Принципат, являвшийся государственной формой Ранней империи, был по своей природе дуалистическим политическим строем, соединившим воедино противоположные по сути монархические и республиканско-полисные элементы. Постепенно первые стали брать верх над вторыми, и кризис конца II — первой трети III в. показал, что принципат уже не отвечал ни политическим, ни социальным, ни морально-идеологическим условиям времени. Он рухнул, и на место Ранней империи пришла Поздняя, место принципата занял доминат. Поздняя империя, таким образом, стала заключительной эпохой истории Римской империи. Именно к концу этой эпохи последняя (точнее — западная ее часть) рухнула.

Проблеме Поздней империи историки античности долгое время уделяли сравнительно небольшое внимание. Первое издание «Кембриджской древней истории» завершается временем Константина, точнее — Никейским собором и основанием Константинополя, поскольку после этого, по-видимому, говорить о древней истории, с точки зрения авторов этого монументального сборника, уже нельзя. Но и значительно позже так думали многие антиковеды. Так, Г. Бенгтсон в своей общей работе по истории Рима последним годом этой истории счел 284 г., когда к власти пришел Диоклециан, с чего собственно и начинается история Поздней империи. В кратком предисловии к своей книге исследователь пишет, что целью его труда является знакомство читателя с выдающимся примером возвышения народа, который подчинил себе многочисленные нации на Западе и Востоке и пронизал их римской культурой и цивилизацией. Следовательно, эпоха Поздней империи к римской цивилизации в этом смысле отношения не имеет. И это естественно. Со времени Э. Гиббона, а, может быть, еще Ш. Монтескье Поздняя империя рассматривалась лишь как время упадка великолепной античной цивилизации. Причины этого упадка могли быть, по мнению ученых, разные — от прогресса христианства для антиклерикала Гиббона до разложения рабовладельческих отношений для марксистских исследователей. Большее внимание на эту эпоху обращали византинисты, видевшие в Поздней империи, особенно в ее последнем периоде, начальный этап византийской истории. Хотя историю Византии, как правило, начинали (и часто до сих пор начинают) с 395 г, когда произошел, как обычно считают, окончательный раздел Римской империи, ряд исследователей ранней Византии изучают и непосредственно предшествующее время, так как без этого понять суть начального периода собственно византийской истории невозможно, В нашей науке в этом направлении идут работы Г. Л. Курбатова и Г. Е. Лебедевой. Большее внимание в отечественной историографии уделяли региональным аспектам этого времени. Таковы, например, монографии А. Р. Корсунского об Испании и Г. Г. Дилигенского о Северной Африке. Большое количество сохранившихся папирусов позднеримского и ранневизантийского периодов вызвало и значительное число исследований в основном экономических и социальных вопросов на египетском материале, как, например, работы А. И. Павловской и И. Ф. Фихмана. Тот же папирусный материал дал возможность проследить особенности массового сознания в римском Египте, что сделал А. Б. Ковельман. Наконец, значительное место в нашей науке занимала история раннего христианства. Правда, в основном его исследователи концентрировали свое внимание на происхождении этой религии. Однако в работах Г. Л. Курбатова, А. П. Каждана и И. С. Свенцицкой прослеживалась и более поздняя ее история, включая возникновение христианской мысли и становление церковной организации.

Отношение к позднеимперской проблематике радикально поменялось в последние десятилетия XX в. Крах гитлеризма заставил немецких ученых переосмыслить роль германцев в поздней истории Римской империи. Работы ученых школы «Анналов» способствовали рассмотрению различных элементов позднеримской истории в комплексе, а идея Ф. Броделя о «длинном времени» привела к тому, что эту эпоху стали ставить в общий контекст не только собственно римской, но и последующей истории. Еще в самом начале XX в. австрийский исследователь истории искусства А. Ригль выдвинул очень важное положение, на которое долгое время не обращали особого внимания: искусство Поздней империи, как и последующего «варварского» времени, не является упадком, как обычно считали, а оригинальной фазой истории европейского искусства. Во второй половине XX в. это положение стали прилагать к Поздней империи вообще. В отечественной науке особый характер позднеримского и ранневизантийского периодов подчеркивал Г. Л. Курбатов. Т. Д. Барнс предложил вообще отказаться от понятия «Поздняя империя» и заменить его другим — «Новая империя», подчеркивавшим и преемственность двух эпох римской истории (империя), и совершенно новый характер второй эпохи (новая). Хотя в науке обычно по-прежнему используют традиционное название,[1] идея Барнса об абсолютно новом характере последних двух веков римской истории все больше укореняется. Характерно, что новое издание «Кембриджской древней истории» теперь дополняется еще двумя томами, так что проблематика Поздней империи находит в ней достойное место. В конце XX в. Европейский научный фонд даже профинансировал пятилетний проект под названием «Трансформация римского мира», целью которого было более глубокое исследование всех вопросов, связанных с крушением Западной Римской империи, его причинами и возникновением новых, так называемых варварских, государств. В рамках данного проекта был создан ряд очень интересных работ, и среди них — монография П. Хизера, носящая традиционное название «Падение Римской империи», но с характерным подзаголовком «Новая история». В ней автор попытался проследить историю одного столетия — от разгрома римской армии варварами при Адрианополе в 378 г. до свержения последнего западного императора Ромула Августула в 476 г. под одним углом зрения: что в это критическое столетие привело в конечном итоге к крушению римского Запада. Ученый справедливо считает причины падения Империи многообразными, как внутренними, так и внешними, но основное внимание уделяет римско-варварским отношениям.

Интерес к Поздней империи не обошел и российскую науку. Этот интерес возрос в отечественной историографии и независимо от новейших течений в мировой науке в связи с падением Советского Союза и необходимостью осмыслить общие проблемы падения империй. В сравнительно последнее время появился ряд очень интересных и важных работ, в том числе диссертаций, по различным проблемам[2] позднеримской истории. Они охватывают самые разные темы: армия (А. В. Банников М. Н. Серафимов) и связанный с нею вопрос о позднеимперской, или ранневизантийской, знати (Е. П. Глушанин); низшие слои населения и эволюция его положения (А. В. Колобов); взаимоотношение варваров и римлян (В. П. Буданова); христианство, преследуемое и победившее (Е. В. Сергеева, А. Д. Пантелеев); правление Юлиана (Е. А. Пак); история отдельных регионов (Ю. В. Куликова, А. Г. Грушевой) и другие. Все эти работы, как и многие другие, автор попытался учесть в данной книге.

Поздняя империя — заключительная глава истории Древнего Рима. Но она же открывает новую эпоху. В последние десятилетия в мировую историографию вошло и приобрело «права гражданства» понятие «поздняя древность», охватывающее не только последние два века римской истории, но и первые века последующей. В западной, особенно англосаксонской, историографии уже давно историю ранней Византии до конца правления Юстиниана рассматривали как часть истории Поздней империи. Примером является двухтомная монография Дж. Б. Бьюри «Поздняя Римская империя», которая охватывает историю и Запада, и Востока от смерти Феодосия I до смерти Юстиниана. Теперь историю римского Востока доводят до еще более позднего времени, хотя точная хронологическая граница пока спорная — то ли время императора Тиберия (или Тиверия), когда Империя из латинской становится греческой, то ли Ираклия и его непосредственных преемников, когда под натиском арабов она теряет Египет, Палестину и Сирию. Столь же дискуссионен вопрос о конце «поздней древности» на Западе. В последнее время ученые все больше склоняются к отказу от единого хронологического рубежа, считая, что в каждой стране эта эпоха завершилась в разное время, однако едины они в том, что «поздняя древность» охватывает и Позднюю империю, и варварские королевства (по крайней мере, значительную часть их истории). Таким образом, Поздняя империя оказывается одновременно и завершением Римской империи и вообще Римского государства, и первой частью «поздней древности».

Проблемы Поздней империи многообразны. В последнее время на первый план все чаще выходят вопросы, связанные с историей культуры и идеологии вообще и религии в особенности. Именно в этой сфере многие исследователи видят континуитет истории, продолжение «романности» в варварской Европе и вандальской, а затем византийской Африке. Большое место занимают проблемы этнической и культурной идентичности, римской, с одной стороны, и различных варварских народов — с другой. Традиционно значительное внимание уделяется социально-экономической истории этой эпохи. Разумеется, политическая история не ушла из науки, но она все более маргинализуется, вытесняется на «поля» исторического исследования. Это обстоятельство побудило меня заняться именно политической историей Поздней империи. Государство в эту эпоху имело принципиально иной характер, чем во времена Ранней империи, поэтому, как мне представляется, переход от одного типа государства к другому не мог быть результатом относительно плавной эволюции или даже лишь кризиса, а стал плодом революции. Такой революцией явилась так называемая «военная анархия», окончательно разрушившая принципат и одновременно давшая начало доминату.

Данная книга — второй том «Политической истории Римской империи». Те историко-идеологические проблемы, связанные с проблематикой империй, о каких шла речь во введении к первому тому, действенны и для этого тома, как и оговорки относительно жанра книги и научного аппарата. Последнего нет вообще, что не означает претензии автора на полную оригинальность всего написанного. Более того, я подчеркиваю свою зависимость от множества отечественных и зарубежных монографий и статей, а также диссертаций, с которыми имел возможность ознакомиться либо полностью, либо в виде авторефератов.[3] Однако я надеюсь на оригинальность самого замысла — представить полную политическую историю «военной анархии» и Поздней империи, начиная с 235 г. и кончая 476 г. Начальный хронологический рубеж определен тем, что в этом году фактически началась «военная анархия», ставшая прологом Поздней империи, конечный рубеж традиционен в отечественной историографии. Поскольку в России имеется ряд книг по истории Византии, как изданных в советское время, так и переизданных дореволюционных, то истории Восточной Римской империи после 395 г. я касался только в связи с событиями на Западе. Если у меня достанет физических сил и будут иметься издательские возможности, в дальнейшем я займусь политической историей варварских королевств.

Когда Диоклециан после победы над Карином стал единственным повелителем Римской империи, современники, как это было и 50 лет назад, не осознали, что с этого времени началась новая полоса римской истории. Новый правитель Рима мало чем отличался от своих предшественников. Диоклециан продолжил ряд так называемых «иллирийских императоров». Он тоже происходил из Иллирика, точнее, из его западной приморской части — Далмации. Его родиной, вероятнее всего, был г. Салона или его окрестности. Далмация была, пожалуй, наиболее романизованной частью Иллирика, а Салона еще Цезарем возведена в ранг колонии. Позже будущий Август создал рядом «новый город», тоже ставший колонией. Салона являлась важным административным и экономическим центром довольно большой окрути. Уже во II в. там возникла христианская община.

Происхождение Диоклециана было более чем скромным. Его отец был то ли простым писцом, то ли вольноотпущенником сенатора Ануллина. Впрочем, эти варианты могли и не противоречить друг Другу, так как ничто не мешало вольноотпущеннику сенатора занять должность писца. Смущает родовое имя Диокла-Диоклециана — Валерий. Следовательно, бывший господин отца Диокла должен был быть Валерием Ануллином. Но известные нам Ануллины обычно были Корнелиями или Анниями, а Валериев среди них мы не знаем. Однако далеко не все имена римских сенаторов дошли до нашего времени, поэтому было бы неудивительным, если бы в римском сенате в первой половине III в. заседал какой-нибудь Валерий Ануллнн, а его бывшим рабом являлся отец Диоклециана. Существует предположение, что и сам буду ищи император родился рабом и только потом получил свободу Разнообразные версии о его происхождении воз никли уже позже, и гот факт, что более поздние историки ничего точного об этом не знали, явно свидетельствует о его низменности.

Сам Диоклециан, став императором, не желал акцентировать эти вопросы. Диокл, несомненно, получил какое-то элементарное образование, в частности, он знал произведения классических поэтов, например Вергилия. Недаром более поздние историки противопоставляли Диоклециана его другу и соправителю Максимиану, подчеркивая грубость и необразованность последнего. Видимо, цивилизованность Салоны все же каким-то образом сказалась на детстве Диокла.

Крушение тетрархии. После того как 1 мая 305 г. Диоклециан и Максимиан отреклись от власти, августами автоматически стали Констанций и Галерий. Поскольку первый считался старшим цезарем, то он теоретически становился и старшим августом, каким до своего отречения был Диоклециан. Однако это создавало странную коллизию. Констанций, будучи цезарем, зятем и «сыном» Максимиана, являлся, как и тот, Геркулием, в то время как Галерий — Иовием. Небесная иерархия, в которой Юпитер, естественно, стоял выше Геркулеса, таким образом, на земле переворачивалась, и Геркулий становился выше Иовия. В то же время эта коллизия была чисто умозрительной, ибо на деле роль Галерия оказывалась большей, чем Констанция, и это определялось не теоретическими выкладками, а реальной близостью Галерия к Диоклециану. В принципе это неудивительно, ибо в абсолютной монархии, какую строил Диоклециан, «близость к телу» имела гораздо большее значение, чем юридическое или даже религиозное обоснование власти. Такое положение ярко отразилось уже в назначении новых цезарей: ими были назначены люди, угодные, как уже говорилось, именно Галерию.

Новыми цезарями стали Максимин Дая (или Даза) и Север. Первый был племянником Галерия, сыном его сестры. Его первоначальным именем и было Дая (или Даза). Как и многие иллирийцы, он сделал военную карьеру и на каком-то ее этапе стал протектором, т. е. служил на глазах Диоклециана или Галерия. Корпус протекторов, как об этом говорилось, был также «резервуаром», из которого тетрархи черпали кадры как для военного командования, так и для гражданской бюрократии. Дая предпочел военную службу и довольно скоро (mox) стал трибуном, может быть, не без помощи дяди. Галерий явно был уверен в своем племяннике и протеже и выдвинул его кандидатуру в цезари, с чем Диоклециан согласился. Галерий его официально усыновил и включил в семью Иовисв, после чего он и получил имя Галерий Валерий Максимин.

Север стал цезарем при Констанции, который также усыновил его, дав ему имя Флавий Валерий Север. До этого его карьера тоже была военной. Он командовал какими-то войсками и доказал свою верность. Позже упорно говорили, что главной заслугой Севера была близость к Галерию, вместе с ним они пьянствовали и гуляли. Однако насколько эти слухи были верны, а не намеренно распространялись его врагами, сказать трудно. Как бы то ни было, оба новых цезаря были иллирийцами, происходили из низов общества и выбились наверх в армии. В значительной степени они повторяли путь и старых, и новых августов.

На первый взгляд, добиваясь назначения новыми цезарями именно этих людей, Галерий следовал принципам Диоклециана, отказываясь от династического принципа в пользу принципа полезности и заслуги. У Галерия был сын Кандидиан. Его матерью была неизвестная нам по имени любовница Галерия, но его усыновила Валерия, так что он мог официально считаться внуком Диоклециана. Правда, Кандидиану не было еще и десяти лет, и вполне возможно, что в будущем Галерий рассчитывал на него или как на преемника, или как на соправителя. И все же важно, что пока он кандидатуру сына не выдвигал, демонстрируя тем самым свою приверженность принципу полезности. Не выдвигал он и кандидатуры сыновей Максимиана и Констанция — Максенция и Константина, хотя те по возрасту вполне подходили для этого поста и в некоторых кругах, в том числе военных, рассматривались как потенциальные наследники своих отцов. Различием между подходами Диоклециана и Галерия к этому вопросу была разница в критерии полезности. Разумеется, и для Диоклециана личные мотивы тоже существовали, но, избирая цезарей (сначала Максимиана, а затем Констанция и Галерия), он делал акцент на их пригодность для выполнения стоявших, в первую очередь, военных задач. К 305 г. они уже не были столь острыми, как в 285 и 293 гг., и главным мотивом Галерия стала личная преданность.

Таким образом, 1 мая 305 г. возникла вторая тетрархия. При этом был произведен передел территорий власти каждого тетрарха. К территории, управляемой Констанцием, была прибавлена Испания. Другие регионы, находившиеся во власти Максимиана (в том числе Италия), переходили к Северу, которому передавалась также Паннония. Остальная часть Балканского полуострова перешла в сферу Галерия, также он приобрел Малую Азию. И наконец, диоцез Восток, включавший и богатый Египет, достался Максимину Дае. Галерий не имел такого авторитета, каким обладал Диоклециан, и не мог сохранить единую Империю, управляемую коллегией тетрархов.

В результате произошло фактическое разделение Римской империи на четыре отдельных государства, не очень сильно связанных друг с другом. После отречения Диоклециана Констанций прекратил преследование христиан в своей части Империи, несмотря на действовавшие эдикты. И в дальнейшем императоры принимали или отменяли различные меры в отношении христиан, не обращая внимания ни на общеимперское законодательство, ни на меры своих соправителей. Это ясно говорит о распаде единого правового поля Римской империи.

Диоклециан обладал огромным авторитетом, и, пока он находился у власти, тетрархия как система действовала слаженно и бесперебойно. Однако, когда он отрекся, выяснилась вся искусственность и неорганичность этой умозрительной конструкции. Отношения между соправителями дали первую трещину вскоре после появления второй тетрархии. Констанций направил Галерию послание, в котором требовал вернуть ему его старшего сына Константина. Он родился 27 февраля около 280 г. или несколько позже,[83] его матерью была, вероятнее всего, наложница Констанция, бывшая малоазийская трактирщица Елена. С ней, как уже говорилось, Констанций порвал, женившись на падчерице Максимиана Феодоре.[84] Когда Констанций стал цезарем, Диоклециан вытребовал юного Константина к себе. Тот активно участвовал в то время в войнах на Востоке. Под командованием Галерия он воевал с сарматами, под руководством самого Диоклециана принимал участие в осаде Александрии и сопровождал августа при его торжественном возвращении из Египта.

Явно не без помощи Диоклециана Константин делал военную карьеру. В 305 г. он занимал должность трибуна primi ordinis, т. е. был офицером довольно высокого ранга. Несомненно, покровительствуя Константину, Диоклециан в то же время держал его фактически заложником верности отца, чего Констанций не мог не понимать. Галерий попытался делать то же самое. Он имел еще больше оснований сомневаться в верности Констанция, тем более что тот официально считался «старшим августом» и, следовательно, мог использовать свое положение. В некоторой степени Констанций уже продемонстрировал свою оппозиционность Галерию. Он перестал помещать на своих монетах Марса, которого тот считал своим личным покровителем и даже действительным отцом, а вместо этого стал помещать фигуру Солнца, намекая тем самым на авторитет Аврелиана, поэтому Галерий фактически отказал Констанцию в его требовании. Тогда Константин бежал[85] и принял все возможные меры, чтобы Галерий не смог его догнать.[86] Вскоре он сумел добраться до Галлии и в Бононии присоединился к отцу, с которым расстался 12 лет назад.

Встреча отца и сына не случайно произошла в Бононии. Там Констанций собирал силы для новой кампании в Британии. Пикты, решив, по-видимому, что смена власти в Римской империи дает им новый шанс на грабеж римских владений, снова прорвались в римскую часть острова. Сил в самой Британии оказалось недостаточно, и Констанций с армией, стоявшей в Галлии, начал переправу туда. Константин сопровождал его в этом заморском походе. Он, вероятно, активно участвовал в боевых действиях и сумел установить хорошие отношения с армией отца. Британская кампания развивалась успешно, и пикты были снова отброшены за вал Адриана. В конце 305 г. Констанций объявил об окончании кампании, а в начале 306 г. стал вторично Британским. Характерно, однако, что ни один из его соправителей, в отличие от того, как это было принято раньше, этот титул не принял, что явилось еще одним знаком распада единого государства. Констанций принял ряд мер по восстановлению оборонительных сооружений, которые должны были оградить римскую часть Британии от новых вторжений с севера. Но вскоре после этого, 25 июля 306 г., Констанций умер в Эбораке. И в тот же день армия провозгласила августом Константина. Значительную роль в этом сыграли вспомогательные отряды, состоявшие из варваров. Константин не только принял это провозглашение, но и, послав свой портрет, увенчанный лаврами, потребовал от Галерия признания его законным августом.

События в Эбораке и последующие претензии Константина поставили Галерия в трудное положение. До своего провозглашения Константин не был цезарем, и признать его сразу августом означало нарушить основной принцип, на котором строилась тетрархия. Не менее, а может быть, и более важным было то, что выдвижение Константина явилось делом не правящего августа, а непосредственно армии. Это вело к новой гражданской войне, чего так не хотел Диоклециан. Галерию, казалось, удалось найти выход, предложив Константину компромисс: он признает Константина членом императорской коллегии, но не августом, а цезарем. Августом же в силу установления Диоклециана становится Север. Константин, в это время, по-видимому, еще не уверенный в своей силе, согласился. Так возник третий вариант тетрархии: августы Галерий (теперь уже, несомненно, старший август) и Север, цезари Максимин Дая и Константин.

Все это имело значительные политические последствия. В отличие от того, что происходило в 285, 293 и 305 гг., решающую роль в провозглашении Константина сыграла армия. Она, таким образом, не желала оставаться пассивным слушателем императорских решений, а снова, как это было и во время «военной анархии», становилась решающей силой. Важен еще один момент. Вся предшествующая военная карьера Константина прошла на Востоке. Насколько крепки были его связи с армией Констанция, сказать трудно, хотя в ходе военных действий они не могли не появиться. Но главным все же было другое. Константина армия выдвинула или, по крайней мере, активно поддержала не столько как удачливого полководца (об этом нет никаких сведений даже у самых восторженных его панегиристов), сколько как старшего сына умершего императора. Следовательно, снова на первый план выдвигается династический принцип наследования власти. И активность армии, и династичность наследования противоречили принципам, положенным Диоклецианом в основу тетрархии. Признание, хотя и неполное, Галерием свершившегося в Эбораке факта означало политическое поражение созданной Диоклецианом системы.

Имело это и психологические последствия. С одной стороны, армия снова, как только что отмечалось, осознала себя решающей силой в любом политическом споре. С другой — поскольку было ясно, что и выдвижение Константина, и его признание Галерием обусловлены его происхождением, то это не могло не повлиять и на позицию других членов семей императорской коллегии. В первую очередь, конечно, речь шла о сыне Максимиана Максенции. Ему уже было больше двадцати лет, он был женат на дочери Галерия Валерии Максилле, родившей ему сына Ромула[87], и, как говорилось выше, давно рассматривался как несомненный наследник своего отца. Для него, вероятно, было тем более неожиданно, что его обошли при назначении цезарей. Возможно, что незадолго до отречения Диоклециана и Максимиана, действительно, возникли какие-то трения между Галерием и его зятем, но главным в пренебрежении Максенцием было, конечно, другое. В отличие и от Севера, и от Максимина Дай, и от Константина он не был связан с армией. Единственным свидетельством о его карьере до 305–306 гг. является его титул «светлейший муж» — vir clarissimus. Следовательно, Максенций, неизвестно, при каких обстоятельствах и юридическом оформлении, вошел в сенат. Поскольку сенаторы со времени Галлиена были отлучены от военной службы, включение его в сенат означало, что он предназначался не для военной, а для гражданской карьеры. Может быть, это было стремлением тетрархов (вероятнее всего, Диоклециана) подчеркнуть свою связь с сенатом и сенаторским сословием. Как бы то ни было, в решающий момент назначения новых цезарей Диоклециан, независимо от того, играл ли при этом какую-то роль Галерий, сделал ставку на военных. Максенций мог стерпеть это, пока не произошло выдвижение Константина. Если вопреки воле ушедших на покой августов императором признается сын, к тому же незаконный, Констанция, почему надо пренебречь законным сыном Максимиана?

Во второй половине 306 г. в Риме создалось напряженное положение. Галерий отменил налоговый иммунитет Рима, что, естественно, вызвало недовольство широких масс городского населения. Недовольны были и преторианцы. Диоклециан хотя и сохранил преторианскую гвардию, но сократил ее численность и фактически лишил какого-либо политического значения, превратив лишь в городской гарнизон. А Галерий решил вывести преторианские когорты из Рима, и преторианцы расценили это как шаг к полной ликвидации своих частей. Трудно сказать, кто был инициатором последующих событий: Максенций, вступивший в сношения с преторианцами, или, наоборот, преторианцы, нашедшие в Максенций удобную для себя кандидатуру. Как бы то ни было, возник заговор, возглавляемый преторианскими трибунами Марцеллином и Марцеллом и неким Луцианом, который заведовал распределением среди римской бедноты свиного мяса. Первые два обеспечивали заговору активную поддержку преторианцев, последний — римской толпы. 28 октября 306 г. преторианцы объявили Максенция августом, и этот акт римляне восторженно приняли. Викарий префекта Города Ануллин пытался оказать сопротивление перевороту, но был убит. Власть Максенция признали большая часть Италии, кроме ее северной части, а также острова и Африка.

Максенций сначала повел себя довольно осторожно. Он принял власть, но без титулов август и цезарь, а стал называть себя принцепсом. Это было чрезвычайно необычно, ибо слово princeps в официальную титулатуру императоров никогда не входило. Может быть, Максенций намекал на слова Тиберия, что он император для солдат, господин для рабов и принцепс для сената и граждан. В таком случае он выступал как восстановитель традиций принципата, что обеспечило бы ему поддержку сената. Но, скорее всего, принимая для себя такое название, Максенций предоставлял Галерию и Северу возможность самим определить его положение. Более того, он подчеркивал признание им официальных августов и цезарей. Однако если такой расчет у него существовал, то он оказался неоправданным. Если компромисс с Константином вписывался в систему тетрархии, то узурпация Максенция ломала всю конструкцию, поэтому Галерий не только отказался вообще иметь какое-либо дело с ним, но и приказал Северу, в сферу ответственности которого входил Рим, свергнуть и покарать узурпатора. В ответ на это Максенций, уже не таясь, объявил себя августом и принял все обычные титулы: Император Цезарь Марк Аврелий Валерий Максенций благочестивый, счастливый, непобедимый Август.

Армия Севера в это время стояла в Северной Италии, сохранившей верность тетрархам. Оттуда она и двинулась к Риму. Опасность для Максенция была довольно велика, поскольку, как уже говорилось, с армией он связан ранее не был и поэтому популярностью в ней не пользовался. Он обратился за помощью к своему отцу. Совсем недавно Максимиан явно против своей воли отрекся от власти и теперь решил использовать сложившуюся ситуацию, чтобы к ней вернуться. Он снова принял сан августа. Появление в качестве противника Севера Максимиана сразу же изменило положение. В отличие от сына он пользовался большой популярностью среди солдат и притом именно в тех войсках, которые теперь находились под командованием Севера. Многие солдаты не хотели воевать против Максимиана. В армии началось массовое дезертирство. К тому же Максенций, по-видимому, активно использовал такое испытанное средство, как подкуп. В результате, так и не дав ни одного сражения, Север стал отступать и заперся в Равенне. Войска Максимиана и Максенция осадили город. Максимиан уговорил Севера сдаться, пообещав ему сохранить жизни. Галерий в это время воевал с сарматами на нижнем Дунае и прийти на помощь своему товарищу не мог. Видя полную безнадежность дальнейшего сопротивления, Север сдался и был помещен под арест на вилле к югу от Рима. После этого и Северная Италия признала власть Максимиана и Максенция.

Такой оборот дел чрезвычайно встревожил Галерия. Добившись некоторых успехов на Дунае, он прекратил военные действия и стал готовиться к походу в Италию. В предвидении этого Максенций начал спешно укреплять Рим. В качестве союзника было решено привлечь Константина, в это время успешно воевавшего с германцами на Рейне. После разгрома франков он устроил в Августе Треверов грандиозное празднество, в ходе которого большое количество пленников, и в их числе вожди Асарик и Мерогайс, были брошены на арену на растерзание диким зверям. Максимиан для привлечения Константина решил использовать тот же прием, что в свое время прекрасно сработал в отношении его отца: он предложил ему руку своей дочери Фаусты, несмотря на то что та была еще ребенком[88]. Константин прекрасно понял выгоду этого брака и согласился. Как и отец, он при этом расстался со своей наложницей Минервиной, от которой имел сына Криспа[89]. Одновременно Максимиан предложил Константину возведение в сан августа, что делало бы его несомненным противником Галерия. И на это он согласился. 25 декабря 307 г. в Августе Треверов был заключен брак, а Константин торжественно провозглашен августом[90]. В свою очередь он признал Максимиана и Максенция тоже августами. Теперь в Римской империи оказалось пять августов (Галерий, Север, Максимиан, Максенций и Константин) и один цезарь — Максимин Дая. Правда, Север находился в плену, но от этого не переставал быть законным императором. Система тетрархии, по существу, лопнула.

Галерий отказался признать августами и Константина, и Максенция. По-прежнему единственным законным августом Запада он считал Севера. С целью свержения Максенция и освобождения Севера он вторгся в Италию и двинулся на Рим. Максенций, узнав об этом, решил не рисковать и приказал убить пленного Севера. Однако Галерия это не остановило. Константин, несмотря на признание Максенция и брак с его сестрой, отказался прийти ему на помощь и под предлогом необходимости борьбы с варварами на Рейне оставался в Галлии, явно ожидая дальнейшего развития событий. Максимиан, не добившись от Константина реальной помощи, вернулся в Рим, к которому уже подступали войска Галерия. Тот разбил лагерь на берегу Тибра и направил в Рим своих близких соратников Лициниана Лициния и Помпея Проба с посланием, требовавшим от римлян сдачи, а от Максенция подчинения. Максенций решительно отказался. И на штурм хорошо укрепленного города Галерий не решился. Он отступил от стен Рима и вскоре ушел из Италии. Этот неожиданный поступок Галерия нанес его авторитету огромный удар. Среди его солдат пошли разговоры, что он потерял право быть императором. Чтобы избежать бунта, Галерий предоставил им возможность беспрепятственно грабить и разорять местности, через которые его армия отступала.

Максимиан и Максенций могли торжествовать, однако очень скоро между отцом и сыном начались трения. Пока над ними написала опасность со стороны Галерия, они действовали сообща. Устранение же ее выявило напряженность в их отношениях. Максимиан явно стремился занять первое место, видя в сыне только своего помощника. Максенций, наоборот, рассматривал отца лишь как советника. Такая позиция Максенция вызвала недовольство Максимиана. Неожиданно для многих он даже пытался публично сорвать порфиру с плеч сына, демонстрируя этим лишение его сана. Было это результатом спланированного заговора или спонтанным жестом, неизвестно. Однако в любом случае Максимиан просчитался: ни солдаты, ни народ его не поддержали. Ему пришлось покинуть Рим, и он отправился в Галлию.

Победив своего отца, Максенций, однако, столкнулся с другой опасностью. Он не был уверен в африканских провинциях. Войсками, которые там стояли, в свое время командовал Максимиан, и они могли сохранить лояльность по отношению к нему. Викарием Африки был Л. Домиций Александр, назначенный на эту должность еще Максимианом. Чтобы быть уверенным в верности Александра и находившихся под его командованием войск, Максенций потребовал прислать в Рим сына Александра в качестве заложника. Тот решительно отказался и провозгласил себя августом. Солдаты активно его поддержали. В скором времени власть Александра признала Сардиния, и узурпатор, обладая значительным флотом, фактически взял под свой контроль море между Африкой и Италией. Рим оказался отрезанным от своих основных продовольственных баз. В результате цены резко выросли и начался голод. Это вызвало недовольство, переросшее в открытое выступление. Максенций с помощью преторианцев жестоко подавил его. Но было ясно, что стабилизировать свою власть без прекращения африканского мятежа он не сможет.

Сложившаяся ситуация в Римской империи оказалась весьма запутанной. В Империи были не только разные правители, часто не признававшие друг друга, но и разные консулы. Она фактически полностью распалась. Каждый правитель, не обращая внимания на коллег, выпускал свои монеты с легендами и фигурами, отражавшими именно его идеологию. На Востоке Галерий и Максимин Дая вместо гения римского народа, как это было со времени монетной реформы Диоклециана, на своих бронзовых монетах помещали гения августа (т. е. самого Галерия) и гения цезаря (Максимина Даи). Чтобы найти какой-то выход из создавшегося положения, Галерий и, может быть, Максимиан решили обратиться к авторитету Диоклециана. Он стал ординарным консулом на 308 г. (это было его девятое Максимин Дая консульство), а его коллегой был объявлен Галерий.

Однако Максенций этого не признал и консулами назначил себя и своего сына Ромула, которому было всего 15 лет. Затем был сделан следующий шаг. По инициативе Галерия 11 ноября 308 г. в Карнунте на Дунае встретились Диоклециан, Максимиан и Галерий. Возможно, там присутствовал и верный соратник Галерия Лициний. Сначала Максимиан и Галерий пытались убедить Диоклециана вернуться к власти. Тот решительно отказался и, наоборот, убедил Максимиана вторично отречься. Максенций и Александр были признаны узурпаторами.

Чтобы спасти саму идею тетрархии, были приняты организационные меры.

Было решено вместо убитого Севера возвести в сан августа Лициния, предоставив ему в управление Паннонию как базу для похода в Италию. Диоклециан официально усыновил Лициния, который стал называться Валерием Лицинианом Лицинием. Было объявлено, что Максимин Дая и Константин по-прежнему являются цезарями. Так была создана еще одна тетрархия: августы Галерий и Лициний, цезари Максимин Дая и Константин.

Как и другие тетрархи, Лициний был сыном крестьянина. Он родился в Дакии, провинции, созданной Аврелианом на правом берегу Дуная вместо задунайской Дакии, им оставленной. Свою военную карьеру он делал под командованием Галерия. В частности, он отличился в войне с персами, участвовал в походе в Италию. Именно его вместе с Пробом Галерий направил в Рим с требованием сдачи города, полностью уверенный в преданности Лициния. Возможно, он уже при известии о болезни Констанция намеревался сделать его августом, но провозглашение Константина спутало ему все карты. Теперь Галерий взял реванш. Он добился объявления своего старого соратника и друга августом и поручил ему свержение Максенция.

Решения, принятые в Карнунте, вместо выхода из сложного положения еще больше его запутали. Лициний не был предварительно цезарем, и его возвышение до августа нарушало принципы, на которых создавалась и функционировала тетрархия. Казалось, что кандидатом на пост августа мог быть только Максимин Дая, уже более трех лет являвшийся цезарем. И тот факт, что он был обойден Лицинием, Максимин воспринял как оскорбление. Пока у него не было достаточно сил, чтобы открыто выступить против Лициния и, может быть, Галерия, но в будущем это принесет свои плоды. Что касается Константина, второй раз «разжалованного» из августов в цезари, то он просто не обратил на это внимания и продолжал называть себя августом.

Совершенно не обратил внимания на решения, принятые в Карнунте, и Максенций. В создавшейся ситуации его главной задачей стало восстановление своей власти в Африке, Сардинии и на море. Александр был опасным противником. Его поддержала не только армия, но и какая-то, по крайней мере, часть населения Африканского диоцеза. На его стороне выступили и местные христиане, в том числе и карфагенский епископ Мензурий. Сам Александр объявил себя восстановителем общественной свободы и борцом за человечество и римский народ (restitutor publicae libertatis et propugnator humani nominisque Romani), а также лучшим принцепсом для римского народа и сената. Легенды монет Александра прославляли непобедимый Рим и счастливый Карфаген. Всем этим он не только противопоставил себя Максенцию, но и открыто заявил о претензии на власть во всей Империи. По-видимому, Александр пытался заключить союз с Константином, у которого в это время отношения с Максенцием испортились. Он признал его не только своим соправителем, но и августом, что являлось явным вызовом тетрархам, собравшимся в Карнунте. Пошел ли на это Константин, неизвестно. Во всяком случае, даже если такой союз был действительно заключен, последний своему союзнику никакой помощи не оказал.

Сил у Максенция, видимо, было не так уж много, и он попытался компенсировать их нехватку, усилив состав командования. Официальное командование было поручено префекту претория Г. Цейонию Руфию Волузиану, для того времени довольно пожилому человеку: ему шел седьмой десяток. До своей префектуры он проделал большую карьеру и был, в частности, корректором Италии. Но еще важнее для Максенция была его связь с Африкой. Некоторое время назад Волузиан занимал пост проконсула провинции Африки, и там были у него имения. Можно было рассчитывать, что он получит какую-то поддержку со стороны и местного населения, и части солдат. Не надеясь только на это и явно не особенно полагаясь на военные способности (каких, может быть, и вовсе не было) Волузиана, Максенций подчинил ему опытных военных командиров[91].

Африканская экспедиция Волузиана завершилась неожиданно быстро. Солдаты Александра упорного сопротивления не оказали. Сам он был схвачен и казнен, Карфаген, являвшийся столицей узурпатора, отдан на полное разграбление победителям. Власть Максенция на какое-то время и не ясно, при каких обстоятельствах, признала и Испания. Во всяком случае, в Тарраконе стали чеканить монеты с его именем. Таким образом, под властью Максенция оказалась вся западная часть Империи, кроме подчиненных Константину Галлии и Британии.

После того как Максенций был провозглашен императором, Рим снова стал не только официальной, но и фактической столицей, по крайней мере, части Империи. И Максенций всячески подчеркивал его роль как столицы государства. Учитывая, что какая-то часть римского населения уже была христианами, он полностью прекратил гонения, хотя позже, в момент обострения ситуации, и пытался было вернуться к ним. Следуя примеру более ранних императоров, он начал в Риме и его окрестностях большое строительство. На форуме была воздвигнута грандиозная базилика площадью в 65 000 кв. м. К югу от города был создан обширный ансамбль, включающий виллу, ипподром на 10 тыс. мест и мавзолей его сына. После пожара был восстановлен храм Ромы и Весты. Все это должно было продемонстрировать преданность Максенция римским традициям и прочность его власти. В некоторой степени он этого добился. Его активно поддерживала преторианская гвардия. На его стороне были большинство сената и значительная часть городского населения. Правда, Максенций не особенно церемонился с римлянами, и когда они из-за голода открыто пошли против него, он без колебаний жестоко это выступление подавил. Однако после возобновления снабжения столицы приверженность основной массы населения Максенцию восстановилась.

До этого времени Константин старался особенно не вмешиваться в общеимперские дела. Он был занят упрочением своего положения в своих владениях, продолжал строительство укреплений и дорог, начатое его отцом. Свою резиденцию Августу Треверов Константин упорно превращал в настоящую столицу, явно желая противопоставить ее Риму. Гонения на христиан, которые прекратил Констанций, он не только не возобновил, но и всячески давал понять, что заинтересован в поддержке христиан. Над Галлией постоянно висела угроза германских нападений, и Константин обращал большое внимание на защиту рейнской границы. Приютив Максимиана, он явно рассчитывал использовать его в подходящий момент. Но и у того были свои планы. Вынужденный дважды отречься от трона, он не оставлял мысли о возвращении к власти. Во второй половине 309 г. Максимиан решил, что сложившаяся ситуация подходит для осуществления его планов. Максенций был занят африканскими делами, а Константин был вынужден снова отражать нападение германцев. И Максимиан в третий раз объявил себя августом, явно претендуя в первую очередь на владения Константина.[92] Однако он ошибся. Константин, прервав поход против германцев, со всеми своими силами обрушился на Максимиана, не получившего вообще никакой поддержки. При приближении армии Константина он бежал в Массилию, где и был осажден. Попытка каким-то образом еще раз договориться с Константином провалилась, и Максимиан, вероятнее всего, в январе 310 г. предпочел покончить с собой.

После самоубийства Максимиана положение в западной части Империи изменилось. Там фактически остались два правителя — Максенций и Константин. Правда, Паннония и, может быть, Реция к северу от Италии подчинялись Лицинию, которому Галерий поручил свержение Максенция. Но тот не спешил вмешиваться в западные дела, поскольку не был уверен в своем восточном тыле, ибо не мог не знать о враждебности Максимина Даи. К тому же в том же 310 г. после удачной кампании в Армении Максимин провозгласил себя августом, одним этим актом показав свое несогласие с решениями, принятыми в Карнунте, в том числе и с объявлением Лициния августом. Пока был жив Галерий, он не предпринимал никаких мер, враждебных Лицинию. Но Галерий, которому было уже около 60 лет, заболел, и исход болезни был неясен. В этих условиях Лициний предпочел выжидать. Было ясно, что проблема власти на Западе должна решиться в схватке Максенция и Константина.

Кто был непосредственным инициатором начала войны, неясно. Может быть, Максенций, после разгрома Александра полностью уверенный в своих силах, решил использовать смерть отца и под предлогом мести за нее разгромить своего соперника. Явным знаком того, что он активно использовал имя отца, является проведенное им обожествление Максимиана. Но более вероятно, что, наоборот, Константин, поняв всю опасность со стороны Максенция, решил покончить с ним. Первоначально яблоком раздора была, по-видимому, Испания. Летом 310 г. Константин восстановил свою власть на Пиренейском полуострове, что, естественно, резко ухудшило его отношения с Максенцием. И разрыв между ними стал окончательным.

Константин не ограничился военными приготовлениями. Самоубийство Максимиана и разрыв с Максенцием не могли не отразиться на его идеологии. В свое время, как об этом уже говорилось, Констанций был усыновлен Максимианом и стал, как и тот, Геркулием. В семью Геркулиев вошел и Константин. Монеты, выпускаемые им в Галлии, поддерживали его геркулиевское происхождение. Будучи зятем и официальным внуком Максимиана, Константин Геркулий оказывался ближайшим родственником Максенция. Все это он теперь отверг. Фигура Геркулеса исчезает с его монет. Вместо него Константин делает своим покровителем бога солнца Аполлона. Выдвижение на первый план Солнца было сделано уже Констанцием, но затем этот бог снова отошел на второй план. Теперь Константин стал всячески подчеркивать именно роль Аполлона, в то время как Максенций наряду с Геркулесом выдвигает в качестве своего покровителя Марса. Распространяется слух о видении Константину солнечного бога с чертами самого императора. Вместе с этим стала широко известной идея о покровительстве Константину не только Аполлона, но некоего высшего безымянного бога, которого называли или просто богом (Deus), или божественным разумом (mens divina), или присутствующим величием (praesens maiestas) и т. п. С одной стороны, в это время мысль о существовании некоего единого божества, часто не имевшего конкретного имени и конкретной фигуры, широко распространялась в римском обществе. Правда, поклонников такого божества было больше на Востоке, чем на Западе, но и последний не остался в стороне от этого религиозного течения. С другой стороны, высказанная в таком виде мысль о высшем существе могла быть принята и христианами, которых во владениях Константина становилось все больше. Они вполне могли все эти наименования рассматривать как эпитеты своего бога. Распространяя эти идеи, Константин мог рассчитывать на сплочение на этой почве своих подданных вокруг него.

