл?
Вопрос прозвучал так просто и прямо, что у Андрея перехватило дыхание.
— Дошёл, — ответил он так же тихо. — Дом ваш. Забирайте обратно.
Он отодвинул ключи к ней по столу. Зина не стала их сразу брать. Она положила руку на договор, потрогала шершавую бумагу.
— А я уж думала, придётся тебя выкуривать, — сказала она вдруг, и в её голосе прозвучала знакомая, чуть хрипловатая усмешка.
Андрей уставился на неё.
— Выкуривать?
— Ну да, — Зина наконец взяла ключи, сжала их в ладони. Тяжёлое железо мягко звякнуло. — Говорила Шнырю: «Давай, устрой ему чего-нибудь, чтоб прозрел побыстрее». А он: «Нет, пусть сам доходит. Так ценнее». Упертый дух, прямо как я.
Из печки донеслось обиженное фырканье:
— Я не упрямый! Я — педагог с трёхсотлетним стажем! Торопить — только портить!
Андрей обернулся к печке, потом снова посмотрел на Зину. Картинка сложилась в голове с щелчком.
— Так вы... вы с ним... заодно…разводили меня?
Зина и голос из печи ответили хором, с идеальной синхронностью:
— Воспитывали!
Андрей засмеялся. Долго. Искренне. До слёз.
— Ну вы и... педагоги, блин.
Зина похлопала его по плечу:
— Хорошие педагоги. Ты же научился. И кашу варить, и носки стирать, и с духами договариваться. Институт нервно курит в сторонке.
Андрей вытер глаза. Выдохнул.
— Только это... деньги пока не верну, — Зина сложила ключи в карман передника. — Я их Ваське одолжила. Корову покупал. Молодую, дойную. Обещал вернуть к весне.
— Не надо, — Андрей махнул рукой.
— Как не надо? Триста тысяч!
— Это как отпуск, — Андрей пожал плечами. — Люди на море тратят столько же. Остаются фотки и похмелье. А я потратил на курс по жизни. С домовым, котом и воронами. ROI — бесценен.
Зина смотрела на него долго. Потом кивнула:
— Дорогой курс вышел.
— Зато эффективный. В резюме напишу: «Опыт взаимодействия с паранормальными активами. Успешно завершённый проект управления конфликтами с нематериальными стейкхолдерами».
Зина засмеялась. Встала. Погладила стол ещё раз, печку, подоконник.
— Ну ты и молодец, инвестор. Главное понял — счастье не в том, чтобы всё держать, а в том, чтобы вовремя отпускать.
Она направилась к двери. На пороге остановилась. Обернулась:
— А ты куда теперь?
Андрей пожал плечами:
— Не знаю. Может, в Москву. Но не на старое место. Не хочу быть бизнес-коучем, который учит людей инвестировать в себя, а сам не живёт.
Зина кивнула:
— Правильно. Найдёшь себе дело по душе. Вижу — найдёшь.
Пауза.
— И гостем частым будешь, — добавила она. — Приезжай, когда захочешь.
— Обещаю.
Зина вышла на крыльцо. Игнат, стоявший у забора с пустым мешком, тут же ожил:
— Ну чё, Зин? Всё?
— Всё, Игнат. Пошли домой.
Они пошли вместе. Игнат семенил рядом, что-то бубнил, Зина кивала, отвечала коротко.
Андрей смотрел им вслед.
Потом вернулся в избу.
---
Вечер. Последний вечер в доме.
Андрей сидел у печки. Смотрел на огонь — он просочился сквозь щели дверцы, плясал рыжими бликами на стенах.
— Шнырь, — позвал он тихо.
— Слушаю, инвестор.
— Ты меня запомнишь?
Шнырь фыркнул:
— Дурак. Конечно запомню. Ты первый, кто договор подписал. Это ж в анналы войдёт.
— В какие анналы?
— Домовьи. Мы летописи ведём. Устные, конечно, но ведём. У меня там целая глава будет: «Как я городского идиота разуму учил. Успешный кейс».
Андрей засмеялся:
— Спасибо за характеристику.
— Не за что. Ты хороший идиот. Обучаемый. Это редкость.
Пауза. Треск углей. Тихий вздох дома.