Вторым шагом Константина стал отказ от ранее демонстрируемой им связи с Максимианом. Вхождение в состав Геркулиев было обусловлено усыновлением Максимианом Констанция. Константин же выдвигает на первый план кровное родство. Появляется широко пропагандируемая версия о происхождении Констанция, а следовательно, и Константина от императора Клавдия II Готского. Выдвижение фигуры именно Клавдия понятно. С ним связано начало выхода Римской империи из глубокого кризиса; он одержал впечатляющие победы над готами, что и принесло ему его почетное прозвище; он начал восстанавливать единство Империи, разрушившееся при его предшественнике Галлиене. Сенаторские круги, ненавидевшие Галлиена, уже при жизни прославляли Клавдия. С другой стороны, Клавдий и Констанций были земляками, так что идея их родственной связи вполне могла существовать. Не исключено, что и сам Констанций пытался ее поддерживать. Правда, было известно, что Клавдий не имел сыновей, и поэтому возникла версия, что дедом Констанция был не Клавдий, а его брат Крисп, чьей дочерью якобы была Клавдия, вышедшая замуж за знатного дарданца Евтропия, а уже их сыном и был Констанций. Другим вариантом той же версии было утверждение вопреки всем фактам, что все же Констанций настоящий внук Клавдия. Смысл всех этих утверждений совершенно ясен. Являясь прямым или косвенным потомком императора, правившего, и притом с согласия сената, 40 лет назад, Константин имел гораздо больше прав на трон, чем Максимиан и Максенций. С этой семьей у него нет никаких родственных связей, кроме того, что он — муж дочери Максимиана, которая к тому же оказалась более верной женой, чем дочерью. Что же касается Максенция, то он, как стала уверять константиновская пропаганда, даже не является законным сыном Максимиана и, следовательно, вообще не имеет никаких прав на власть. Константин сумел даже заставить супругу Максимиана Евтропию, явно находившуюся в его власти, объявить Максенция бастардом. Грядущую войну Константин представлял как освобождение Империи от преступников, захвативших Рим и Италию.

Мощная пропагандистская кампания была одной стороной подготовки Константина к войне с Максенцием. Второй стала его дипломатическая деятельность. Константин начал переговоры с Лицинием о заключении союза, направленного против Максенция. Он пообещал ему руку своей сводной сестры Констанции. Лициний согласился. Правда, оказать непосредственную помощь Константину он не смог. 5 мая 311 г. умер Галерий. Незадолго до смерти он отменил антихристианский эдикт, прекратив тем самым Великое гонение в своих владениях. Узнав о смерти Галерия, Максимин Дая, который, кстати, гонение то прекращал, то вновь продолжал,[93] открыто выступил со своими претензиями. Его армия захватила Малую Азию.

Лициний готовился выступить против него. Предстоящая война на Востоке, хотя она еще не разразилась, все же связывала его и не дала возможности непосредственно начать войну на Западе. Он, правда, выступил против Максенция и даже захватил Истрию на Адриатическом побережье, но события на Востоке отвлекли все его внимание. Максенций смог даже отвоевать Истрию. И все же значение союза с Лицинием было для Константина велико. Его заключением он изолировал Максенция. Конечно, в это бурное время союзы возникали и распадались стремительно в зависимости от политической и военной конъюнктуры. И никакие родственные связи, никакие соображения, кроме непосредственной пользы, не играли никакой роли. Однако в данный момент Константин вполне мог рассчитывать на союз с Лицинием, который тоже хотел быть уверен, что он не нанесет ему удар в спину во время войны с Максимином Даей. Последний, как кажется, заключил союз с Максенцием. Так возникли две коалиции: Константин и Лициний, Максенций и Максимин Дая. И начались две войны: одна на Западе, другая на Востоке.

Неизвестно, каким образом восстановив свою власть в Испании и укрепив рейнскую границу, Константин начал италийскую кампанию. Оставив часть армии на Рейне, он с 40 тыс. воинов двинулся к Альпам. Основу его армии составляли галлы и германцы. Неожиданно сопротивление ему оказал небольшой г. Сегусий у подножия Альп.[94] Константину пришлось начать его осаду. Спустя сравнительно короткое время город был взят штурмом. Армия Константина весной 312 г. перешла Альпы и вышла в долину Пада. Ей навстречу двинулись войска Максенция. Около г. Таврина произошло ожесточенное сражение, в котором армия Максенция была разбита. Горожане, видя поражение солдат Максенция, предпочли перейти на сторону победителя. Они закрыли ворота перед бегущими солдатами побежденной армии и этим обрекли их почти на полное уничтожение.

Максенций направил на север Италии новую армию во главе с префектом претория Рурицием Помпеяном. Центром сопротивления армии Константина Помпеян избрал Верону, занимавшую важное стратегическое положение. Укрепив этот город, он стал ожидать появления противника. Константину пришлось снова использовать осаду. Максенций послал на помощь осажденным кавалерию, но та была разбита. Вылазка из Вероны также не удалась. В ходе сражения под стенами города войска Помпеяна были разгромлены, а сам он убит. В наказание за сопротивление Константин разрушил Верону. При известии о ее судьбе капитулировала Аквилея, важнейший торговый и стратегический центр Северной Италии. После этого власть Константина признала Равенна, являвшаяся базой адриатического флота. Теперь вся Северная Италия находилась в его руках.

Максенций, не решившись выйти из Рима,[95] стал готовиться к осаде. Город был еще более укреплен, в него было свезено большое количество продовольствия, так что взять его было весьма затруднительно. В октябре 312 г. Константин подошел к Риму и разбил лагерь на равнине около городских стен. Максенций, получив оракул, что в предстоящей битве будет разбит враг Рима, и считая таким врагом подошедшего к Городу Константина, сам во главе армии выступил ему навстречу. Соотношение сил, действительно, было в пользу Максенция. 28 октября 312 г., точно в тот день, когда шесть лет назад он был провозглашен императором, произошла битва около Мульвийского моста через Тибр.[96] Существует предание, согласно которому Константину накануне сражения привиделась хризма, и голос повелел поместить ее на щитах и шлемах его воинов, и в таком случае он победит. Сражение, действительно, закончилось полной победой Константина. Максенций во время бегства упал в Тибр и утонул.

На следующий день Константин торжественно вошел в Город. Голова Максенция, водруженная на копье, была показана римлянам.

Первым делом после вступления в Рим Константин распустил преторианскую гвардию, столь активно поддерживавшую его соперника. Казармы конных телохранителей Максенция, до конца ему верных, были разрушены. Римлянам было объявлено, что Константин освободил Рим от тирана и одержал победу над его фикцией. Сенат, еще недавно активный сторонник Максенция, теперь торжественно приветствовал Константина, дав ему титул Величайшего (Maximus) и признав его старшим августом. Было решено рядом с форумом и Колизеем воздвигнуть триумфальную арку в честь его победы над Максенцием. Многие бывшие сподвижники последнего поспешили перейти на службу к Константину. Так, например, поступил префект Города Во-лузиан, бывший префект претория и победитель Александра.

Константина славили как спасителя свободы и восстановления мира и покоя. Христиане, видевшие, как он последовательно покровительствует им, активно его поддержали, а остальные римляне, как бы они к Константину ни относились, были вынуждены примириться со свершившимся фактом.

После победы над Максенцием никаких соперников у Константина на Западе не осталось. В то же время он еще не чувствовал себя полностью уверенным, чтобы подчинить себе и Восток, поэтому решил закрепить союз с Лицинием. В честь вступления Константина в Рим была отчеканена монета с его изображением, но на ее реверсе было отмечено вступление в столицу двух августов. Константин явно представлял победу над Максенцием как общее дело союзников и единственных законных августов. Затем был сделан следующий шаг. По обоюдной договоренности два августа в феврале 313 г. встретились в Медиолане. Там они издали совместный эдикт о веротерпимости, полностью покончивший с преследованиями христиан.[97] Однако главным для обоих в тот момент было другое. Во время этой встречи состоялась торжественная свадьба Лициния и Констанции. Этот брак должен был закрепить политический союз, целью которого был раздел Империи: Западом должен был управлять Константин, Востоком — Лициний. Практически во время свадьбы пришло известие о новом наступлении Максимина Даи. Он во главе 70-тысячной армии перешел пролив и вторгся во Фракию, намереваясь использовать отсутствие Лициния на Балканах, чтобы вытеснить его из его владений.

Армия Максимина сумела захватить два важных города — Византий и Гераклею. Лициний с молодой женой тотчас покинул Италию и выступил против соперника. В ожесточенном сражении 30 апреля 313 г. он разгромил Максимина. Потерпев полное поражение, тот бежал в Малую Азию и там в Тарсе в конце лета, не видя никакого выхода, отравился.[98] Победитель уничтожил всех оставшихся в живых родственников Максимина и многих его соратников. Победа Лициния была полной.

События 306–313 гг. означали полный крах тетрархии. Тщательно выстраиваемая Диоклецианом политическая система базировалась на трех основных принципах: 1) единая Империя, управляемая коллегией из четырех правителей, двое из которых являлись старшими императорами — августами, а двое — их помощниками — цезарями; 2) сильная императорская власть, в большой мере отделенная от персоны (персон) конкретного императора (императоров);[99] 3) ясная система престолонаследия с четко установленными сроками нахождения на троне.[100] И все эти принципы были практически разрушены в течение этого семилетия. К концу 313 г. в живых уже не осталось никого, кто был возведен в свой сан Диоклецианом. Сам он из своего дворца около Салоны мог лишь бессильно наблюдать за крушением своей системы. Он все еще считался старшим августом, но реально никак в события не вмешивался. Его пытались привлечь к оздоровлению ситуации, но, вероятно, понимая свое бессилие, он решительно отказался. После этого о Диоклециане снова вспомнят всего лишь раз — Константин и Лициний пригласят его в Медиолан на свадьбу Лициния и Констанции, но он откажется, сославшись на возраст. Точный год смерти Диоклециана неизвестен: или 313-й, или 316-й. В конце жизни он даже не смог спасти свою жену и дочь, которых преследовали сначала Максимин Дая, а потом Лициний. Умер он, забытый своими современниками, хотя довольно скоро о нем снова стали вспоминать как о великом человеке, в каком нуждалось истощенное «военной анархией» государство. Знаком признания заслуг Диоклециана стало его обожествление.

Константин и Лициний. Единодержавие Константина. В 313 г. Римская империя фактически не являлась единым государством. Она была разделена на две части, находившиеся под властью своих августов: Запад — Константина, Восток — Лициния. Каждый император выполнял свои задачи. Константин, не имея на своей территории ни реальных, ни потенциальных соперников, сосредоточился на войне с германцами. Хотя, начиная италийскую кампанию, он большую часть своего войска оставил на Рейне, отсутствие императора подвигло франков на новое вторжение, и Константину пришлось снова вести с ними войну. После их разгрома он отпраздновал свой триумф, но сделал это не в Риме, а в Августе Треверов.

Положение Лициния было несколько иным. В подчиненной ему части Империи находились люди, которые были родственниками бывших тетрархов и могли представлять серьезную опасность для его власти. И она возникла уже вскоре после победы над Максимином. Сын Севера Севериан, участвовавший в войне против Максимина, попытался было использовать смерть Максимина Даи и стать его преемником. Однако Лициний быстро справился с неожиданно возникшим соперником. Другую опасность представлял сын Галерия Кандидиан. Он был сыном Галерия, как уже говорилось, от его любовницы, но официально усыновлен женой Галерия Валерией. Ему уже было 17–18 лет, до этого он был помолвлен с дочерью Максимина Даи. Бывшие сторонники Галерия и Максимина вполне могли рассматривать его в качестве лидера и претендента на власть. Действовал Лициний решительно. Кандидиан был убит, и, боясь, что сама Валерия и ее мать Приска, жена Диоклециана, тоже смогут стать центрами притяжения его противников, Лициний приказал казнить и их. Женщины пытались бежать к Диоклециану в Салону, но на пути были застигнуты и казнены в Фессалонике.

Сначала оба правителя всячески демонстрировали свое согласие и совместное правление. Они оба объявили себя консулами в 313 г.[101] В 315 г. Константин появился снова в Риме, где праздновал 10-летие своей власти и одновременно триумф в честь победы над Максенцием. Внешне это было повторением совмещения Диоклецианом своего 20-летия и триумфа. Но Диоклециан праздновал победы во «внешних» войнах, а Константин — в гражданской. В честь этого триумфа была освящена триумфальная арка, сооружение которой началось в конце 312 г. Изображения (многие из них были сняты с ранее возведенных сооружений) и надписи прославляли победу Константина, ведомого высшим божеством. Это была, пожалуй, первая триумфальная арка в Риме, воздвигнутая в честь победы в гражданской войне. В этом же, по-видимому, году, демонстрируя свою заинтересованность в сохранении союза с Лицинием, Константин выдал свою вторую сводную сестру Анастасию за его друга Бассиана. Он даже предложил сделать его своим цезарем. Но Лициний отклонил это предложение. Либо он боялся чрезмерного усиления влияния своего друга, либо подозревал, что, делая Бассиана цезарем, Константин пытается противопоставить его ему. Тем не менее Бассиан оказался все же во владениях Константина.

Однако, несмотря на явно демонстрируемое согласие, в действительности отношения между двумя августами становились все напряженнее. Их союз возник тогда, когда они оба нуждались во взаимной поддержке: Константин против Максенция, Лициний — Максимина Даи. Оба получили несомненную выгоду от этого союза, уничтожив своих врагов. Теперь же, когда их не осталось, не было и оснований для его сохранения. Более того, они сами становились противниками. Ни тот ни другой явно не желали ограничиться властью только в части Империи и стремились захватить и владения соправителя. В какой-то степени началась пропагандистская война. Утверждению Константина о его родстве с Клавдием Готским Лициний противопоставил версию своего происхождения от императора Филиппа Араба. Разумеется, никаких реальных оснований для такой версии не было. И если пропагандисты Константина могли ссылаться хотя бы на землячество Клавдия и Констанция, то идеологи Лициния и этого предъявить не могли. Версия, однако, распространялась, и смысл ее был совершенно понятен. Как и Константин, Лициний этим утверждал законность своей власти, восходившую не к решению в Карнунте и покровительству Галерия, а к династическому принципу. К тому же Филипп правил раньше Клавдия, и данный факт давал Лицинию некоторое моральное превосходство над Константином. Поскольку христиане уже играли значительную роль как на Западе, так и на Востоке, то видению Константина противопоставлялось сказание о явлении Лицинию перед решающей битвой с Максимином Даей Божьего ангела, предсказавшего ему победу в случае принесения им и всем войском соответствующей молитвы. В ней (если считать сказание подлинным) не было ничего специфически христианского, а лишь обращение к Всевышнему Богу, что вполне отвечало распространявшейся и среди язычников тенденции к монотеизму, однако христиане вполне могли рассматривать ее как свидетельство покровительства Бога Лицинию.

Обе стороны искали повод к разрыву отношений. Им стало сообщение о раскрытии заговора Бассиана, который якобы по подстрекательству своего брата Сенециона, одного из полководцев и друзей Лициния, намеревался убить Константина и передать власть на Западе Лицинию. Существовал ли этот заговор в действительности, неизвестно, но Бассиан был казнен, и Константин потребовал от Лициния выдачи Сенециона. Тот не только решительно отказался, но и разрушил некоторые статуи Константина, явно показывая свою враждебность. В ответ Константин в 316 г. объявил ему войну.[102]

Армия Лициния превосходила войска Константина численностью, но последний повел себя более решительно. 8 октября на равнине около г. Цибалы произошло сражение, армия Лициния была разбита и понесла тяжелые потери. Он с остатками своей кавалерии бежал, а затем заключил соглашение с дуксом пограничных войск в Дакии Валентом, объявив его своим соправителем и возведя в сан августа.[103] Вскоре Лициний направил к Константину послов с предложением о мире. Действительно ли он пытался договориться с ним или стремился только выиграть время для набора новой армии, сказать трудно. Но Константин решительно отказался.

Во Фракии на так называемом Ардиенском поле произошло новое сражение, в котором победителем опять оказался Константин. Однако его потери были довольно значительны. С другой стороны, Лициний, вместо того чтобы, как полагал Константин, отступать в Византий, занял г. Берею, фактически отрезав его войска от путей коммуникации и угрожая им с тыла. В этих условиях Константин предпочел войну не продолжать и пошел все-таки на переговоры. Лициний направил к нему комита Местриана. Сначала Константин всячески тянул время, но, узнав, что Лициний снова начал проявлять активность, возобновил переговоры. Они закончились новым соглашением, заключенным 1 марта 317 г. По его условиям Лициний признавал Константина старшим августом, что означало исполнение всех его решений и во владениях Лициния, передавал Константину почти все свои европейские владения, кроме Фракии, но остальные его владения остались под его властью. Сохранил Лициний и свой титул августа. Валент же был лишен недавно приобретенного положения, а затем казнен.[104]

Таким образом, несмотря на громкую победу Константина, Империя по-прежнему осталась разделенной на две части, хотя, конечно, его преимущество стало бесспорным, в тот момент ему этого было достаточно. Подчинив себе большую часть балканских провинций, он приобрел «резервуар» для пополнения армии новыми воинами, притом традиционно считавшимися лучшими в римском войске. Это значительно укрепляло армию Константина в предвидении возможной войны со своим соперником. Демонстрируя восстановление согласия между августами, 1 марта 317 г. Константин в присутствии войск объявил цезарями своих сыновей Криспа и Константина и сына Лициния Лициниана (или Лициния И). Выбор дня был неслучаен: именно в этот день 24 года назад Диоклециан назвал цезарями Констанция Хлора и Галерия. Важно еще одно обстоятельство. Цезарей как помощников августов в это время в Римской империи не было. После провозглашения в 310 г. Максимина Даи августом Галерий официально отменил вообще цезариат, сделав цезарей «сыновьями августов». Константин же его восстанавливал, таким образом демонстрируя не только возобновление согласия, но и возвращение к истокам тетрархии. Однако цезари Константина были совершенно другими фигурами, в отличие от цезарей Диоклециана. Для последнего они были реальными деятелями, отвечавшими за определенный участок границы (а на самом деле и часть государства) и активно помогавшими августам не только в военных действиях, которые они могли вести и вели самостоятельно, но также и во внутренней политике. Цезари Константина были совершенно другими, что было ясно хотя бы из их возраста. Самому старшему цезарю Криспу было всего 14 лет, Лициниану — лишь 20 месяцев, а Константин вообще был почти новорожденным. Абсолютно понятно, что ни о помощи августам, ни об управлении какой-либо частью Империи речи быть не могло. Цезари воспринимались только как наследники власти.

Имелись и другие важные различия. Цезарей было теперь не два, по одному у каждого августа, а три, и двое из них являлись сыновьями Константина, так что в новой коллегии императоров у него имелось явное преимущество. Ни Галерий, ни Констанций не были кровными родственниками августов, а были усыновлены ими. Избирая цезарей, Диоклециан исходил из принципа полезности, а не династийности. Новые же цезари все были кровно связаны с августами, но особенно с Константином. Лициниан был, конечно, сыном Лициния, но он был и сыном Констанции, сводной сестры Константина, и, таким образом, членом и его семьи. Крисп же и Константин-младший в таких отношениях с Лицинием все же не состояли. И это обстоятельство тоже подчеркивало преимущество Константина. Речь фактически шла об увековечивании власти в его семье.

Наконец, провозглашение новых цезарей было важно Константину и с точки зрения его собственной семьи. Крисп был, как уже говорилось, сыном его наложницы Минервины. Его, как кажется, воспитывала бабушка Елена, оказывавшая все большее влияние на сына. Константин с детства привлекал Криспа к государственным и военным делам, явно рассматривая его как своего потенциального преемника. Законная жена Константина Фауста долгое время не имела сыновей. И ее довольно напряженные отношения с Еленой, и возраставшая роль Криспа, и ее бездетность — все это создавало при дворе Константина двусмысленное положение. Наконец, Фауста родила Константина-младшего. И теперь оба сына — и потомок наложницы, и отпрыск законной супруги — объявлялись цезарями и, следовательно, наследниками. Свидетельством нового положения правящей семьи стала камея, на которой изображены над императорскими орлами Елена, Константин, Константин-младший, Фауста и Крисп. Эта камея (а таких могло быть изготовлено несколько) демонстрирует полное согласие в семье августа, достигнутое, наконец, с рождением Константина-младшего и признанием наследниками обоих сыновей. Прекратились ли действительно на какое-то время распри в семье Константина или это осталось пустым жестом, неизвестно. Более поздние события показали тщетность таких попыток. Однако в тот момент Константину казалось, что он сумел укрепить свой семейный тыл, что было очень важно в предвидении возможного нового раунда борьбы за единодержавие в Римской империи.

Таким образом, при внешнем подчеркивании восстановления согласия между августами назначение цезарей на самом деле имело своей целью укрепление положения Константина.

И Константин, и Лициний считали сложившуюся ситуацию временной. Ни один из них не отказывался от намерения установить свою власть во всей Империи. Несмотря на публично демонстрируемое согласие, оба августа вскоре возобновили «холодную войну». В 317 г.

Константин стал выпускать монеты с изображениями своих божественных (divi) предков Клавдия Готского, Констанция и, как ни странно, Максимиана. Лициний прекрасно понял смысл этой чеканки. Он ответил Константину напоминанием об их соглашении, поместив на своих монетах легенду PROVIDENTIA AUGG или PROVIDENTIA CAESS (Заботливость августов или цезарей).

В политической борьбе все больше используется религиозное оружие. Константин постоянно сближается с христианами. Он издает ряд законов, благоприятных для них и дающих все больше привилегий Церкви. На его монетах все чаще появляются христианские символы, в том числе хризма, совмещенная с воинскими символами. В ответ Лициний выдвигает фигуру Юпитера. Верховный бог, как и в прежние времена, становится хранителем (conservator) августа. Другим божеством, культ которого он стал активно внедрять, является Солнце, как это было у императоров конца «военной анархии». Как и Юпитер, этот бог объявляется хранителем августа (Sol Conservator). Более того, еще недавно пропагандируя свое происхождение якобы от Филиппа Араба, Лициний теперь вспоминает свое вхождение в семью Иовиев и именно этим обосновывает свою власть. Но этого мало. Вхождение Лициния в эту семью произошло в Карнунте, где он был признан августом, а Константин лишь цезарем. Лициний явно напоминает об этом Константину. Хотя официально и после раздела Римская империя остается единой, Лициний отказывается признавать некоторые законы, издаваемые Константином. Так, последний запрещает применять распятие как вид смертной казни, поскольку крест является священным символом, Лициний демонстративно игнорирует это запрещение и продолжает прибегать к такому ужасному виду казни. В 321 г. оба императора по-разному проводят очередной ценз. Рассматривая христиан как «пятую колонну» Константина, Лициний возобновляет, хотя и в намного меньших масштабах, гонения на них. Константин открыто выступает как покровитель всех христиан, в какой бы части Империи они ни жили.

Идейная борьба была не единственным оружием соперничавших августов. После соглашения о новом разделе Империи Константин сосредоточивает свое внимание на новых владениях. Его резиденциями становятся Сирмий и Сердика. Он много занимается укреплением дунайской границы, которой угрожают сарматы и готы. Всей своей деятельностью на Балканах Константин подчеркивает, что установление его власти над этой территорией является не присоединением к его бывшим владениям, а шагом к восстановлению единства Империи. Криспа, имевшего титул цезаря, он направляет на Запад, передавая ему управление своими бывшими территориями — Британией, Галлией и Испанией. Несмотря на свою молодость, тот действует весьма успешно — побеждает франков и аламанов. Выпущенные на Западе монеты подчеркивают установившееся блаженное спокойствие (BEATA TRANQUILITAS). Обеспечив, таким образом, свой тыл, Константин с еще большим усердием готовится к новой войне с Лицинием. А тот, ранее предпочитавший Антиохию, теперь переселяется в Никомедию. Этот город, хотя и находится в Азии, расположен близко от проливов, отделяющих Азию от Европы, и может использоваться как база для европейской кампании. Кроме того, он напоминает о Диоклециане, и это — новое обращение к традициям тетрархии. К этому времени Константин стал выпускать вместо слишком дорогих ауреев Диоклециана свои солиды весом в ¹/₇₂ фунта золота. Лициний не признал их и продолжил чеканить ауреи старого диоклециановского типа.

Консулами 321 г. становятся Лициний и Лициниан, однако уже в марте этого года на торжественной церемонии в Сирмии Константин объявляет о лишении их консульства и вместо них назначает консулами своих сыновей Криспа и Константина-младшего. В этом же году Константин и Лициний, каждый в отдельности, празднуют пятилетие цезарства своих сыновей. Раскол становится совершенно явным. В 323 г. сарматы и готы прорываются через Дунай. Константин успешно отбивает их вторжение. При этом его армия проходит через Фракию, официально находившуюся под властью Лициния. Тот решительно протестует против этого и требует, чтобы впредь Константин не нарушал их соглашения. В ответ последний напоминает, что государство остается единым, а он как старший август обязан предпринять любые меры для его защиты. В следующем году Константин назначает еще одним цезарем своего второго сына, Констанция, Лициний, естественно, этого не признает. Новая гражданская война становится неизбежной. Оба противника разрабатывают планы будущей войны и собирают огромные силы. Константин вызывает из Галлии Криспа, подтвердившего действиями на Рейне свои военные способности.

Война началась летом 324 г. Константин во главе сухопутной армии вторгся во Фракию. 3 июля около Адрианополя ироиюшло ожесточенное сражение, в ходе которого Лициний, потерявший убитыми более 30 тыс. воинов, был разбит. Он отступил в Византий, надеясь отсидеться за мощными укреплениями города. Однако флот под командованием Криспа разгромил армаду Лициния во главе с Абантом и прорвался в Геллеспонт. Поняв, что он может быть окружен не только с суши, но и с моря, Лициний переправился на азиатский берег и засел в Каллиполе на берегу Боспора Фракийского. Одновременно он объявил августом своего приближенного Мартиниана.[105]

Смысл этого поступка не очень понятен. Мартиниан занимал пост главы императорской канцелярии (magister officiorum) и, следовательно, не был военным. Может быть, у Лициния не осталось генералов, которым он мог бы доверять.

Лициний поставил Мартиниана во главе армии и направил ее в Лампсак, чтобы предотвратить переправу через Геллеспонт армии Константина. Однако Крисп снова разбил флот Абанта, после чего сохранение Лампсака стало бессмысленным. После нового поражения Лициний и Мартиниан отступили в Никомедию, где и были осаждены Константином. Супруга Лициния Констанция, получив предварительно заверение брата о сохранении жизни мужа и сына, уговорила Лициния сдаться. Мартиниан был убит, а Лициний официально лишен сана и послан в Фессалонику в качестве частного лица. Но, несмотря на обещание Константина, Лициний скоро был тоже убит.[106] Лициниана Константин тоже сначала пощадил, но через два года и его постигла участь отца.[107] Все распоряжения «тирана» были отменены, и на восточную часть Империи распространились более ранние постановления Константина.

Константин добился своей цели. Единство Римской империи было восстановлено, и он стал ее единственным повелителем. Его официальными помощниками — цезарями — являлись его сыновья Крисп, Константин-младший и Констанций, которого он возвел в ранг цезаря в 324 г. В следующим году Константин присвоил титул августы своей матери Елене и жене Фаусте. Все это должно было показать не только фактически, но и продемонстрировать прочность власти самого Константина и всей его семьи и, следовательно, династии в будущем.

Ни одного постороннего отныне во власти быть не должно. Династичность наследования и фамильное осуществление императорской власти стало ее принципом. Наследниками и даже младшими соправителями при жизни отца становятся сыновья. С идеей абстрактной императорской власти, в известной степени независимой от персоны самого императора, было покончено. Власть и ее носитель сливаются воедино. И в этом тоже пункт разрыва с тетрархией.

Новое положение государства и его главы подчеркивается, казалось бы, небольшим, но в действительности очень важным изменением в титулатуре. Константин оставляет уже ставший традиционным титул invictus (непобедимый) и принимает другой — victor (победитель). Победы уже одержаны, и в их числе самая главная — над Лицинием, которая обеспечила единство государства. Новый титул подчеркивает разрыв с традицией прежних императоров, он обращен не в прошлое, когда были и другие властители, так себя называвшие, а в будущее.[108]

Константин и христианство. В начале IV в. христианство широко распространилось в Римской империи. Оно еще не стало религией большинства, но число христиан и роль Церкви как института были уже столь значительными, что игнорировать проблему взаимоотношений с ними стало невозможным. Диоклециан попытался решить ее, прибегая к самым жестоким репрессиям, каких до этого христиане не знали. Его соправители, особенно Галерий и Максимин Дая, следовали его путем. Их более жесткое отношение к христианству, может быть, объясняется тем, что именно в восточной части Империи эта религия была наиболее распространена. Во многих местах христиане уже составляли большинство населения и воспринимались императорами как враждебные их власти. Противостояние оказалось столь серьезным, что одного государственного репрессивного аппарата не хватало, и восточные правители пытались настроить против христиан языческое население, однако и это не привело к успеху На Западе христиан было намного меньше, и императоры могли проводить там более мягкую политику. И Констанций Хлор после отречения Диоклециана, и Максенций после взятия им власти гонения прекратили. Правда, в момент обострения обстановки Максенций снова попытался прибегнуть к антихристианским репрессиям, но это оказалось лишь временным эпизодом, имевшим, однако, важное последствие: в момент противостояния с Константином христианское население владений Максенция поддержало его соперника.

Константин, став после смерти Констанция правителем самых западных частей Империи, в отношениях с христианами продолжил линию отца, но этим он не ограничился. Может быть, на его более активное сотрудничество с адептами новой религии повлияла мать, которая была, как кажется, если не крещеной христианкой, то очень близким к христианам человеком. После смерти Констанция она вернулась ко двору и стала оказывать все более активное влияние на сына именно в идеологической сфере. Как уже говорилось, Константин, действуя в чисто политических целях, отказался от причисления себя к семье Геркулиев и, как следствие, от самого культа Геркулеса, заменив его на почитание солнечного божества, воспринимаемого и как Аполлон, и как Sol Invictus — Непобедимое солнце. Но одновременно шел процесс все большей абстрактности божества. Будучи полностью язычником, он чаще ставил себя под покровительство безымянного и единого верховного божества. Это сближало его с христианами. Когда после победы над Максенцием он вступил в Рим, они его радостно приветствовали. Их было в Городе не так уже много — приблизительно 10 % всего населения, но такой реальный политик, как Константин, пренебречь поддержкой этих десяти процентов не мог, поэтому он сразу сделал два важных шага навстречу христианам Рима: передал римскому епископу Мильтиаду Латеранский дворец и приказал невдалеке от него, рядом с городской стеной, на развалинах казарм конных телохранителей Максенция построить христианскую базилику.

Позже распространилось повествование о знаменитом видении Константина: перед решающей битвой с Максенцием он увидел во сне хризму (пересеченные греческие буквы X и Р — начальные буквы имени Христа) и услышал повеление поместить ее на щиты и шлемы своих солдат, и тогда он станет победителем. Совсем не исключено, что этот рассказ возник в христианской среде позже, но очень скоро он был активно использован Константином. Хризма и другие христианские символы, действительно, появляются и на его воинских доспехах, и на монетах. Произошло это, однако, далеко не сразу после победы над Максенцием. Христианские символы стали появляться на его монетах едва ли раньше 315 г., т. е. накануне первой войны с Лицинием. В том же году, празднуя триумф по поводу победы над Максенцием, Константин демонстративно нс стал завершать триумфальное шествие подъемом на Капитолий и принесением там благодарственной жертвы Юпитеру.[109] Какими бы ни были его личные верования, сам он был в первую очередь реальным политиком, и публичное исповедание религии для него было очень важным, но все же лишь оружием в борьбе за власть. Поскольку на Западе, как уже говорилось, христиан было еще не очень много, Константин ограничивался почитанием абстрактного безымянного божества, божественного разума, высшего блага и могущества. Христиане могли это божество воспринимать как своего бога, а язычники — как еще одно воплощение божественного numen'a. Особое значение в этом плане имела позиция армии, в которой были и христиане, и язычники, поэтому в обращении с солдатами и офицерами Константин стремился соединить христианские и языческие символы. Так, на монете, явно предназначенной для выплаты солдатам жалованья, на аверсе появляется хризма на императорском шлеме, а на реверсе — фигуры двух Викторий, богинь победы, несущих трофеи на алтарь. Языческие божества, особенно Марс и Непобедимое солнце, еще долго фигурировали в константиновской чеканке. Однако постепенно языческие символы уходят из официальной жизни. После 320 г. они полностью исчезают на монетах Константина.

В начале 20-х гг. IV в. христианство становится политической проблемой. Христиан становилось все больше, особенно в восточной части Империи, находившейся под властью Лициния, и их позиция могла стать если не решающей, то чрезвычайно весомой в борьбе за власть во всем государстве. Константин с его необыкновенным чувством ситуации прекрасно понял, что, независимо от того, в какой степени сам он проникся христианскими идеями, покровительство христианам дает ему огромное преимущество над Лицинием. С этого времени можно, по-видимому, говорить о решающем повороте в религиозной политике Константина, закрепленном победой над Лицинием.

Активное использование христианства в политических целях не исключало искреннего стремления Константина лучше узнать новую религию. Учителем и наставником Криспа он сделал (может быть, не без влияния Елены) знаменитого христианского ритора Лактанция. Тот, со своей стороны, использовал свое пребывание в Августе Треверов для написания ряда сочинений, в том числе и исторического произведения «О смерти преследователей». Ближайшим советником Константина становится епископ Кордубы Оссий, сопровождавший его в походе против Максенция. И Константин в религиозной сфере все чаще руководствуется его советами. С течением времени император все больше сближается с христианами не только политически, но и духовно. В 314 г. он не отмечает Секулярные игры, которые должны были в этом году состояться. Празднуя свой триумф в Риме в 315 г., Константин, как говорилось выше, отказался от традиционного заключительного акта — жертвоприношения Юпитеру в его храме на Капитолии. В 321 г. впервые был введен еженедельный день отдыха, и им стало воскресенье. Церковь приобрела ряд имущественных льгот, а также право получать наследство по завещанию. Своих детей Константин стремился воспитать в христианском духе. Все это, однако, не мешало тому, что в практической деятельности политические цели у него были на первом плане.

Неудача Великого гонения отрезвила многих противников христианства. Стало ясно, что путем репрессий покончить с ним невозможно. Даже самый ярый противник этой религии Галерий, которому христиане вообще приписывали инициативу гонения, незадолго до смерти отменил все антихристианские меры и восстановил свободное отправление христианского культа. Константин пошел по этому же пути, но с еще большим размахом. К нему присоединился и Лициний. Максимин Дая не только не признал эдикт Галерия, но и развернул еще более жестокие преследования христиан и Церкви. В пику своему главному в тот момент сопернику Лициний стал покровительствовать христианам. Как уже говорилось, в 313 г. во время встречи в Медиолане Константин и Лициний приняли так называемый Миланский эдикт.[110] Он не только отменял все принятые ранее антихристианские законы и постановления, подчеркивая их нелепость, но и торжественно провозглашал полную свободу вероисповедания, в этом плане фактически повторяя эдикт Галерия. Но Константин и Лициний пошли дальше. Эдикт предписывал безвозмездно вернуть христианам все ранее конфискованное имущество и все места культа. Даже частные лица, приобретшие во время гонения имущество христиан, должны были вернуть его, причем возмещение ущерба этим лицам по решению суда должны были выплатить власти. На местные власти возлагалась обязанность всячески способствовать восстановлению свободы культа и возвращению имущества христианам. Миланский эдикт подвел черту под целой эпохой истории христианства и Церкви как института. С этого времени христианство стало не просто терпимой, какой оно уже бывало в промежутках между гонениями, а вполне легальной религией. Церковь, получившая от Константина гарантии своего существования, превратилась в его надежного союзника, этим открыв себе путь к превращению в государственный институт.

Сделав христианство легальной религией римского мира, Миланский эдикт включил Церковь в правовое поле Римской империи. В религиозной сфере оно в большой степени было структурировано ролью императора как верховного понтифика. Со времени Августа император в этом качестве фактически возглавлял всю культовую систему государства, принимая на себя, в частности, обязанности заботиться о культах и их служителях. Теперь в положение других культов попало и христианство. В результате Константин (на некоторое время и Лициний) оказался в какой-то степени главой христианской Церкви и принял на себя обязанность обеспечить не только ее благосостояние, но и единство. С другой стороны, новая ситуация потребовала и от Церкви четкого определения своего положения в Империи. Сначала Константина представляли как некоего нового Мельхиседека, царя праведности и прообраза Христа. Позже в лице некоторых своих идеологов Церковь пришла к мысли, что Константин сам есть образ Христа на земле и в качестве такового фактически является первосвященником и светским епископом. Признавалось право императора вмешиваться в церковные дела и выступать арбитром в религиозных спорах. Такое взаимное определение роли императора в церковной жизни привело к открытому вмешательству Константина во внутренние проблемы Церкви. И некоторые церковные деятели сами порой обращались к императору, в том числе с жалобами на действия своих коллег.

Вскоре после принятия Миланского эдикта, а, может быть, еще и незадолго до него, Константин столкнулся с расколом в африканской церкви. Там после прекращения Великого гонения, а это произошло после восстановления в Африке власти Максенция, начались споры об отношении к «падшим» и «предателям».[111] Большинство епископов Проконсульской Африки и некоторых других африканских провинций выступили со сравнительно умеренных позиций, настаивая просто на возвращении таких людей в Церковь. Однако те епископы, что были особенно сильны в Нумидии, заняли жесткую позицию, требуя осуждения «предателей» и вторичного крещения вернувшихся. Эти противоречия ясно выразились во время избрания преемника умершего карфагенского епископа Мензурия в 311 или 312 г. Победу из трех кандидатов одержал протеже последнего Цецилиан. Однако его тотчас обвинили в «предательстве» во время гонения. Личный конфликт Цецилиана с богатой вдовой Луциллой привел к тому, что ее дом стал центром оппозиции новому епископу. Оппоненты обратились к нумидийским епископам, которые их поддержали. По традиции примас Нумидии посвящал в сан епископа Карфагена. Занимавший этот пост Секунд отказался посвятить Цецилиана, и это сделал за него другой нумидийский епископ — Феликс. В ответ оппоненты Цецилиана и Феликса собрались в доме Луциллы и избрали епископом Майорина. В Карфагене оказались два епископа, яростно выступавшие друг против друга. Майорина активно поддержали низы городского и широкие массы сельского населения. Личные амбиции, строгость в следовании церковным предписаниям и умеренная в этом отношении позиция, старинная зависть сельчан к горожанам, социальные противоречия — все это сплелось в единый клубок. Африканская церковь раскололась. Почти в каждом городе оказались два епископа, и каждый из них считал только себя истинным, и каждый имел поддержку среди той или иной группы населения. На стороне ригористов выступали в основном более бедные и менее романизованные, преимущественно сельские слои, в то время как Цецилиана и его сторонников поддерживали более богатые и образованные горожане. Сохраняя за собой сан верховного понтифика и на этом основании возглавляя всю культовую систему государства, Константин счел необходимым вмешаться в африканскую ситуацию.

Какое-то время император колебался. Он не очень хорошо понимал суть как уложившейся в Африканском диоцезе ситуации, так и внутрицерковных противоречий, и поручил местным властям разобраться в правоте тех и других. Те, рассматривая поведение ригористов в некоторой степени как мятеж против законных, хотя и церковных инстанций, явно встали на сторону Цецилиана. Не ограничиваясь этим, Константин потребовал вмешаться в ситуацию и римского епископа. На рубеже сентября — октября 313 г. римский епископ Мильтиад собрал в Латеранском дворце синод италийских епископов, на который были призваны главы противоположных «партий». К этому времени Майорин умер, и ему наследовал Донат, прославившийся своим стойким поведением во время гонения. Римский синод решительно встал на сторону Цецилиана и осудил Доната и его сторонников. Донат отказался признать решения синода и возглавил упорную борьбу против его решений и Цецилиана с его сторонниками. Оба противника имели своих приверженцев и вне Африки. Все это угрожало внутренней стабильности во владениях Константина. Стерпеть этого он не мог, поэтому решил собрать епископов всех своих владений.

После тщательной подготовки в августе 314 г. в Арелате собрался собор, на котором присутствовали главы и представители всех церквей Италии, Британии, Галлии, Испании и Африки. Решающую роль на нем играл Оссий, решительный противник Доната, поэтому неудивительно, что собор не только подтвердил решения Римского синода, но и принял дополнительные постановления, направленные против донатистов, как стали называть сторонников Доната. После этого Константин уже не колебался. Донатисты фактически были поставлены вне закона. На них не распространялись благодеяния, определенные Миланским эдиктом. Попытка донатистов, направивших специальную делегацию к императору, добиться от него их признания не удалась. В 317 г. Константин потребовал от них отказаться от всех своих церквей. В ответ на отказ донатистов их стали преследовать не только церковные, но и светские власти. Казалось бы, в чисто религиозный спор вмешалась римская армия. В результате донатизм стал знаменем всех, кто выступал против угнетения, несправедливости и произвола. Однако подавить донатистское движение долгое время не удавалось. К концу правления Константина в Нумидии насчитывалось 270 донатистских епископов. Остатки донатистов жили в Африке вплоть до завоевания ее арабами.