— И тебе спасибо, инвестор, — Шнырь стал серьёзнее. — Ты молодец.
— За что?
— За то, что не сдался. И договор подписал. И Зине дом вернул. И кашу научился варить. Ты хороший мужик получился. Я горжусь.
Андрей молчал. Смотрел на огонь. Чувствовал, как что-то сжимается в груди.
— Спокойной ночи, Шнырь.
— И тебе, инвестор. Спи. Завтра дорога.
---
Утро встретило его солнцем, петухами и Тимофеем Котофеичем, лежащим на капоте Range Rover'а.
Андрей вынес рюкзак. Закинул в багажник. Обошёл машину, проверяя колёса (привычка). Кот наблюдал за ним с высоты капота, как царь за суетой простолюдинов.
Андрей подошёл. Почесал за ухом. Кот заурчал — низко, басовито.
— Ну чё, Тимоха. Не скучай.
Кот приоткрыл один глаз. Посмотрел. Помолчал. Потом произнёс голосом Евгения Леонова, медленно, с чувством:
— Счастливо оставаться...
Пауза.
— А нам и здесь неплохо.
Андрей засмеялся. Махнул рукой. Сел в машину.
Завёл. Мотор заурчал ровно, без капризов.
Он посмотрел в зеркало заднего вида. На избу. На синие наличники. На дым из трубы — тонкий, прямой, спокойный.
Шепнул:
— Пока, дом.
Дом скрипнул. Тихо. Как вздох.
Андрей выехал со двора. Покатил по грунтовке. Деревня поплыла мимо — избы, огороды, коровы, куры, баба Нюра у магазина с тряпкой в руке.
Он смотрел в зеркало, пока изба не исчезла за поворотом.
Потом выдохнул.
И поехал.
Вперёд.
Через неделю. Утро. Деревня.
Зина сидела на крыльце с кружкой чая. Рядом, на лавке, устроился Игнат. Жевал пирожок с капустой, прихлёбывал чай, щурился на солнце.
— Зин, — сказал он, прожевав, — а инвестор-то точно справится? Всё у него хорошо будет?
Зина отпила чай. Посмотрела на дорогу — пустую, пыльную, уходящую в лес.
— Справится. Вижу — всё хорошо будет.
Игнат не удивился. Он давно знал, что она видит. Не всё, не всегда. Но важное — видит.
— Дело найдёт?
— Найдёт. И семья будет. И счастье.
— А если б ты ему дом не продала?
Зина пожала плечами:
— Не научился бы. Сгорел бы в городе. Или спился. Или в депрессию ушёл. Видела я таких.
Она допила чай. Поставила кружку на крыльцо. Посмотрела на небо — ясное, высокое, с редкими облаками.
— Хотя... — задумалась она. — Чувствую, что ещё кто-то приедет. Скоро.
Игнат насторожился:
— Кто?
— Девчонка. Городская. Тоже тупая. — Зина усмехнулась. — Может, и её учить придётся.
— Опять работа?
— Ну а то. На пенсии скучно.
Игнат допил чай. Откашлялся. Покрутил кружку в руках. Покраснел.
— Зин...
— Ага?
— Ты... это... — Он мялся, как школьник перед доской. — В кино сходишь со мной? В районе. На выходных. Фильм новый показывают.
Зина посмотрела на него удивлённо:
— В кино? Игнат, тебе шестьдесят пять!
— Ну и что? — Игнат покраснел ещё сильнее. — Люди и в восемьдесят ходят.
Зина ухмыльнулась:
— Говори уж сразу — позвал, потому что страшно одному.
— Да нет... — Игнат отвёл взгляд. — Я просто... думал, вместе веселее...
Зина помолчала. Допила чай. Вытерла губы платком.
— Ладно, пойдём. Только попкорн покупаешь.
Игнат обрадовался, как ребёнок:
— Куплю!
— И мороженое.
— И мороженое!
— И за билеты платишь.
— И за билеты!
Зина засмеялась:
— Прямо как инвестор — три недели вокруг избы ходил, а потом сразу всё понял. И ты так же — тридцать лет дрова носишь, а в кино позвать боялся.
Игнат почесал затылок:
— Ну... я тормоз.
— Зато надёжный.