Решения Арелатского собора были направлены в Рим Сильвестру, который наследовал Мильтиаду, но по состоянию здоровья не мог лично прибыть в Арелат. В этом послании римский епископ был выразительно назван папой. Этот титул время от времени принимали епископы и ранее, но он не был прочно связан с римской кафедрой. Теперь, называя папой именно и только епископа Рима, все главы западных церквей признавали его руководство и власть над собой. Это вполне вписывалось в общую тенденцию правления Константина, создавая (или, точнее, укрепляя) церковную «вертикаль власти», параллельную подобной светской.

Значение Арелатского собора было велико. Если до этого Константин всячески демонстрировал свое желание сблизиться с Церковью, то в Арелате она сделала значительные шаги в этом направлении. Порывая с установившейся традицией и прежними церковными решениями, собор постановил, что христиане могут и служить в армии, и занимать посты в государственном аппарате, включая должность презида провинции. Солдатам-христианам было запрещено дезертировать и проливать кровь в мирное время, но разрешено это делать во время войны, не навлекая на себя никаких санкций за нарушение одной из основных христианских заповедей. Единственным ограничением был запрет участвовать в жертвоприношениях. Но так как к тому времени Константин уже принял закон, разрешавший христианам, находившимся на императорской службе, в языческих церемониях не участвовать, то оно носило чисто формальный характер. После Миланского эдикта Арелатский собор стал еще одним шагом на пути превращения Церкви в государственную.

Завоевание Востока поставило Константина перед новыми проблемами. Став единым главой государства, он должен был обеспечить стабильность во всей Империи. Он все больше покровительствовал христианству, открыто используя его в борьбе с Лицинием. Однако большое число его подданных все еще были язычниками. И игнорировать эту ситуацию Константин не мог. В 324 г., когда была одержана победа над Лицинием, он издал эдикт, гарантировавший язычникам право на отправление своих культов. Хотя он по форме в значительной степени повторял Миланский, тон его был уже совершенно другим. Теперь христианский владыка (хотя официально он еще христианином не был) милостиво разрешал ошибавшимся (а именно так были названы язычники) жить в том же мире и покое, как и истинно верующие, в надежде, что такое милостивое отношение приведет их к постижению истины. Еще позже Константин по просьбе жителей италийского города Гиспела разрешил построить там языческий храм императорского рода Флавиев и устраивать игры в честь его на языческий манер. Это показывает, что на культ императора Константин ни в коем случае не посягал.

Другой, не менее серьезной проблемой стал фактический раскол в восточной Церкви. На Востоке не один год бушевали страсти по поводу природы Христа, его отношения к Отцу, характеру Троицы. Ареной этих ожесточенных споров была Александрия, вообще являвшаяся главным интеллектуальным центром христианства. Александрийский пресвитер Арий, выступая за строго монотеистическое толкование новозаветных текстов, заявлял, что Бог Отец един, безначален, неизменен, не создан никем и никто не может быть равен Ему по сущности; Он прежде всех времен сотворил из ничего Сына, который и есть Христос, а после этого — и весь мир. Христос, таким образом, в отличие от Отца, имеет начало и является совершенным творением Божественной воли, но все же творением и уже поэтому не обладает той же сущностью и не может быть Ему равен. Троица, по Арию, состоит из соподчиненных, а не равноправных членов.

Против Ария решительно выступил епископ Александрии Александр, а его наиболее ярым сторонником стал дьякон Афанасий. Оба они заявляли, что Сын, как и Отец, существует от века, никем не создан, но лишь вочеловечился для спасения людей и мира. Он единосущен Отцу, а члены Троицы равноправны. Александр отлучил Ария от Церкви, но это не остановило ни Ария, ни его сторонников. Из Александрии эти споры распространились по всему римскому Востоку. Дело не ограничивалось словесными баталиями, а порой переходило в уличные беспорядки. Церковь стояла на грани полного раскола на арианскую и афанасианскую.

Запад почти полностью остался в стороне от всех этих дискуссий, поэтому и Константина эти проблемы не интересовали. Однако после завоевания Востока быть в стороне от решения вероучительных проблем он не мог, поскольку они разрушали единство Церкви. В суть разногласий император не вникал, да он явно и не понимал их. Ему было важно, чтобы в Церкви царил такой же мир, какой, по его мысли, теперь в Империи. Только единая Церковь может быть надежным партнером и опорой императора. Константин в специальном послании потребовал примирения враждующих сторон. Поскольку в результате его победы восстановлено единство государства, то и Церковь должна быть единой. Для практического решения вопроса он послал в Александрию Оссия, с тем чтобы был найден какой-то компромисс. Однако на месте тот убедился, что это невозможно, да и сам он решительно склонялся на сторону Александра и Афанасия. Чтобы покончить со спорами, Константин прибег к тому же средству, что и в отношении донатизма. Он решил собрать собор.

Сначала 50 епископов собрались в Антиохии, и они осуди ли некоторых своих коллег за сочувствие Арию. Однако этого было мало, и Константин решил созвать более представительное собрание. Были посланы приглашения всем церквам Империи. На это приглашение по разным причинам не откликнулось довольно много западных епископов. Но все же прибыли, кроме уже находившегося в Азии Оссия, Цецилиан из Африки, Никазий из Галлии, Марк из Калабрии, Домн из Паннонии. Папа Сильвестр прислал двух пресвитеров — Виктора и Винцентия, так что можно было считать представленным на соборе и Запад (кроме Британии). Восточных епископов было довольно много. Это означало, что в целом присутствовали почти все церкви Империи.

Собор открылся 20 мая 325 г. в Никее недалеко от Никомедии. Это был первый Вселенский собор в истории христианства. Его торжественно открыл сам Константин, представший перед присутствовавшими епископами во всем своем императорском величии, хотя он еще не был крещен. В своей речи на открытии собора император определил его главную цель — любой ценой восстановить единство Церкви и добиться внутрицерковного мира. Председательствовал на соборе Оссий. Никейский собор рассматривал различные вопросы, но главным было принятие символа веры, который определял бы сущность христианской религии. На нем присутствовали сторонники обеих «партий», но большинство склонилось на сторону Александра и Афанасия. Принятый собором 19 июня символ веры утверждал, что Сын не сотворен и существовал вечно, Он единосущен Отцу, единый Бог существует в трех лицах в виде Троицы. После этого арианство было объявлено ересью, сам Арий предан анафеме, а Церковь, принявшая никейский символ веры, является единственно правильной, православной, ортодоксальной. Постановление собора подписали почти все его участники, даже те, кто и до собора, и во время его заседаний поддерживал Ария. Только два ливийских епископа, Секунд из Птолемаиды и Феона из Мармарики, отказались это сделать, за что были преданы императорскому суду и изгнаны.

Основной желаемой цели Константин, созывая собор, не достиг. Мир в Церкви восстановлен не был. Ожесточенные споры, часто переходившие в открытые выступления, продолжались. Император, не очень-то вникавший в суть теологических дискуссий, постоянно пытался примирить враждующие стороны, а затем стал все больше склоняться к арианству, которое с его идеей иерархического строения Троицы больше соответствовало его политической идеологии. Оно еще долгое время оставалось не только религиозной, но и политической проблемой. Но главным итогом Никейского собора стало не это. С политической точки зрения он оформил союз между императорской властью и Церковью. Недаром Константин в своем общении с церковными иерархами определял себя как светского епископа. Вслед за решениями собора он издал специальный закон, направленный против тех, кто не признавал его решения. Предание епископов, отказавшихся подписать решения собора, императорскому суду лучше всего иллюстрирует новое положение вещей. Христианство еще не стало государственной религией, но государство уже активно вмешивается в церковные дела.

В известной мере Никейский собор подвел итог сближению Константина с христианством. В течение более десятилетия после победы над Максенцием и до разгрома Лициния император принимал ряд законов в пользу Церкви и церковной иерархии. Церкви стали широко снабжаться хлебом за счет государственной казны. Церковь и ее клирики были освобождены от налогов, также от несения городских повинностей. Освобождение раба в церкви, как и в языческом храме, признавалось полностью законным. Христиане, занимавшие государственные посты или служившие в армии, могли не участвовать в жертвоприношениях. Решения епископального суда признавались и светской властью. Воскресенье, как уже говорилось, было объявлено выходным днем, а гладиаторские игры, так ненавидимые христианами, были запрещены в новой столице Константинополе.[112]

После победы над Лицинием Константин, как было сказано, произвел изменение в своей титулатуре, заменив прежний титул invictus — непобедимый на victor — победитель. Это имело не только политическое, но и религиозное значение. В слове invictus содержался ясный намек на Непобедимое солнце — Sol Invicus, долгое время почитаемое Константином и присутствовавшее на его монетах. Теперь он устранялся. Язычники, конечно, могли думать о Юпитере Викторе, но христиане связывали новый титул только с победой дружественного им императора над всеми его врагами, в том числе над преследовавшим их Лицинием. В это время широко распространяется рассказ о хризме, явившейся Константину во сне перед битвой у Мульвийского моста, и о словах «Этим знаком победишь». И он победил, стал victor, а следовательно, победил и символ христианства, и не только под стенами Рима, но и во всей Империи. В ответ на такое постоянное и четко демонстрируемое сближение с христианством лидеры Церкви прославляли Константина и провозглашали возглавляемую им Римскую империю отражением небесною царства, а его самого не только избранником Бога, но и орудием исполнения библейских пророчеств.

Став открытым покровителем христианства и привлекая христиан к себе на службу, Константин вместе с тем не отказался и от языческого окружения. Так, в течение долгого времени одним из ближайших его советников был философ-неоплатоник Сопатр. Правда, кончил он плохо. Толпа обвинила его в магии, приведшей к голоду в Константинополе, а префект претория Аблабий еще и в заговоре против императора, в результате чего он был казнен. Кроме Сопатра, имелись и другие видные язычники. Тем не менее в правление Константина христианство получило явное преимущество в Римской империи. Естественно, что для него, являвшегося в первую очередь реальным политиком и правителем государства, важны были не столько религиозные убеждения, сколько полная лояльность и способности человека. И все же при прочих равных условиях предпочтение он отдавал христианам, особенно после окончательной победы над Лицинием в 324 г. Так, среди 29 ординарных консулов 317–337 гг., не считая, естественно, самого императора и членов его семьи, христиан было 17. Первым консулом-христианином был Овиний Галликан. Из 13 известных за период 324–337 гг. префектов претория христиан было шесть, а религиозная принадлежность еще шести неясна, так что несомненным язычником был лишь один человек. Наконец, из 13 префектов Рима 8 были христианами, и это при том, что большинство и городского населения, и сенаторской аристократии являлись язычниками. В 316 г. Овиний Галликан, который на следующий год будет консулом, занял пост префекта Города, став первым христианином, возглавившим местную власть в Риме. И дело было не только в составе высших чинов Империи. Опираясь на союз с императорской властью, христианство, недавно гонимое, теперь могло само вытеснять традиционные культы. Языческие храмы все чаще превращались в христианские церкви, а их украшения шли на убранство как церквей, так и светских зданий, особенно в Константинополе, о чем пойдет речь немного ниже. Епископы стали постоянно появляться рядом с императором. Опираясь на свои полномочия верховного понтифика, Константин, как уже было сказано, объявил воскресенье выходным днем и запретил всем, включая язычников, в этот день работать, кроме экстренных случаев. Миланский эдикт и Никейский собор стали главными вехами этого пути.

Основание Константинополя. Новая столица. Константин и Рим не любили друг друга. Основная масса римлян поддерживала Мак сенция. Большинство горожан все еще были язычниками, и они настороженно относились ко все большему сближению императора с христианами и Церковью, несмотря на все официальные акты восторженного преклонения перед августом. Константин, со своей стороны, чувствовал это. За все время своего правления он лишь три раза посетил Город. Это, конечно, не означает, что он им пренебрегал. С одной стороны, Рим оставался официальной столицей Империи, «главой мира», и такой опытный политик, как Константин, не мог этого не учитывать, поэтому, отметив в 325 г. двадцатилетие своей власти в Никомедии, он в следующем году с еще большим размахом повторил празднество в Риме. В это время впервые префектом Города стал христианин. Им был Ацилий Север. В Риме была торжественно похоронена мать Константина Елена. С другой стороны, император подчеркивал свое покровительство римским христианам, отдавая им явное преимущество перед языческим большинством. Самым заметным знаком этого покровительства явилось обширное строительство в Риме. Константин не пренебрегал строительством или перестройкой светских зданий. Так, он приказал перестроить на форуме базилику, возведенную Максенцием, и дать ей свое имя. Но все же в основном возводились христианские соборы и церкви. Как говорилось выше, вскоре после своей победы над Максенцием он начал строительство собора рядом со стеной Аврелиана и этим не ограничился. Так, по просьбе папы Сильвестра Константин воздвигает базилику в честь апостола Петра, основателя римской христианской общины. Она строилась на Ватиканском холме за городскими стенами, где, по преданию, был замучен и погребен Петр. Другому апостолу, Павлу, была посвящена базилика, тоже находившаяся за стенами, поскольку именно там Павел, как рассказывали христиане, увидел Христа, повелевшего ему вернуться в Рим. И все же, казалось бы, при почтении к столице император предпочитал другие города. В большой мере это было вызвано военными и политическими соображениями, но имело место здесь и недоверие к Риму.

Первые годы, оставаясь правителем лишь западной части Империи, Константин явно стремился противопоставить Риму свою резиденцию Августу Треверов. Позже, став повелителем Рима, он по-прежнему чаще всего находился в других городах. Даже в Италии он предпочитал Риму Медиолан. После победы над Лицинием его местопребыванием становятся города восточной части Империи. Избрав своей резиденцией Сердику, он заявил: «Мой Рим Серднка». Во многом это было связано с прагматическими соображениями В западной части государства было более или менее спокойно, рейнская и британская границы защищены, в то время как на Востоке военная опасность продолжала существовать. Император был чрезвычайно озабочен проблемой единства Церкви, а главные споры, угрожавшие этому единству, проходили на Востоке, а не на Западе. Но, может быть, Константин, проведший на Востоке молодость и сделавший там военную карьеру, был и психологически более склонен к восточной части государства, чем к западной. Все эти обстоятельства и привели его к мысли основать на Востоке новую столицу — Новый Рим.

Константин противопоставлял Новый Рим старому Городу. Несмотря на все его усилия, Рим с его многочисленными храмами, языческими базиликами и амфитеатрами все еще сохранял вид языческого города. Новый Рим должен был стать христианским. Бурная политическая жизнь в Риме уже давно прекратилась, но старые политические традиции остались. И Константину важно было основать такую столицу, в которой места традициям римской libertas не было бы. «Свобода» вполне могла быть лозунгом, особенно в борьбе с «тиранами» Максенцием и Лицинием, но на этом уровне она должна была и остаться. Рим в этом отношении был все-таки опасен. С другой стороны, нельзя было резко порвать со всеми римскими традициями, так как римское государство в значительной степени основывалось на традициях, идущих еще от основания Города. Римская империя оставалась res publica populi Romani — общим делом римского народа. И новая столица этого «общего дела» должна была унаследовать все его традиции. Такое сочетание нового со старым, по мысли Константина, увековечило бы положение вещей, возникшее в результате его побед и преобразований.

В какой-то степени прообразом такого подхода могла служить арка Константина, воздвигнутая в Риме. Для ее украшения были использованы многие фигуры и целые сцены, снятые с ранее возведенных сооружений. Они были соединены с новыми, специально для этой арки изготовленными, и все вместе составили ансамбль, имевший новый политический и художественный смысл и характер. Разумеется, ни сам Константин, ни сенаторы и городские власти, занимавшиеся сооружением арки, не думали об этом, но такой путь сооружения целиком находился в русле культурного, политического и психологического тренда эпохи. В этом же направлении действовал Константин при создании новой столицы, которая должна была и напоминать старую, и своей грандиозностью превзойти ее.

На месте, избранном Константином для новой столицы, стоял г. Византий. И такой выбор был неслучаен. Он, как и Рим, был расположен на холмах, так что в планировке можно было учитывать достижения римской урбанистики и наглядно демонстрировать приверженность римским традициям. Во время своего пребывания на Востоке и войн с Лицинием Константин убедился в великолепном стратегическом положении Византия. К этому надо добавить и его экономическую роль. Город находился на пересечении важнейшей сухопутной дороги из Европы в Азию с проливами, ведущими из Понта Эвксинского в Средиземное море, так что здесь соединялись очень важные сухопутные и морские пути. Расположенный на полуострове между Пропонтидой и Боспором Фракийским, с одной стороны, и узким извилистым заливом Золотой Рог — с другой, город обладал великолепной гаванью и мог быть легко защищен от вражеских нападений. Недаром в предыдущее время Византий не раз становился местом сражений и осад. В свое время Септимий Север наказал его за поддержку Песцения Нигера, но затем город был возрожден, что подтвердило его значение. Наконец, стоявший на границе Европы и Азии Византий символизировал единство Империи, восстановленное усилиями Константина.

Просто сделать Византий своей новой столицей император не мог. Ему нужно было на его месте создать совершенно новый город, поэтому значительная часть старого Византия была разрушена, и началось новое грандиозное строительство. Первый камень в его основание был заложен самим Константином уже очень скоро после победы над Лицинием — 8 ноября 324 г.[113] Для украшения создаваемых в новом городе зданий, улиц, площадей было решено использовать статуи, рельефы, мозаики, картины из языческих храмов. По всей Империи по приказу императора их собирали специальные его посланцы. Власть Константина была столь велика и тверда, что это ни у кого не вызывало сопротивления, хотя большинство его подданных были еще язычниками. В создаваемый город перевозились и некоторые светские памятники, имеющие историческое значение. Так, туда была перенесена колонна, когда-то воздвигнутая греками в честь победы над персами при Платеях. Константин явно демонстрировал, что он является наследником всех прошлых побед над любыми варварами.

20 мая 330 г. новая столица была торжественно освящена по традиционному и, следовательно, языческому обряду. Этим Конс тантин хотел показать свою приверженность римским традициям и в то же время нежелание рвать с ними. Для римского мышления была характерна традиционность, и всякое радикальное нововведение воспринималось как нарушение существующего порядка вещей, ведшее к гибели Рима, римского государства и римского общества, поэтому и Константин подчеркивал свою в этом отношении традиционность: он не разрушает Рим, а заново его возвеличивает, и это Новый Рим. Однако очень скоро на грекоязычном Востоке он стал именоваться Константинополем, а затем это название привилось и на латинском Западе.

Константинополь, как было сказано, был расположен на полуострове между Пропонтидой, Боспором Киммерийским и изгибающейся глубокой бухтой Золотой Рог. Поперек этого полуострова была сооружена стена. В городских стенах сделали ворота, одни из них были военными, предназначенными для движения войск, другие — гражданскими, через которые двигались остальные люди, включая многочисленных торговцев. Значительную часть высокого холма занимал Большой дворец императора. На другом его склоне располагались особняки знати, но постепенно императорский дворец занял весь холм. По своему размеру и частично плану он был похож на дворец Диоклециана в Салоне. В Константинополе появились и другие императорские дворцы. Рядом с Большим дворцом располагался так называемый Августеум (это была прежняя площадь Византия, радикально перестроенная и названная Константином в честь своей матери Августы Елены, чья статуя была там поставлена). С другой стороны этого дворца находился ипподром. Он был построен по образцу Большого цирка в Риме, но превосходил его размерами и вместительностью.

Христианство, как уже говорилось, резко отрицательно относилось к гладиаторским играм, травлям зверей и подобного рода зрелищам, и в новой столице они не устраивались, в то время как в старом Риме все еще были очень популярны. В новом Риме главным развлечением толпы стали соревнования колесниц, которые и происходили на ипподроме, где император общался с народом и тот мог высказать ему свои претензии.

В городе было создано несколько форумов. На одном из них стояла гигантская статуя Константина. Вообще-то это была статуя бога солнца Гелиоса, но его лицо было заменено лицом императора, хотя голова по-прежнему была окружена лучами, только теперь они исходили от особы государя.

Хотя Константинополь был освящен по языческому обряду, в нем не было ни одного действовавшего языческого храма, только христианские церкви. Лишь на старом акрополе Византия сохранились храмы Аполлона, Артемиды и Афродиты, но службы там не совершались, а позже они были превращены в церкви.

Золотой Рог являлся идеальной гаванью, но часто северные ветры мешали добраться до него кораблям из Египта, доставлявшим в город зерно, и поэтому на берегу Пропонтиды были созданы еще две небольшие гавани специально для этих судов. Константинополь, бывший первоначально сравнительно небольшим городом с населением едва ли более 40 тыс. человек, быстро превратился в значительный центр. Особенно быстрый рост населения начался с середины IV в., и в середине V в. оно достигло чуть ли не миллиона. По площади, числу жителей и новым постройкам город уже превосходил старый Рим.

Основание Константинополя имело огромное значение в истории Римской империи. И раньше не раз императоры находились вне Рима. Уже Тиберий перебрался на Капреру, откуда и руководил делами. Особенно часто императоры покидали Рим в эпоху «военной анархии», когда возникла необходимость в их пребывании на театрах военных действий или вблизи них. Недаром в Риме говорили: где император, там и Рим. В период тетрархии ни один из четырех правителей принципиально не имел резиденции в Риме, который считался их общим достоянием. Только Максенций вернул Риму положение реальной столицы, по крайней мере своих владений, и это в большой степени обеспечило ему поддержку Города. После его гибели Рим вернулся в прежнее состояние. И все-таки деяние Константина стало беспрецедентным: столица официально переносилась из Рима в другой город. Константинополь стал не просто еще одной резиденцией императора, а официальной столицей Империи. Там располагались и дворец, и сенат (при сохранении, однако, и римского сената), и все центральные органы власти и военного командования. Империя оставалась Римской, но ее столицей стал Константинополь. В известной мере это событие можно рассматривать как полное завершение процесса романизации. Если в ходе последней и особенно после эдикта Каракаллы римлянином становился любой свободный провинциал, даже никогда не бывавший в Риме, то теперь и римская столица могла находиться не в Риме, а в провинции, хотя территория Константинополя и была выделена из соседней провинции и образовала самостоятельную территориальную единицу. В перспективе это все создавало возможность существования Римской империи без самого Рима. В результате возникала новая политическая, культурная и психологическая ситуация.[114] Перенос столицы из Рима в Константинополь в большой мере закреплял создание империи нового типа.[115] Универсальность Римской империи, в принципе всегда признаваемая римлянами, теперь еще более подчеркивалась. Судьба Империи отделяется от судьбы Города и приобретает самостоятельную траекторию.

Внутренняя политика Константина. Если исключить все усиливавшееся тяготение Константина к христианству, нашедшее самое яркое воплощение в Никейском соборе, и основание новой столицы, то в целом в своей внутренней политике он действовал в русле, проложенном Диоклецианом. Некоторые его реформы он продолжил, другие, оказавшиеся в новой ситуации недейственными, заменил своими. Как и Диоклециан, в центр своей деятельности Константин поставил укрепление императорской власти. Но, как говорилось выше, он, в отличие от Диоклециана, тесно связывал власть и персону носителя власти, поэтому никакого вопроса о возможности отречения перед ним не вставало. Принцип наследования наиболее подходящим (или полезным) человеком окончательно уступил свое место другому — чисто династическому. Усвоение ряда христианских положений привело Константина к идее своего высшего предначертания как воплощения Божьего замысла и к восприятию себя как светского служителя Бога, передавшего ему управление Империей. И тот факт, что у него были сыновья, которые вполне могли стать его преемниками, только укреплял веру Константина в свою определенную самим небом роль.

Как уже говорилось, Константин имел от своей любовницы Минервины сына Криспа, а от законной жены Фаусты, дочери Максимиана, сыновей Константина, Констанция и Константа. Кроме того, в его семью входили его сводные братья (дети Констанция от Феодоры) Далмаций, Флавий Констанций и Ганнибалиан и сестры Констанция, Анастасия и Евтропия. Наличие такой большой семьи давало ему возможность использовать ее членов в политических целях. Его сестры стали «разменными монетами» в политической игре. Чтобы привлечь на свою сторону для борьбы с Максенцием Лициния, Константин выдал за него замуж Констанцию. Желая приблизить к себе Бассиана, которого, может быть, предполагал противопоставить Лицинию, он сделал его женой Анастасию. Евтропия была выдана за знатного сенатора Вирия Непоциана. Сыновья же были предназначены для наследования власти. В 317 г. цезарями были провозглашены Крисп и Константин-младший, в 324 г. — Констанций, а в 335-м — Констант. То, что это был чисто формальный акт, лишь закреплявший наследование власти за сыновьями, ясно говорит возраст цезарей. При своем провозглашении Криспу было, вероятно, всего 12 лет, а Константин вообще был новорожденным. Констанций стал цезарем в 7 лет, а Констант — в 15. Долгое время только Крисп играл важную политическую роль, управляя по поручению отца самыми западными частями Империи, и проявил несомненные военные способности, воюя с германцами. В 324 г., несмотря на свою молодость (ему было, видимо, 19 или 20 лет), он сыграл очень значительную роль в последней войне с Лицинием.

Одной из важнейших задач Константина явилось дальнейшее укрепление центральной власти. «Священный дворец» продолжал быть центром всего управления, а «священная спальня» — местом, где принимались важнейшие решения. Однако Константин вводит в эту систему некоторые важные новшества. Роль глав «священной спальни» все чаще играют евнухи, многие из них — освобожденные рабы. Они не были связаны с окружающим миром, общество их презирало, и Константин мог рассчитывать на их безусловную верность именно ему и на их непредвзятость при решении различных вопросов. Создается пост квестора священного дворца — quaestor sacri palatii. Этот человек возглавляет дворцовую систему, на деле становясь главным юридическим советником императора. Он подготавливает его речи и послания, а также составляет проекты законов. Фактически в бюрократической системе Империи он становится вторым человеком после императора.

Константин реорганизует руководство императорской канцелярией, увеличивает число скриний и, соответственно, чиновников. Теперь во главе ее ставится magister officiorum. Кроме общего руководства канцелярией, этот высший чиновник обеспечивает порядок и охрану дворца и императорской фамилии, командуя императорской гвардией, осуществляет связь между императором и провинциями, ведает назначениями чиновников, руководит деятельностью agentes in rebus. Этим, однако, функции его не ограничиваются. Он отвечает за прием и отправление послов и подбор переводчиков. Все это делает эту должность важнейшим элементом государственного аппарата.

Сам «священный дворец» наполняется большим количеством придворных, именуемых комитами (спутниками) императора. Их становится столь много, что Константин в конце концов делит их на три ранга в зависимости от их положения, возраста, престижа. Каждый ранг получает свои цвета обуви и одежды. Низший ранг занимают люди, имеющие определенную должность в гражданском или военном управлении, как, например, командир придворной гвардии, о которой еще пойдет речь. Два высших ранга непосредственно с должностью не связаны, это скорее знак достоинства. Их император мог использовать для выполнения различных поручений, иногда направляя их в провинции, если считал, что местные власти не могут справиться с ситуацией. Такой комит, как правило, исполнял гражданские функции, но в случае чрезвычайных обстоятельств мог выполнять и военные, хотя при Константине, как кажется, таких случаев не было. Одни комиты входили в императорский совет, другие оставались вне его. Квестор «священного дворца», глава канцелярии и два ответственных за финансовую систему (о них будет сказано ниже), входили в совет по должности. Кроме того, император мог включать туда по мере необходимости любого человека, кого он считал нужным. Во время заседаний совета, естественно, проходивших во дворце, во всех остальных покоях должно было царить полное молчание, чтобы ничто не отвлекало и императора, и членов совета от обсуждения дел. За этим следили специальные люди — силенциарии (от silentium — молчание). Протокол заседаний вели нотарии, они исполняли и обязанности императорских секретарей. Им Константин доверял и поэтому мог давать различные поручения, выходившие за круг их секретарских обязанностей. Так, он мог посылать нотария, как и agens in rebus, в провинции для явного или тайного надзора за действиями местных властей.

Понятно, что при дворе возникали интриги, не миновавшие и императорскую семью. При дворе Константина жили и его мать Елена, и его жена Фауста со своими детьми, а также мать Фаусты Евтропия. Как при дворе Августа яростно соперничали линии Скрибонии и Ливии, так и в семье Константина боролись линии Елены и Фаусты. Обе дамы были в 325 г. провозглашены августами, но это их не остановило. Соперничество осложнялось еще и тем, что Елена, скорее всего, не была законной женой Констанция (во всяком случае, Констанций порвал с ней, чтобы жениться на старшей сестре Фаусты Феодоре). Это не мешало ей занимать довольно высокое положение при дворе сына и даже оказывать на него влияние, особенно в религиозной сфере, поскольку она была, вероятнее всего, христианкой. Большое влияние она имела и на своего старшего внука Криспа. На него особые надежды возлагал и сам Константин. Он был первым из цезарей, посланных императором управлять конкретной частью Империи, а именно самыми западными диоцезами — Британией, двумя галльскими диоцезами и Испанией, и с успехом справился с поручением. Если победу над франками в 320 г. одержали скорее его полководцы (ему было едва ли больше 17 лет), то последующие победы — над аламанами и теми же франками — были полностью его заслугами. Огромной была его роль в войне с Лицинием. Отец трижды делал его консулом, а после Никейского собора снова направил в Галлию в качестве самостоятельного правителя. Территория, управляемая Криспом, совпадала с той частью Римской империи, которая до 312 г. находилась под властью самого Константина. Это еще более усиливало психологическую уверенность в том, что Крисп является несомненным и, может быть, даже единственным наследником императора, поэтому именно он стал главной целью интриги, развернутой Фаустой.

К сожалению, точно неизвестно, какие обвинения выдвинула Фауста против своего пасынка. Скорее всего, она обвинила его в посягательстве на нее. Говорили даже, что Крисп, действительно, имел связь со своей мачехой. Вполне возможно, что сама Фауста, чтобы погубить его, инициировала эти слухи. Это вызвало возмущение Константина, расценившего такое поведение сына как предательство. Крисп был снова направлен в Галлию, но вслед за ним был послан приказ о его убийстве. И он был исполнен — Криспа убили.[116] Однако на этом дело не кончилось. Убийство внука возмутило Елену. Она предъявила сыну доказательства его невиновности и обвинила Фаусту в фактическом убийстве. Растерявшийся при таком повороте дела Константин обрушился с гневом на жену. Теперь уже она без всякого разбирательства была по приказу императора утоплена в горячей бане. Вслед за этим Константин издал специальный закон, запрещавший женатым мужчинам иметь любовниц. Связано было это с делом Криспа и Фаусты или вызвано исключительно стремлением императора оздоровить моральное состояние общества, сказать трудно. Скорее всего, трагедия в собственной семье подтолкнула Константина на такой шаг.

И все же едва ли причиной этого были только семейные неурядицы августа. Одновременно с Фаустой был убит Лициниан, сын свергнутого и убитого сначала союзника, а затем противника Константина Лициния. Это наводит на мысль, что дело было более широким и опасным для Константина, чем просто действительное или мнимое предательство сына и интриги жены. Возможно, что при дворе возник какой-то заговор с целью свержения императора и возведения на трон либо Криспа, либо Лициниана. Не исключено, что и Крисп под влиянием своего окружения призывал отца последовать примеру Диоклециана и отречься от трона через 20 лет после прихода к власти, т. е. как раз в 325 г. Каковы в таком случае были роли Фаусты и Елены, неизвестно. Может быть, этими тремя убийствами Константин разрубил гордиев узел при своем дворе. Во всяком случае, после этих событий Елена покинула двор. Она направилась в паломничество в Палестину, где активно занималась строительством церквей.[117] Вместе с ней предпочла уехать в Святую землю и мать Фаусты Евтропия. Вернувшись после своего паломничества, Елена скоро умерла в возрасте приблизительно 80 лет.

Двор был не единственной заботой Константина. Сразу после победы над Максенцием и взятия Рима он ликвидировал преторианскую гвардию. Разумеется, толчком к этому послужила активная поддержка ею Максенция. Однако роспуск старой придворной гвардии имел и другую причину. Наряду с явно выраженным покровительством христианству и созданием новой столицы этот шаг наглядно демонстрировал разрыв Константина с некоторыми традициями: никаких воспоминаний о роли гвардейцев в решении судьбы Империи и императора отныне быть не должно. Роспуск преторианских когорт сразу же лишил префекта претория, уже давно занимавшегося гражданскими делами, особенно связанными с юридическими и финансовыми проблемами, но формально остававшегося военным командиром, последних военных полномочий. Теперь префектура претория окончательно превратилась в гражданскую должность.

Традиционно в Империи было два префекта претория. В период тетрархии каждый август имел при себе такого префекта, цезари префектов не имели. В первое время при Константине и Лицинии тоже было по префекту претория. Префектом Лициния был до самого его конца. бывший префект Египта Юний Юлиан,[118] а префектом Константина в 315–317 гг. — бывший консул Петроний Анниан. Однако, отправляя Криспа управлять западными частями Империи, Константин, учитывая юный возраст цезаря, послал вместе с ним в ранге префекта претория Веттия Руфина. Несколько позже Ацилий Север стал префектом претория при Константине-младшем. После воссоединения Империи Константин тем не менее оставил специального префекта претория для управления бывшими владениями Лициния.

В течение какого-то периода число префектов было неопределенным. Одно время их насчитывалось пятеро, но в конечном итоге стало четыре. При этом их положение в государственном аппарате радикально изменилось. Они были перемещены с общеимперского уровня на территориальный. Вся Империя была разделена на четыре префектуры: Галлия, Италия, Восток и Иллирик.[119] Во главе каждой стоял префект претория, являвшийся полномочным представителем императора на этой территории. Он возглавлял всю гражданскую администрацию в рамках своей префектуры, контролировал деятельность викариев диоцезов и президов провинций (кроме, пожалуй, проконсулов Африки и Азии), отвечал за сбор налогов, следил за порядком, осуществлял высшую юрисдикцию — его решение было окончательным и не могло быть обжаловано. Префект, естественно, обладал большим штатом чиновников, отвечавших за конкретные вопросы. Так возникает еще одно звено в территориальной системе Римской империи — префектура.

Постоянной проблемой императоров были отношения с сенатом и сенаторами. Диоклециан, как говорилось выше, будучи консерватором, выказывал всяческие знаки уважения к сенату, но на деле свел его роль к формальному минимуму. Должности, создаваемые им в бюрократическом аппарате, занимали преимущественно всадники. Иначе подошел к этой проблеме Константин. Он стал вводить в сенат представителей высших и даже средних слоев всадников и делать всаднические должности сенаторскими. Одним из таких всадников, вошедших в сенат, был, например, Г. Целий Сатурнин, начавший свой путь с весьма скромной должности адвоката фиска, а затем занимавший ряд постов при дворе сначала Констанция Хлора, а затем Константина. Последний сделал его консулом, ввел в сенат в качестве консуляра, а потом доверил ему пост префекта претория для Галлии.

До 320 г. в сенат могли включаться и представители муниципальной знати. В результате к 320 г. число членов сенаторского сословия (сами сенаторы и их сыновья) достигло 2 тыс. человек. После провозглашения Константинополя новой столицей Империи там был создан свой сенат, преимущественно из представителей муниципальной знати Востока. Сначала число константинопольских сенаторов было весьма скромным — 300 человек, и именовались они не «светлейшие» (clarissimi), а «светлые» (clari). Но с течением времени росло их число и увеличивался престиж. Уже очень скоро численность сенаторского сословия (только мужчин) достигла 4 тыс.

Один из путей пополнения сената был традиционным — предварительное исполнение магистратуры. Но и в этом отношении Константин ввел новшество: отныне не квестура (самая низшая магистратура), а только претура и консульство давали человеку доступ в сенат. Гораздо более распространенным становится включение в сенат человека по воле самого императора. Особенно это относилось к константинопольским сенаторам. Стремясь привлечь в новый сенат старую римскую аристократию, Константин давал переселившимся в новую столицу сенаторам различные привилегии. Но этим воспользовались очень немногие, поэтому второй сенат стал состоять из членов бывшего муниципального совета Византия и людей, избранных императором, в основном представителей муниципальной знати Востока. Таким, например, был Флавий Аблабий, происходивший из очень скромной критской семьи и начавший свой путь слугой правителя Крита. Обладая значительными способностями, Аблабий сделал великолепную карьеру: занимал ряд важных правительственных должностей, в том числе много лет был префектом претория, а также консулом, вошел в константинопольский сенат и вскоре стал одним из ведущих его членов. Он являлся одним из наиболее доверенных лиц Константина, в частности, фактически опекал его сына Констанция. Другой пример такого нового сенатора — Флавий Оптат. Он был грамматиком, явно весьма образованным человеком, поскольку Лициний привлек его в качестве учителя своего сына Лициниана. Оптат женился на дочери богатого хозяина гостиницы и унаследовал от тестя значительное имущество, став вскоре одним из самых состоятельных людей. После падения Лициния он перешел на службу к Константину и в конце концов получил пост консула.

Такое значительное увеличение числа сенаторов потребовало некоторой структуризации сенаторского сословия. Константин сделал в этом направлении первый шаг. Представители высших слоев сенаторов и государственных чиновников получили почетный титул патриция. Ранее его получали только консулы, высшие военные командиры и другие лица в качестве отличия. Патрициат становится теперь венцом карьеры. Патрицием стал, например, Оптат, по-видимому, оказавшийся и первым человеком, получившим этот титул.

Константин всячески показывал, что очень высоко ставит сенат и сенаторов. Он даже доверил сенату самому назначать преторов, не вмешивался в ход его заседаний, обращался к нему с речами и посланиями, наполненными самым высоким уважением. Постоянно подчеркивалось, что сенаторы являются высшим сословием Империи. Однако все вышесказанное не мешало императору на деле практически полностью исключить сенат из процесса управления. Ничего, кроме почета и довольно значительных расходов, связанных с исполнением магистратуры и уплаты специального налога за свои земельные владения, у сенаторов не осталось. Константин широко привлекал их к исполнению различных гражданских должностей в государственном аппарате, исключительно из сенаторов стал состоять императорский совет, но это не имело никакого отношения к роли сената как института. Сенат и сенаторское сословие были разделены в их функционировании в рамках новой государственной системы.

С другой стороны, низший слой всадников — «отличные» (egregii) — стал включаться в местные курии и тем самым тоже выводился из всаднического сословия и входил в сословие куриалов. В результате численность всадников резко уменьшилась. Сам термин eques Romanus и титул «превосходнейшие» (perfectissimi), какой имели средние и частично высшие всадники, сохранились, но число таких людей стало столь незначительным, что можно говорить об исчезновении всаднического сословия. Perfectissimi же стали называть верхушку куриалов в конце их карьеры.

Что касается куриалов, то Константин и их не обходил своим вниманием. На основании определенного ценза (у каждого города он был свой) верхушка горожан входила в это сословие. Из него избирались члены городского совета — курии и местные магистраты. Главной заботой императора являлся сбор прямых и косвенных налогов, и в городе за это должны были отвечать городские власти. Чтобы расширить число таких ответственных, Константин понизил возраст избрания в курии с 25 лет сначала до 18, а затем и до 16. От несения городских обязанностей имели освобождение христианские клирики, это распространялось и на куриалов, вступивших в духовное сословие Церкви. Но в 320 г. куриалам было запрещено становиться клириками. Тогда же прекратили включать куриалов в сенат. Их дети тоже должны были оставаться в этом сословии и в дальнейшем нести все тяготы, связанные с исполнением городских обязанностей. В сословие куриалов стали включаться сыновья солдат, негодные к военной службе. Меры Константина привели к увеличению численности этого сословия. Существовал и еще один мотив такого его внимания к городам и вообще к местным проблемам. Всячески вдохновляя провинциалов собираться на собрания и выражать на них свое отношение к наместникам, Константин, и в данном случае он использовал опыт принципата, пытался таким образом приобрести еще один инструмент контроля над этим уровнем управления. Правда, реальных результатов эта мера, как кажется, не имела.

Значительное внимание Константин уделял финансовым и имущественным проблемам. Руководство имперскими финансами он разделил между комитом священных щедрот (comes sacrarum largitionum), который возглавлял государственную казну и отвечал за ее пополнение преимущественно косвенными налогами и различными чрезвычайными сборами в основном в денежной форме, а также за траты из нее, и rationalis rei privatae, руководившим частными владениями императора, включая различное конфискованное имущество. В диоцезах этим частным имуществом руководили magistri rei privatae, а в провинциях — прокураторы и специальные чиновники — цезарианы (caesariani). Начало созданию этой системы положил Диоклециан, но Константин придал ей окончательную стройность, разделив, в частности, управление государственным и частным имуществом императора. Налоговую систему Диоклециана он почти не изменил, но увеличил промежуток между цензами: вместо пяти лет до пятнадцати. Этот 15-летний промежуток стал называться индиктом. Введение столь длительного индикта давало возможность собирать налоги в тех же размерах, что были определены раньше, независимо от неизбежного изменения в положении налогоплательщиков. (Официально размеры налогов можно было и уменьшать, но на деле они только увеличивались (за 40 лет после введения новой системы они увеличились вдвое). Кроме того, были введены новые налоги — на имения сенаторов, а также на торговцев и ремесленников. Если тяжесть налога, установленного Диоклецианом, падала в основном на сельское население, то теперь к уплате подушного налога привлекались и горожане. Реквизиция или принудительная скупка драгоценных металлов, проводимая ранее от случая к случаю, стала систематической и вошла в общую налоговую систему государства. Константин, вероятно, объединил различные налоги, собираемые для нужд армии, в единый, что, естественно, облегчило его сбор.

События показали, что денежная система, созданная Диоклецианом, неэффективна. Четко фиксированное соотношение между стоимостью золотой, серебряной и биллоновой (а фактически медной) монетами вело к исчезновению чрезмерно дорогого золота, которое прятали в кладах или изготавливали из него ювелирные украшения. Инфляция превращалась в галопирующую. В 324 г. в Египте фунт золота стоил в 6 раз больше, чем было установлено Диоклецианом. Особенно сильной инфляция была на Востоке, но и Запад не избежал этой участи. Вес и проба, а соответственно, и стоимость серебряной и биллоновой монет падали. К 313 г. вес нуммуса (как стали уже даже официально называть фоллис) уменьшился в 3 раза. Чтобы спасти монетную систему, необходима была денежная реформа.

Денежную реформу Константин начал проводить, еще будучи правителем только самой западной части Римской империи. Его соправители продолжали пользоваться старой монетной системой, но по мере расширения власти Константина на новые территории и там стали использоваться его новые монеты. Но и после этого проводились различные мероприятия в финансовой сфере. Денежную реформу Константина нельзя представлять единовременным актом. Она шла постепенно, пока в конце концов и не появилась новая монетная система.

Константин отказался от официальной фиксации соотношения между различными видами монет. Золотая и биллоновая монеты выпускались без учета их соотношения, и их взаимный курс определялся реальной стоимостью во время рыночных трансакций. Это привело к появлению в Римской империи фактически двух монетных систем: одна, основанная на золоте, другая — реально на меди. В золотой системе Константин стал еще в Галлии выпускать вместо традиционного аурея солид (solidus — прочный, надежный).[120] В отличие от аурея (1/60 фунта), он весил 1/₇₂ фунта. Это давало возможность выпускать большее количество монет, уменьшало их стоимость и делало более ходовыми на рынке. С другой стороны, появился новый нуммус весом 2,6 г. Официально это была биллоновая монета, г. е. изготавливаемая из сплава серебра и меди, но серебро в ней составляло не более 1,5 %. В качестве некоей посреднической монеты Константин стал чеканить два вида серебряного миллиария, заменившего аргентей Диоклециана: тяжелый весом в 1/₆₀ фунта серебра и легкий весом в 1/96 фунта. Последний обладал стоимостью в 1/1000 фунта золота, отчего и происходит его название (millarius — тысячный). Однако эта монета очень скоро исчезла из обращения.

Новая денежная система отошла от всех римских традиций. До сих пор основой всей системы являлся серебряный денарий. Даже после реформы Диоклециана, уничтожившего его как реально ходившую монету, он оставался счетной единицей. Характерно, что в эдикте о максимуме цены и жалованье определялись в денариях (в греческом мире часто в драхмах). Теперь денарий исчезает, хотя и не сразу, и как счетная единица. В Риме всегда существовала единая денежная система с определенным соотношением между золотой, серебряной и медной монетами, хотя на деле оно неоднократно менялось. Теперь же создавались фактически две почти самостоятельные системы — золотая и медная, соотношение между которыми определялось исключительно их рыночной стоимостью. Поскольку стоимость золота, естественно, была много выше стоимости меди, то эта реформа приобретала и социальное измерение. Золотой монетой платили чиновникам и солдатам, золото концентрировалось в руках наиболее богатых членов общества. Поскольку солид, несмотря на уменьшение своего веса по сравнению с ауреем, все же стоил относительно дорого, то он не мог ходить на рынке в качестве эквивалента более дешевых товаров, поэтому нужды широких масс населения, производивших, покупавших и продававших такие продукты и товары, обслуживал медный нуммус. Таким образом, одна денежная система была обращена к административной и более богатой среде, а другая предназначена для бедных и средних слоев населения.

Сам император и его финансовые администрации главное внимание уделяли солиду. Поскольку для его укрепления нужно было довольно много золота, то власти стремились найти его где только можно. Золотом требовалось платить некоторые налоги, особенно те, что можно было реально взыскать в золотой монете, в том числе налог на сенаторские владения. Широко распространенной становится практика, уже ранее спорадически применявшаяся, когда население одной или нескольких провинций обязано было продавать определенное количество золота по фиксированной властью цене ниже рыночной, причем в обесцененных нуммусах. На рубеже 20–30-х гг. Константин прибег к массовой конфискации драгоценностей и убранства языческих храмов. Значительная часть полученного шла на украшение Константинополя, а другая оседала в казне. В результате император сумел добиться прочной новой золотой монеты, не поддающейся инфляции. Солид стал основой всей монетной системы не только Римской империи и наследовавшей ей Византии, но и варварских королевств Западной Европы и Северной Африки.

Совершенно противоположным образом складывалась судьба биллоновой монеты. Содержание серебра в ней неуклонно снижалось и едва ли достигало 1 %. Вес самой монеты тоже снижался, дойдя всего до 2 г. Такие монеты и использовать было трудно, и стоимость их становилась мизерной. А поскольку именно эта монета в основном обращалась на рынке, то ее инфляция вела к постоянному росту цен. Так, цена пшеницы в Египте за время правления Лициния и Константина выросла более чем в 250 раз. В результате в обществе стали слишком заметны имущественные различия. Но это было результатом не намеренного желания Константина разрушить низшие классы, в чем иногда его упрекали противники, особенно из языческой среды, а его стремления обеспечить прочную финансовую основу государства.

Военная реформа. Победа над Лицинием дала Константину возможность заняться и армейскими проблемами. Решающий шаг был сделан в 325 г., когда законом была установлена четкая разница между различными видами войск. Константин дальше развил те принципы организации армии, из которых исходил Диоклециан. Он сохранил разделение ее на пограничные и мобильные полевые войска, но изменил соотношение между ними. Если Диоклециан главное внимание уделял границам, то Константин предпочел увеличить внутреннюю армию. Ядром этой полевой армии, располагавшейся сравнительно далеко от границ, был comitatus Диоклециана, но многократно увеличенный в своей численности. Кроме всего этого, Константин создал третью группу войск — scholae palatinae. Это была придворная гвардия, заменившая распущенные преторианские когорты и конных гвардейцев, которые «запятнали» себя активной поддержкой Максенция. Таким образом, вооруженные силы стали состоять из трех групп войск: пограничники, мобильные войска и придворная гвардия. Первые при Константине назывались ripenses (от слова ripa — речной берег), и первоначально, видимо, подразумевалось, что эти части должны располагаться на берегах Рейна, Дуная и Евфрата, но очень скоро это название было перенесено на все пограничные войска. На границе находились отдельные легионы, а основная часть ripenses состояла из вспомогательных частей. Кроме пехоты, в состав пограничных войск входили и кавалерийские отряды (cunei — клинья).

Все воины, а также ветераны имели определенные привилегии, но они были различными у этих трех групп. Comitatenses, т. е. воины мобильной армии, обладали большими привилегиями, чем ripenses (впрочем, это было уже при Диоклециане). Они, в частности, получали вооружение за императорский счет, а кавалеристы — еще и коня, им время от времени делались денежные подарки в золоте и серебре. Воины scholae palatinae, естественно, являлись самыми привилегированными, получая самое большое жалованье. Эти различия сохранялись и после отставки. Так, бывший comitatensis в любом случае получал освобождение от подушного налога не только на себя, но и на свою жену, а бывший ripensis приобретал ту же привилегию только после 24 лет службы, а в случае более ранней отставки, даже по случаю ранения, только на себя.

Такое трехчастное деление армии должно было, по мысли Константина, в наибольшей степени способствовать выполнению стоявших перед ней задач, а именно защита Империи и обеспечение ее внутренней стабильности. В рамках этой общей задачи каждая из трех частей имела свою задачу. Пограничный кордон был по сравнению со временем Диоклециана ослаблен и обеспечивался не лучшими войсками. В случае нападения он должен был сдержать его первое время, чтобы дать возможность мобильной армии сконцентрироваться в наиболее опасном месте. Пограничные части располагались в городах и в специально сооруженных укреплениях и башнях. Они находились под командованием своих дуксов (duces), каждый из них отвечал за свой участок границы. Обычно сфера ответственности дукса совпадала с территорией пограничной провинции.

Comitatus являлся ядром армии и основой всех вооруженных сил. Часть его располагалась сравнительно недалеко от границ, чтобы иметь возможность в случае необходимости быстро прийти на помощь пограничникам или переместиться на театр военных действий. Однако большая часть мобильной армии находилась во внутренних районах Империи, что позволяло использовать ее на всей территории государства. Квартировали части этой армии, как правило, в городах, особенно в наиболее крупных центрах, чтобы иметь возможность контролировать более обширную территорию. Там для них выделялись особые кварталы, или же им отдавалась треть домов горожан. Эту мобильную армию можно было по мере необходимости перебрасывать с места на место. На нее падали главная тяжесть внешней войны и ликвидация внутренних неурядиц, включая гражданские войны. Эта армия состояла из легионов, вспомогательных частей и отдельных сравнительно небольших подразделений. Развивая принципы, принятые еще Галлиеном в середине III в., Константин выделил из общей массы воинов кавалеристов, создав совершенно особый род войск, действовавший независимо от пехоты. Кавалерийские части назывались вексилляциями. Вероятно, первоначально они формировались из отрядов конников, действовавших до этого в составе легионов. Во главе армии стояли два магистра — magister peditum (командующий пехотой) и magiser equitum (командующий кавалерией).[121] Первыми магистрами стали два Флавия — Урс и Полемий. Оба они подчинялись непосредственно императору, несли полную ответственность за состояние армии, ее дисциплину (поэтому имели право наказывать провинившихся) и рекрутирование.[122] Это увеличивало мобильность армии и позволяло активно маневрировать ею. Кроме того, разделение командования и наличие мелких по численности воинских частей более или менее гарантировали от попыток использовать армию для узурпации. Создание постов магистров, как кажется, завершило полное разделение военных и гражданских должностей.

Scholae palatinae охраняли императора и его семью, дворец и подразделения центрального правительства, сопровождали императора при его передвижениях, в том числе и на театр военных действий. В последнем случае они могли принимать участие в военных операциях, защищая императора. Из числа воинов этих схол выделялись кандидаты (candidati, называемые так, по-видимому, из-за своих белых плащей), служившие непосредственными телохранителями императора. Каждый цезарь тоже имел в своем распоряжении часть этой гвардии. Командовал ею magister officiorum — глава императорской канцелярии. Это был гражданский чиновник, и это обстоятельство еще раз подчеркивало особый характер scholae palatinae, которые были частью не армии, а двора. Официально в состав этих придворных частей включались и agentes in rebus. Общая численность этой гвардии составляла 2500 воинов (пять схол по 500 человек). Характерен критерий отбора в эти войска — не только сила и храбрость, но и красота. Значительную часть гвардейцев составляли не римляне, а наемные варвары, преимущественно германцы, считавшиеся особенно преданными именно императору. Командиры этих подразделений представляли собой военную элиту Империи. Порой воины дворцовых сход переходили в мобильные или даже пограничные войска, но на офицерские должности. Таким образом, придворную гвардию можно рассматривать и как некий вид военных училищ, готовивших армейских офицеров.

Константин сохранил установленные Диоклецианом методы пополнения армии, и прежде всего насильственный набор, а также наследственность солдатской профессии. Но, несмотря на все усилия властей, обеспечить войска достаточным количеством рекрутов оказалось практически невозможным. И Константин пошел по пути, уже проложенному его предшественниками, в том числе и Диоклецианом. Он стал включать в состав армии варваров, как военнопленных, так и добровольцев. На это его подвигло и то обстоятельство, что в соответствии с реформой Диоклециана землевладельцы могли откупаться от поставки рекрутов, внося вместо этого определенную плату (aurum tiromum). Нуждаясь в деньгах, императорское правительство все чаще шло на такую замену и компенсировало недостачу новобранцев зачислением в армию варваров. Так, после переселения на территорию Империи 300 тыс. сарматов наиболее сильных и воинственных из них Константин забрал в армию. Они были расквартированы во Фракии, Македонии и Северной Италии. В основном готов использовал он в войне против Лициния. Несколько позже 40 тыс. готов во главе с их королями Ариарихом и Аорихом после поражения перешли на службу к Константину. При этом с ними был заключен формальный договор (foedus), определявший условия их службы императору. Готы получали землю в обмен на военную службу.[123]

Константин, как уже говорилось, активно включал варваров в придворную гвардию. По-видимому, им, оказавшимся среди чужих и не имевшим с ними связей, он доверял гораздо больше, чем римлянам. Константин, как только что упоминалось, не был первым, кто прибег к такому способу пополнения армии, однако его действия в этом отношении были столь масштабными, что можно говорить о начале варваризации римской армии. Предводители-варвары, превращавшиеся теперь в офицеров Империи, начали входить в имперскую элиту. Это началось довольно рано. Во всяком случае, видную роль в армии Константина уже во время войны с Лицинием играл франк Бонит. Одного германца Константин даже сделал консулом.[124] Таким образом, начинается варваризация армии на всех ее уровнях (кроме, естественно, самого императора).

Структура армии, созданная Константином, сохранялась в течение долгого времени. Конечно, она совершенствовалась, видоизменялась, но все это не выходило за рамки системы Константина.

Борьба с варварами. Успешные войны, которые вели тетрархи, обеспечили Римской империи относительное спокойствие на границах. Даже гражданские войны, развернувшиеся после отречения Диоклециана и Максимиана, они использовали в сравнительно небольших масштабах. Самой опасной границей в начале правления Константина была рейнская, и он, являясь правителем западной части государства, был вынужден довольно активно воевать с франками и аламанами. Именно это обстоятельство и препятствовало в течение ряда лет его активному вмешательству в борьбу за единоличную власть. Как уже говорилось, франки использовали уход с Рейна Константина с частью армии для войны с Максенцием, чтобы снова вторгнуться в Галлию. Однако Константин, спешно вернувшись, снова отбил это нападение. После этого он уже свое основное внимание сосредоточил на восточной части Империи. На Рейн он послал Криспа, который и одержал ряд побед над германцами, после чего на какое-то время рейнская граница стала более или менее спокойной. Весьма угрожающее положение сложилось на нижнем и среднем Дунае, где активными врагами римлян выступали готы и сарматы. В 323 г. Константин, несмотря на раздел Империи между ним и Лицинием, выступил в поход против этих племен через территорию своего соправителя и одержал победу.

Победа, одержанная Константином, принесла мир дунайской границе, но ненадолго. В 328 г., когда он находился на Западе, готы снова перешли Дунай. Император быстро вернулся на Восток. Весной следующего года они были разгромлены и отброшены за Дунай. Но Константин этим не ограничился. Он велел построить новый мост через реку, перешел по нему Дунай и нанес готам тяжелое поражение. Мост позволил римлянам создать на левом берегу Дуная плацдарм, контролировавший движение варваров и защищавший римский берег. Наряду с этим предмостным укреплением тоже на левом берегу реки было построено несколько небольших фортов. Все это должно было обезопасить римскую границу от варварских набегов. Константин так гордился сделанным, что сооружение моста было даже изображено на монете, выпущенной в честь его победы. За предыдущие победы он уже имел почетные титулы Германский и Сарматский. Теперь он стал еще и Готским Величайшим. Это имело и определенное идеологическое значение. Такой титул императоры не принимали приблизительно лет сорок. Константин демонстрировал возвращение к победным традициям предшественников. Принимая этот титул, он апеллировал к своему якобы предку Клавдию Готскому, с которым в памяти римлян были связаны первые после многочисленных тяжелых поражений победы над варварами. После Клавдия Готского миру явился Константин Готский.

Однако если император полагал варварскую проблему на нижнем Дунае решенной, то он ошибался. В это время происходят важные изменения в варварском мире. Растет могущество готов. Часть их — вестготы, или тервинги — пытается навязать свою власть соседям. Под их давлением племя тайфалов нападает на римские границы. Римляне отбивают тайфалов, но эта победа стала лишь временной передышкой. За помощью к Константину обратились сарматы. На них напали готы, и хотя в упорной битве они сумели уничтожить часть врагов, в том числе их предводителя Видигойю, все же потерпели поражение. Просьба сарматов давала императору прекрасную возможность использовать одних варваров против других. И он ею не пренебрег. Вначале Константин сам возглавил армию и разбил готов. Для продолжения войны он вызвал своего старшего сына Константина и Поручил командование ему. До этого времени из всех сыновей императора военный опыт имел, как мы знаем, только Крисп, но его давно не было на свете. Теперь оставшийся старшим Константин должен был этот опыт приобрести, а также, что было очень важно, завоевать авторитет в армии. Константин-младший успешно справился с поручением отца. Готы были разбиты и загнаны в безлюдную местность, где стали погибать от голода и холода. По явно преувеличенным сообщениям, так погибло 100 тыс. готов. Готский король Ариарих был вынужден просить мира.

В 332 г. мир был заключен. По его условиям готам разрешалось вести торговлю на Дунае, но они должны были не только прекратить нападения на римскую территорию, но и ежегодно поставлять воинов в римскую армию. На римской территории были поселены 40 тыс. готов. Побежденные готы дали заложников, среди которых был и сын короля. Возможно, это был Аорих, позже ставший королем. Беря в заложники королевского сына, император явно намеревался не только обеспечить соблюдение готами условий мира, но и выдвинуть свою кандидатуру на готский трон после смерти Ариариха.[125] Константин расценил победу над готами как восстановление римской власти в задунайской Дакии, поэтому принял победный титул Дакского Величайшего. В его пропаганде утверждалось, что своими победами над готами он, по крайней мере, равен Траяну, завоевавшему Дакию. Конечно, это было громадным преувеличением. Ни о каком восстановлении римской власти в Дакии не было речи. Но все же эта победа и заключенный мир позволили создать на левом берегу Дуная цепь укреплений, защищавших римскую границу, так что власть римского императора в какой-то степени, действительно, распространилась за Дунай. Заключенный в 332 г. мир на 30 лет обеспечил спокойствие на нижнем Дунае.

Сарматы, только недавно обращавшиеся к императору с просьбой о помощи, воспользовались поражением врагов и выступили против римлян. Однако Константин нанес им тяжелое поражение. В 334 г. с сарматами был заключен договор, по которому приблизительно 300 тыс. их переселилась на римскую территорию, заняв опустошенные земли Фракии, Македонии и даже Италии, а наиболее пригодные к военной службе сарматы были зачислены в римскую армию.

Последние годы. Смерть Константина. В 336 г. Константин торжественно отметил 30-летие своей власти. Пышное празднование проходило не в Риме, как 10-летие и 20-летие, а в Константинополе. Этим еще раз подчеркивалось, что, хотя этот город является новым Римом, а его сенат лишь вторым после римского, реальная столица Империи именно он, а не Вечный Город с его традициями, гордившимся своей традиционностью сенатом, с его народом, считавшим себя первым в мире. Более ясного подтверждения того, что Рим уже не в Риме, что империя Римская, но ее центр находится в другом городе, трудно было придумать. На торжество прибыло множество послов из разных варварских стран. И Константин вполне мог считать себя правителем всего мира, только по недоразумению еще не подчиненного на самом деле.

За год до этого, в 335 г., Константин произвел последние назначения цезарей. Ими стали его младший сын Констант, которому было всего 15 лет, и племянник Флавий Юлий Далмаций (его отец Флавий Далмаций был сводным братом императора, сыном Констанция Хлора и Феодоры). Елена, пока находилась при дворе сына и оказывала на него влияние, всячески стремилась не допустить своего пасынка к политической жизни. Тем не менее Далмаций-старший, по-видимому, уже после ее смерти выполнял ряд важных поручений Константина и в 333 г. был консулом. Однако цезарем был сделан не он, а его сын. Константин явно стремился обеспечить власть за следующим поколением. Брат Далмация Ганнибалиан, женатый на дочери Константина Константине, был провозглашен царем царей Армении, Понта и окружающих народов.

Эти назначения были очень важны. Во-первых, теперь все представители следующего поколения императорской семьи обладали соответствующими титулами и положением, которые обеспечивали им власть после смерти Константина. Это должно было показать, что императорская семья возглавляет государство как единое целое независимо от того, являются ее члены родными сыновьями императора или его сводного брата. Назначением последних еще нетитулованных членов семьи Константин подчеркивал династический принцип наследования власти. Все прежние теории о переходе высшей власти в государстве лучшим, заслуженным и наиболее подходящим для этого людям были окончательно оставлены. Во-вторых, сыновья и племянники Константина получили не только почетные титулы, но отныне и части государства. Старший сын Константин стал управлять Британией, Галлией и Испанией (включая Тингитанскую Мавретанию), т. е. практически теми частями Империи, опираясь на которые его отец начал завоевание остальных ее частей. Младший Констант получил в управление Италию, Иллирию и Африку. Македония, Ахайя (Греция) и Фракия попали под власть Далмация. Остальная часть Империи, т. е. все азиатские территории и Египет, перешли к Констанцию. Такое разделение территории Империи почти совпадало с произведенным при тетрархии, особенно при создании второй. Однако различие между ситуацией 305–306 гг. и нынешней было огромным. Тогда единство Империи лишь провозглашалось, в то время как на деле все четыре правителя действовали почти самостоятельно. Теперь же оно не ставилось под сомнение не только на словах, но и на деле. Единство обеспечивалось за счет того, что над цезарями стоял один август, каковым являлся сам Константин, осуществлявший верховную власть. Цезари, действительно, были лишь его наместниками в отдельных частях Империи. В то же время разделение единой Империи на четыре «вице-королевства» свидетельствовало о невозможности реально управлять огромной страной одному человеку в условиях все большего ослабления горизонтальных связей внутри государства. Собственно, назначение цезарей и явилось, понимал это сам Константин или нет (скорее всего, нет), признанием этого факта.

Среди нового поколения императорской семьи наиболее обделенным казался Ганнибалиан. Он получил пышный, но пустой титул царя царей, не имея при этом под своей властью ни одного клочка римской земли. Однако в этом титуле выражалась целая внешнеполитическая программа. Ганнибалиан должен был получить свою долю власти после завоевания, прежде всего, Армении, а также окружающих территорий. В случае реализации этого плана политическая и военная ситуация на Ближнем Востоке столь значительно изменилась бы в пользу Римской империи, что совершенно ясной была невозможность его осуществления без сокрушения Персидской державы. Константин этого особенно и не скрывал. Выпущенная в Константинополе монета с портретом Ганнибалиана представляла на реверсе символическую фигуру Евфрата и легенду SECURITAS PUBLICA. Кроме того, армянский царь обычно не имел титула царя царей, и его присвоение Ганнибалиану могло намекать на желание Константина сделать племянника царем не только Армении, но и, может быть, Персии, что делало бы Римскую империю гегемоном известной римлянам ойкумены.

Римскому сознанию, как уже не раз говорилось, издавна было свойственно представление о праве и даже обязанности Рима господствовать над всем миром. Переход Империи от экспансии к обороне был в принципе вынужденным, и в римском правящем классе всегда сосуществовали две линии во внешней политике: одна — на сохранение существовавшего положения, другая — на новые завоевания. Клавдий, начавший покорение Британии, Траян, подчинивший Дакию, Набатею, с попыткой захвата Армении и Парфии, Максимин Фракиец, планировавший захват Германии, — все они воплощали вторую линию. Свою приверженность ей декларировал и Константин. Недаром он после побед над готами и сарматами сравнивал себя именно с Траяном и объявлял о восстановлении римской власти не только в завоеванной Траяном Дакии, о чем свидетельствовал его титул Dacicus Maximus, но и всей Скифии, т. е. всех земель к северу и северо-востоку от нижнего Дуная. И, как Траян, он вполне серьезно мог надеяться на распространение римской власти на Восток. К тому же обстоятельства благоприятствовали этому. В Армении после смерти царя Трдата, принявшего христианство, начался период безвластия и анархии. Группа армянской знати обратилась к Константину с просьбой о помощи, и тот вполне мог этим воспользоваться.

С традиционным представлением о великой миссии Рима у Константина сливалась мысль о его предназначении распространить на всю вселенную христианство. Уже в начале II в. появилась идея существования вселенской, католической, Церкви. Все большее сближение Константина с Церковью и фактическое превращение его в христианского императора дали основание обеим сторонам рассматривать существовавшее государство как отражение небесного царства. Следовательно, и на земле не могло быть никакого другого государства, кроме того, каким правил Константин. Грядущая война с Персией и, как казалось, неминуемое ее подчинение должны были рассматриваться как исполнение не только римской, но и христианской вселенской миссии. Объявив себя светским епископом, Константин выступал покровителем всех христиан, в какой бы части мира они ни обитали. В первую очередь это касалось Персии. В державе Сасанидов имелось довольно значительное число христиан, особенно в ее западной части. За исключением относительно короткого периода религиозных преследований при Варахране II, персидские христиане жили и действовали относительно свободно. Религиозная политика Константина изменила это положение. Теперь персидский царь мог рассматривать христиан как «пятую колонну» Римской империи. А Константин дал этому повод. Готовясь к войне с Персией, он обратился к христианам Сасанидов и получил отклик. Так, настоятель одного из месопотамских монастырей Афрахат признал в государстве Константина царство, предсказанное пророком Даниилом, и призвал разгромить нечестивое Персидское царство. В ответ в Персии развернулось гонение на христиан.

Все это создало напряженную обстановку. Персидский царь Шапур II попытался мирно решить проблемы и направил к Константину специальное посольство с дарами. Однако тот ответил, что намерен принести всей вселенной христианскую веру и освободить персидских христиан от рабства, т. е. от подчинения языческому царю. После этого война стала неизбежной. Констанций в Антиохии подготавливал кампанию против персов. Шапур, со своей стороны, направил в Армению армию во главе со своим братом Нарсе, чтобы посадить на освободившийся к тому времени армянский трон своего кандидата. В ответ Констанций тоже выступил и разбил персов, причем в этом сражении погиб Нарсе. Начались столкновения на римско-персидской границе в Месопотамии. Сам Шапур возглавил армию, действовавшую против арабских племен, чтобы после их подчинения создать угрозу римским провинциям. Все эти стычки, военные маневры, передвижения войск были предвестием большой войны, задуманной и подготавливаемой Константином.

В апреле 337 г. Константин во главе мощной армии выступил из Константинополя. Он сразу же придал персидскому походу религиозный аспект. Армию сопровождали епископы, а вместе с воинами двигалась специальная палатка, явно напоминавшая ветхозаветную скинию Завета. Константин в этом походе представлял себя одновременно и как нового Траяна, завоевавшего Ктесифон, и как новое воплощение Моисея и библейских патриархов, несущих с собой ковчег Бога. Однако 22 мая около Никомедии после очень недолгой болезни он умер, приняв перед смертью крещение и став, таким образом, первым официальным христианским императором.

Констанций при известии о смерти отца немедленно прекратил кампанию на Востоке и прибыл в Никомедию. Он возглавил похоронную процессию, перенесшую в Константинополь тело Константина. После торжественных похорон, в которых смешались традиционные и христианские мотивы, император был захоронен в церкви Св. Апостолов, им самим построенной.[126] Его гробница была помещена в окружение кенотафов двенадцати апостолов. Благодарная Константину Церковь восславила его как тринадцатого апостола.

В результате деятельности Диоклециана и Константина возникло новое состояние римского государства. В настоящее время все большее число исследователей определяют это состояние как «новую империю». Действительно, речь идет не просто о позднем этапе развития римского государства, а о принципиально новой эпохе его истории. Новый государственный строй принципиально отличался от принципата, созданного Августом, полностью изжившего себя в ходе кризиса конца II — первой трети III в. и окончательно разрушенного во время «военной анархии», когда возникали и отдельные элементы будущего государственного устройства. Но только сначала Диоклециан, а затем Константин, использовав их, создали на самом деле новую политическую систему, условно называемую доминатом. Она базировалась на жесткой «вертикали власти», хребтом которой являлся управленческий аппарат с чисто бюрократическими принципами служебной иерархии и подчинения. Горизонтальные связи в этой системе или не существовали вовсе, или играли подчиненную роль. Однако огромное государство не могло эффективно управляться из единого центра. Диоклециан пытался выйти из создавшегося политического тупика за счет введения тетрархии. Константин сначала полностью отказался от децентрализации, но в конечном итоге пришел к ней, но в другом виде — распределение имперской территории между цезарями при сохранении верховной власти одного августа.

Константин в целом продолжал деятельность Диоклециана. Во многих областях он развивал начатые предшественником преобразования. Это касалось в первую очередь государственного аппарата. Однако в некоторых случаях казалось, что он пошел иным путем. Речь идет о его отношениях с сенатом. Константин стал активно привлекать сенаторов к императорской службе, расширил их привилегии и всячески подчеркивал свое уважение к ним. Но на деле сенат, как это было и при Диоклециане, полностью лишился права реального управления на государственном уровне, а сенаторы, число которых значительно увеличилось за счет всадников, превратились только в первое сословие Империи. Константин изменил структуру армии, но исходил при этом из тех же принципов, что и Диоклециан. При нем резко выросло число варваров, включенных в римскую армию, и это открыло путь к ее варваризации.

Были, однако, два нововведения Константина, не просто сильно отличавшие его от Диоклециана, но и порывавшие со всеми традициями римского общества и государства. Во-первых, это принятие им христианства. И это не было только его личным делом. Ясное и недвусмысленное покровительство императора христианству, доходившее порой до вмешательства в теологические споры, превращало эту религию в идеологический каркас государства. Христианство дало новое идеологическое оформление власти Константина. Он в значительной степени стал рассматриваться (и сам себя рассматривать) как орудие Провидения ради создания на земле отражения Царства Божия. С другой стороны, Церковь превращается в государственный институт. Отныне императорская власть и христианская церковь не просто союзники, а выступают вместе как двуединая форма римского государства.

Второе нововведение — создание новой столицы. Константинополь становится не только еще одной резиденцией императора, как это неоднократно происходило в прошлом, а официальной столицей, где теперь и сосредоточены основные центры управления государством. Там, в частности, создается им свой сенат, и существование в одном государстве двух сенатов еще раз подчеркивает низведение этого органа с государственного уровня фактически на городской. Новая империя Константина остается Римской, но она уже не связана с самим Римом.

Если многие реформы Константина продолжают и в огромной степени завершают деятельность Диоклециана, то принятие христианства и создание Константинополя открывают новый путь развития Римской империи. Можно даже сказать, что эти шаги Константина определили важнейшие направления исторической эволюции и последующих эпох.

Смерть Константина была неожиданной. Ему еще не было и 60 лет, и его здоровье казалось крепким. Недаром возник слух о его отравлении. Ни сам Константин, ни его окружение, в том числе четыре цезаря, не озаботились потенциальным урегулированием будущей ситуации. В результате смерть августа создала политический вакуум. В построенной Константином государственной системе не был предусмотрен механизм наследования, какой в свое время пытался, хотя и безуспешно, создать Диоклециан. Был установлен только принцип — власть должна перейти к сыновьям и племяннику императора, которые уже занимали положение цезарей. Однако реализация его встретила значительные препятствия. В системе Константина цезари, управляя каждый своей частью Империи, в то же время находились под верховной властью одного августа и действовали в установленных им рамках. Эта система хорошо функционировала при огромном авторитете Константина, поддержанного Церковью (а его сыновья уже были христианами), и его безусловной власти в собственной семье. С уходом же Константина возникал естественный вопрос: можно ли сохранить эту систему, а если можно, то кто из четырех цезарей станет августом?

Политическая ситуация и соотношение сил были таковы, что ни один из наследников Константина не мог рассчитывать занять это место. Наиболее предпочтительным казалось положение старшего сына Константина И. Он даже предпринял меры, которые должны были продемонстрировать, что именно он является главой всего государства. Так, он возвратил на александрийскую кафедру Афанасия, изгнанного из города его отцом. Но Константин был на самом Западе Империи, а на Востоке, где и решались проблемы власти, его авторитет был незначительным. В Константинополе, вероятно, находился Далмаций, управлявший значительной частью Балканского полуострова, включая Фракию, непосредственно примыкавшую к столице. Однако и жители новой столицы, и высшие чиновники, и, что было особенно важно, армия (по крайней мере, столичный гарнизон) не видели в нем законного наследника, поскольку он был только племянником умершего августа и к тому же сыном его не родного, а сводного брата. Младший сын Констант казался еще слишком молодым. В этих условиях Констанций II имел наибольшие шансы. Узнав о смерти отца, он поспешил в Никомедию и сопровождал тело Константина в Константинополь, и он же занимался его похоронами. Констанций ясно показывал. что именно он главный наследник умершего императора. Однако создавшееся положение было слишком неопределенным, чтобы он мог предпринять решительные шаги. В это время в Римской империи не оказалось ни одного верховного правителя, у власти находились все четыре цезаря, действовавшие от имени уже умершего Константина, все еще считавшегося единственным августом.

Ситуация была неясной, и она должна была тем или иным образом разрешиться. Самым слабым звеном возникшей системы власти был Далмации. Он вместе со своим братом Ганнибалианом воспитывался далеко от Константинополя, в галльской Толозе, и за те два года, что занимал пост цезаря, едва ли успел установить крепкие связи в армии и столичном чиновничестве. Но главное, как было отмечено выше, он не был связан с Константином кровным родством. Приверженность этому принципу особенно укоренилась в армии, в которой к тому же уже был довольно силен варварский элемент, чувствовавший себя связанным не с абстрактным императором, а лично с Константином и, соответственно, его сыновьями. Церковь устами своих идеологов видела в трех сыновьях Константина образ Троицы, управляющей миром,[127] и племянник сюда никак не вписывался. Это не означало, что у Далмация не было сторонников. Скорее всего, его поддерживал Оптат, бывший приближенный Лициния, перешедший на сторону Константина и сделавший при нем прекрасную карьеру, не исключено, что и префект претория для Востока Аблабий, один из самых влиятельных лиц в Империи в то время. Он ранее был воспитателем Констанция, и между ними вполне могли возникнуть неприязненные отношения. С дочерью Аблабия был помолвлен Констант, что еще больше укрепляло его положение. И все же позиции Далмация были, пожалуй, самыми слабыми. Этим воспользовался Констанций, в тот момент находившийся в Константинополе.

Прежде всего, по-видимому, ходили слухи об отравлении Константина его еще живыми братьями Флавием Далмацием, отцом цезаря Далмация, и Юлием Констанцием и о якобы имевшемся завещании Константина, призывавшего сыновей отомстить за него. Особенно настойчиво они распространялись в столичном гарнизоне, где быстро нашли благоприятную почву. В результате летом или в начале осени 337 г. в Константинополе вспыхнул солдатский бунт.[128] Солдаты заявили, что они хотят видеть императорами только родных сыновей Константина. Был этот бунт подготовлен Констанцием или он просто им умело воспользовался, трудно сказать.[129] Очень возможно, что непосредственными организаторами выступления являлись магистры армии Флавий Урс и Флавий Полемий (недаром они стали консулами следующего года[130]). Взбунтовавшиеся солдаты убили отца и сына Далмациев, Юлия Констанция, всех их родственников, кроме двух сыновей Юлия Констанция — больного Галла, которому было 11 или 12 лет, и малолетнего Юлиана.[131] Смерти избежал также племянник Константина Непоциан, сын его сестры Евтропии и, вероятно, консула предыдущего года Вирия Непоциана, возможно, вообще находившегося не в Константинополе, а в Риме. Одновременно был убит Оптат, а несколько позже и Аблабий.[132] Через некоторое время был казнен находившийся на Востоке Ганнибалиан. После этих событий среди взрослых потомков Констанция Хлора в живых остались только сыновья Константина. Произошедшее, как кажется, вызвало недовольство той части армии, которая находилась в восточных провинциях. Там вспыхнуло несколько мятежей, но они ни к чему не привели. Дело решалось в столице, где 9 сентября солдаты провозгласили всех троих сыновей Константина августами.

Эти события показали, что, несмотря на огромную роль двора и бюрократического государственного аппарата, решающее значение в решении спорных политических проблем по-прежнему имела армия. В свое время сам Константин был провозглашен императором солдатами, и Галерий был вынужден с этим согласиться, добившись лишь согласия Константина на сан цезаря, а не августа. Но когда Константин вторично стал августом, то никакие решения, принятые без его согласия, не могли лишить его этого поста. При огромном авторитете Диоклециана и Константина армия оставалась пассивной и только выслушивала решения императоров относительно наследования власти. Однако в условиях возникшего политического и правового вакуума голос солдат стал решающим. Надо, однако, иметь в виду, что действия Диоклециана и особенно Константина привели к росту в рядах армии варварского элемента (сарматы, готы, франки и др.). В частности, при Константине довольно много было варваров в дворцовой гвардии. Неизвестно точно, какие воинские части подняли бунт в Константинополе, но есть все основания считать, что это были именно scholae palatinae. Наметилась опасная для римлян тенденция — арбитром в решении политических споров в Римской империи становятся варвары.

Сыновья Константина. После кровавых событий в Константинополе возникла необходимость урегулирования и легитимации сложившегося положения. Чтобы пресечь претензии Константина на единоличную власть, необходима была встреча трех братьев. Возможно, ее инициатором выступил Констанций. Все трое встретились в Виминации в сентябре 337 г. Хотя и Константин, и Констанций претендовали на высшую и по возможности единоличную власть, было ясно, что ни тот ни другой этой цели не добьется без новой гражданской войны. Идти же на это они не хотели. Совсем недавно армия показала не только свою силу, но и верность сыновьям Константина I, и было понятно, что войны между ними она не допустит, поэтому братья приняли решение о разделе Империи, в основном владений Далмация. Фракия была передана Констанцию, но более тот ничего не получил. Остальная территория, до этого управляемая Палмацием, перешла к Константу, который, может быть, за это уступил Константину Мавретанию.[133] Власть над Италией и Римом все еще давала и символическое, и политическое преимущество, и оба старших брата, не желая его отдать другому, согласились передать Италию младшему Константу, которому было всего 17 лет, и он качался совершенно неопасным.

Пожалуй, более всего в ходе этой встречи выиграл Константин. Поскольку он был старшим сыном, то «по праву природы» был объявлен старшим августом и стал единственным из трех, кто включил ясною титулатуру Maximus,[134] за это согласившись с тем, что Констанций сможет издавать законы для своей части Империи, не спрашивая согласия его как старшего августа. Хотя встреча должна была продемонстрировать согласие трех братьев и их совместное управление отцовским государством, реально был произведен раздел Римской империи на три части. Каждая из них находилась под властью своего августа. Децентрализация, начатая Константином, была доведена до своего логического конца. Константин пытался реализовать свое право старшего августа, издавая распоряжения, действенные для тех частей Империи, что находились в руках его братьев. Он непосредственно, минуя Константа, адресовался к проконсулу Африки. Находясь в своей резиденции в Августе Треверов, Константин распорядился вернуть на епископскую кафедру в Александрии изгнанного оттуда по приказу отца Афанасия. Позже, правда, тот снова был вынужден покинуть Александрию, но в тот момент Констанций не решился игнорировать приказ старшего брата. И все же такие акты оказались лишь спорадическими явлениями. Каждая часть Империи управлялась своим августом и была фактически независима.

Согласие, достигнутое в Виминации, оказалось непрочным. Уже очень скоро в острое соперничество вступили старший и младший — Константин и Констант. Первый стремился завладеть Италией и Африкой. Подчинение этих территорий дало бы ему возможность использовать их ресурсы для дальнейшей борьбы за единодержавие. А владение Италией и особенно Римом увеличило бы его политический вес и моральное превосходство. Все это было в свое время использовано Константином I, и его старший сын явно пытался повторить этот опыт. Констант и Констанций не могли этого не учитывать. Констанций, однако, был в это время слишком занят восточными делами, и своему старшему брату противостоял Констант.

Положение на Востоке, действительно, было довольно сложным. Шапур тотчас использовал изменение военной и политической ситуации в связи со смертью Константина и раздорами в Константинополе и двинулся к Нисибису, чтобы захватить этот центр римских владений в Месопотамии и продолжить дальнейшие завоевания. Однако одолеть город он не смог и приступил к его осаде. Многомесячная осада Нисибиса не увенчалась успехом. В отсутствии реальной помощи от императорских войск его жители, вдохновляемые своими клириками, оказали персам упорное сопротивление. Это позволило Констанцию выиграть время и во главе армии прибыть на театр военных действий. Шапур был вынужден снять осаду Констанций использовал эту неудачу персидского царя, чтобы вторгнуться в Армению. Персы, к тому времени практически подчинившие себе эту страну, были вынуждены и там отступить. Констанций не стал проводить в жизнь план отца, да к тому же у него и не было своего кандидата на армянский трон. Пойти на официальное присоединение Армении к Римской империи он не решился, поэтому ограничился тем, что посадил на армянский трон царя Аршака. Армения снова превратилась в клиентское государство, полностью зависимое от Империи, но сохранившее атрибуты независимой страны. После этого Констанций обратился к Месопотамии. Персидские атаки были отбиты. Он сумел восстановить прежние римские границы за Тигром. Эти успехи, казалось, давали ему возможность дальнейшего наступления на Персию, чего от него, по-видимому, ожидали персидские христиане, но он предпочел ограничиться восстановлением прежних римских владений. Причиной этого, вероятнее всего, были события на Западе.