Из избы донёсся вопль:
— Ну наконец-то! А то я уж думал, век буду ждать! Игнат, ты там предложение делай, чё тянешь?!
Игнат подскочил:
— Какое предложение?!
— Ну обычное! «Выходи за меня!» Чё, страшно?
— Шнырь, заткнись! — рявкнул Игнат.
Зина хохотала так, что слёзы потекли.
— Ой, не могу... Шнырь, ты его в инфаркт введёшь!
Игнат сидел красный, как помидор, и пытался спрятать лицо в ладонях. Из печки доносилось довольное похрюкивание.
На крыльцо выпрыгнул Тимофей Котофеич. Уселся между ними. Посмотрел на Игната долгим, оценивающим взглядом. Потом перевёл взгляд на Зину.
И произнёс голосом Фаины Раневской, с ехидцей:
— Женщина после сорока — как Австралия. Все знают, что она есть, но никто туда не едет.
Повисла тишина.
Зина уставилась на кота.
Игнат — тоже.
Потом Зина медленно потянулась к венику, стоявшему у двери.
— Тимофей Котофеич, — сказала она очень спокойно, — повтори-ка.
Кот понял, что перегнул. Вскочил. Хвост трубой. Рванул с крыльца, на ходу крикнув голосом Георгия Вицина:
— Я не трус, но я боюсь!
Исчез за углом.
Зина опустила веник. Покачала головой.
— Вот гад рыжий... Фаину Раневскую нашёл цитировать.
Игнат осторожно хихикнул. Зина посмотрела на него — строго. Игнат замолчал.
Потом она сама усмехнулась:
— Хотя... насчёт Австралии он, может, и прав.
Игнат покраснел снова, но на этот раз улыбнулся.
Они сидели на крыльце, пили чай, болтали о погоде, об урожае, о том, что у Васьки корова телёнка принесла.
Тепло. Спокойно.
Из печки доносилось мерное сопение — Шнырь дремал, довольный жизнью.
А потом — вдалеке — послышался звук.
Тонкий. Визгливый. Нарастающий.
Мотор. Маленький, истеричный.
Зина подняла голову. Прислушалась.
— Едет кто-то.
Игнат встал. Вышел за калитку. Посмотрел на дорогу.
— Машинка какая-то... — он прищурился. — Розовая, что ли?
Зина встала рядом.
По грунтовке, подпрыгивая на ухабах, несся ярко-розовый Mini Cooper. Весь в наклейках — единороги, радуги, надписи блестящими буквами: «#GIRL BOSS», «#HAPPY VIBES», «FOLLOW ME @KARINA_WILD».
Машинка затормозила у избы с визгом тормозов и облаком пыли.
Дверь распахнулась.
Выпрыгнула девушка.
Лет двадцать три. Высокая, стройная. Джинсы с дырками, которые стоили дороже, чем Игнатов трактор. Футболка с надписью «POSITIVE ENERGY ONLY». Кроссовки белые, ослепительные. Волосы — выкрашены в омбре от розового до фиолетового. На лице — огромные солнечные очки. В руке — селфи-палка.
Она огляделась, вскинула селфи-палку, включила камеру:
— ЙОООУ, РЕБЗЯЯЯ! — заорала она в камеру таким голосом, что куры в соседнем дворе взорвались квохтаньем. — ЛАЙК ЗА ЭКСКЛЮЗИВ! МЫ В САМОЙ НАСТОЯЩЕЙ ГЛУШИ, ГДЕ, ПО СЛУХАМ, ЖИВЁТ ВЕДЬМА! НАСТОЯЩАЯ, БЕЗ ФЕЙКОВ! ЩАС ДОСТАНЕМ ЕЁ!
Она развернулась на сто восемьдесь градусов, снимая избу, огород, Зину, Игната.
— СМОТРИТЕ, КАК ТУТ АУТЕНТИЧНО! ВИНТАЖ, ОЛДСКУЛ, ВОТ ЭТО ВСЁ!
Зина стояла и смотрела на неё с выражением лица, какое бывает у человека, увидевшего инопланетянина.
Игнат отступил на шаг.
Из печки донеслось тихое:
— О господи...
Девушка заметила на крыльце Тимофея Котофеича, который как раз вернулся и теперь лежал, вальяжно раскинувшись.