На Западе и Балканах Константин и Констант сначала были заняты борьбой с варварами. Констант с успехом сражался с сарматами, которые после смерти Константина пытались выбить римлян из полосы на левом берегу Дуная. Константин с не меньшим успехом отбивал атаки германцев, защищая рейнскую границу. После этого все три брата включили в число своих титулов Victor, сравнявшись в этом с отцом. Гордый своей победой, Констант не позже 339 г. отказался признавать опеку Константина (если таковая была). Тот в ответ начал готовиться к захвату Италии и Рима. В начале 340 г. под предлогом помощи Констанцию, сражавшемуся против персов, Константин двинулся во главе армии в Италию. Он явно рассчитывал, что тот, занятый восточными проблемами, ему противодействовать не сможет, а армия Константа была сосредоточена на Дунае. Но как только Констант, находившийся на Балканах, узнал о переходе войск брата через Альпы, он тотчас послал наперерез ему часть своей армии. В апреле около Аквилеи армия Константина была разбита, сам он убит, и его тело брошено в реку. Вскоре в Аквилею прибыл Констант, и уже 29 апреля Константин был посмертно объявлен врагом, а его память осуждена на забвение. Некоторые сторонники Константина II подверглись репрессиям. Так, был убит префект претория для Галлии Амбросий. После этого Констант стал правителем и той части Империи, какой до этого правил Константин. В результате в руках юного (ему, видимо, еще не было и 20 лет) Константа оказалось две трети государства. Констанций не мог вмешаться в эти события и был вынужден принять новую ситуацию.

Римская империя была теперь разделена на две части. Констант правил в центре и на Западе, Констанций — на Востоке. Перед каждым из них вставали внешние и внутренние проблемы. Для Констанция внешними были отношения с Персией, для Константа — с германцами. Внутренние же проблемы были связаны с церковными делами. Оба императора были христианами и врагами язычников. В 341 г. Констант издал закон, запрещавший языческий культ как нечестивое суеверие.[135] Были приняты меры против храмов, в том числе в Риме, запрещены некоторые игры и состязания колесниц. Однако в своей реальной политике Констант был вынужден учитывать тот факт, что на Западе и в центре Империи язычество еще преобладало, особенно среди знати. И ему пришлось идти на уступки, а выразились они в том, что при Константе большинство консулов, префектов претория, префектов Рима и проконсулов Африки и Ахайи были язычниками. Так, из десяти ординарных консулов только двое были христианами, из десяти префектов претория — один. Констанций, как кажется, официальных антиязыческих актов не издавал, но его политика в целом была явно прохристианской. Это отразилось и в назначениях на высокие посты, которые занимали преимущественно (хотя, конечно, не только) христиане. Однако между братьями имелось существенное различие.

Констанций был арианином и всячески поддерживал ариан в их соперничестве с ортодоксальными клириками. Констант же (как и Константин II) являлся убежденным сторонником никейского вероисповедания. Религиозные различия наложились на непростые отношения между братьями. Конфессиональные споры скоро превратились в политический антагонизм.

В последние годы правления Константина арианские епископы стали побеждать своих ортодоксальных (никейских) оппонентов при активной помощи императорской власти. Лидером ариан выступил Евсевий Никомедийский, ратовавший за пересмотр решений Никейского собора в отношении Ария. Именно он в 337 г. крестил на смертном одре Константина. Еще в 330 г. ариане собрали свой синод в Антиохии и обвинили некоторых своих видных противников в ереси. За этим последовали другие собрания арианских епископов. Константин активно поддержал их и изгнал из Александрии самого видного сторонника ортодоксии Афанасия. Тот прибыл в Августу Треверов, где нашел приют у Константина II. После смерти отца Константин II, как уже упоминалось, добился возвращения Афанасия в Александрию. Вместе с ним на Восток вернулись и другие ортодоксальные епископы, ранее изгнанные Константином. Но дело еще далеко не было завершено. Констанций решительно выступил на стороне ариан. При помощи посланных им войск александрийским епископом стал арианин Григорий Каппадокийский, и Афанасий снова был вынужден уйти в изгнание. Стремясь взять в свои руки столичную кафедру в Константинополе, Евсевий выдвинул своего кандидата на пост константинопольского епископа после смерти никейца Александра в 335 г. В упорной борьбе победил никеец Павел, которого активно поддержала столичная толпа. Вмешательство светской власти, с одной стороны, и большинства константинопольских христиан — с другой, привело к тому, что он несколько раз изгонялся и возвращался в Константинополь. Лично явившись в столицу и изгнав в очередной раз Павла, Констанций, однако, не решился официально назначить арианского епископа, но фактически оставил кафедру арианину Македонию.

Самым непримиримым врагом ариан выступал Афанасий. Вновь изгнанный из Александрии, он был с большим почетом принят Константом. Чтобы противодействовать проарианской позиции брага, в 343 г. Констант созвал в Сердике свой собор. Выбор этого города был неслучаен. Он находился во владениях Константа, но на самой границе с территорией Констанция. И это было тому явным вызовом. Собор, разумеется, полностью поддержал Афанасия и Константа.

Опираясь на его решение, последний потребовал от брата восстановить на своих кафедрах Афанасия и Павла, подкрепив свое требование недвусмысленной угрозой новой гражданской войны. Констанций, к тому времени вынужденный снова вступить в борьбу с Персией, оказался между двух огней. В этих условиях он не решился противоречить брату. Но когда Павел действительно вернулся в Константинополь, он послал туда префекта претория Филиппа с отрядом, который снова изгнал епископа. Счастливее оказалась судьба Афанасия. Когда арианский епископ Александрии Григорий умер, Констанций сам пригласил Афанасия вернуться в Александрию и даже встретился с ним в Антиохии. С его стороны это был несомненный жест примирения с братом, поскольку в условиях чрезвычайно напряженного положения на персидской границе у него практически не было выбора.

«Второй фронт» религиозно-политической борьбы Константа находился в Африке, где развернулась борьба с донатистами. Константин после первых попыток силой подавить донатистское движение предпочел более с донатистами не связываться и в 330 г. даже распространил на донатистских священников освобождение от муниципальных повинностей. Однако несомненные успехи донатистов вызвали опасения официального клира, и Констант после своей, хотя и не очень решительной, победы в религиозно-политической борьбе на Востоке обратился к Африке. В 347 г. он направил туда чиновников Павла и Макария,[136] с тем чтобы они раздавали бедным христианам милостыню от имени императора. Независимо от действительных целей Константа донатисты восприняли эту миссию как вмешательство светской власти в церковные дела и решительно выступили против. Их «вооруженной рукой» стали циркумцеллионы (люди, бродившие вокруг целл, или небольших церквей), называемые так их противниками. Сами себя они именовали «святыми» или агонистиками, т. е. борцами (подразумевалось «за дело Бога»). Это были в основном обездоленные крестьяне (rusticani, agrestes) преимущественно берберского происхождения. Они нападали на никейские церкви, а также на землевладельцев и чиновников, сея страх среди имущих и властвующих. Восстанавливая дух первоначального христианства, циркумцеллионы решительно отвергали существующее общество и государство и проповедовали мученичество, не останавливаясь перед самоубийством. В результате свое поручение посланцам Константа пришлось выполнять с помощью вооруженного отряда. В ответ на такое сопротивление Констант издал эдикт, резко направленный против донатистов: имущество донатистских церквей передавалось никейцам, а в действиях против них разрешалось применять военную силу.[137] Началось вооруженное преследование донатистов, среди них появились свои мученики. Донатисты стали видеть в Константе новое издание языческих гонителей. На этот раз Констант не имел даже частичного успеха, так как и донатизм как религиозное течение, и движение циркумцеллионов как одно из социальных его проявлений продолжали существовать в Африке еще долгое время.

Одновременно Констант успешно воевал на Рейне с франками. Он не только отбил их нападение на римскую территорию, но перешел Рейн и в 342 г. принудил их заключить союз с Империей. Его победы навели страх и на соседних аламанов, и они уже не решались переходить Рейн. Есть сведения об экспедиции Константа в Британию в 342–343 гг. Цель ее неизвестна, но она могла быть связана с очередным набегом пиктов. Во всяком случае, выпущенные в то время монеты Константа прославляли морской поход победоносного императора. В целом Констант, несмотря на свою молодость, проявил себя как умелый и энергичный правитель. Он был «путешествующим» императором, большую часть своего правления он провел в разъездах по различным частям своих владений, в основном по наиболее угрожаемым. В конечном итоге ему удалось поставить надежный заслон варварским набегам.

Существовал, по-видимому, еще один мотив, побуждавший Константа разъезжать по западной части Империи. После своей победы над старшим братом он встал перед серьезной проблемой отношений С его сторонниками в государственном аппарате и армии. Резкое противостояние привело бы к ослаблению позиций Константа, в том числе и перед вторым братом, поэтому он избрал примирительную политику. Может быть, некоторые самые видные и влиятельные соратники Константина II были устранены,[138] однако в целом и административные кадры, и офицерский корпус остались на месте. Путешествуя по провинциям, Констант демонстрировал свои связи с армейской и бюрократической верхушками префектуры Галлии, теперь им управляемой.

Отношения между братьями ухудшались. Религиозные разногласия все более превращались в политические. Дело дошло до того, что в 344 г. Констант не признал назначенного братом консула Флавия Юлия Саллюстия и назначил собственного — Флавия Боноса. Оба они были генералами, связанными один с западной армией, другой с восточной. Признанным обоими императорами консулом стал Флавий Домиций Леонтий, тоже назначенный восточным императором, но, будучи высоким гражданским чиновником (префектом претория для Востока), не имевший связи с армией и поэтому, по-видимому, казавшийся Константу неопасным. Приблизительно в мае того же года Саллюстий был все же признан на Западе, и это, видимо, стало компромиссным итогом каких-то переговоров между братьями, но не улучшило отношений между двумя августами. Дело дошло до того, что между двумя частями Империи были прерваны все связи, даже торговые, и попытка перейти границу могла караться смертью. И совместное консульство двух императоров долгое время не признавалось на Западе. Это резко осложняло положение и в конечном счете ухудшало их собственные позиции.

Оказавшись на грани полного разрыва, Констант и Констанций все же пошли на примирение. В 346 г. уже были консулы, назначенные обоими братьями, — Вулкаций Руфин и Флавий Евсевий. Их назначение явилось несомненным результатом компромисса. Руфин проделал большую карьеру и в это время был префектом претория для Италии, и это была, несомненно, кандидатура Константа. Евсевий, начав свой путь с самых низов, занимал пост магистра обеих армий Констанция.[139] Последний явно пошел на уступки, возвратив осенью 346 г. Афанасия на александрийскую кафедру. Достижение этого компромисса было отмечено выпуском в обеих частях Империи монет с легендой FEL(icium) TEMP(orum) REPARATIO (Восстановление счастливых времен) и фигурой феникса, издавна считавшегося символом возрождения. Угроза новой гражданской войны миновала.

Резкие разногласия в религиозной сфере не мешали Константу и Констанцию принимать совместные меры в других областях. В это время изменилось название императорского совета. Отныне он стал называться консисторием, т. е. местом, где вместе стоят. И это не было просто переименованием. Новое название должно было подчеркнуть приниженность совета по отношению к императорам. Им пришлось принимать совместные меры и в финансовой области. Стоимость нуммуса по сравнению со временем Диоклециана уменьшилась в тысячу раз, зато золота — увеличилась в 375 раз. Соответственно выросли и цены. Так, в Египте цена на зерно стала выражаться уже не в драхмах, как ранее, а в талантах, каждый из которых состоял из 6 тыс. драхм, и в начале 50-х гг. эта цена определялась уже трехзначной цифрой. Резкое обесценивание мелкой монеты ставило под угрозу экономическую базу правления Константа и Констанция, поэтому в 348 г. они вместе провели еще одну денежную реформу.[140] Вместо старого и обесценившегося нуммуса была введена в оборот новая монета — майорина, более тяжелая и лучшей пробы. Одновременно выпускалась еще более мелкая монета — центониал. Легенды новых монет торжественно возвещали о возвращении лучших времен. Старый нуммус должен был совсем перестать ходить, однако уже очень скоро политические события помешали реальному проведению этой реформы в жизнь.

Узурпация Магненция. При всех своих заслугах Констант был весьма развратным юношей и позволял своим любимцам слишком многое. Это вызывало недовольство в его ближайшем окружении, а его стремление укрепить военную дисциплину — в войсках. Может быть, какая-то часть бывших сторонников Константина II тоже была недовольна новым повелителем и только ждала возможности проявить это. Совершенно не пользовался популярностью, особенно в бывших владениях Константина II, фаворит Константа Евгений, являвшийся при нем главой канцелярии, а затем и префектом претория. Когда тот умер, император поставил его почетную статую в Риме, что тоже, по-видимому, не вызвало восторга у подданных. Результатом стал тщательно спланированный заговор. Его фактическим главой был Марцеллин, занимавший должность то ли comes sacrarum largitionum, т. е. министра финансов, то ли, что наиболее вероятно, comes rerum privatarum — управляющего личным имуществом императора. О предыдущей карьере Марцеллина практически ничего не известно, но можно думать, особенно учитывая вообще стремление императоров разделить военную и гражданскую службу, что вся она протекала в чисто гражданской сфере, так что связей с армией у него не было, поэтому на первый план был выдвинут Флавий Магн Магненций.

Существуют различные версии его происхождения. По одним, он был германцем, взятым в плен и поселенным в Галлии в качестве лета, по другим, более вероятным, сыном брита и франки, родившимся уже в Галлии. В любом случае, его варварское происхождение сомнению не подлежит. Он, однако, получил латинское образование и отличался красноречием. По-видимому, рано вступив в армию, он, как и многие другие варвары в то время, сделал блестящую карьеру и в январе 350 г. командовал Иовианским и Геркулианским легионами, так что находился в ближайшем окружении императора. Правда, его отношения с солдатами не всегда были безоблачными. Однажды во время мятежа они угрожали ему убийством, и только присутствие Константа при этих событиях спасло ему жизнь. Это не помешало Магненцию примкнуть к заговору. В нем участвовал также некий Хрестий, который был среди командиров армии (militares) Константа. Но положение Магненция во главе придворной гвардии, видимо, и определило то, что именно он стал официальным главой заговора и претендентом на императорскую власть.

Заговорщики воспользовались очередным пребыванием Константа в Галлии. Пока император, будучи страстным охотником, проводил время в лесах около Августодуна, 18 января 350 г. Марцеллин под предлогом празднования дня рождения своего сына собрал всю верхушку армии, находившейся тоже в этом городе, в том числе и гвардейские легионы под командованием Магненция. Попойка затянулась до полуночи, и тогда под предлогом отойти по нужде Магненций удалился из пиршественного зала. Когда он вернулся, то был уже одет в императорское одеяние. Та часть военных командиров, которые были в курсе событий, тотчас приветствовала его императором, а остальным ничего не оставалось, как к этому присоединиться. Когда весть о происшедшем распространилась в городе, жители Августодуна горячо поддержали Магненция, и вскоре к ним примкнули и окрестные сельчане, так что он получил полную поддержку и армии, и местного гражданского населения. Вскоре и префект претория для Галлии и бывший консул Фабий Тициан также признал его власть. Узнав обо всем, Констант бросился бежать. Его явно покинула вся свита, с ним остался только один Ланиогайз, бывший тогда кандидатом, т. е. одним из императорских телохранителей. В его сопровождении Констант направился к испанской границе. Магненций выслал в погоню отряд отборных воинов во главе с Гаизоном. Он настиг беглецов почти у самых Пиренеев в городке Елена, где Констант и был убит. После этого власть Магненция признала вся префектура Галлия, включая не только саму Галлию, но Испанию и Британию.

Вскоре после захвата власти в префектуре Галлии Магненций был довольно быстро признан в Италии и Африке. Характерно, что одним из первых его актов в Риме стало низвержение статуи Евгения, что должно было свидетельствовать о полном разрыве с наследием Константа. Дунайская армия тоже была враждебна последнему, так что опасность признания ею узурпатора была весьма велика. С тем чтобы предотвратить распространение его власти и на север Балканского полуострова, тоже входившего во владения Константа, Констанция, сестра императора, добилась провозглашения 1 марта 350 г. императором старого военачальника Ветраниона, в то время командовавшего пехотными войсками на Дунае. То ли сразу после этого, то ли еще раньше она сообщила об этом акте Констанцию, и тот после некоторых колебаний прислал Ветраниону диадему, что фактически означало его признание, а позже даже отправил ему деньги и приказал находившимся вблизи событий своим войскам в случае необходимости оказать ему помощь.

Сначала Магненций, вероятно, надеялся на подчинение всей Империи. После признания его в Африке он захватил также Киренаику, находившуюся в сфере власти Констанция, что было недвусмысленным знаком стремления узурпатора к власти во всем государстве. Однако поддержка армией Ветраниона заставила его задуматься. С другой стороны, фактическое признание Ветраниона Констанцием подвигло ело и, вероятно, его советников на мысль о возможности договориться с последним о разделе империи. Магненций направил к нему посольство, которое, однако, двинулось окружным путем через Египет и Сирию, чтобы явно не попасть в руки Ветраниона и по возможности привлечь на свою сторону эти регионы. Результат был нулевым. И тогда Магненций пошел на переговоры с Ветранионом. Они оба направили общее посольство к Констанцию, надеясь с ним договориться. Узурпаторы предлагали сохранить в империи status quo: Констанций признает их обоих своими соправителями, а они его — старшим августом; для обеспечения этого соглашения Магненций предлагал Констанцию руку своей дочери, а сам просил в жены Констанцию, которая только недавно была инициатором возвышения Ветраниона.

Предложения Магненция и Ветраниона в значительной степени сводились к восстановлению диоклециановской тетрархии, но пока еще в виде сосуществования трех (а не четырех) императоров при формальном признании приоритета единственного на тот момент законного августа Констанция. Брачные связи, которые должны были укрепить эту систему, тоже напоминали сделанное Диоклецианом и его соправителями. Такое соглашение было очень выгодно Магненцию. Он, по-видимому, понял, что захватить территории к востоку от Адриатики он не сможет, и хотел обеспечить себе власть в западной части Империи, в том числе в Италии и Риме, что имело большое психологическое значение. В этой части государства существовали (и Магненций не мог этого не знать) многочисленные сторонники Константина и его сыновей. Константа могли ненавидеть за его вызывающее поведение, но это не относилось ко всей династии. А к тому же, как это часто бывает, после смерти Константа его старые грехи стали забываться, и в памяти римлян он мог становиться все более популярным. В таких условиях мирное соглашение с Констанцием укрепляло власть Магненция, а брачные связи вводили его в семью Константина и окончательно легализовали его власть.

Однако это хорошо понимал и Констанций. Соглашение с Магненцием для него едва ли было возможным. Если Ветранион был старым служакой и за ним, что в этих условиях было особенно важно, стояла его сестра, так что территория, ему подвластная, справедливо рассматривалась как некий буфер, то Магненций был далек от него, а главное — он был убийцей его брата. Все, что известно о раздорах, даже смертельных, в семье Констанция Хлора и Константина, как и о характере самого Констанция, не позволяет подозревать его в очень уж горячих братских чувствах. Но при создавшейся ситуации согласиться с убийцей и даже соединиться с ним в одной семье означало «потерять лицо» перед собственными подданными и солдатами, на что пойти Констанций, конечно, не мог. К тому же гибель брата давала ему возможность объединить под своей властью всю Империю, и пренебречь такой возможностью он не желал, поэтому никакого соглашения с Констанцием Магненций реально достичь не мог. Однако оно могло остаться как пропагандистский лозунг, который использовался узурпатором для укрепления своей власти на захваченных территориях.

Магненций стремился обеспечить себе наибольшую поддержу. Это, в частности, отразилось в его религиозной политике. Поскольку в западной части Римской империи язычество все еще пользовалось поддержкой довольно значительной части населения, он явно покровительствовал язычникам. Являлся ли сам Магненций язычником, сказать трудно. Его мать была, как кажется, языческой прорицательницей, и самого Магненция его противники упрекали в поклонении языческим богам. В то же время его монеты имеют обычные для того времени христианские символы. Магненций пытался привлечь на свою сторону александрийского епископа Афанасия, явно рассчитывая на прежнюю враждебность к нему Констанция. Характерно, что в составе посольства Магненция к Констанцию находились два галльских епископа. Одновременно он отменил жесткие меры Константа, направленные против язычества, открыв храмы и разрешив ночные службы. Все это говорит о том, что сами по себе религиозные проблемы имели для него второстепенное значение. Религия являлась лишь одним из орудий достижения им его основной цели — власти.

Неизвестно, принял ли узурпатор какие-либо социальные меры,[141] но крестьянство, по крайней мере на первых порах, его активно поддержало. Нашел он сторонников и среди горожан, сумел найти их и в «верхах» общества. Сразу же его активно поддержал префект претория для Галлии Г. Мессий Аквиллий Фабий Тициан, ранее всячески подчеркивавший свою верность Константу. Это был знатный сенатор, начавший свою карьеру еще при Константине I, являвшийся комитом primi ordinis и занимавший ряд важных постов в имперской иерархии вплоть до должности ординарного консула и префекта Рима. 27 февраля 350 г., т. е. менее чем через полтора месяца после своего провозглашения, Магненций снова назначил Тициана префектом Города. Это было явным знаком стремления узурпатора добиться союза с сенаторской знатью, которая, кстати, еще в своем большинстве (во всяком случае, на Западе) была языческой. По-видимому, одновременно с назначением Тициана Магненций сместил ординарного консула этого года Флавия Сергия и назначил на его место своего сторонника Флавия Аниция, сохранившего, хотя, может быть, и менее почетный, но реально более весомый пост префекта претория для Италии. Истинный вдохновитель заговора Марцеллин стал magister officioruin, т. е. главой канцелярии узурпатора. Таким образом, Магненций практически сразу после захвата власти стал создавать свой государственный аппарат.

Добиться, однако, полной поддержки Магненций явно не сумел. В ряде мест, в том числе в Испании и, вероятно, Галлии, сохранилось много сторонников сыновей Константина. Имелись они и в Италии, и в Риме. Вероятно, на них рассчитывал племянник Константина Непоциан, сын его сводной сестры Евтропии. Он собрал довольно значительную вооруженную группу, в которой большую роль играли гладиаторы, и выступил против Магненция. Префект Города Тициан в это время, видимо, по каким-то причинам в Риме отсутствовал, и инициативу подавления этого мятежа взял на себя Аниций. Однако под стенами Рима его армия была разбита, и Непоциан вступил в Город, где и был провозглашен августом. Его активно поддержало население Рима. Некоторые сторонники Магненция были при этом убиты, и в их числе — Аниций. Магненций, естественно, не согласился с таким ходом событий. Как ни странно, но против Непоциана он направил не военного командира, а начальника своей канцелярии Марцеллина, надеясь, по-видимому, больше на его дипломатическое искусство, чем на военную силу. И этот маневр удался. Некий сенатор Гераклид предательски впустил Марцеллина и его войска в Рим. Теперь жертвами убийств стали противники Магненция. После всего лишь 28 дней своего правления был убит Непоциан, и его голова, водруженная на копье, была пронесена по улицам Города. Вместе с ним (или вскоре после этого) была убита и Евтропия. Начались жестокие репрессии, жертвами которых стали многие представители знати и другие римляне, поддержавшие племянника Константина. Часть сенаторов сумела бежать и нашла приют у Ветраниона. Хотя выступление Непоциана было подавлено, оно показало, что тыл Магненция был далеко не прочным.

Между тем становилось все более ясным, что никакого соглашения между Магненцием и Констанцием быть не может. Обе стороны готовились к войне. Положение Констанция казалось более сложным из-за использования создавшейся ситуации персидским царем. Началась ли уже в это время открытая война, точно неизвестно, но в любом случае ее угроза была очень значительной. Оставить без защиты Восток Констанций, естественно, не мог. В то же время борьба с Магненцием явно была для него важнее. В этих условиях он решил назначить цезаря для управления Востоком и защиты его от персидского вторжения. Из всех его родственников по мужской линии в живых оставались только сыновья убитого в 337 г. Юлия Констанция — Галл и Юлиан. Во время кровавых событий 337 г. Галл был, как казалось, смертельно болен и поэтому пощажен, но при этом лишен большей части родительских имений. Вскоре Констанций отослал юного Галла в одно из оставшихся имений около Эфеса, а затем вместе со сводным братом Юлианом он был отправлен в императорское владение в Каппадокию. Оттуда вначале 351 г. он был неожиданно вызван к императору, находившемуся в то время в Паннонии. В Сирмии в присутствии войск 15 марта Галл был провозглашен цезарем. Поскольку Констанций все еще был бездетным, этот акт означал, что Галл мог рассматриваться как его потенциальный наследник. Чтобы устранить опасность мести Галла за смерть отца и других родственников, Констанций настоял на том, чтобы они оба перед епископом Феофилом дали клятву не вредить друг другу. Кроме того, Констанций выдал за Галла свою сестру Констанцию, руки которой напрасно добивался Магненций (и это, по-видимому, тоже было вызовом ему), а затем направил его на Восток для войны с персами. Еще раньше, в декабре 350 г., Констанций урегулировал вопрос с Ветранионом. Тот уже был не нужен в качестве буфера, и Констанций сумел сделать так, что солдаты Ветраниона перешли на его сторону. После этого Ветранион отрекся от трона и спокойно отправился в свое имение, где еще прожил несколько лет.

В этих условиях и Магненций сделал аналогичный шаг. Он объявил цезарем своего брата Деценция и направил его в Галлию. Несмотря на победы Константа, рейнская граница по-прежнему была весьма уязвимой, и Магненций справедливо опасался удара германцев с тыла во время предстоявшей схватки с Констанцием. Себя и Деценция он назначил, как это уже стало обычным, ординарными консулами на следующий год. Правда, еще до этого Магненций, как кажется, официально объявил своим коллегой Гаизона, который недавно убил Константа. Вероятно, это он рассматривал как награду за совершенное деяние и проявленную верность. Может быть, после подавления выступления Непоциана Магненций предпочел не раздражать излишне сторонников константиновской династии назначением консулом убийцы сына Константина. Отказ от уже объявленного назначения мог, конечно, вызвать недовольство старых сторонников Магненция, но политическое положение требовало такого шага. Назначение Деценция могло иметь еще и другое значение. Готовясь к войне, Магненций развернул, по-видимому, и пропагандистскую кампанию, чтобы обеспечить симпатии если не врагов, то собственных подданных. Лозунг тетрархии в таких условиях оказывался еще более актуальным, чем ранее. Назначение цезарями Деценция и Галла, казалось, зеркаль но повторяло диоклециановскую тетрархию: два августа — Магненций и Констанций и два цезаря — Деценций и Галл. Может быть, Магненций даже сохранил свое предложение признать Констанция старшим августом, каким у тетрархов был Диоклециан. Другое дело, что он не мог не сознавать, что в сложившихся обстоятельствах реально тетрархию установить невозможно, но для пропаганды это намерение вполне подходило.

Разумеется, Магненций подготавливал и армию для этой войны. Он активно набирал в нее не только провинциалов, но и варваров, что сразу же использовали его противники, заявив, что армия узурпатора чуть ли не целиком состоит из варваров, поэтому война будет даже и не гражданской, а «внешней». Тем самым с Констанция снималось обвинение в развязывании гражданской войны.

С другой стороны, и Магненций, и Констанций всячески демонстрировали свои мирные намерения. Когда армии были готовы вступить в решительную схватку, они обменялись посольствами. Констанций направил к Магненцию своего префекта претория Флавия Филиппа, уже оказавшего ему ряд важных услуг, особенно при вмешательстве императора в церковные дела. Теперь устами Филиппа Констанций предлагал Магненцию власть в заальпийских землях в обмен на то, что тот покинет Италию. Предложение было чисто демагогическим, и Магненций это прекрасно понимал. На самом деле Филипп должен был получить информацию о состоянии армии противника, а также попытаться ее разложить. С этой целью он обратился «посредственно к войскам и призвал их не проливать римскую кровь. Это произвело определенное впечатление на солдат Магненция, хотя полностью свою задачу Филипп не выполнил. Магненций послал в лагерь Констанция Тициана. Тот обвинил императора в кровавых убийствах и плохом правлении и потребовал отречения от трона в обмен на жизнь. В ответ Констанций объявил себя мстителем за убийство Константа. Оба посольства, разумеется, ни к какому мирному исходу не привели.

28 сентября 351 г. около Мурсы произошло упорное сражение. Накануне битвы один из командиров Магненция — франк Сильван, в распоряжении которого была часть кавалерии, перешел на сторону Констанция,[142] и это во многом решило дело. Именно благодаря превосходству кавалерии Констанций одержал победу. Битва эта была чрезвычайно кровавой: Магненций потерял около двух третей своего войска, а Констанций — половину. Она явно столь истощила силы обеих соперничавших армий, что от попытки решить исход войны новым сражением пришлось на какое-то время отказаться. Магненций отступил в Северную Италию и около Тицина сумел даже разбить армию Констанция. Однако в целом военная ситуация сложилась гак, что удержать Италию стало невозможно, и Магненций со своими основными силами отошел в Галлию. Констанций, проведя некоторое время на севере Италии, в сентябре 352 г. торжественно вступил в Рим. Префект Города Вулкаций Руфин, дядя Галла с материнской стороны, приветствовал его как восстановителя Рима и всего мира и усмирителя гибельной тирании.

Однако война не закончилась. Чтобы нанести Магненцию удар в спину, Констанций, используя интриги, сумел направить против Деценция, защищавшего Галлию, аламанов во главе с их королем Хон-домарием. В результате Деценций, потерпев поражение, не смог прийти на помощь брату. Этим Констанций добился значительного тактического успеха, но при этом своими руками создал в Галлии весьма опасную ситуацию, и позже ему пришлось с ней столкнуться. Часть армии Констанция высадилась в Испании недалеко от Пиренеев, а затем перешла в Галлию. Незадолго до этого он подчинил Африку. Магненций оказался окруженным со всех сторон. Чтобы еще более ослабить его силы, Констанций объявил амнистию всем его сторонникам, и многие, по-видимому, воспользовались ею, но далеко не все сторонники Магненция покинули его. Военные действия, приведшие к многочисленным разрушениям и жертвам, продолжались еще несколько месяцев. Потерпев новое поражение уже в Альпах, Магненций 10 августа 353 г., убив предварительно всех своих родственников, покончил с собой. Узнав об этом, то же самое сделал Деценций. 8 ноября 3:53 г. в Арелате Констанций торжественно отпраздновал 30-летие своей власти и одновременно победу в войне с узурпатором.

Несмотря на обещание амнистии, Констанций начал жестокие репрессии против бывших сторонников Магненция, прокатившиеся по Галлии, главной базе последнего. Одни (многие) были казнены, другие в результате конфискаций теряли свое имущество или были сосланы. Так, после пыток был сослан Геронций, в качестве комита, возможно, возглавлявший часть армии узурпатора. Констанций конфисковал имущество комита Британии Грациана только за то, что тот принял в своем имении Магненция, проезжавшего мимо. Эти репрессии нанесли удар по экономике Галлии, к тому же разоренной аламанским нашествием. В Испании, где местная милиция некоторых городов, по-видимому, упорно сопротивлялась войскам Констанция, пострадали отдельные города, например Тарракон, и виллы в их окрестностях.

События 351–353 гг. показали, что, во-первых, именно армия, как это было и раньше, решала судьбы Империи и претендентов на власть. Недаром Марцеллин, являвшийся организатором и душой антиконстантиновского заговора, был вынужден отойти в тень и выдвинуть на первый план Магненция. Армия решила судьбу Ветраниона. Неизвестно, был ли признан римским сенатом Непоциан, но это можно предполагать.[143] Непоциана явно поддержала и часть римского населения. Однако дело решила военная сила. Снова вопреки надеждам Цицерона тога сникла перед оружием. Во-вторых, центральная власть в лице Констанция еще имела достаточно сил, чтобы победить узурпатора. Важным фактором этой победы явились династические чувства, особенно сильные в армии и низах имперского населения. Какие бы меры ни принимали Магненций и другие претенденты, основная масса жителей империи считала законными императорами только потомков и родственников Константина, поэтому не случайно, что Магненций так настойчиво стремился войти в эту семью или, по крайней мере, добиться раздела государства и тем самым легализовать свою власть над частью Империи со стороны Констанция. Династические чувства многих (если не большинства) римлян позволили Непоциану на некоторое время захватить власть в Риме. В-третьих, несмотря на свою силу, решать одновременно две серьезные задачи та же центральная власть уже не могла, поэтому Констанций, сосредоточившийся на борьбе с Магненцием, и был вынужден не только выпустить на волю Галла, но и назначить его цезарем, дав ему верховную власть на Востоке. Наконец, надо отметить, что жестокая и разорительная гражданская война нанесла тяжелый удар по имперской экономике и в большой мере уменьшила людские ресурсы государства. Другим следствием ее стало разрушение оборонительной системы на Рейне. В результате «течение нескольких лет аламаны и франки почти беспрепятственно прорывались в Галлию, грабя и разрушая не только виллы, но и многие города. Это создало для Римской империи новую опасность.

Единодержавие Констанция. После победы над Магненцием Констанций остался единственным официальным властителем Римской империи, однако для того, чтобы иметь возможность действовать на Западе, ему пришлось назначить реальным правителем Востока Галла.

Положение на Востоке было довольно сложным. Персидский царь Шапур II был в это время занят делами на востоке своего царства, где некоторые соседние племена пытались вторгнуться в пределы его державы, поэтому активных боевых действий против римлян он не вел, но положение на римско-персидской границе оставалось напряженным. Отдельные персидские отряды не раз вторгались на римскую территорию. По поручению царя сатрап Ногодарес попытался во время ярмарки захватить важный торговый центр Батну, но был отбит. Римляне, в свою очередь, тоже готовились к новому наступлению на Персию.

Нестабильным было и положение внутри имперских границ. Религиозные споры, наиболее яростные именно на Востоке, порой превращались в кровавые стычки. В городах, особенно крупных, в том числе в Антиохии, являвшейся резиденцией цезаря, увеличивался разрыв между основной массой населения и городской верхушкой. Наибольшего напряжения положение достигало во время неурожая или другой угрозы голода.

В 352 г. в Галилее вспыхнуло восстание иудеев под предводительством Бар-Кохбы. После его подавления император Адриан запретил им жить во многих палестинских городах, включая Иерусалим. В этих условиях именно Галилея стала центром иудеев. После победы в Римской империи христианства они потеряли многие свои прежние привилегии. И Константин, и Констанций издали ряд антииудейских эдиктов, запрещая, в частности, иудеям иметь неиудейских рабов или вступать в брак с христианами. Все это вызывало недовольство. Иудеи, избрав своим главой некоего Патриция,[144] напали на римский гарнизон в Сепфорисе и захватили город. Вскоре восстание распространилось и вышло за пределы Галилеи. Восставшие надеялись на помощь персов, но тем в это время явно было не до их поддержки. Галл направил на подавление восстания довольно значительные силы во главе с магистром конницы опытным генералом Урсицином. В решающем сражении около Акко повстанцы были разгромлены, после чего многие города Северной и Приморской Палестины подверглись разрушению. Восстание было подавлено, но оно показало, насколько нестабильна ситуация в стране.

Галл, будучи человеком капризным, импульсивным, жадным, деспотичным и в то же время очень подозрительным, явно не подходил для управления столь сложным регионом, В отличие от своего младшего брата Юлиана он был не очень образованным и, превратившись неожиданно для самого себя из почти заключенного в верховного правителя значительной части Империи, дал волю самым худшим сторонам своей натуры. В этом его поддерживала и даже вдохновляла жена Констанция (или Константина), дочь Константина I. Она была намного старше своего мужа и в свое время — женой Ганнибалиана, дяди Галла, и от отца получила титул августы. Оставшись после убийства Ганнибалиана вдовой, Констанция продолжала играть важную роль при дворе, развернув, в частности, политическую интригу, приведшую к провозглашению Ветраниона. Активно она вела себя и при дворе своего нового мужа.

Определенный отпечаток на деятельность Галла наложила и явная противоречивость его положения. С одной стороны, он являлся официальным соправителем августа и верховной властью на территории, им управляемой, но с другой — конкретная власть там была в руках чиновников, назначенных Констанцием, в том числе и префекта претория для Востока. Не исключено, что император намеренно создавал такую ситуацию, чтобы обезопасить себя от возможной узурпации Галла. В результате все это привело к острым конфликтам между цезарем и некоторыми высшими чиновниками. К ним прибавился и другой острый конфликт — с антиохийской курией, когда Галл, в частности, пытался добиться снижения цен на хлеб в период угрозы голода в городе. Во время голодного бунта в Антиохии он выдал озверевшей толпе на расправу наместника Сирии Феофила, буквально ею растерзанного. Специального посланца Констанция Домициана Галл фактически арестовал, а затем настроил солдат на его убийство.

Такое поведение Галла не могло не вызвать соответствующей реакции Констанция. Было ясно, что цезарь выходит за рамки своих полномочий, создавая на Востоке нестабильную ситуацию, а его обращение во время конфликта с Домицианом и другим чиновником, Монцием, к солдатам могло обернуться весьма неприятным прецедентом. В результате Галл становился опасен и для Империи, и для императора. Обстановку подогревали и некоторые придворные Констанция. К тому же в это время он снова женился и вполне мог рассчитывать на появление собственного сына. В таком случае цезарь Галл был бы соперником будущего наследника. Не решаясь расправиться с Галлом на Востоке, где тот, по-видимому, имел немало сторонников, в том числе в армии, Констанций вызвал его к себе на Запад. Констанция, явно обеспокоенная назревшим конфликтом между братом и мужем, с целью его разрешить отправилась к императору. Однако по пути она умерла, и с нею исчез «буфер» между августом и цезарем. Галл был вынужден принять «приглашение» Констанция и в конце 354 г. по его приказу был обезглавлен. Эксперимент с назначением своего родственника цезарем и передачей ему управления частью государства, таким образом, провалился. Однако вскоре августу пришлось его повторить, на этот раз на Западе.

В западной части Римской империи, особенно в Галлии, сложилось очень тяжелое положение. Натравив аламанов на Деценция, Констанций «выпустил джинна из бутылки». Сравнительно недавно Констант своими походами против германцев навел на них страх и на какое-то время стабилизировал положение на рейнской границе. Теперь же варвары почти беспрепятственно прорывались через Рейн и опустошали Галлию, и так разоренную гражданской войной и последующими репрессиями. По некоторым свидетельствам, было разрушено семь десятков городов. Это заставляло Констанция оставаться на Западе, чтобы быть ближе к театру военных действий. Он перемежал военные походы с дипломатическими акциями, но это приводило только к временным успехам. Наряду с аламанами вторгаться в Галлию стали и франки. В 355 г. туда был направлен магистр пехоты Сильван, считавшийся тем полководцем, который сумеет радикально изменить ситуацию. Сильван был франком, но явно воспитывался в римском духе. Его отец Бонит принимал активное участие в войне Константина с Лицинием. Сам Сильван служил трибуном в армии Магненция, но перед битвой при Мурсе, как уже говорилось, перешел со своей частью на сторону Констанция. Получив в награду высокий ранг магистра пехоты, Сильван некоторое время оставался при дворе Констанция, но теперь был направлен в Галлию. Возможно, что император рассчитывал на знание франком возможностей своих соплеменников. В условиях постоянных интриг, обычных при дворе абсолютного монарха, каким был Констанций, Сильван, получивший свой высокий ранг в сравнительно молодом возрасте, также стал их жертвой.

Оказавшись в ситуации, грозившей ему смертью по приказу патологически подозрительного Констанция, Сильван предпочел сам выступить против него. 11 августа 355 г. войско, собранное в Колонии Агриппине, провозгласило его императором. Как было принято в таких случаях, Сильван некоторое время якобы сопротивлялся этому провозглашению, но затем согласился облечься пурпуром. Узурпация Сильвана была чрезвычайно опасна. На его стороне находилась практически вся рейнская армия, готовая в любой момент вторгнуться в Италию. На подавление мятежа Констанций направил магистра конницы Урсицина, ранее служившего при Галле, а позже являвшегося целью придворных интриг. Тот сумел втереться в доверие к Сильвану, а затем, предав его, организовал его убийство. Все правление узурпатора продолжалось не больше месяца. Однако сам факт мятежа показал Констанцию, что рейнская армия, чья роль в обороне Империи была очень велика, ненадежна и передать командование ею в руки чужого человека весьма опасно. С другой стороны, дестабилизацией, неизбежно последовавшей за мятежом, воспользовались варвары, продолжавшие опустошать прирейнские земли и даже прорывавшиеся в глубь Галлии. Это вынудило Констанция обратиться к единственному еще оставшемуся в живых своему родственнику — Юлиану.

Флавий Клавдий Юлиан был сыном Юлия Констанция и его второй жены Базилины. После убийства отца он, как и его сводный брат Галл, фактически стал заключенным. Тем не менее он получил хорошее образование, преимущественно христианское (главным образом арианское), но учился и у языческих учителей, в том числе у знаменитого ритора Либания.[145] Когда Галл стал цезарем, Юлиан получил свободу и после пребывания в различных местах, в том числе в Антиохии у брата, был призван к императорскому двору в Медиолане. 6 ноября 355 г. он в присутствии войска был провозглашен цезарем и в тот же день женился на дочери Констанция Елене.[146] Через некоторое время он был направлен в Галлию и официально встал во главе армии.

Первое время полномочия Юлиана были довольно ограниченными. Он жаловался, что август видит в нем только верного служащего (apparitor), а не полновластного цезаря. Да и войск с ним было послано в Галлию очень мало. Фактически он должен был все свои действия согласовывать с генералами, назначенными Констанцием, и обо всех своих делах сообщать августу (тот явно боялся повторения опыта с Галлом). Тем не менее Юлиан сумел освободить недавно захваченную франками Колонию Агриппину. Однако вслед за тем аламаны осадили его в Сенонах, а Марцелл, магистр пехоты и конницы в Галлии, формально подчиненный Юлиану, но фактически от него независимый, отказался прийти ему на помощь. Юлиан с трудом сумел выпутаться из тяжелого положения. Марцелл явно полагал, что выполняет негласное поручение Констанция. Но это событие показало, что несогласованность действий и ограниченность полномочий цезаря почти формальностями могут привести к катастрофическим последствиям, поэтому Констанций отозвал Марцелла из Галлии и заменил его опытным генералом Севером, теперь уже реально подчинив его Юлиану. После этих событий полномочия его были расширены, и он не только формально, но и фактически стал и главнокомандующим всей рейнской армии, и верховным правителем Галлии, включая прирейнские провинции.

Новое положение Юлиана вскоре сказалось на развитии военных действий. В битве при Аргенторате 25 августа 357 г. он наголову разгромил аламанов. А затем, совершив ряд походов за Рейн, разбил и аламанов, и франков. Ему, несомненно, помог удар по аламанам армии самого Констанция, нанесенный с юга. В результате этих действий положение на рейнской границе стабилизировалось, и опасность новых варварских вторжений в Галлию на какое-то время была устранена. Юлиан приобрел славу полководца. Одновременно он устанавливал связи с местной аристократией, явно стремясь сделать из Галлии свой оплот в случае возникновения каких-либо осложнений в его отношениях с Констанцием.

Главной квартирой Констанция долгое время оставался Медиолан. Однако в начале 357 г. он решил торжественно вступить в Рим, чтобы там отпраздновать триумф за победу над Магненцием. Это событие имело несомненное политическое значение. Хотя Рим уже давно не играл политической роли, он по-прежнему оставался официальной столицей и символическим центром Империи и, как полагали сами римляне, всего мира. Ранее Константин триумфом в Риме отметил свою победу над Максенцием, И Констанций явно последовал его примеру. На рубеже апреля — мая он торжественно вступил в Рим в сопровождении жены Евсевии и сестры Елены, жены Юлиана. Елена символизировала присутствие мужа, слишком занятого галльскими делами, чтобы прибыть в Рим. Это должно было наглядно показать единство правящей семьи и конец всяческих раздоров внутри нее. Но это была только одна сторона предпринятого Констанцием посещения Рима. Как и отец, своим пребыванием здесь и триумфом он стремился продемонстрировать сплочение римлян вокруг своей фигуры. Поскольку язычество здесь было еще очень сильно, особенно в сенатских кругах, то убежденный христианин Констанций, который до этого издал ряд антиязыческих законов, теперь всячески подчеркивал свое уважение к старым римским традициям. Он обратился с речами к сенату в курии и народу на форуме. Сенатская казна официально получила наименование казны римского народа. Реального значения это не имело, поскольку власть сената фактически ограничивалась городскими проблемами, но явилось жестом признания роли сената и народа. Несмотря на неприятие язычества, Констанций публично восхищался храмом Юпитера Капитолийского и Пантеоном, присутствовал на играх в цирке и даже вопреки ставшему обычным вмешательству в назначение победителей предоставил возможность получить награду им самим. Характерно, что накануне своего посещения Рима он вторично назначил его префектом Орфита.

Меммий Витразий Орфит был убежденным язычником, жрецом Весты. Став префектом, он освятил храм Аполлона в Остии. В то же время при узурпации Магненция он доказал свою преданность Констанцию и сыграл значительную роль в подчинении ему Африки. За это он уже был назначен префектом Рима и теперь получил этот пост вторично. Назначение Орфита имело, таким образом, двойной смысл: воспоминание о борьбе с Магненцием, победу над которым август праздновал, и ясный знак уважения к языческому большинству римского сената.

С другой стороны, уступая требованиям христиан, Констанций удалил алтарь богини победы Виктории из здания сената. Он официально завершил строительство базилики Св. Петра на Ватиканском холме, начатое его отцом, хотя реально оно закончилось восемь лет назад. Сравнительно недавно он изгнал из Рима папу Либерия, но теперь под давлением римских христиан пообещал его вернуть, что и было сделано в следующем году.[147] В большой степени демонстрация единения удалась. И Констанций мог с легким сердцем в конце мая покинуть столицу, направившись на Дунай, где вновь стали угрожать варвары.

Лично возглавив армию, Констанций сумел добиться победы над сарматами, что принесло ему второй почетный титул — Сарматского. Они были отогнаны от римских границ, но позже, однако, снова попытались вторгнуться в Паннонию и опять были разгромлены после ужасающего избиения, устроенного римлянами. Эти победы Констанция укрепили дунайскую границу Империи.

Воздавая всяческие почести Риму, Констанций не упускал из виду и Константинополь. Он принял ряд мер, уравнивавших обе столицы. Так, число сенаторов там было увеличено с 300 до 2 тыс., и они, как и римские сенаторы, стали именоваться clarissimi, что сделало константинопольский сенат равным римскому. Вместо проконсула Константинополем, как и Римом, стал управлять префект. Первым префектом Константинополя стал Гонорат. Ранее он управлял диоцезом Восток, затем был префектом претория для Галлии. 11 декабря 359 г. Гонорат торжественно вступил в новую должность. И хотя Рим по-прежнему считался первой столицей, теперь даже формально различий между двумя столицами не существовало.

Констанций завершил военную реформу, начатую Диоклецианом и Константином. Назначая Галла цезарем Востока, он одновременно создал там самостоятельные магистратуры пехоты и конницы, подчинив их ему. После казни Галла и восстановления власти августа в восточной части Империи они сохранились. Позже такие же магистратуры были созданы в Галлии при отправке туда Юлиана. И наконец, в 359 г., уходя на Восток для войны с персами, Констанций назначил магистров пехоты и конницы в Иллирике, которому по-прежнему угрожали варвары. Таким образом, при Констанции были сформированы региональные командования. Теперь новая структура римской армии была создана окончательно.

И все же в центре внутренней политики Констанция стояли религиозные проблемы. Он, естественно, отменил все прежние распоряжения Магненция. Были запрещены не только ночные, но теперь и дневные языческие собрания. Официально было предписано закрыть все языческие храмы. Правда, на деле многие из них еще сохранились, особенно в Риме. Запрещались публичные жертвоприношения. Особенно преследовались всякого рода гадания и предсказания будущего. Император видел в этом непосредственную угрозу своему положению и самой своей жизни, поэтому все, совершавшие такого рода действия, должны были подвергаться смертной казни. Более того, наказывались и местные власти, если они не покарали уличенных в этих преступлениях. И все же главные удары Констанций наносил по своим идейным противникам внутри христианства. Являясь самодержавным правителем Империи, он полагал, что и Церковь должна ему подчиняться. Император сам себя объявлял епископом епископов и считал, что все то, что он хочет, и должно быть правилами Церкви. Стремясь пополнить казну, Констанций отменил введенное его отцом освобождение клириков от уплаты земельного налога.

Констанций был арианином, и все, кто не соглашался с арианством в его понимании, становились не только религиозными, но и политическими врагами. Он использовал всю мощь государства, чтобы разгромить никейское (православно-католическое) вероисповедание. Главным противником императора стал никеец Афанасий. Уступив в свое время брату и вернув его на епископскую кафедру в Александрии, Констанций снова выступил против него. Предлогом стало посещение Афанасия посольством Магненция. И хотя тот узурпатора не поддержал, Констанций использовал сам факт посещения его посланниками Магненция, чтобы обвинить его в измене. Еще в 352 г. собранный по требованию Констанция синод в Антиохии официально сместил Афанасия и назначил на его место каппадокийца Георгия. Но Афанасий пользовался большой популярностью в Александрии, и реализовать решение антиохийского синода не удалось. В 353 г. Констанций потребовал приезда Афанасия к себе в Медиолан, но тот решительно отказался. С этого времени отношение к Афанасию стало тестом на лояльность самому императору. Галльские епископы, сравнительно недавно, вероятнее всего, признавшие Магненция, теперь выражали всяческую преданность Констанцию и присоединились вольно или невольно к осуждению Афанасия. Папа Либерий отказался подписать осуждение опального александрийского епископа и был за это арестован и выслан из Рима. На римской кафедре его заменил диакон Феликс. Римские христиане были недовольны этим, и Констанций, как об этом упоминалось, вернул Либерия. И тот, сломленный тяжелыми условиями ссылки, согласился осудить Афанасия. После этого он в 358 г. вернулся в Рим. Приблизительно в это же время с помощью вооруженного отряда Афанасий, наконец, был снова изгнан из Александрии. Констанций мог торжествовать.

Афанасия Констанций явно считал своим личным врагом. Что же касается Церкви вообще и ее внутренних проблем, то во многом ему пришлось действовать скорее как политику. Как и Константин, он считал, что Церковь, находившаяся под его покровительством (к тому же он видел себя главой), должна быть единой. Видя невозможность полной победы арианства, он был вынужден искать компромисса. Собрав два собора: один — в Аримине, где присутствовали западные епископы, другой — в Селевкии, с участием восточных епископов, — Констанций навязал им новый символ веры, который, по его (вероятно, скорее его религиозных советников) мнению, должен был примирить обе «партии». В нем утверждалось: Сын подобен Отцу во всех отношениях, что было явным отступлением и от никейской, и от арианской доктрины. И хотя подавляющее большинство епископов под давлением императора было вынуждено принять его, на деле им были недовольны обе «партии». На Западе его решительным противником выступил епископ Пиктавиев в Галлии Хиларий, за что и был сослан в Малую Азию.

К концу 50-х гг. IV в. ситуация в Римской империи казалась совершенно стабильной и положение самого Констанция крепким, как никогда. Победы на Рейне и Дунае обезопасили имперские границы, узурпаторы были сломлены. Хотя добиться полной победы арианства император не смог, в восточной части Империи оно явно преобладало, а его противники в западной части предпочитали молчать. Даже кордубский епископ Оссий, в это время уже почти 100-летний старик, а ранее являвшийся душой Никейского собора и к тому же личный друг Афанасия, был вынужден присоединиться к его осуждению и признать компромиссный символ веры. Правда, некоторые решительные противники арианства, такие как епископ Каралиса Люцифер или медиоланский епископ Дионисий, еще пытались подать голос, но они оказались в явном меньшинстве. Однако именно в этот период резко осложнилось положение на Востоке.

К тому времени персидский царь Шапур II успешно справился с делами на востоке своей державы и снова обратился к западным проблемам. В 358 г. он направил посольство к Констанцию, требуя возвращения всей Месопотамии и Армении под власть персов. Еще будучи цезарем, Констанций одержал ряд побед на восточном фронте и, в частности, утвердил на армянском троне Аршака. Несколько позже он выдал за него Олимпиаду, дочь некогда всесильного Аблабия. Она была помолвлена с Константом, но после убийства Аблабия он разорвал помолвку, и теперь Олимпиада стала царицей Армении, играя в известной степени роль гаранта верности Аршака. Естественно, Констанций отказался выполнить требование персидского царя. Посольство, направленное им к Шапуру, предлагало заключить мир, который официально заключен так и не был, на условиях сохранения существовавшего положения. Это, разумеется, вызвало возражение персидского царя. Война стала неизбежной.

В 359 г. персидская армия вторглась в Армению. Войска Шапура взяли штурмом римскую крепость Амиду и разрушили ее. Попытка старого и опытного полководца Урсицина прийти на помощь крепости не удалась, и он был смещен со своего поста. Затем война продолжилась в Месопотамии, Теперь уже Констанций решил лично возглавить армию. Собрав значительные силы, он двинулся на Восток. Его главной базой стала Антиохия. Одновременно, чтобы еще более усилить свое войско, он потребовал от Юлиана прислать ему часть его армии, а с оставшейся частью своих войск тот должен был по-прежнему находиться в Галлии, дабы не допустить использования в своих интересах войны на Востоке зарейнскими германцами. На Рейне все было спокойно, и никакой необходимости держать в Галлии столь значительные силы Юлиана не было. Приказ Констанция вызвал резкое недовольство и солдат, не желавших покидать Галлию и идти на Восток воевать с персами, и Юлиана, хорошо знавшего нрав своего двоюродного брата и опасавшегося, что, лишившись значительной части своей армии, он может повторить судьбу Галла. Его опасения казались тем более обоснованными, что среди войск, которые надо было перебросить на Восток, были части палатинских схол, т. е. личной гвардии цезаря. Чтобы продемонстрировать необходимость сосредоточения на Западе значительных сил, Юлиан совершил несколько походов против германцев и направил часть войск под командованием магистра конницы Люпициана в Британию, чтобы отбить очередное нападение скоттов и пиктов на имперскую территорию. Однако Констанций был непреклонен, и это привело к развязке.

Солдаты, собранные в Цивитас Паризиорум, недовольные приказом покинуть Галлию, подняли мятеж. Они отказались повиноваться Констанцию и в феврале 361 г. провозгласили Юлиана августом. Следуя принятому «хорошему тону», тот сначала отверг этот титул, а затем якобы под давлением солдат, опасаясь за свою жизнь, согласился. Констанций, естественно, не признал переворота. Некоторое время обе стороны обменивались послами и письмами, надеясь не допустить новой гражданской войны. Юлиан предлагал признать его августом Запада, дать ему право назначать собственных высших чиновников, кроме префекта претория (его назначение он оставлял за дядей), но Констанций решительно отказался. Юлиан сумел привлечь на свою сторону галльских епископов. Хиларий, вернувшийся в Галлию из ссылки, публично объявил Констанция антихристом. Однако и Констанций, и Юлиан поначалу были заняты военными операциями и не могли немедленно развязать гражданскую войну. Констанций сумел, как и в борьбе с Магненцием, направить против Юлиана аламанов во главе с их королем Вадомаром (или Вадомарием), но тот разбил их. В это же время Констанций во главе своей армии воевал С персами. Первое большое сражение закончилось для него неудачей. Но и персы понесли такие потери, что Шапур был вынужден отказаться от активных действий. Воспользовавшись наступившим затишьем, Констанций стал готовиться к подавлению выступления Юлиана. После пребывания в Антиохии он в начале августа 361 г. двинулся на Запад. Юлиан, заранее мастерски спланировавший кампанию, выступил ему навстречу, и его армия вскоре была уже на Балканском полуострове. Казалось, война неминуема. Однако во время похода 3 ноября 361 г. Констанций умер в Киликии.

Констанций был женат трижды. Первой женой была двоюродная сестра, дочь Юлия Констанция. Она очень скоро сошла со сцены. Вероятнее всего, после убийства Юлия Констанция Констанций с ней развелся. Вторым браком он сочетался с Евсевией, дочерью его соратника Флавия Евсевия, бывшего командующим пехотой и консулом. Ревностная арианка, она во многом влияла на политику мужа в религиозной области. В то же время она была образованной, умной и обходительной. Евсевия умерла незадолго до 361 г., не оставив детей. Констанций, став вдовцом, во время пребывания в Антиохии женился на Фаустине. Ее он оставил беременной, отправляясь в поход против Юлиана.[148] Так что на момент смерти Констанция у него не оказалось сына, да и вообще никого из родственников-мужчин. Поскольку Юлиан оставался единственным потомком Констанция Хлора по мужской линии, умиравший император был вынужден именно его официально назвать своим наследником. После этого никаких препятствий для Юлиана уже не было. Легионы Констанция признали его императором. 11 декабря 361 г. Юлиан торжественно вступил в Константинополь. Подчеркивая преемственность императорской власти, он лично присутствовал на похоронах Констанция, тело которого было погребено в церкви Св. Апостолов рядом с прахом отца.

Юлиан. Когда Юлиан окончательно пришел к власти, ему еще не было и 30 лет. Хорошо образованный, видный, доброжелательный, лишенный, по крайней мере внешне, самодурства и патологической подозрительности Констанция, он казался прямой противоположностью умершему августу. Это сразу же увеличило его популярность, еще более подогреваемую слухами о его победах в Галлии. Юлиан стремился использовать ее для воплощения в жизнь своего идеала.

Целью Юлиана было возрождение Римской империи, какой она, по его мнению, была ранее. Как и всякий поклонник прошлого, он где идеализировал его и, наоборот, демонизировал настоящее.

Идеалом же для него было время Антонинов, а образцами императоров Траян, расширивший границы Империи и захвативший Ктесифон, и Марк Аврелий, философ на троне, победитель всех врагов государства. Тогда территория Империи расширялась, варвары трепетали перед римским именем, внутри государства царили мир и спокойствие, а мудрые императоры правили в соответствии с законом и древними традициями. Теперь же Империя с трудом отбивалась от наседавших со всех сторон врагов, императорская власть усилиями Константина и его сыновей превратилась в тиранию, изнутри Империю раздирали распри между язычниками и христианами, и сами христиане различных толков схлестнулись в ожесточенной борьбе, доходившей до кровавых стычек. Всему этому, как он полагал, можно и нужно положить конец, и сделать это можно путем восстановления того положения, которое существовало в Империи 200 лет назад.

Эта идеализация эпохи «хороших императоров» в некоторой степени повлияла и на семейную жизнь Юлиана. Его жена Елена умерла еще до того, как он стал августом, не оставив детей. Ходили слухи, что, будучи по натуре аскетом и женившись только по требованию Констанция, он даже оставил свою жену девственницей. Став единовластным императором, он так и не вступил ни с кем в брак, как это сделал его любимый Марк Аврелий после смерти Фаустины. Ему явно импонировал установившийся при Антонинах принцип перехода власти не к родному сыну, а к человеку, наиболее для этого подходившему. Таковым он, вероятно, считал своего родственника по материнской линии Прокопия. Тот проделал уже значительный путь, занимая ряд должностей в государственном аппарате, и при Юлиане был включен в число комитов. Говорили, что Юлиан, отправляясь на войну с персами, передал Прокопию свой пурпурный плащ, с тем чтобы тот, если придет весть о его гибели, сразу же провозгласил себя императором.

В еще большей степени эта идеализация старины отразилась на внутренней политике Юлиана. Рассматривая правление Констанция как период жестокого произвола и справедливо считая, что свою тиранию император не мог осуществлять без помощи ближайших соратников, Юлиан вскоре после своей победы создал специальную комиссию во главе с недавно назначенным префектом претория для Востока Сатурнином Секундом Саллюстием (или Саллюстием)[149] для разбора дел этих соратников и их наказания. В числе казненных по решению этой комиссии были такие люди, как нотарий Павел, вдохновлявший, как говорили, Констанция на самые жестокие поступки, и глава императорской спальни евнух Евсевий. Некоторые были сосланы, например, глава канцелярии Палладий.[150] Эта «чистка» дала Юлиану возможность под удобным предлогом, и не ввязываясь в кровавые расправы лично, расчистить место на вершине государственного аппарата для заполнения освободившихся вакансий своими людьми.

Консулами 362 г. он назначил Клавдия Мамертина и Флавия Невилу. Это были люди, всецело ему преданные. Во время пребывания Юлиана в Галлии Мамертин ведал его финансами, а позже вел следствие по поводу чрезвычайно опасного для Юлиана бунта в Аквилее во время его похода против Констанция. Невила, будучи франком, верно служил Юлиану в Галлии, а во время похода против Констанция, будучи префектом конницы Юлиана, получил от того поручение охранять стратегически важный проход Сукки, что обеспечивало армии Юлиана беспрепятственное продвижение. Оба они еще раз доказали преданность, являясь членами комиссии Секунда Саллюстия. После своего консульства они занимали другие важные посты. Так, Мамертин объединил в своих руках префектуры Италии и Иллирика, а Невила встал во главе конницы теперь уже всей Империи. В 363 г. Юлиан сам стал консулом, а своим коллегой избрал верного ему Флавия Саллюстия, ранее служившего под его началом в Галлии, а в 361 г. назначенного префектом претория для Галлии.

Этим Юлиан не ограничился, Он заменил префектов Рима и Константинополя. Главой канцелярии еще до вступления в Константинополь он назначил Анатолия, до этого возглавлявшего его бюро прошений. Квестором «священного дворца», фактически возглавлявшим правительство Империи, вместо Леоны, исполнявшего эту должность при Констанции, он назначил Иовия, командовавшего одной из частей его армии во время похода на Константинополь. Заменены были префекты претория и другие чиновники. Во главе армии Юлиан на время оставил прежних командующих Агилона и Арбециона, но испытал их преданность, назначив членами комиссии Секунда Саллюстия. Они выдержали испытание, но все же позже были отправлены в отставку. Некоторые назначения Юлиан сделал еще до вступления в Константинополь, другие после. Таким образом, на все важнейшие должности он назначил своих людей. С этой командой он и попытался возродить Римскую империю времени Антонинов.

Всем своим поведением Юлиан стремился показать, что с традициями Константина и Констанция, а частично и Диоклециана покончено. Он отказался от пышного дворцового ритуала и особых одежд, введенных Диоклецианом, и всячески демонстрировал личную скромность и простоту, как это, по его мнению, делали прежние императоры, особенно Траян и Марк Аврелий. При торжественном вступлении Мамертина и Невитты в консульство Юлиан шел пешком вместе с другими высшими чиновниками, а при приезде в Константинополь его учителя Максима сам выбежал встречать его, показывая пример почтительности к нему. Став в 363 г. в четвертый раз консулом, Юлиан, как уже упоминалось, сделал своим коллегой Флавия Саллюстия. И это тоже было демонстративным жестом. Впервые после 285 г., когда консулами были Диоклециан и Аристобул, коллегой правящего императора стал не соправитель и не член императорской фамилии. Конечно, это в большой степени объяснялось просто отсутствием у Юлиана родственников (кроме, может быть, Прокопия), но это обстоятельство не меняло сути поступка: август возвращается к прежней практике, когда его коллегой становится в первую очередь заслуженный человек. При Констанции придворный штат чрезвычайно разросся, и двор поглощал огромное количество денег, а их и так не хватало казне. И Юлиан решительно сократил эти траты. Например, он выгнал ненужных парикмахеров и поваров, каких было при дворе по тысяче человек. Отказываясь от неумеренной подозрительности Констанция, Юлиан резко сократил число нотариев и agentes in rebus, количество которых при его предшественнике сильно выросло.

Как и любимые им прежние императоры, Юлиан активно занимался судопроизводством, всячески при этом показывая свое милосердие. В тех случаях, когда он лично не имел возможности разобраться в той или иной жалобе, он направлял жалобщика к местным властям, но при этом неукоснительно требовал от них отчета. Выступая конечной судебной инстанцией, он обычно смягчал вынесенные приговоры. Впрочем, это показное милосердие не помешало ему, как уже говорилось, сурово покарать прежних соратников Констанция, хотя личного участия в их гибели он постарался избегнуть. Но позже в самых разных случаях он и сам принимал довольно суровые решения. Так, например, были казнены сторонники Констанция Гауденций и Юлиан.

Тяжелое экономическое положение Римской империи вынуждало Юлиана заняться решением, прежде всего, финансовых и фискальных проблем. Он вернулся к выпуску майорин и центониалов, но сделал их более тяжелыми и лучшей пробы. Это должно было, как он полагал, понизить цены и улучшить обращение монет на рынке. В известной степени это ему удалось. Рыночные цены более или менее стабилизировались, как и инфляция, что способствовало некоторому подъему рыночной экономики. В это время многие чиновники, офицеры и придворные, кроме жалованья деньгами, а иногда вместо денег получали натуральное довольствие. Так, придворному парикмахеру ежедневно полагалось 20 рационов хлеба и столько же фуража. Однако многие предпочитали получать все же деньги, причем приобретали они их по завышенному курсу, а товары потом покупали по текущей и, как правило, гораздо более низкой цене. Такая операция, так называемое adaeratio, предоставляла большие возможности для различных махинаций. Выпуск Юлианом новых, более полноценных монет, резко уменьшивших разницу между курсом золота и биллона, позволил принять меры и против них. Специальные законы устанавливали процедуру оценки натуральных поставок и их оценку в соответствии с текущими ценами в данном регионе. Сохраняя полностью старую налоговую систему, Юлиан снизил все же некоторые налоги. Так, в Галлии земельный налог был снижен с 25 до 7 золотых. Была удовлетворена просьба фракийских общин об отказе от взимания недоимок за 362 г. Юлиан в несколько раз уменьшил сумму так называемого «коронного золота», специального сбора по случаю прихода к власти или юбилея императора, и подчеркнул его добровольный характер.[151] Зато Юлиан ликвидировал всякие налоговые изъятия и различные послабления. Это, с одной стороны, должно было привести к увеличению поступлений в казну, а с другой — ликвидировать социальную несправедливость, поскольку, как он сам заявлял, такими послаблениями пользовались только богатые, в то время как бедные платили налоги полностью. В результате всех этих мер Юлиану, действительно, удалось стабилизировать имперскую экономику.

Стабилизация в первую очередь была выгодна городам. Юлиан стремился возродить Империю как объединение городов, каковой она была во времена Антонинов, поэтому значительное внимание он уделил городскому самоуправлению и куриалам как высшему сословию городов. Роль кураторов была сокращена и расширено поле городского самоуправления. По его мнению, именно сильная курия обеспечивает благосостояние города. И он давал городам и их верхушке различные привилегии, а также по возможности пополнял курии новыми людьми. Куриалы были освобождены от уплаты образовавшейся задолженности, многие обязанности, лежавшие на них, уменьшены. Городам возвратили источники дохода, отнятые у них ранее в пользу казны или Церкви. Восстановление храмов, фактически управлявшихся местными городскими властями, тоже шло на пользу городам и укрепляло их финансовое положение. Куриалам было разрешено арендовать земли, принадлежавшие императору. Была расширена возможность городских властей в области судопроизводства, на них возложили обязанность назначать учителей школ, тщательно рассматривая их кандидатуры в соответствии с образованностью и характером. Очень много средств поглощала государственная почта (cursus publicus), расходы на которую ложились в первую очередь на города. Юлиан резко сократил число лиц, имевших право ею пользоваться, и это помогло в какой-то степени оздоровить городские финансы. Очень важным было то, что император расширил круг лиц, привлекаемых к включению в курию. С одной стороны, он порой сам назначал членов курии, как это сделал в Антиохии, а с другой — отменил освобождение от этих обязанностей тех, кто таким иммунитетом пользовался ранее, — в первую очередь христианских клириков. Это давало возможность распространить несение довольно тяжелых нагрузок на более широкий круг лиц и тем самым облегчить их для каждого отдельного члена высшего городского сословия.

Юлиан стремился на деле, а не только в виде лозунга возродить «золотой век», для него совпадавший с веком Антонинов. Одной из черт его он считал религиозную терпимость. Она, как он полагал, контрастировала с нетерпимостью христианских императоров — Константина, которого он искренне ненавидел, и его сыновей. Нетерпимы были и сами христиане не только по отношению к язычникам, но и к своим же единоверцам, придерживавшимся несколько иных взглядов на тот или иной теологический вопрос. Даже с чисто политической точки зрения он не видел в раздираемой жестокими спорами Церкви никакой пользы. Другим мотивом, несомненно, двигавшим его религиозной политикой, была уверенность в том, что причиной бед государства, начиная с правления того же Константина, было то, что традиционные римские и греческие боги были забыты и принято христианство. Наконец, он не мог не помнить, как в детстве и довольно долго в юности он был фактически заключенным, а его «тюремщиками» были христиане. Они вдалбливали юному Юлиану основы своей религии, а он уже из одного чувства протеста стремился к изучению языческой философии и втайне стал почитать старых богов и восхищаться древними мифами. Продолжительное время он, боясь за свою жизнь, был вынужден тщательно притворяться, участвуя в христианских богослужениях. Теперь, став полновластным императором, он мог открыто заявить о своей любви к традиционной религии и философии, что он и сделал сразу же после вступления в Константинополь. Были отменены все прежние антиязыческие законы, в том числе запрещавшие жертвоприношения. Юлиан восстанавливал храмы, лично участвовал в жертвоприношениях и гаданиях, в своих сочинениях превозносил языческих философов. Подражая последним, он отпустил бороду, возрождая моду времени поздних Антонинов. Определенную роль, видимо, играло еще одно соображение Юлиана. Сейчас трудно определить долю христиан в общем населении Империи, но в армии она явно была меньше, чем среди гражданских лиц. К тому же войска, на которые он опирался, пришли с Запада, а там христианство вообще было распространено гораздо меньше, чем на Востоке. Открыто разрывая с христианством, Юлиан рассчитывал на поддержку своей армии. С другой стороны, не доверяя христианам, он удалил воинов-христиан из своей личной охраны.

Конечно, религия Юлиана была далеко не той, какая существовала в Риме два века назад. По натуре он был мистиком, что было чуждо традиционной римской религии, верил в гадания, сны, видения и в связь человека с высшими силами, Философской основой его религии был неоплатонизм, и, как и неоплатоники, он считал, что познать истину можно в момент экстаза. Его прославляли как главу философов. Юлиан был уверен в существовании Единого божества, эманациями которого и являлись другие боги. Из них высшим он считал Гелиоса, занимающего центральное место среди всех богов. Его он идентифицировал с Митрой и Аполлоном, ему и Матери богов он посвятил свои торжественные речи. От Гелиоса и Матери богов, по мнению Юлиана, происходили и остальные боги, в том числе те, кто покровительствует отдельным народам и городам. Гелиос выступает и творцом материального мира, он же и царь Эллады. Другие боги покровительствуют иным народам. Так, Арес — воинственным народам, а Гермес — тем, кто склонен к различным авантюрам. По существу, это был уже не традиционный политеизм, а генотеизм, не римского, а греческого толка. Характерно, что, в отличие от императоров III и начала IV в., солнечного бога Юлиан называет не традиционным римским именем, а греческим. Это уже не Sol Invictus Аврелиана и его преемников, а новая стадия эллинистического божества.

Юлиан был горячим поклонником Греции и ее культуры. Он говорил, что западные народы, такие как кельты и германцы, воинственны, но не имеют склонности к философии; народы Востока мудры, но не обладают военными талантами; эллины же, жившие посередине между Востоком и Западом, соединили мудрость и воинственность, а римляне, их потомки, переняли от них эти качества. Превосходство эллинов над всеми остальными народами определялось, по Юлиану, воспитанием и образованием, так что даже варвары, получив эллинское образование и воспитание, тоже могли стать настоящими эллинами, как его друг галл Саллюстий. Недаром все свои сочинения Юлиан писал по-гречески, а не по-латыни, которую, несомненно, хорошо знал. Да и в Риме он так ни разу и не был. Он даже пытался по аналогии с Церковью создать нечто вроде языческой церкви со своей профессиональной жреческой иерархией, возглавляемой верховным жрецом, что в принципе было чуждо римским традициям. Юлиан был уверен, что возрождает традиционную религию. Являясь верховным понтификом, он стал верховным жрецом, тщательно исполняя все положенные при этом обязанности. В провинциях также были созданы должности верховных жрецов (архиереев). На них император старался назначать своих друзей и соучеников, в религиозной принадлежности которых он не сомневался. Так, архиереем Азии в 362 г. был назначен Феодор, а Лидии — известный в то время философ Хризантий. Большое внимание уделял Юлиан моральному аспекту своего жречества. Все жрецы должны были следовать высшим моральным идеалам и быть примерами нравственной жизни.

Видя в иудаизме традиционную религию и, может быть, даже находя в ней что-то, соответствующее его религиозным представлениям, Юлиан, в отличие от своих предшественников, стал открыто покровительствовать иудеям. Для него иудейский бог был не единым и единственным, а таким же национальным, как Арес или Гермес для других народов. Император даже предпринял попытку восстановления иерусалимского храма, однако из этого ничего не вышло.

Естественно, что при такой религиозной политике Юлиан не мог не войти в конфликт с христианством и Церковью. С той религией, которую его заставляли насильственно изучать, он стремился бороться в первую очередь интеллектуальным оружием. Юлиан написал трактат в трех книгах «Против галилеян».[152] В этом сочинении он собрал все обвинения против христиан, ходившие в среде римской и греческой интеллигенции. В частности, он обвинял их в непоследовательности и нелогичности, исходя, как это ни покажется парадоксальным, из Ветхого Завета, стремясь, таким образом, бить своих противников их же оружием, взятым из их священных книг. По существу, против христиан было направлено и его сочинение «Цезари», где он сатирически изобразил некоторых покойных императоров, причем основной мишенью его сатиры стал Константин, с кем теперь уже прочно было связано представление о торжестве христианства. Разумеется, став полновластным правителем государства, ограничиться исключительно интеллектуальной борьбой Юлиан не мог. Он издал ряд законов, независимо от провозглашаемых в них целей направленных против христиан и Церкви.

Вскоре после своего прихода к власти Юлиан издал эдикт об амнистии. Согласно ему, все люди, ранее изгнанные Констанцием, возвращались на свои места. Прежде всего это относилось к никейским епископам, замененным Констанцием арианскими. Первое место среди них занимал, естественно, Афанасий — он возвращался на епископскую кафедру в Александрии. Реальной целью Юлиана, прикрывавшегося заботой о восстановлении справедливости, было возобновление междоусобной борьбы внутри христианских общин. В Александрии, действительно, вскоре вспыхнули мощные волнения, во время которых и язычники, и никейские христиане, на время объединившись, напали на епископа Георгия, по решению антиохийского синода заменившего Афанасия, и буквально растерзали его, Сам Афанасий совершенно правильно понял суть «милостивого» эдикта Юлиана и вскоре открыто выступил против императора, за что снова был изгнан из Александрии.

Другим шагом императора стал закон о терпимости. На первый взгляд он повторял нормы Миланского эдикта, провозглашая не только полную легальность существования всех имевшихся культов, но и возвращение «законным владельцам» всего ранее отобранного у них имущества. По этому закону практически отменялись все антиязыческие меры Константина и его сыновей. Храмы не только снова открывались, но и должны были получить назад все имущество и украшения, которых их лишили власти, передав все это церквам. Церковь, таким образом, лишалась огромной доли своих богатств.

В июне 362 г. Юлиан издал эдикт о школьных учителях, фактически запретив христианам учительствовать в обычных школах.[153] Император исходил из того, что главным учебным материалом в школах являются произведения классических авторов, начиная с Гомера, наполненные мифологическими сценами и прославляющие языческих богов, а христиане не верят в этих богов и мифы считают сказками, поэтому, заявлял он, христианский учитель или лицемерит, а это наносит вред воспитанию юношества, или толкует учебный материал неправильно, нанося этим вред самому образованию; пусть христианские учителя уходят в свои церкви и там толкуют Матфея или Луку, но без права комментировать Демосфена или Фукидида.

Данный закон вызвал живейшую реакцию христианского духовенства. Оно фактически оказывалось оторванным от участия в образовательном процессе и воспитании нового поколения. Даже сам Юлиан пытался ограничить действие своего эдикта, делая исключение для таких известных учителей-христиан, как Прохересий в Афинах и Марий Викторин в Риме. Но те решительно отказались от этой привилегии и предпочли разделить судьбу своих единоверцев.

Юлиан не ограничился законами, фактически направленными против христианства и христиан. Когда в Александрии был убит епископ Георгий, император ограничился лишь выговором горожанам и простил их в знак уважения к их славному прошлому. Но когда в Эдесе христиане устроили погром своих противников, Юлиан жестоко наказал город и его церковь, конфисковав все ее имущество. Более того, он даже фактически поощрял антихристианские погромы, как это было в Бостре. Местные власти, чутко улавливая настроение императора, еще более открыто вели политику, ущемлявшую христиан, как, например, это делал презид Аравии Белей.

Демонстративным антихристианским актом Юлиана стало восстановление гробниц императоров, в свое время активно преследовавших христиан. Вероятнее всего, именно по его инициативе была создана гробница Максимина Даи перед воротами Тарса, где Максимин умер, хотя похоронен там он тогда не был. Возможно, не случайно этот император пытался сделать из Тарса центр возможного сопротивления Лицинию, имея в этом городе значительное количество сторонников. Позже, отправляясь в поход против Персии, Юлиан завещал в случае гибели похоронить и его около Тарса перед гробницей Максимина Даи. Вероятно, в Константинополе, являвшемся одним из важнейших центров христианства, Юлиан чувствовал себя неуютно и решил именно Тарс превратить в свою столицу.

Открытое покровительство язычеству, стремление восстановить и развить эллинское воспитание, попытки возродить традиционное образование — все это привлекло к Юлиану многих представителей интеллигенции, в среде которой язычество было еще очень сильно. У него появился довольно широкий круг искренних поклонников и почитателей, среди них были, например, знаменитый антиохийский ритор Либаний и будущий историк Аммиан Марцеллин. С той или иной долей искренности Юлиана славили как «восстановителя храмов», «восстановителя курии и общин», «защитника римского дела».[154] Но еще больше у него появилось врагов. Среди них были даже язычники, такие как известный философ и оратор Фемистий, несмотря на свое язычество, пользовавшийся благорасположением Констанция, и Юлиан резко дистанцировался от него, как и от многих других приближенных своего предшественника.

Еще больше против Юлиана выступили христиане. Самые видные из них отказывались с ним сотрудничать. Когда он попросил того же Прохересия написать историю его возвышения, тот решительно отказался. Другой христианин, Василий, отверг приглашения ко двору. Лидеры Церкви не могли простить императору его радикальный отход от привычной уже политики покровительства христианству. Юлиана прозвали Отступником (Апостатом), и под этим прозвищем он вошел в историю.

К этому времени большинство населения восточной части Империи было уже христианским, и оно, естественно, пошло за своими руководителями. Популярность императора быстро убывала. Стремясь ее восстановить и подновить свои уже основательно увядшие лавры полководца, Юлиан решил пойти по обычному в таких случаях пути — начать новую большую войну. Он вообще всячески покровительствовал военным. Недаром преимущественно им он доверил разбор дел бывших приближенных Констанция. Вскоре он заявил, что военная служба (militia) первая во всех делах. И в армии, хотя там уже тоже были христиане, он продолжал пользоваться популярностью, исчезающей в гражданской среде. Воспользовавшись отсутствием договора с Персией, уже в 362 г. Юлиан начал подготавливать новую военную кампанию.

Новую войну с персами император рассматривал как последнюю кампанию, которая должна покончить с Персидским царством вообще. Теперь он стремился подражать не только Траяну, завоевателю Месопотамии, но и Александру Македонскому, уничтожившему державу Ахеменидов и раздвинувшему границу любимого императором эллинского мира до Памира и Инда. В связи с постоянной конфронтацией с Персией память об Александре вообще широко распространилась в Империи. При Констанции даже было составлено оригинальное произведение «Маршрут Александра», которое как бы показывало императору путь, каким он должен двигаться, чтобы уничтожить восточного соперника. У Констанция не было никакой возможности осуществить подобный план. Теперь это решил сделать Юлиан, еще в юности сравнивавший себя с Александром. Отныне во всей восточной части ойкумены должны царить римские законы, а ее землями управлять римские наместники. Эта война должна была, по мысли не только Юлиана, но и поддерживавших его кругов, покончить с персидской опасностью на Востоке. В совокупности с прошлыми победами Юлиана на Рейне и Констанция на Дунае это должно было принести Империи, а следовательно, и всей вселенной мир и спокойствие.

Уже через 10 месяцев после своего вступления в Константинополь Юлиан покинул столицу и направился в Антиохию, издавна служившую главной базой подготовки войн с Персией. Весной 363 г. его армия выступила из Антиохии и вскоре перешла через Евфрат. На пути к нему присоединились союзные арабские племена. План кампании был разработан с учетом прошлых успехов императора в войнах с германцами и особенно в гражданской войне. В соответствии с ним Юлиан после перехода через Евфрат разделил свои войска на две армии. Командующим одной армией он назначил своего родственника Прокопия, но, так как тот всю предшествующую карьеру делал на гражданской службе и, следовательно, никакого военного опыта не имел, вторым командующим стал бывший дукс Египта Себастиан. Этой армии он поручил двигаться на восток и затем соединиться с армянским царем Аршаком, сам же во главе основной части армии и большого флота, насчитывавшего не менее 100 судов, двинулся вдоль Евфрата, а затем перешел к Тигру. Для переправы флота был построен специальный канал.

Первые стычки с персами были для римлян успешными, и Юлиан подошел к Ктесифону. Под стенами персидской столицы разыгралось сражение, в котором римляне одержали победу. Однако при этом они понесли большие потери, и Юлиан счел невозможным в таких условиях решиться на штурм хорошо укрепленного Ктесифона. Он сжег почти весь свой флот, поскольку кораблям было трудно двигаться по Евфрату и Тигру, и повернул на север на соединение с армией Прокопия и Себастиана. Это явное отступление в большой степени деморализовало римскую армию. К тому же ее покинули арабы, недовольные отказом Юлиана увеличить им жалованье. Все это в совокупности, конечно же, ослабило римскую армию.

Император, двигаясь по незнакомой местности, доверился местным проводникам, которые оказались персидскими лазутчиками. Они завели армию Юлиана в засаду. 26 июня 363 г. новое сражение разыгралось в совершенно неудачных для римлян условиях. Юлиан, пытаясь вдохновить своих отступавших и в большой степени деморализованных солдат, бросился в гущу сражения и был смертельно ранен, скорее всего, копьем персидского конника или арабского воина, служившего персам, хотя среди его сторонников скоро возник слух, что роковую рану император получил от стрелы, пущенной из римского же строя воином-христианином. В ночь на 27 июня Юлиан умер, не оставив наследника. Говорили, что перед смертью он сказал: «Ты победил, галилеянин». Юлиан был последним потомком Констанция Хлора по мужской линии. С ним сошла со сцены так называемая константиновская династия.