— О БОГИ! — завизжала она. — КАКОЙ ГИГАНТСКИЙ КОТИК!
Она подбежала. Ткнула камерой прямо в морду коту.
— СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ ДЛЯ КАМЕРЫ! МОИ ПОДПИСЧИКИ УЖЕ ТЕБЯ ОБОЖАЮТ!
Тимофей Котофеич приоткрыл один глаз.
Посмотрел на неё.
Долго.
С глубоким, вселенским, накопленным за годы презрением ко всему человечеству и особенно к его шумной части.
Медленно зевнул — широко, обнажая клыки.
И произнёс голосом Владимира Басова, устало и обречённо:
— Опять...
Девушка замерла. Камера выпала из рук. Упала в траву.
— ОН... ОН ГОВОРИТ?!
Кот повернулся к ней другим боком. Закрыл глаза. И добавил голосом Анатолия Папанова, с интонацией человека, объясняющего очевидное:
— Свободу попугаям.
Девушка стояла с открытым ртом.
Зина посмотрела на Игната. Игнат — на Зину.
Из печки донеслось тихое, довольное хихиканье.
Зина вздохнула. Сняла передник. Повесила на гвоздь у двери.
— Ну чё, Игнат, — сказала она спокойно, — накрывай на стол. Гостья у нас.
Игнат кивнул. Побрёл в дом.
Зина посмотрела на девушку. Та всё ещё стояла, глядя на кота, как на восьмое чудо света.
— Заходи, дочка, — позвала Зина. — Чаю попьёшь. Пирожков поешь. Потом поговорим.
Девушка медленно подняла камеру. Нажала «стоп». Сунула в карман. Обернулась.
— Вы... вы та самая... ведьма?
Зина усмехнулась:
— Смотря что ты ведьмой называешь. Заходи. Не бойся. Не съем.
Тимофей Котофеич, не открывая глаз, пробормотал голосом Евгения Леонова:
— Красота-то какая... Лепота...
И захихикал.
Тихо.
Довольно.
Зина поднялась на крыльцо. Обернулась. Посмотрела на дорогу — туда, куда неделю назад уехал белый Range Rover.
Улыбнулась.
— Ну что ж, — пробормотала она себе под нос. — Начинаем заново.
Она вошла в избу. Дверь закрылась за ней с тихим скрипом.
Снаружи остались только куры, клевавшие зерно, да Тимофей Котофеич, дремавший на крыльце.
А у калитки стоял розовый Mini Cooper, сверкая на солнце наклейками и обещанием новых приключений.
Деревня Задрыщенск продолжала жить.
Как жила триста лет.
Как будет жить ещё столько же.
Потому что в ней есть дом.
Живой.
С печкой, которая дышит.
С домовым, который помнит.
И с Бабой Зиной, которая знает:
Иногда людям нужно не помогать.
А учить.
Жёстко.
С юмором.
И с любовью.
КОНЕЦ.
P.S.
В Москве, в квартире на двадцать третьем этаже, Андрей Соколов сидел за ноутбуком и смотрел на пустой экран.
Курсор мигал. Ждал.
Он набрал:
«Ищу работу. Опыт: умею договариваться с невозможным.»
Усмехнулся. Стёр.
Набрал заново:
«Консультант по сложным переговорам. Специализация: конфликты, которые кажутся неразрешимыми. Рекомендации прилагаются.»
Сохранил.
На столе рядом с ноутбуком лежал кирпичик от печки — красный, тёплый, пахнущий дымом.
Андрей взял его. Подержал в руках.
Улыбнулся.
И начал писать резюме.
Новое.
Честное.
Для новой жизни.
А на подоконнике, в банке из-под кофе, стояли полевые цветы — васильки, ромашки, зверобой, какие-то жёлтые, названия которых он не знал.
Он собрал их в Задрыщенске. Перед отъездом. На поляне у леса.
Засушил.
Чтобы помнить.
Что счастье бывает простым.
Как каша на молоке.
Как дом с печкой.
Как кот, который цитирует кино.
И как Баба Зина, которая продала дом не для денег.
А для того, чтобы спасти идиота, который этого не знал.
КОНЕЦ