Сыновья Константина продолжили линию, определенную их отцом. При них окончательно укрепился новый политический строй-доминат — с всевластием императора, опиравшегося на относительно разветвленную бюрократическую административную машину и армию нового типа. Полностью распространилось христианство, а Церковь фактически стала превращаться в государственный институт. Юлиан стремился преодолеть эту тенденцию политического развития Империи и возродить принципат, каким он был, как ему казалось, в «золотой век» Антонинов, однако на деле он ограничился некоторыми чисто внешними аспектами нового строя. Он отказался от пышного дворцового ритуала, сократил штат придворных и чиновников, расширил полномочия городских властей. Но главное, Юлиан решительно взял курс на устранение Церкви из политической и частично общественной жизни. Однако восстановить саму суть принципата как двуединого государственного строя он не попытался или, может быть, не успел. Сейчас трудно сказать, какие усилия предпринял бы он в этом направлении, если бы не погиб. Все его единоличное правление продолжалось всего лишь полтора года. Однако даже если бы оно длилось дольше, произвести решительный поворот Юлиан едва ли смог бы. По существу, его гибель в какой-то степени оказалась закономерной. Он попытался встать поперек идущего процесса, имевшего объективную основу. Его цель возродить давно ушедшие порядки была утопической, а попытка воплотить утопию в жизнь всегда стоит большой крови и, как правило, проваливается.

Неожиданная смерть Юлиана в разгар военной кампании поставила римскую армию в очень трудное положение. Если Юлиан и назначил, действительно, Прокопия своим наследником, то все равно никакой пользы от этого в данный момент не было, поскольку тот находился во главе северной армии довольно далеко от главных сил римлян, а возникшие проблемы надо было решать незамедлительно. В этих условиях армейское командование решило взять дело в свои руки. Юлиан еще был жив, когда высшие офицеры собрались на совет, чтобы избрать нового императора. Уцелевшие сторонники Констанция пытались навязать своего кандидата, и то же самое стремились сделать соратники Юлиана, пришедшие с ним из Галлии. После долгих споров была выдвинута кандидатура Саллюстия, префекта претория для Галлии и ординарного консула этого года вместе с Юлианом. Консульский ранг, разделяемый им с самим императором, давал бы новому августу определенную легитимность, а его прежние связи обеспечили бы поддержку различных сил и частей Империи. Однако Саллюстий, ссылаясь на свой преклонный возраст, решительно отказался. И тогда собравшиеся командиры легионов и турм избрали новым императором Иовиана, 27 июня 363 г. торжественно провозглашенного в присутствии войска.

Иовиан. На момент своего избрания Иовиан входил в корпус доместиков, т. е. личных телохранителей императора, и занимал там довольно высокий пост.[155] Ранее по поручению Юлиана он сопровождал прах умершего Констанция до Константинополя. По существу, других заслуг у него не было. Однако его отец Варрониан был известным военным деятелем, в свое время командиром Иовианского легиона, входившего в элитную часть римской армии, а незадолго до избрания сына императором командовал доместиками. О его военных подвигах сведений нет, но они, вероятно, были довольно значительными, поскольку именно военный авторитет Варрониана стал основанием для избрания Иовиана. Может быть, не меньшую роль сыграло и то обстоятельство, что тестем нового императора был заслуженный генерал Луциллиан. Ранее он воевал с персами в то время, когда сам Констанций с основной армией двинулся против Магненция, в частности успешно обороняя Нисибис, позже являлся комитом и магистром конницы в Иллирике и был отставлен Юлианом. Иовиан, как его отец и, по-видимому, тесть, происходил из окрестностей г. Сигидуна в Паннонии, расположенного на Дунае и издавна игравшего важную роль в обороне дунайской границы (там, в частности, базировалась флотилия). Население города было смешанным, и вполне возможно, что сам Иовиан был потомком осевших на пограничной римской территории варваров.

Избрание Иовиана произошло в чрезвычайной ситуации при обстоятельствах, выявивших основной порок политического устройства Империи. В Римской империи не существовало юридически безупречного механизма наследования власти. Его пытался создать Диоклециан, введя институт тетрархии с ее определенными правилами наследования, однако этот механизм оказался нежизнеспособным и рухнул в ходе гражданских войн, последовавших за отречением Диоклециана и Максимиана. Константин возвратился к чисто династическому принципу, назначая цезарями своих сыновей. Ему следовал и Констанций П, заключительным актом которого стало назначение августом Юлиана, поскольку тот оказался последним его родственником по мужской линии. В какой-то степени ему пытался, может быть, следовать и Юлиан, вручая, как ходили слухи, свой пурпурный плащ Прокопию, хотя тот в правящую семью явно не входил. Но в сложившихся условиях это решение Юлиана, если оно действительно имелось, не могло быть реализовано. С его смертью прекратилось потомство Констанция Хлора по мужской линии. Отсутствие признанного наследника подрывало династический принцип преемственности, столь укоренившийся в армии. С другой стороны, впервые после долгого перерыва она встала перед вакуумом законной власти и должна была решать вопрос о его замещении, поскольку осталась единственной организованной силой, способной это сделать. Армия, как уже говорилось, всегда играла большую роль в возвышении нового главы государства. Она заменила собой римский народ, и принятие воинами кандидатуры правителя легализовало его власть. Но если в период «военной анархии» большую роль в провозглашении нового императора играла солдатская сходка, то теперь вопрос решало только высшее командование. Солдатам было предоставлено право лишь приветствовать нового императора. Именно военная верхушка решала вопрос о власти. Милитаристский характер Поздней империи стал совершенно ясным.

Избрание Иовиана явно было результатом компромисса. И сам он, и его отец служили Констанцию, а затем перешли на службу к Юлиану. И уже одно это обстоятельство делало Иовиана фигурой, приемлемой для всех фракций наличного командования. С другой стороны, Иовиан был христианином, но казавшимся не очень-то ревностным, и его могли поддержать и христиане, и язычники. Поскольку последних в армии было еще очень много, новый император не стал осложнять свои отношения с этой частью войска и принес обычные жертвы и даже вопрошал гаруспиков о будущем.[156]

Иовиан оказался перед необходимостью решать сложнейшие задачи. Одна из них обусловливалась положением римской армии. Хотя битва, в которой пал Юлиан, была нерешительной, общая ситуация сложилась очень трудная. Римская армия оказалась в глубине вражеской территории без хорошей связи со своими тыловыми базами. Поспешное решение Юлиана уничтожить почти весь свой флот заставляло римлян отступать по суше в условиях все усиливавшегося недостатка продовольствия. Северная армия Прокопия и Себастиана была далеко и помочь основным силам не могла. Шапур же, ободрившись с известием о смерти Юлиана, собрал достаточно сил, чтобы уничтожить римлян. И, подорванные потерями и голодом, те не имели сил, чтобы противостоять войскам персидского царя. Другой проблемой, вставшей перед Иовианом, было его признание. Как было сказано, он был избран императором командованием восточной армии, но значительные ее силы находились на Западе, в том числе в Галлии, и было совершенно неизвестно, как галльская армия отреагирует на принятие столь важного решения. И эта неопределенность тоже не давала Иовиану возможности организовать оборону против персов: нельзя было рисковать армией — она могла пригодиться ему для утверждения его власти во всей Империи. Юлиан пользовался большой популярностью среди языческой части населения Империи, и можно было опасаться его реакции. Наконец, и в ближайшем окружении Иовиана были люди, которых он имел все основания опасаться, ибо и они во время обсуждения являлись кандидатами на пурпур. Да и Прокопий вполне мог представлять опасность. Даже если слухи о выборе Юлиана были пустыми, само их распространение делало Прокопия чрезвычайно опасной фигурой.

Иовиан незамедлительно приступил к решению всех этих задач. Его тезка, нотарий Иовиан, чья кандидатура тоже рассматривалась во время обсуждения, был схвачен и жестоко казнен без всякого суда и следствия. Прокопию, после того как обе армии соединились, Иовиан приказал сопровождать тело Юлиана, которое римляне принесли с собой, и похоронить его в соответствии с желанием покойного императора. Будучи единственным оставшимся родственником Юлиана, тот не мог отказаться от этого поручения. Он похоронил Юлиана в Тарсе в Киликии,[157] а после этого исчез, дабы не попасть в руки Иовиана.

Еще находясь в Месопотамии, Иовиан направил своих посланцев на Запад, в том числе к своему тестю Луциллиану, к тому времени находившемуся в отставке. Он назначил его магистром конницы и пехоты на Западе, т. е. командующим всеми силами в западной части Империи, и приказал ему немедленно двинуться в Медиолан. Опираясь на этот важнейший центр Северной Италии, Луциллиан должен был обеспечить признание власти своего зятя на Западе. Одновременно посланцы Иовиана прибыли в Галлию с приказом сместить там командующего армией Иовина, являвшегося верным соратником Юлиана, и назначить на его место франка Малариха. Все эти перемещения имели целью заменить сторонников Юлиана своими креатурами. Однако полностью добиться этого Иовиану не удалось. Маларих решительно отказался от нового поручения, и Луциллиану пришлось самому направиться в Галлию. Там он сразу же начал преследовать сторонников Юлиана, что вызвало, естественно, страх и недовольство. Среди солдат, в рядах которых Юлиан был весьма популярен, был распущен слух, будто Юлиан еще жив. Это спровоцировало солдатский бунт, направленный против Иовиана и его представителей. В ходе его Луциллиан был убит. Иовиану не оставалось ничего другого, как подтвердить Иовина в своей должности, потребовав от него наказания бунтовщиков. Во всяком случае, власть нового императора на Западе была признана.

Одновременно с вышеназванными задачами Иовиану пришлось решать проблему отношений с персами. Шапур полностью использовал создавшуюся ситуацию и поставил римскую армию в совершенно безнадежное положение. Даже соединение с северной армией Прокопия и Себастиана изменить ее не смогло. Иовиан был вынужден пойти на переговоры с персидским царем, а тот, чувствуя свое превосходство, повел их с позиции силы, потребовав уступки не только провинций, расположенных за Тигром, но и части римской Месопотамии, включая важнейший стратегический и торговый центр Нисибис. Кроме того, римляне должны были отказаться от всякого вмешательства в армянские дела и не поддерживать там своих сторонников, что на деле означало передачу этой страны под фактическую власть Персии. Иовиан был вынужден принять практически все условия Шапура. Он сумел только добиться позволения жителям передаваемых персам месопотамских городов покинуть их и переселиться на римскую территорию. Жители Нисибиса хотели, чтобы эти условия были пересмотрены, заявляя, что они, как и раньше, смогут сами, без поддержки армии отбить все нападения персов, однако Иовиан, не решаясь ссориться с персидским царем и направив солдат, сделал все для выселения жителей Нисибиса. Только после этого римская армия смогла беспрепятственно вернуться в пределы Империи.

После столь неудачного завершения персидской кампании и укрепления своей власти во всем государстве Иовиан смог обратиться к внутренней политике. Ее главным вопросом был в то время религиозный. Едва вернувшись на имперскую территорию, император почувствовал себя свободным от внешнего давления, в том числе, возможно, и от давления собственной армий, в которой было еще много язычников, да и фигура погибшего Юлиана была у солдат чрезвычайно популярна. И он сразу же отменил большинство антихристианских законов Юлиана и восстановил действие законов Константина и его сыновей. Снова были закрыты многие языческие храмы, запрещены публичные жертвоприношения, стало строго преследоваться колдовство, основанное на традиционной магии. Иовиан восстановил, хотя и в меньшем размере, отмененное Юлианом снабжение церквей хлебом для пропитания и самих клириков, и бедняков, которым церкви помогали. Вскоре он направил специальное послание Афанасию, предлагая ему встретиться. Тот принял приглашение, и затем Иовиан и Афанасий вместе торжественно вступили в Антиохию. Новый император ясно давал понять, что христианство снова становится если не официально государственной, то первенствующей религией Римской империи.

Однако само христианство в это время было далеко не едино. Это Иовиан почувствовал уже в Антиохии. В этом городе было еще очень много язычников, среди которых выделялся знаменитый ритор Либаний, однако большинство населения уже было христианским, но оно было разделено на три непримиримые группировки. К старому противостоянию ортодоксальных никейцев и ариан прибавились распри среди самих никейцев. Одну никейскую группировку возглавлял Паулин, другую — Мелетий. Они расходились по некоторым теологическим вопросам. Мелетий был сторонником наличия трех ипостасей Троицы, в то время как Паулин видел в ней лишь одну ипостась, а взгляды Мелетия рассматривал как признание трех независимых божественных сущностей, т. е. явную уступку политеизму. Но, пожалуй, еще больше, чем богословские проблемы, их разделяло острое соперничество за епископскую кафедру в Антиохии.

Ранее епископом Антиохии был Паулин. Однако в 360 г. он был заменен Мелетием, прибывшим туда из Армении. Мелетий тоже ненадолго задержался на кафедре, ибо через несколько месяцев при поддержке арианского императора Констанция был согнан со своего места, на которое был назначен арианин Эвзой. В 361 г. убежденный сторонник никейства и непримиримый враг арианства Люцифер Каралисский, прибыв в Антиохию из ссылки, признал Паулина единственным ортодоксальным епископом, что вызвало острое недовольство Мелетия и его сторонников. Вот во всем этом Иовиану и пришлось разбираться с помощью Афанасия. На стороне Мелетия были влиятельные каппадокийские «отцы Церкви», группировавшиеся вокруг Василия Кесарийского, но Афанасий, к их некоторому удивлению, выступил в поддержку Паулина, что определило и позицию Иовиана. В результате Паулин снова занял епископскую кафедру в Антиохии. Только урегулировав все эти дела, Иовиан смог двинуться в Константинополь.

В малоазийском городе Анкире Иовиан 1 января 364 г. принял, как это было давно заведено, ординарное консульство. Он демонстративно отказался от практики Юлиана, избравшего своим коллегой частного человека. Вторым консулом Иовиан сделал собственного сына Варрониана.[158] Тому не было еще и года, но это не смутило ни императора, ни его окружение. Более яркой демонстрации политической пустоты столь почетной должности было трудно придумать. После завершения торжественной церемонии армия во главе с Иовианом продолжила свой путь в столицу. Однако утром 17 февраля 364 г. менее чем через восемь месяцев после своего провозглашения, Иовиан был найден мертвым в комнате, в которой он ночевал. Разумеется, пошли самые разные слухи о причинах смерти. Но военное командование, снова взявшее в свои руки власть, не собиралось проводить никакого следствия.

Трудно сказать, что привело к смерти императора. Скорее всего, можно предполагать заговор высшего командования. Иовиан оказался очень непопулярным, прежде всего, в армейской среде. Конечно, договор с Шапуром был им подписан под давлением обстоятельств, но воспринят общественным мнением и особенно армией как позор, какого римское государство никогда не испытывало. Язычников не устраивало восстановление позиций христианства, а христиан — недостаточное рвение императора в преследовании язычества. Вмешательство Иовиана в антиохийский спор привело к недовольству им группы христианской иерархии, потерпевшей в этом споре неудачу. Иовиан слишком резко противопоставил свое правление Юлианову, что тоже не удовлетворяло многих сторонников погибшего императора, поэтому совсем не удивительно, что это почти всеобщее недовольство вылилось в заговор, жертвой которого пал Иовиан. Отказ от расследования только подтверждает такую возможность.

Правление Иовиана стало в большой мере реакцией на деятельность Юлиана. Империя возвращалась на уже проложенный путь развития, с коего тот пытался свернуть. Назначение консулом почти грудного ребенка только потому, что он — сын императора, явилось яркой иллюстрацией этой реакции. С попыткой воплотить в жизнь утопическую программу восстановления прежнего государства было покончено. Однако реакция оказалась слишком наглядной и резкой, вызвав недовольство довольно широких кругов, жертвой которого Иовиан, вероятно, и пал.

Валентиниан и Валент. Разделение Империи. В Римской империи снова возник вакуум власти. Отец Иовиана умер, а его сын, имевший ранг консула, был младенцем. Заполнение этого вакуума опять взяли на себя высшие офицеры армии. Положение, однако, было уже совершенно другим, чем несколько месяцев назад. Тогда армия находилась на вражеской земле, отрезанная от своих баз, терпящая голод, постоянно тревожимая врагами. В таких условиях, когда надо было решать срочные военные и дипломатические вопросы, требовалось как можно быстрее избрать нового командующего, каким мог быть только император. Теперь же римская армия располагалась на своей территории на расстоянии всего нескольких переходов от столицы, так что с этим можно было не торопиться. Проблему с избранием вполне можно было решать уже в Константинополе с учетом мнений не только военной, но и гражданской элиты, а может быть, и римского народа, в это время представленного константинопольским плебсом. Но ничего подобного в голову собравшихся генералов даже не приходило. При всем могуществе бюрократии, особенно, естественно, ее верхушки, и огромном богатстве сенаторской аристократии единственной организованной силой, в условиях междуцарствия способной решать вопрос о новом правителе, являлась армия.

Но и она была уже далеко не той, которая в период «военной анархии» порой могла диктовать свою волю и собственному командованию, и всему государству. Военные реформы Диоклециана и Константина изменили ее. Теперь роль не только рядовых солдат, но и основной части офицерства сводилась лишь к выслушиванию решения высших командиров и приветствию избранных ими императоров. Так было при избрании Иовиана, так произошло и сейчас. Правда, в этот раз к участию в обсуждении были привлечены и какие-то высшие гражданские чины, то ли вызванные из Константинополя, то ли находившиеся в штабе армии и в окружении умершего императора. Однако характерно, что никакие гражданские кандидатуры даже не выдвигались. Это ясно говорит о доминировании военной верхушки при обсуждении выбора нового императора.

Совет высших командиров и некоторых высших чиновников собрался в Никее, куда перебазировалась основная часть армии. После обсуждения (в его ходе выдвигались различные кандидатуры[159]) выбор в конце концов пал на Валентиниана.

Флавий Валентиниан, как и Иовиан, был паннонцем. Он родился в г. Цибалы, являвшемся крупной военной базой. Его отец Грациан происходил из низов общества. Выделяясь огромной физической силой, он вступил в армию и сделал блестящую карьеру. Правда, она была неровной: взлеты в ней чередовались с падениями. Будучи комитом Африки, он был уличен в казнокрадстве и уволен в отставку, однако вскоре оказался в Британии в том же ранге и действовал там, вероятно, под руководством Константа. Неизвестно, каким образом он приобрел имение в Галлии, где и принял Магненция, за что после поражения последнего вновь был уволен и потерял все свое имущество. конфискованное Констанцием.

Валентиниан начал военную карьеру, вероятнее всего, под командованием отца в Африке. Позже он воевал в Галлии, занимая пост трибуна в армии Юлиана. Но там он стал жертвой интриг, направленных против императора. Ему и другому трибуну, Байнобавду, было поручено с конными отрядами перерезать путь отступавшим аламанам, но им не позволил это сделать еще один трибун — Цел, действовавший по приказу ненавидевшего Юлиана магистра пехоты Барбациона. За это Валентиниан и Байнобавд были лишены своих званий и выгнаны из армии.

Валентиниан направился в свои родные Цибалы, где у него родился его старший сын Грациан. Однако после падения Барбациона он вернулся на службу и был направлен в Месопотамию, позже служил в гвардии Юлиана, но когда тот изгонял из своей охраны христиан, Валентиниан, так как он был христианином, был направлен в отдаленный гарнизон в Египте, откуда его вызвал Иовиан. Тот послал его вместе с другими своими людьми в Галлию с известием о своем приходе к власти, и там Валентиниан едва не стал жертвой солдатского мятежа. С трудом спасшись, он вернулся к Иовиану и был назначен трибуном одной из гвардейских схол — второй схолы скутариев (щитоносцев). В этой должности он и находился, когда 25 февраля 364 г. был избран императором. Большинству армии он, видимо, известен не был, так что был встречен глухим недовольством, но оно было быстро пресечено. Основная часть армии реально ничего сделать и не могла. 26 февраля Валентиниан был официально провозглашен императором и представлен армии.

Фигура Валентиниана, как и ранее Иовиана, была компромиссной. Во время обсуждения выдвигались и другие кандидаты. Одним из них был родственник Иовиана Януарий, другим Эквиций. Однако собравшиеся генералы явно не хотели утверждения династии, восходившей к Иовиану, и кандидатура Януария была отвергнута под предлогом того, что он находился в Иллирике и не мог быть немедленно представлен армии. Эквиций в это время командовал первой схолой скутариев, т. е. был в самом ближайшем окружении покойного императора. О его более ранней карьере ничего неизвестно, но он явно пользовался авторитетом в армии, о чем свидетельствует тот факт, что именно он вместе с чиновником Львом сумел успокоить солдат, недовольных избранием Валентиниана. Лев отвечал за денежное довольствие при магистре конницы Дагалайфе, и можно думать, что распоряжение деньгами и позволило ему успокоить солдат. Эквиций же мог действовать только в силу своего авторитета. Валентиниан не был связан родством с Иовианом, да и его военная карьера в основном прошла на Западе, и восточная армия, решавшая судьбу трона, его, по-видимому, почти не знала. Недаром его избрание вызвало недовольство солдат. Но, может быть, это даже сыграло на руку Валентиниану, которого в тот момент в Никее не было. Собравшиеся высшие офицеры восточной армии могли, в конце концов, сойтись на фигуре сравнительно малоизвестного офицера, чья кандидатура могла примирить соперничавшие группировки.

Непосредственным инициатором выдвижения кандидатуры Валентиниана был находившийся тогда в Галатии престарелый константинопольский сенатор и патриций Дациан, служивший еще Константину, а затем бывший одним из основных советников Констанция и имевший на него огромное влияние. Он написал письмо собравшимся на совет в Никее и предложил избрать Валентиниана. Дациан явно рассчитывал на то, что не имевший значительной опоры в армии, особенно в восточной, и достаточного опыта, не обремененный высокой культурой Валентиниан будет лишь марионеткой, за спиной которого станет править старая властная группировка и, может быть, именно он, Дациан. В пользу Валентиниана говорил и тот факт, что он, с одной стороны, был убежденным христианином, а с другой — не очень-то разбирался в религиозных проблемах и поэтому не мог принять сторону одной из внутрицерковных «партий». Кроме того, его христианство явно не было фанатичным, и это вполне устраивало языческих сторонников покойного Юлиана. О том, что эта фигура, действительно, была компромиссной и поэтому приемлемой для различных группировок, говорит то, что Валентиниана поддержали и магистр конницы Дагалайф, который несколько месяцев назад настаивал на избрании представителя галльской армии, и Аринфей, выдвигавший тогда же кого-то из соратников Констанция, и старый и верный соратник Юлиана Саллюстий Секунд, ранее отказавшийся от трона. Все трое явно представляли различные группировки, и теперь все они сошлись на кандидатуре Валентиниана.

Возможно, что уже при самом избрании Валентиниана ему было поставлено условие назначить себе соправителя. Во всяком случае, этот вопрос возник на первом же совете, созванном им сразу после армейской сходки. По-видимому, армейская верхушка, с одной стороны, боялась повторения опыта с Иовианом и хотела застраховаться в случае быстрого исчезновения императора, который был даже на 10 лет старше умершего августа, а с другой — стремилась не дать новому и сравнительно мало ей знакомому императору слишком много власти и обезопасить себя от его произвола. Это мнение хорошо выразил Дагалайф, который в своей речи, обращенной к новоизбранному императору, противопоставил его любовь к родственникам любви к государству (si tuos amas… si rem publicam). Его высказывание содержало в себе, по существу, целую программу, предусматривавшую и фактическую коллегиальность императорской власти, и избрание вторым императором человека, кто смог бы стать противовесом первому. Однако навязать Валентиниану какую-либо кандидатуру «любящего государство» собравшиеся офицеры не решились, и тот избрал соправителем своего брата Валента, бывшего на семь лет младше его. Сделал он это далеко не сразу. Сначала он возвел его в ранг трибуна и назначил главой императорских конюшен (это был довольно высокий придворный пост) и только 28 марта, когда армия прибыла в столицу и расположилась в предместье Константинополя, в ее присутствии торжественно провозгласил Валента своим соправителем. Больше месяца понадобилось Валентиниану, по-видимому, либо для зондирования мнения высших армейских чинов, либо для убеждения их принять кандидатуру его брата. Только подготовив почву и укрепив свою власть настолько, что никто не мог ему возразить, он торжественно в присутствии армии провозгласил Валента соправителем с титулом августа. Это означало, что Валент является не цезарем, подчиненным августу, а полноправным августом, полностью равным Валентиниану.

Валенту было уже 36 лет, но о его ранней карьере ничего не и шее г но. На службу он поступил, вероятно, только при Юлиане, а Иовиан взял его в свою личную гвардию. Армии Валент был, по-видимому, почти неизвестен, что и заставило Валентиниана медлить с его на значением. Делая своим соправителем брата, он сразу «убивал двух зайцев»: не нарушал принятого им обязательства взять себе равноправного соправителя, но в то же время это был близкий ему человек, в котором он был полностью уверен.

Вслед за тем оба августа поделили между собой Империю. При этом были разделены и высшие чины, и армия, и совет. При каждом императоре предусматривались свой консисторий, своя канцелярия, свое войско, своя столица. Валенту была предоставлена префектура Восток, включавшая все азиатские провинции, Египет и Фракию. Столицей его владений стал, естественно, Константинополь. Остальная часть Империи перешла во власть старшего брата. Она состояла из трех префектур: Иллирик, Италия и Галлия,[160] в целом приблизительно составлявших две трети всей Римской империи. Своей столицей Валентиниан избрал все же не Рим, знать которого относилась к нему весьма настороженно, а Медиолан. Отсюда он мог легче контролировать свои владения. К тому же его отношения с римской сенаторской аристократией с самого начала оказались довольно сложными.

В момент провозглашения Валентиниана положение Римской империи резко ухудшилось. Рейнская и дунайская границы стали ареной новых варварских вторжений. Британию разоряли пикты и другие северные племена, а ее побережье — сакские пираты. Волновалась Африка, Персидский царь, использовав смерть Иовиана, фактически разорвал договор с Империей и открыто высказал свои претензии на прежние владения Ахеменидов, т. е. на все азиатские провинции и Египет. Во многих случаях требовалось непосредственное вмешательство императора. И Валентиниан очень скоро понял, что он один не сможет решать все проблемы, вставшие перед Империей. Толчком к разделу государства могло также послужить его нежелание иметь рядом с собой реального соправителя. Взяв под свой контроль бо́льшую часть Империи, он мог здесь править беспрепятственно. В значительной степени повторилась ситуация 286–293 гг., когда существовала диархия Диоклециана и Максимиана и, так же как Диоклециан, Валентиниан считался старшим августом. Однако новая диархия отличалась от старой. В то время как Диоклециан и Максимиан являлись фиктивными братьями, Валентиниан и Валент были братьями настоящими. Для Диоклециана императорская власть была самоценной, даже в какой-то степени отделенной от персоны самого императора, для Валентиниана власть и личность были слиты воедино. Уже поэтому речи о назначении постороннего человека, о чем говорил Дагалайф, просто не могло быть. Империя, как и много десятилетий назад, считалась единой, но управляемой двумя августами. Однако на деле оба императора не только действовали самостоятельно (характерно, что после расставания они так ни разу больше и не увиделись), но и вели разную политику (по крайней мере, в религиозной области) и даже порой издавали законы, действовавшие только в одной части государства. Процесс децентрализации, начавшийся еще в III в., резко ускорился, и, может быть, даже можно говорить о его завершении.[161]

Валентиниан на Западе. Очень скоро после взятия власти Валентиниану пришлось столкнуться с аламанами. После побед Юлиана на рейнской границе сложилось хрупкое равновесие, в большой мере обеспечивавшееся ежегодными дарами, которые делали римские власти аламанским королям. Когда же они решили их уменьшить, аламаны ответили на это новым вторжением в Галлию. Хотя против них были направлены значительные силы, римляне долгое время не могли полностью вытеснить их из Галлии, более того, в одном из сражений они потерпели серьезное поражение, причем погиб командующий римскими силами Хариетон и был тяжело ранен другой командир — Севериан. Только когда войска в Галлии возглавил магистр конницы Иовин, римляне сумели перейти в наступление и отбить варваров.

Тяжелое положение, сложившееся в Галлии, заставило Валентиниана покинуть Медиолан и перенести оттуда свою резиденцию. Сначала это были разные города, но в конце концов выбор императора остановился на Августе Треверов, уже бывшем в свое время столицей Констанция Хлора и Константина. Валентиниан сам возглавил армию, с которой перешел Рейн. Поход в целом оказался успешным, но было ясно, что только им аламанскую проблему решить невозможно. И Валентиниан стал, с одной стороны, укреплять рейнскую границу, строя различные укрепления как на римском, так и на германском берегу, а с другой — предпринял дипломатические меры, чтобы ослабить аламанов. Возможно, не без подстрекательства или подкупа с римской стороны был коварно убит один из аламанских царьков — Витикабий, ярый враг римлян.

Несколько позже Валентиниан сумел привлечь к союзу бургундов, старых врагов аламанов и их соперников в борьбе за соляные варницы. Бургунды напали на аламанов, но главные римские силы вопреки предварительной договоренности их не поддержали. Только часть римской армии под командованием магистра конницы Феодосия нанесла удар по аламанам с юга. Валентиниан явно рассчитывал уничтожить варваров руками других варваров, но этот план не удался, и бургунды, не получив ожидаемой поддержки, прекратили войну. Через некоторое время Валентиниану удалось договориться с одним из аламанских царьков — Макрианом, который ранее наиболее упорно боролся с римлянами, но теперь был вынужден пойти на переговоры. Во время личной встречи Валентиниана и Макриана между Империей и атаманами был заключен формальный союз. Все это позволило стабилизировать положение на рейнской границе. Одновременно сакские пираты высадились в Северной Галлии, и лишь с большим трудом римляне под командованием магистра пехоты Севера сумели не только отбить нападение, но и полностью уничтожить пиратов.

Главной целью пиратов была не столько Галлия, сколько Британия. Сакские и франкские пираты разоряли берега острова, а с севера в римские владения вторглись пикты, скотты и аттакотты. Часть населения римской Британии, измученная произволом местных чиновников, под держала варваров. Это создало на острове очень серьезную ситуацию. В борьбе с варварами римляне потерпели поражение, потеряв некоторых своих командиров и даже комита побережья, ответственного за оборону британских берегов, Нектарида. Северные варвары прорвались до Лондиния и даже прошли дальше. Осложняло ситуацию то, что римская армия несла потери не только в боях с врагом, но и из-за дезертирства. Положение столь ухудшилось, что весной 368 г. в Британию пришлось направить новую армию во главе с уже прославившимся полководцем Феодосием в ранге комита. Он переправился в Британию и, разбив врагов, занял Лондиний. Однако окончательный перелом произошел только тогда, когда Феодосий сумел мягкими мерами и обещанием полного прощения вернуть дезертиров в армию и уже с такой пополнившейся армией в течение двух кампаний 368 и 369 гг. нанести варварам окончательный удар. В Британии были восстановлены римская власть, а также разрушенные города и крепости, в том числе укрепления вала Адриана.

Не менее серьезным было положение в Африке. Оно обострилось еще в правление Иовиана. Берберское племя австуриан пыталось привлечь на свою сторону часть провинциального населения, и с этой целью представитель этого племени Стахаон разъезжал по Триполитании, призывая провинциалов выступить против римской власти. Его казнь подтолкнула австуриан к активным действиям, и они вторглись на римскую территорию. Берберы сумели захватить и разграбить не только имения местных землевладельцев, но и города Эю и Сабрату. Однако попытка взять штурмом Лептис им не удалась. Они начали осаду города и одновременно разоряли окрестности. Командующий римскими войсками в Африке комит Роман фактически отказался им помочь. Тщетными оказались и надежды на помощь центрального правительства. Только после неудачи осады, понимая невозможность захвата такого укрепленного города, как Лептис, австурианы покинули римскую территорию и со всей добычей ушли в свои земли.

Это, однако, не принесло спокойствия римской Африке. В 372–373 гг. Цезарейская Мавретания была охвачена мощным восстанием, возглавляемым Фирмом, сыном мавретанского царька Нубеля, сумевшего объединить под своей властью значительное количество племен. Романизация внутренних районов ряда африканских провинций была далеко не завершена. Здесь сохранились местные племена, в основном сберегшие свое внутреннее устройство и культуру. Часть их была подчинена римским префектам, а часть управлялась собственными царьками, признававшими римскую власть. Одним из них и был Нубель, возглавлявший племя юбаленов. Он смог объединить несколько племен, в результате чего возникла довольно обширная федерация, Признававшая власть римского императора, но реально жившая по своим законам. После смерти Нубеля начались раздоры между его наследниками, в ходе их Фирм убил своего брата Замму, которому покровительствовал все тот же Роман, и захватил верховную власть в племенном объединении, созданном отцом. Попытка Фирма легализовать свою власть успеха, однако, не имела. А Роман, используя создавшееся положение, решил свергнуть его. В ответ тот открыто выступил против римских властей.

Очень быстро восстание Фирма вышло за рамки уже относительно привычных выступлений туземцев против римлян. К нему присоединилась значительная часть местного населения, страдавшего от произвола своих чиновников и офицеров. К Фирму примкнули донатисты, обладавшие в Африке, особенно в сельской среде, довольно сильным влиянием. Юлиан прекратил их преследование, тем самым возвысив их в глазах местного населения. Дело доходило до вооруженных столкновений между донатистами и ортодоксальными никейцами, которых все чаще на Западе называли католиками, и в них первые часто пользовались поддержкой местного населения. Валентиниан был убежденным католиком, и это толкнуло донатистскую церковь на союз с Фирмом. Еще страшнее для власти было то, что на сторону последнего перешли некоторые римские солдаты и целые воинские части. На их сходке, как это порой практиковалось (особенно в более раннее время), Фирм был провозглашен императором, приняв титул августа, признанный значительной частью римского населения Африки. Непосредственным толчком к такой поддержке Фирма послужило недовольство конкретной деятельностью Романа. Однако поскольку центральная власть ничего не сделала для пресечения его произвола, то объектом недовольства стала она сама. В таких условиях основная часть местного населения и частично армии предпочла иметь собственного императора. Таким образом, выступление одного из мавретанских царьков превратилось в мощное движение самых разных сил, направленное против власти Валентиниана. Опираясь на этот конгломерат своих сторонников, Фирм, вероятно, стремился создать в Африке свое государство. Трудно сказать, что он думал об отношении последнего к Римской империи. Возможно, он видел себя еще одним августом, управляющим африканскими провинциями, как Валент управлял восточными. Во всяком случае, он пытался, как говорится, навести мосты, направляя к Валентиниану посольства с объяснениями причин своих действий. Это, однако, не привело к желанному для Фирма результату. Валентиниан был не намерен упускать власть над какой-либо частью имперской территории из рук своей семьи.

На подавление восстания Валентиниан направил Феодосия, недавно успешно действовавшего в Британии и против аламанов. Прибыв со сравнительно небольшими силами в Африку, он стал действовать в разных направлениях. С одной стороны, он не только прекратил различные поборы, осуществлявшиеся местными властями во главе с Романом, арестовал Романа и его наиболее запятнавших себя приближенных, а некоторых из них даже казнил, но и принял ряд практических мер, направленных на прекращение произвола. С другой стороны, Феодосий суровыми методами восстановил дисциплину в армии и демонстративно казнил тех, кто перешел на сторону Фирма. И наконец, различными мерами, в том числе прямым подкупом и обещанием безнаказанности, он сумел привлечь на свою сторону часть туземных сторонников Фирма. Это помогло Феодосию создать переломную ситуацию. Хотя военные действия шли с переменным успехом, победа все более склонялась на его сторону. В конце концов, Фирм потерпел поражение и был выдан римлянам. Ему удалось обмануть бдительность стражей и покончить с собой. Хронология этих событий не очень ясна, но, по-видимому, к началу или весне 375 г. восстание Фирма было подавлено и власть Валентиниана в Африке восстановлена.

Наряду с борьбой с варварами и подавлением восстаний Валентиниану пришлось решать и другие проблемы. Одна из них — укрепление власти и ее наследования. Очень остро она встала в 367 г., когда Валентиниан тяжело заболел,[162] что привело к возникновению политического кризиса. Болезнь была столь тяжела, что возник вопрос о преемнике. Верхи галльской армии уже начали совещаться на этот счет. Были выдвинуты две кандидатуры — магистра memoriae Секстия Рустика Юлиана и магистра пехоты Севера. Оба они входили в ближайшее окружение Валентиниана, представляя один военную, другой гражданскую его фракцию. Снова, как это было после смерти Иовиана, дело решалось узким кругом генералитета. Казалось бы, после возможного ухода из жизни Валентиниана его брат Валент вполне мог бы стать единовластным императором. Однако это, по-видимому, совершенно не устраивало соратников Валентиниана. Разделение Римской империи зашло так далеко, что обе ее части, точнее, их военные и бюрократические элиты, не желали воссоединения. Кроме брата, у Валентиниана, как уже говорилось, был сын Грациан, родившийся в 359 г.; отец сделал его консулом 366 г., когда ему еще не было семи лет. Это была заявка на наследование власти. Однако кандидатура мальчика, не достигшего еще и девяти лет, явно не нравилась окружению императора, видимо, боявшегося начала неизбежной в таком случае острой придворной борьбы. Но Валентиниан выздоровел, и кризис был разрешен. Однако он заставил императора ясно и недвусмысленно решить вопрос о своем наследнике. И Валентиниан его решил, возведя Грациана в сан августа 24 августа 367 г.

В условиях политического кризиса снова выдвигался принцип передачи власти наиболее достойному, по мнению правящей элиты, человеку в ущерб династическому принципу. И хотя один из кандидатов был гражданским чиновником, кандидатуры обсуждались в высших военных кругах. Снова узкий круг генералитета решал вопрос о личности нового императора. Это означало, что, несмотря на усиление значения имперской бюрократии, реальной силой в условиях возникновения политического кризиса являются армия и ее высшее командование. Валентиниан не принял принцип выдвижения достойного преемника, как не сделал этого четыре года назад. Он явно стремился утвердить на троне собственную династию, поэтому официально объявил Грациана августом, несмотря на его детский возраст. Еще одна важная черта проявилась во время летнего кризиса 367 г. Грациан, как четыре года назад Валент, был провозглашен не цезарем, а августом. Если провозглашение августом Валента могло быть продиктовано необходимостью решительной борьбы с врагами восточной части Империи, что требовало сосредоточения в его руках неограниченных полномочий (а их давал сан августа), то объявление августом Грациана не было вызвано никакими подобными обстоятельствами. Назначение августом ребенка не имело никакой другой цели, кроме утверждения своей династии. Ранее Константин тоже назначал императорами своих малолетних сыновей, но они получали титул цезарей, т. е. второстепенных правителей, а Грациан официально становился равноправным с отцом и дядей. Цезарей в таком виде, как это было при Константине и Констанции II, вообще более не назначали. Цезариат как властный институт исчез из римской политической практики, Не было больше высших и низших императоров. Императорская власть стала одноуровневой, и это еще больше подчеркивало ее возвышение над всеми остальными институтами государства.

Характерно, что Валентиниан, несмотря на свойственные ему подозрительность и жестокость, даже не пытался преследовать ни участников всех этих совещаний, ни самих неудачливых кандидатов на трон. И Юлиан, и Север не только не подверглись какой-либо опале. но и продолжали делать свою карьеру. И это было не случайно. Валентиниан был тесно связан с армией, ей он был обязан своим выдвижением, в ней он видел свою опору и, разумеется, не хотел ссориться с генералитетом. Одновременно он стремился объединить те группировки в военной верхушке, которые в свое время были связаны либо с Магненцием, либо с Констанцием. С этой целью он в 369 или 370 г. развелся со своей женой Мариной Северой, матерью Грациана, и женился на вдове Магненция Юстине, а еще через четыре года женил сына на единственной дочери Констанция Констанции (Грациану было в это время 15 лет, а Констанции, родившейся после смерти отца, — 11), этим стремясь продемонстрировать прекращение прежних раздоров. С другой стороны, не имея никаких династических прав на трон, он явно хотел связать себя и своего наследника с правящими ранее домами, даже если Магненций воспринимался как узурпатор.

Валент на Востоке. В момент прихода к власти на Востоке Валента положение там было сложным. Как аламаны на Рейне, так готы (точнее — вестготы) на нижнем Дунае были главными противниками Империи. На восточной границе усилилась опасность со стороны персов. Шапур использовал смерть Иовиана как предлог для отказа от условий заключенного с ним договора и открыто потребовал возврата персам всех прежних владений Ахеменидов. Нелегкой была и ситуация внутри имперских границ. Язычество воспряло при Юлиане, и кратковременное правление Иовиана радикально изменить ситуацию не успело. В то время как Запад остался почти полностью в стороне от богословских споров, на Востоке они бушевали с неослабевавшей силой. Наконец, в этой части Империи, в том числе в восточной армии, имелось много сторонников константиновской династии. Хотя уже никого из представителей этой династии по мужской линии в живых не было, замена на троне прежнего правящего дома выходцем из Паннонии не вызывала восторга.[163] Валент, как об этом уже упоминалось, не имел за плечами долгой военной карьеры и не пользовался популярностью ни в армии, ни в обществе, и его приход к власти в восточной части Империи вызвал глухое недовольство.

В результате Валент, оказавшись в некоторой изоляции, был вынужден опираться на тех людей, кому он лично мог доверять. Из них он формировал новую правящую группу. Одним из таких людей был его тесть Петроний, которого он возвел в ранг патриция и влияние которого в тот период было огромным. С влиянием и жадностью этого человека связывались непопулярные жесткие действия Валента в финансовой сфере. В окружении Валента были также Небридий и Цезарий. Первый в свое время верно служил Констанцию на разных должностях, в том числе на посту комита Востока, и можно было думать, что он хорошо знал положение в этой части Империи. Но еще важнее, пожалуй, было то, что во время выступления Юлиана против Констанция Небридий, являвшийся префектом претория для Галлии, отказался его поддержать, за что был чуть не убит солдатами, Юлиан дал ему отставку. После этих событий Небридий удалился в свое имение в Италии, а теперь был назначен префектом претория для Востока вместо старого соратника Юлиана Саллюстия Секунда.[164]

Цезарий был викарием Азии при Юлиане, а Иовиан сделал его главой одного из двух центральных финансовых ведомств. При нем он приобрел большое влияние. Валент вполне мог его рассматривать тоже как противника Юлиана и назначил префектом Константинополя. Таким образом, решающую роль в правительстве нового императора играли люди, в той или иной мере оппозиционные Юлиану. Это не могло не вызвать определенного напряжения в обществе, еще более усилившегося из-за финансовых мер нового правительства, стремившегося взыскать все недоимки.

Жесткие финансовые меры Валента были в значительной степени вызваны подготовкой им новой войны с Персией. С первых месяцев своего пребывания на Востоке он стал готовиться к превентивной войне с персидским царем. Для этого ему были нужны деньги и новая сильная армия. Он направил Петрония в Сирию, где тот стал зачислять в армию сыновей ветеранов. Сам Валент через некоторое время возглавил армию, вышел с ней из Константинополя и двинулся к персидской границе. Однако началу военных действий на Востоке помешали события на нижнем Дунае. Там готы снова перешли реку и начали грабить Фракию. Валент не решился в таких условиях начинать войну с Персией и повернул с армией назад, чтобы обрушиться на готов. Но ему пришлось столкнуться с узурпацией Прокопия.

Прокопий был дальним родственником Юлиана по линии его матери Базилинды. Он приблизил его к себе и во время войны с персами назначил командующим (вместе с Себастианом) отдельной армией. Говорили, о чем было сказано выше, что Юлиан, выступая в поход, сделал Прокопия своим потенциальным наследником и будто бы даже перед смертью назвал именно его преемником власти. Иовиан поручил ему позаботиться о похоронах Юлиана, что тот и сделал. Но затем, явно боясь преследований и его, и новых императоров, Прокопий предпочел скрыться. Сначала он с женой и детьми жил в своем имении в Каппадокии, а затем вообще бежал из Малой Азии и перебрался на другой берег Понта Эвксинского в Херсонес. Вскоре, однако, он вернулся и нашел тайный приют в имении Стратегия, бывшего ранее воином одной из дворцовых схол, а затем ставшего константинопольским сенатором. Стратегий, евнух Евгений, изгнанный из дворца и потому ненавидевший императора, и некоторые другие люди явно составили заговор, поддерживая Прокопия. Последний использовал и растущее недовольство Валентом, и свое дальнее родство с Юлианом. Не исключено, что именно в это время и стала широко распространяться версия о назначении умиравшим Юлианом императором именно Прокопия.

28 сентября 365 г. воины когорт, отправленных Валентом на войну с готами и находившихся в этот момент в Константинополе, провозгласили Прокопия императором. Солдаты этих когорт ранее служили в Галлии, и Юлиан привел их с собой на Восток. Они были верны памяти Юлиана и охотно поддержали его родственника. Значительная часть константинопольского плебса тоже была за Прокопия. На его сторону перешли многие приверженцы Юлиана, преследуемые новыми императорами. Ядро их составляли язычники, но Прокопий стремился привлечь к себе и христиан. На его монетах появляются христианские символы. Большинство сенаторов, однако, Прокопия не поддержало. При известии о его выступлении они просто разбежались, В ответ на это он конфисковал имущество многих сенаторов, что помогло ему пополнить свою казну.

Тем не менее у Прокопия оказалось довольно много единомышленников. Из них он и стал формировать новое правительство. Так как было ясно, что Валент не сдастся без боя, а на Западе со своей армией находился Валентиниан, который тоже сможет вмешаться в события, Прокопий, естественно, в первую очередь создал свое командование. Во главе армии были поставлены опытные генералы Гомоарий и Агилон. Они оба, правда, уже были в отставке (это сделал Юлиан из-за их слишком, по его мнению, верной службы Констанцию[165]), но Прокопий, видимо, рассчитывал на их военные способности и былую популярность у солдат. Конечно, он поставил своих людей руководить и гражданскими службами. Главой своей канцелярии он назначил Евфразия, а префектом Константинополя — Фронемия. Оба они были галлами и друзьями Юлиана. Тесть Агилона Араксий был назначен префектом претория. Демонстрируя свое родство с Юлианом, Прокопий отпустил бороду (хотя она была меньше, чем у Юлиана) и такой свой портрет поместил на монетах. Чтобы еще больше привлечь к себе сторонников константиновской династии, он воспользовался тем, что в столице находились вдова Констанция Фаустина и ее малолетняя дочь. С ними он обходил солдат, от Фаустины получил императорские инсигнии. Таким образом, Прокопий стремился представить себя прямым продолжателем дома Константина, и не только продолжателем. Назначая на высшие должности в гражданском управлении и в армии и друзей Юлиана, и людей, подвергшихся при нем опале из-за их службы Констанцию, он демонстрировал прекращение былых раздоров в этом доме. Отныне новая власть, связанная, хотя и косвенно, с прежней династией, должна была быть крепкой, стабильной и единой. Себя как члена императорского дома Прокопий резко противопоставлял «паннонскому выродку».

На первых порах Прокопию сопутствовал успех. Заманив в Константинополь дукса Фракии Юлия, он арестовал его, этим обеспечив себе поддержку Фракии, ее населения и находившихся там войск. Фракийцы тем более приняли сторону Прокопия, так как, находясь в непосредственной близости к столице, особенно страдали от произвола чиновников и жадности Петрония. В Малой Азии власть Прокоши распространилась на Вифинию, а затем и на другие провинции полуострова. К нему перешла часть войск Валента. Для укрепления своей армии Прокопий обратился к готам, потребовав от них помощи на основании договора, в свое время заключенного с ними Константином, и ссылаясь при этом на свое родство с ним. В глазах готов Прокопий явно являлся законным императором, и вестготский король Атанарих прислал на помощь ему 10 тыс. воинов, выделенных, вероятно, различными готскими племенами.[166] Для готов, кроме того, этот призыв Прокопия был прекрасным поводом, чтобы пограбить богатые имперские земли. Он намеревался распространить свою власть и на Иллирик, твердо рассчитывая на поддержку его населения и солдат. Однако полководец Валентиниана Эквиций, назначенный magister militum Иллирика, сумел захватить горные проходы и не дал возможности войскам Прокопия туда проникнуть.

Во второй половине 365 г. Валент с частью своей армии попытался подавить выступление Прокопия, но потерпел поражение. Зима прервала военные действия. В целом, несмотря на неудачу в Иллирике, действия Прокопия были более успешными. Однако через некоторое время армия Валента, находившаяся в Малой Азии, получила подкрепление, и весной 366 г. он перешел в наступление. Очень важным было то, что под властью Валента остались самые богатые провинции Востока, дававшие наибольший доход, поэтому Прокопий довольно скоро оказался в затруднительном положении. Для снабжения армии он использовал зерно, предназначенное для населения Константинополя. Это, разумеется, сразу же уменьшило число его сторонников в столице. Почти не имея других возможностей пополнения своей казны, Прокопий обратился к конфискации имущества тех сенаторов, кто отказался его поддержать. В результате основная часть сенаторской знати восточной части Империи перешла на сторону Валента. Всем этим он и воспользовался и вызвал из отставки бывшего магистра конницы и консула Арбециона, являвшегося верным соратником Констанция. Совсем недавно Прокопий пытался привлечь Арбециона на свою сторону, но тот отказался, и тогда узурпатор конфисковал его богатое имение и дом в Константинополе, и Арбецион, забыв про свой нейтралитет, присоединился к Валенту. Тем самым последний показывал, что не питает никакой вражды к константиновской династии и ее сторонникам. Одновременно он прекратил репрессии против приверженцев никейского вероисповедания, развязанные им, убежденным арианином, в начале своего правления. Император подчеркивал свое стремление объединить все силы, оппозиционные узурпатору. С другой стороны, он попытался исправить дурное впечатление от начала своего правления. Характерно, что из его ближнего круга исчезает Петроний, кому обычно приписывалось негативное влияние на Валента. В некоторой степени все это сработало. В скором времени к Валенту перебежал Гомоарий, а во время решающего сражения на его сторону перешел Агилон, за которым последовала и значительная часть армии. Узнав о предательстве последнего и практически не имея больше войск, Прокопий бежал, но был выдан своими же спутниками и казнен. Попытка родственника Прокопия Марцелла, объявившего себя императором, продолжить мятеж была пресечена Эквицием, со своей армией двинувшимся на Восток еще до бегства Прокопия. Упорное сопротивление ему оказал Филиппополь во Фракии, сдавшийся только после гибели Прокопия.[167] Затем Эквиций сумел захватить и казнить Марцелла. После подавления мятежа Прокопия на его сторонников обрушился шквал казней, ссылок и конфискаций.

Помощь, оказанная вестготами Прокопию, показала всю важность варварского фактора не только во внешних, но и в гражданских войнах. Чтобы обезопасить себя от повторения подобных событий, Валент решил начать войну с готами. Были у него явно и другие цели. Победоносная война с варварами должна была сгладить в памяти людей воспоминания об ужасах гражданской войны и последующих репрессий. Если Прокопий противопоставлял себя Валенту как член императорского дома полуварвару паннонцу, то Валент стремился показать, что именно он, а не узурпатор является защитником римского дела и римского народа, а в действительности против римлян направил варваров Прокопий. Валент понимал всю трудность предстоявшей кампании и стал тщательно ее подготавливать. Назначенный префектом претория для Востока Авксоний готовил всю логистическую базу новой войны. Одновременно была развернута пропагандистская кампания с целью получения поддержки общественного мнения, шокированного недавними репрессиями.

После тщательной подготовки летом 367 г. Валент во главе армии перешел Дунай. Три последовательные кампании успешно разворашивались на готской территории за Дунаем. Вестготский король Атанарих потерпел полное поражение, и готы бежали в горы. На левом берегу Дуная Валент восстановил старые и создал новые укрепления, которые должны были защитить дунайскую границу от возможных новых вторжений готов. Наконец, в феврале 370 г. во время личной встречи Валента и Атанариха был заключен мир. В общих чертах он повторял условия мира 332 г. между готами и Константином, но, видимо, на более жестких условиях. В частности, трансдунайская торговля была ограничена только двумя пунктами, что ставило вестготов в довольно тяжелое положение.

Победы Валента на Западе сопровождались, однако, резким обострением положения на Востоке. Он пытался воспользоваться смертью одного из арабских вождей, чтобы полностью подчинить его владения. Однако вдова умершего вождя Мавия, уйдя со своими соплеменниками в пустыню, вскоре возглавила целую конфедерацию племен, открыто выступившую против римлян. Подавить это выступление они не смогли. Генералы Валента не раз терпели поражения. Воины Мавии совершали набеги на Палестину, значительную часть Сирии и даже на Египет. В конце концов Валент был вынужден согласиться на мир с Мавией, возглавившей фактически независимое государство.

Подавлением выступления Прокопия и последовавшей за этим войной с готами, а также трудностями римлян в борьбе с арабами воспользовался персидский царь. Договор, заключенный между Шапуром II и Иовианом, предусматривал полное невмешательство римлян в дела Армении, что фактически отдавало ее в руки персов. Некоторое время Шапур не решался открыто показывать свой интерес к армянским делам, но события на западе владений Валента подтолкнули его к активным действиям. Римский вассал Аршак был убит, и власть в Армении была передана римским перебежчикам Килаку и Артабану. Сын Аршака Пап (или Пара) бежал к римлянам. Персы свергли также Иверского царя Савромака. Эти события изменили ситуацию на Востоке. Персы не только вытеснили римлян из Закавказья, но и создали хороший плацдарм для вторжения в римскую Малую Азию. Это заставило Валента вновь обратиться к восточным делам. Его полководец Теренций вернул Папа в Армению, а затем вторгся и в Иверию. В результате его похода она была разделена на две части по реке Киру (Куре) между Савромаком и персидским ставленником Аспакуром. Однако успехи римлян оказались непрочными.

Через некоторое время Пап счел более выгодным пойти на союз с персами. Укрепив таким образом свой фланг, Шапур вторгся непосредственно в римские владения. Римская армия, возглавляемая и комитом Траяном, и находившимся на римской службе бывшим аламанским царьком Вадомарием, выступила против персов. Ожесточенные стычки не принесли решительного успеха ни одной из с торон, и результатом этой кампании стало перемирие. Но и после его окончания положение оставалось весьма неопределенным. Попытки решить спорные вопросы дипломатическим путем ни к чему не привели. Пап был убит, но восстановить полностью свое влияние в Армении римляне не смогли. Обе стороны готовились к решающей кампании, когда Валенту пришлось прервать эту подготовку и снова обратиться к положению в западной части своих владений, о чем речь пойдет несколько ниже.

Внутренняя политика Валентиниана и Валента. Главными целями политики Валентиниана и Валента были защита имперских границ от все более наседавших варваров (включая персов) и обеспечение стабильности внутри государства. Естественно, это связывалось с укреплением власти своей и семьи.

Для достижения первой цели практически на всех границах строятся новые и ремонтируются старые укрепления. Может быть, со времени Диоклециана не велось столь масштабных работ по укреплению границы, как в правление Валентиниана и Валента. Такие укрепления создаются также на правом берегу Рейна и левом берегу Дуная, т. е. уже не на собственно римской, а на варварской территории. Строительство этих «заграничных» фортов усиливало обороноспособность имперских рубежей, но вызывало недовольство племен, на территории которых они воздвигались. При возможности племена нападали на римлян, и это приводило к новым военным кампаниям. Участившиеся варварские нападения требовали и большей армии. При Валентиниане появляется новая, четвертая, категория армии — pseudocomi-tatenses. Эти части были, по-видимому, сформированы из войск, выведенных из восточных областей, переданных персам по условиям мира между Иовианом и Шапуром. Они стали частью полевой мобильной армии, но по своему статусу стояли почти наравне с пограничниками, которые теперь стали называться limitanei (от limes — граница). Воины этих частей имели меньше привилегий и хуже снабжались. Легионы pseudocomitatenses располагались ближе к границам и вдоль дорог, чтобы в случае необходимости первыми могли прийти на помощь пограничникам.

Многочисленные войны, с одной стороны, и огромные потери, понесенные в последние десятилетия римлянами, с другой, требовали постоянного пополнения армии. И императоры большое внимание уделяли воинскому набору. Были по возможности ликвидированы различные лазейки для уклонения от него. Сыновья солдат и ветеранов насильно забирались в армию. Попытки уклониться от набора путем членовредительства карались смертной казнью, а если этим занимались лица, зависимые от землевладельцев, то па последних накладывался крупный денежный штраф.[168] Валент даже издал закон о наборе в армию монахов. Были увеличены льготы воинам и ветеранам. В частности, резко повышено выходное пособие для солдат, уходивших со службы, и им стали давать довольно большие участки земли. Новобранцы сразу освобождались от всех налогов, а через некоторое время эта привилегия распространялась и на их семьи.

Однако все принимаемые меры были явно недостаточными. И императорам, как и их предшественникам, приходилось все чаще обращаться к варварам. После побед над теми или иными племенами в договоры с ними стали включаться статьи о поставке воинов в римскую армию. Императоры охотно брали в войска варварских, преимущественно германских наемников. Пленные селились на имперских землях и за это должны были служить в римской армии. Некоторые из варваров делали в армии и даже в обществе блестящую карьеру. Конечно, число варваров в войсках не надо преувеличивать, особенно на Востоке. По отдельным подсчетам, в конце IV в. они стали составлять приблизительно четверть рядового состава и треть офицерского. В правление Валентиниана и Валента эта пропорция была явно меньшей. Но все же и при них значительная часть армии, в том числе и генералитета, уже являлась варварской, германской.

Стабильность внутреннего положения достигалась путем укрепления и увеличения государственного аппарата. Сам Валентиниан (Валент в меньшей степени) был довольно скромным и неприхотливым в жизни. Это он пытался привить также своим придворным и людям, непосредственно его окружавшим. Во всяком случае, при нем двор уже не блистал такой вызывающей роскошью, как это было при Констанции II. Разрыв с прежней роскошью начал уже Юлиан, но для него это означало возврат к скромности любимых им императоров II в. Валентиниан исходил из других соображений — экономии и максимально возможного сбережения средств. Тем не менее государственный аппарат на всех уровнях резко увеличился. Так, если при Юлиане имелось всего четыре нотария, то к концу правления Валента только в восточной части Империи их насчитывалось 520. Особенно быстро рос аппарат финансовой сферы. Валентиниан на Западе и Валент на Востоке создали новые провинции, ради лучшей управляемости разделив старые. Это потребовало увеличения чиновников и на провинциальном уровне. Египет отныне стал самостоятельным диоцезом, выйдя из подчинения викарию Востока. Его глава назывался, правда, не викарием, а почти по-прежнему — префектом, но не просто префектом Египта, а августовым префектом (praefectus Augustalis), что говорило об особом статусе Египта в системе провинций и диоцезов и не мешало увеличению числа чиновников, им управлявших.

Как и Диоклециан, Валентиниан стремился строить гражданский аппарат по армейскому образцу. Это, как и само по себе увеличение численности чиновников, потребовало и его новой структуризации, особенно на высшем уровне. В 372 г. был издан закон «О порядке званий» (de ordinis dignitatis). Он устанавливал три ранга высших чиновников, которые к этому времени практически все принадлежали к сенаторскому сословию. Прежнее наименование clarissimi (светлейшие) было оставлено за низшим рангом. Выше их были поставлены spectabiles (великолепные), а на самом верху этой лестницы стояли illustres (сияющие). Каждый ранг получал свои привилегии. Illustres были префекты обеих столиц, префекты претория, магистры армии, руководители обоих финансовых ведомств и некоторые другие высшие чиновники. Консул также становился illustris. К spectabiles причислялись проконсулы, викарии, комиты, дуксы. Остальные высшие чиновники и армейские офицеры, а также эдилы и преторы являлись clarissimi. Ими же были и те сенаторы, кто не занимал никаких должностей. Таким образом, создавалась система должностей, включавшая и гражданские, и военные посты и устанавливавшая соответствия между этими двумя видами государственных служащих, в том числе и оставшиеся сенатские магистратуры. Сенат окончательно включался в бюрократическую систему Римской империи. Важным было и то, что отныне все сословные привилегии, а внутри сословия привилегии ранга, были связаны не с происхождением, а с должностью.[169] Можно, по-видимому, говорить, что Валентиниан завершил строительство бюрократической системы абсолютистского государства, каким стала Римская империя. В эту систему полностью входили и остатки прежнего полисно-республиканского аппарата, включая и сам сенат.

Армия и распухший чиновничий аппарат, естественно, требовали больших расходов. И наполнение казны становилось для императоров важнейшей заботой. Будучи реальными политиками, они понимали, что чрезмерная тяжесть налогов и повинностей может привести к полному разорению населения и тем самым к исчезновению или, по крайней мере, истощению налогооблагаемой массы, поэтому некоторые подати были снижены, а Валент, поскольку положение в восточной части Империи было несколько лучше и казна пополнялась легче, даже пошел на более радикальный шаг, уменьшив налоги на четверть. Но одновременно были приняты энергичные меры по ликвидации всяких лазеек, которые позволяли бы уйти от уплаты налогов, ликвидированы все ранее существовавшие налоговые иммунитеты. «Коронное золото» было не только восстановлено в его прежнем и даже большем объеме, но и подчеркнут его обязательный характер. Конечно, и раньше добровольность этого сбора была фикцией (недаром Юлиану пришлось подчеркивать его добровольный характер), но теперь и с фикцией было покончено. Стремясь уклониться от различных налогов и податей, многие крестьяне, а иногда даже целые общины предпочитали переходить под покровительство крупных землевладельцев, влиятельных чиновников и офицеров и порой даже солдат. В городах мелкие ремесленники и торговцы тоже все чаще переходили под патронат влиятельных местных аристократов. Императоры пытались решительно бороться с этим явлением. Такие переходы были запрещены под страхом смертной казни для крестьян и огромных штрафов для «покровителей». Однако как при Диоклециане попытка поставить экономику под жесткий контроль государства, так и теперь стремление не допустить расширения системы патроциния и колоната по большому счету провалились, так как шли вразрез с логикой объективного социально-экономического процесса. Само появление повторявшихся аналогичных постановлений говорит об их неудаче.

Поскольку куриалы не справлялись с задачей сбора налогов со своих общин, эта сфера деятельности была передана чиновникам. Независимо от мотивов, которыми руководствовался Валентиниан, эта мера привела к дальнейшему ограничению деятельности местного самоуправления и еще большей бюрократизации государства. Чтобы дать возможность широким городским массам более или менее сносно существовать и платить налоги, Валентиниан вводит специальную должность «защитника плебса» (defensor plebis), заменившую существовавшую ранее «защитника общины» (defensor civitatis). Однако если последний избирался городскими властями, то первый назначается властями провинции или диоцеза из числа отставных чиновников. И это еще один удар по городскому самоуправлению. Было еще одно средство пополнения казны — конфискация имущества осужденных, особенно на смертную казнь. И императоры использовали порой малейшие намеки на совершенное или только готовившееся преступление, чтобы привлечь виновного или подозреваемого к суду, жестокими пытками вырвать из него признание и после этого осудить человека и забрать в казну его имущество.

Как это обычно бывает в бюрократическом государстве, всесилие чиновников и властей разных уровней вело к произволу, коррупции, насилию. В практику почти официально вошла покупка должностей.[170] С точки зрения императоров, это было еще одно средство пополнения казны, но результатом стало стремление чиновников не только окупить свои затраты на покупку должности, но и превзойти их. Желая ввести деятельность местных властей хоть в какие-то рамки, Валентиниан и Валент усиливали контроль за ними. С этой целью снова было резко увеличено число agentes in rebus. Этот корпус тайной полиции превратился во всесильную организацию, наводившую страх не только на чиновников и местные власти, но и на широкие массы населения. Увеличилось количество осуждений за коррупцию и другие должностные преступления. Падала дисциплина в армии, и император ужесточал меры в отношении солдат. Крайне сурово наказывая за малейшие проступки низших чиновников и солдат, Валентиниан в то же время сквозь пальцы смотрел на подобное и даже гораздо более пагубное для общества поведение высших слоев аппарата и армии, что, естественно, вело к разложению государственной верхушки. Ярким показателем такой всеобъемлющей коррупции, наносившей урон государству, стала, например, история уже упомянутого комита Африки Романа.

Роман был направлен в Африку, видимо, еще Иовианом. Являясь родственником влиятельного главы императорской канцелярии Ремигия и пользуясь полной его поддержкой, он использовал свое положение для собственного обогащения. Частью полученного таким образом дохода он, по-видимому, делился с тем же Ремигием, через которого присылал все свои отчеты о положении в Африке. Когда австурианы напали на Триполитанию, провинциалы обратились за помощью к Роману, но он фактически отказал им, потребовав провиант и верблюдов, чего разоренная провинция дать не могла. Провинциалы пожаловались императору, но покровительство Ремигия спасло Романа. Более того, посланцы провинциалов сами были обвинены и вынуждены были скрываться. Также с помощью Ремигия Роман сумел пресечь попытки Фирма найти расположение Валентиниана, что, как говорилось выше, стало толчком к мощному восстанию в Африке. Позже Роман был обвинен Феодосием, а затем появился при дворе. Поскольку Ремигий уже находился в отставке, то Роман сумел найти себе нового покровителя в лице всесильного тогда Меробауда и был полностью оправдан. При всей своей жадности и жестокости Роман едва ли особо выделялся на общем фоне представителей императорской власти.

Интересна в этом плане и фигура Ремигия. При Констанции он был казначеем, Валентиниан сделал его magister officiorum. Он входил в самое близкое окружение императора и имел на него большое влияние, что помогло ему приобрести не только значительный политический вес, но и богатство. Все же в 371 или 372 г. Ремигий был отправлен в отставку и удалился в свое имение в Галлии. И, как это обычно бывает, бывший всесильный глава императорской канцелярии, потеряв свое влияние при дворе, сам стал объектом преследований. Обвиненный в коррупции, он предпочел покончить жизнь самоубийством.

Ремигий происходил из Галлии. Его преемником в качестве magister officiorum стал паннонец Лев. И это было не случайно. Первоначально Валентиниан опирался на военную верхушку разного, в том числе варварского, происхождения. По мере укрепления своей власти он старался освободиться от чрезмерного влияния генералитета. События 367 г., когда во время тяжелой болезни Валентиниана генералы рассматривали возможные кандидатуры будущего императора, показали, что генералитет пытается играть самостоятельную роль. Это совершенно не устраивало императора, и он принял соответствующие меры.

В руководстве государством и в непосредственном окружении Валентиниана (и в несколько меньшей степени Валента) все большее место стали занимать представители высших слоев гражданской бюрократии, среди которых огромную роль играли земляки императора (им он явно доверял больше, чем кому-либо другому). В результате при дворе сложился влиятельный клан паннонцев, оказывавших значительное воздействие на политику Валентиниана. Одним из его членов и был Лев, возглавивший после отставки Ремигия императорскую канцелярию. В своей карьере он долго пользовался поддержкой другого паннонца — Максимина.[171] Тот управлял несколькими провинциями, на каком-то витке своей карьеры вошел в сенат, а затем стал викарием Рима и в этом качестве прославился своей жестокостью. В 371 г. он стал префектом претория для Галлии, возглавив, таким образом, все гражданское управление самой западной частью Империи. Одним из преемников Максимина в должности викария Рима стал также паннонец Флавий Симплиций. Уже в первые годы правления Валентиниана большую роль при нем стал играть Вивенций, происходивший из паннонского города Сисиции. Тогда он занимал должность квестора «священного дворца», а позже был префектом Города и префектом претория для Галлии. И это только несколько примеров земляков императора, занявших ключевые посты в имперской бюрократии.[172]

Такая опора на земляков в большой мере была обусловлена не только недоверием к генералам, но и сложностью положения Валентиниана и его отношений с «верхами» римского общества. Важной проблемой императора и его брата стала сама легитимность их возвышения. Несмотря на полное официальное признание и внешнюю покорность, римская знать относилась к Валентиниану как к выскочке. За ним не стоял авторитет Константина и его преемников. Недаром Прокопий пытался сыграть именно на противопоставлении себя как члена константиновской династии паннонцу. И все же положение Валента в этом плане было несколько лучше. Большинство константинопольских сенаторов не поддержали Прокопия.

Видную роль при дворе Валента играл Симплиций.[173] Он не был паннонцем. Его отец Флавий Филипп, происходивший из низов общества, сделал с помощью придворных евнухов блестящую карьеру при Констанции, став префектом претория для Востока и консулом. Сам Симплиций в свое время был обвинен в том, что консультировался с оракулом по поводу кандидатуры будущего императора, и сослан в Палестину. Неизвестно, когда и при каких обстоятельствах он вернулся и стал одной из самых влиятельных фигур при дворе Валента, хотя, кажется, никаких официальных должностей не занимал. Другим видным и сиятельным лицом при Валенте был философ и ритор Фемистий.

Надо, однако, иметь в виду, что между двумя сенатами существовала значительная разница. Константинопольский состоял преимущественно из «новых людей». В Риме же было сильно влияние старой знати, в глубине души не принимавшей Валентиниана. Меры императора по ограничению патроциния, по жесткой финансовой дисциплине, покровительству или, по крайней мере, его попытке низшим слоям города только увеличивали это недоброжелательство. Не имея никаких возможностей реально что-либо противопоставить императорской власти, многие сенаторы и другие люди из знати прибегали к колдовству, магии, различным гаданиям о судьбе правящего и фигуре будущего императора.

Самое глубокое суеверие являлось характерной чертой этого времени. Разумеется, весьма суеверным был и император, поэтому малейшие подозрения в магии, колдовстве, гадании, консультации с оракулом вызывали ответные и чрезвычайно жесткие реакции. Суеверие использовали некоторые чиновники, делавшие свою игру. Таким, например, был уже упомянутый Максимин. И хотя Валент в этом плане находился, как уже говорилось, в несколько лучшем положении, но и ему пришлось столкнуться с такой же попыткой путем колдовства выведать кандидатуру будущего императора. И на Западе, и на Востоке раскрытие подобных манипуляций привело к жестоким репрессиям. Валент под этим предлогом расправился с остатками бывших сторонников Юлиана. В обеих частях Империи многие сенаторы и члены их семей были арестованы, подвергнуты пыткам и казнены. Римские сенаторы даже отправили специальное посольство к находившемуся в Августе Треверов Валентиниану с просьбой отменить пытки, и ему пришлось согласиться с этим, по крайней мере официально.

Сенат, как уже говорилось, был окончательно включен в имперскую бюрократическую систему. В него император вводил своих высших чиновников и офицеров, которые, однако, занимали там более низкое положение, чем представители старых аристократических родов. И последним Валентиниан явно не доверял. Характерно, что он сделал консулами только двоих сенаторов — С. Клавдия Петрония Проба (371 г.) и Домиция Модеста (372 г.). Конечно, консульство теперь не имело никакого политического значения (назначение консулом младенца Варрониана это ясно показало). Да и Валентиниан назначил консулом своего семилетнего сына Грациана. И все же традиционный авторитет консульства оставался довольно высоким, и недаром императоры или члены их семьи неоднократно становились консулами. Назначение консулом было знаком почета и доверия императора. И то, что Валентиниан лишь двух сенаторов сделал консулами, выразительно говорит о его отношении к сенату.

Религиозная политика. Став императорами, Валентиниан и Валент не могли не столкнуться с религиозными проблемами, давно переплевшимися с политическими. Значительная часть населения Империи оставалась языческой. Особенно много язычников было в западной части, управляемой Валентинианом. Явно преобладали они и в римском сенате. Но их было много и в других слоях общества, в том числе в армии. С другой стороны, все набиравшее силу христианство далеко не было единым. Никейскому вероисповеданию решительно противостояло арианство, в котором тоже существовало несколько течений. И все это надо было учитывать в повседневной политической практике. Валентиниан, на первый план ставивший политические, военные и финансовые вопросы, старался не очень вмешиваться в чисто религиозные и церковные проблемы.

Вскоре после своего прихода к власти Валентиниан издал эдикт о терпимости. В отличие от подобного эдикта Юлиана этот шел навстречу стремлениям христиан. Еще Иовиан отменил многие антихристианские меры Юлиана. Валентиниан завершил эту антиюлиановскую реакцию. Он отменил закон об учителях, что сразу же поставило образование в большую зависимость от Церкви. Отмененные Юлианом привилегии клириков, когда-то введенные Константином, были восстановлены. Валентиниан принял и другие меры в пользу христиан. Так, было запрещено привлекать солдат-христиан к охране языческих храмов, а преступников из числа христиан нельзя было осуждать на участие в гладиаторских боях. Вообще всякие экзекуции запрещались в воскресенье. Трижды объявлялась амнистия в честь Пасхи. Всеми этими мерами императоры подчеркивали не только свою приверженность христианству, но и роль этой религии в общественной жизни Империи.

В то же время положения эдикта о терпимости распространялись и на язычников. Попытка Юлиана возродить язычество была пресечена, но к преследованиям язычников императоры не прибегали. И Валентиниан, и Валент запретили ночные церковные службы[174] и кровавые жертвоприношения. Однако, чтобы не вызвать слишком большого возмущения в Греции, им пришлось сделать исключение для старинных элевсинских мистерий, большинство которых проходило ночью. Были запрещены также отдельные публичные языческие обряды. Но в целом ни на Западе, ни на Востоке язычников не преследовали. За исключением некоторых обрядов, в остальном они спокойно удовлетворяли свои религиозные нужды. На Востоке даже возобновились традиционные процессии в честь Деметры и Диониса. Не запрещалось язычникам занимать и государственные посты. Так, викарием Азии в 364–365 гг. являлся язычник Феодор. Значительную роль не только в культурной, но и в политической жизни Империи играли такие язычники, как Симмах на Западе и Фемистий на Востоке.

Сам Валентиниан был христианином и притом, как кажется, никейского толка. Однако во внутрицерковные дела он, в отличие от своих предшественников, особенно Констанция, предпочитал не вмешиваться. Еще в самом начале его правления к нему обратились арианские епископы с просьбой созвать специальный собор или синод с целью рассмотрения некоторых доктринальных вопросов. Однако Валентиниан решительно отказался, сказав, что он светский человек и не занимается делами, касающимися епископов. И он старался соблюдать это правило в течение всего своего правления. Конечно, обстоятельства порой заставляли его обратиться к религиозным проблемам. В Африке, как говорилось выше, происходили столкновения между донатистами и никейцами, и это, естественно, нарушало ту стабильность, достижение которой Валентиниан ставил своей целью, поэтому власти выступили против донатистов, а те в ответ активно поддержали Фирма. Это привело к кровавым преследованиям донатистов, они были обвинены в государственной измене. По обвинению в магии и колдовстве преследовались и манихеи.

В 366 г. после смерти папы Либерия в Риме начались кровавые столкновения между сторонниками двух кандидатов на папский престол — Дамаса и Урсина. Оба они были диаконами, и за каждым из них стояла довольно значительная сила. Префект Города Вивенций, не решаясь вмешаться в эту борьбу и решительно пресечь столкновения, даже бежал из Рима. В ходе кровавых столкновений, стоивших жизни сотням людей,[175] победу одержали сторонники Дамаса. Во время самих столкновений ни местные власти, ни император, как кажется, не вмешивались в события, но после победы Дамаса Валентиниан не только признал его, но и вскоре изгнал из Рима Урсина.

В 374 г. подобные столкновения происходили в Медиолане. Гам положение осложнялось тем, что покойный епископ Авксентин был арианином, в то время как многие местные христиане являлись никейцами.[176] Местные священники, в большинстве своем поставленные Авксентием, стремились избрать арианина, но светские христиане решительно этому воспротивились. Корректор Лигурии и Эмилии, на территории которых находился Медиолан, Амбросий пытался уговорами примирить обе стороны. Консуляр Петроний Проб, прямой его начальник и покровитель, решительно вмешался в выборы. Он сам, чего до этого имперские чиновники никогда не делали, вошел в базилику и настоял на избрании Амбросия. Валентиниан полностью поддержал нового епископа. Такая по возможности нейтральная его позиция и принятие свершившегося факта в церковной сфере были обусловлены все тем же стремлением императора обеспечить как можно дольше стабильность в своих владениях. Его позиция облегчалась и тем обстоятельством, что теологические споры на Западе были гораздо менее острыми, чем на Востоке. Кровопролитная борьба в Риме была вызвана не богословскими проблемами, а борьбой за церковную власть и связанные с ней довольно большие привилегии. Это позволяло Валентиниану в некоторой степени оставаться «над схваткой» независимо от своих личных верований.

Иное положение сложилось на Востоке. Там Церковь раздиралась ожесточенной борьбой между никейцами и арианами, а внутри арианства тоже существовали различные направления. Валент поневоле был вынужден учитывать религиозную составляющую восточноримского общества. К этому добавлялось то, что сам Валент был фанатичным арианином, поэтому уже очень скоро после прихода к власти он стал вмешиваться в церковные дела. Когда в 365 г. собравшиеся в Лампсаке епископы предали анафеме крайних ариан, Валент своей волей отменил все их решения. Он смещал никейских епископов и ставил на их место ариан. Снова, как это уже было не раз в прошлом, был изгнан со своей кафедры в Александрии Афанасий, и ему опять пришлось покинуть город. Это, однако, вызвало мощные волнения в Александрии, и Валент отступил. Через некоторое время Афанасий был возвращен и в Александрию, и на свое епископское место. Этот поступок Валента, как и прекращение преследования никейцев, был вызван в первую очередь выступлением Прокопия. В условиях, когда его собственная власть оказалась под угрозой, Валент решил сплотить вокруг себя как можно большее число наиболее влиятельных деятелей, к каким, несомненно, относились и лидеры христианских общин, как арианские, так и никейские.

Однако вскоре после победы над узурпатором Валент вернулся к прежней практике. В это время огромное влияние на него оказывал константинопольский епископ арианин Евдоксий. Его сделал столичным епископом еще Констанций, и он продолжал занимать этот пост и при Юлиане. Сам Валент, несмотря на свою фанатичную преданность христианству в его арианском варианте, все еще не был крещен, и этот акт совершил именно Евдоксий, после чего его влияние при дворе еще более усилилось. Араианам были переданы константинопольские церкви, до того принадлежавшие никейцам. После смерти Евдоксия Валент назначил на его место снова арианина. Это был епископ Берройи Демофил. Он был торжественно интронизирован. Во время совершения этого акта большие группы никейцев устроили по виду чисто церковную, а по сути политическую демонстрацию, крича «недостоин». Однако эта попытка воспрепятствовать введению в сан Демофила не удалась, и он продолжал занимать константинопольскую кафедру еще долгое время. В Александрии после смерти Афанасия местные христиане (никейцы) избрали его преемником Петра. Однако Валент не только не признал его, но и направил туда вооруженный отряд, который изгнал Петра из города, после чего по приказу императора епископскую кафедру занял арианин Люций. Монахи ряда египетских монастырей отказались иметь дело со ставленником императора, и в ответ Валент обрушил на них репрессии, уничтожив часть из них.

Это убийство египетских монахов вписывалось в общее неприятие Валентом монашества. В это время уход в монастыри широко распространялся на Востоке, причем часто это было вызвано сугубо прагматическими соображениями. Монахами порой становились крестьяне, стремившиеся укрыться от налогового гнета и военного набора. В монастыри уходили также куриалы, чтобы избежать несения становившихся все более обременительными городских обязанностей. Это, естественно, шло вразрез с нуждами государства. В 370 г. Валент издал рескрипт, предписывавший властям преследовать тех «предающихся праздности», кто под религиозным предлогом избегает несения куриальных обязанностей. Через пять лет в условиях подготовки войны с персами император издал эдикт, в соответствии с которым монахов стали забирать в армию, а избегавших этой повинности предавать смертной казни.

Валент четко придерживался курса на превращение арианства в государственную религию своей части Римской империи, полностью соответствовавшего духу времени и общему направлению внутренней политики императоров, начиная с Аврелиана. Однако, несмотря на значительное влияние ариан в церковной жизни Востока, большинство проживавших там христиан являлись никейцами. И все усилия Валента превратить арианский толк христианства в официальную религию государства успеха не имели.

Смерть Валентиниана и провозглашение Валентиниана II. Грациан. В 374 г. резко обострилось положение на Дунае. Активное строительство римских крепостей на левом берегу реки вызвало недовольство варваров. Попытка квадов мирно разрешить проблему не удалась. Во время переговоров дукс провинции Валерии Марцеллин предательски убил короля квадов Габиния, после чего те не только начали разрушать римские крепости на своей территории, но и, перейдя Дунай, грабить римскую территорию. К ним присоединились сарматы. Варвары осадили Сирмий, но взять его не смогли, зато разгромили два легиона. В этих условиях Валентиниану пришлось самому двинуться на дунайский фронт. Оставив в Августе Треверов Грациана, он в сопровождении своей второй жены Юстины и младшего сына Валентиниана во главе армии весной 375 г. двинулся в Паннонию. Прибытие новой армии во главе с императором создало перелом. Варвары были вытеснены с имперской территории. Сарматы запросили мира, но Валентиниан стал затягивать переговоры. Здесь, на Дунае, он явно решил использовать ту же тактику, что и на Рейне. Отбросив варваров за реку, он стал готовиться к карательной экспедиции в задунайские земли. Такой поход должен был обеспечить безопасность дунайской границы. Первым его объектом стали квады. Через Дунай был построен мост из кораблей, по которому части, пришедшие с Валентинианом из Галлии, перешли на территорию квадов. Те не решились дать римлянам сражение и отступили. Их поселения были разорены, а жители, не успевшие уйти, уничтожены или взяты в плен. Успех Валентиниана был полный, и квады стали просить мира. Однако во время аудиенции, которую дал император квадским послам, 17 ноября 375 г. его хватил удар, и в тот же день он умер. После своей смерти он был официально обожествлен, став последним римским императором, получившим обожествление.

Смерть Валентиниана была неожиданной, как и нескольких его предшественников. Однако, в отличие от того, что произошло в 363 и 364 гт., сейчас не было никакого вакуума власти. После ухода из жизни Валентиниана остался правящий Востоком его брат Валент, теперь старший август, а Западом правил Грациан, который уже восемь лет также являлся августом. Правда, ему было всего 16 лет, и все эти годы он фактически лишь помогал отцу. Только после ухода Валентиниана со значительной частью армии на Дунай Грациан получил возможность действовать самостоятельно. Это все, однако, не меняло его официального положения.

После смерти Валентиниана власть в Империи должна была осуществляться двумя августами, но такое положение не удовлетворяло часть, по крайней мере, высших кругов Запада, как военных, так и гражданских. Ориентация Валентиниана на высшие круги гражданской администрации в ущерб военной верхушке явно не устраивала последнюю, и часть ее к моменту смерти императора оказалась, по-видимому, в глухой оппозиции. Что же касается гражданских высших чинов, то те из них, кто не был связан с паннонским кланом, тоже были не удовлетворены покойным императором и не были уверены, что юный Грациан не будет продолжать ту же политику. В результате в этой среде снова возникла идея, 14 лет назад высказанная Дагалайфом: принудить императора взять себе соправителя, который мог бы ему противостоять. Таким соправителем Грациана явно не мог быть его дядя. К этому времени фактический раздел Римской империи на западную и восточную части стал уже настолько привычным, что ни у кого не возникало мысли об их новом реальном объединении. Так что соправитель Грациана тоже должен был править на Западе. Это и стало предметом обсуждения сразу же после смерти Валентиниана.

Новый император должен был быть принят в первую очередь войсками. Однако в военной среде существовала определенная конкуренция между армиями. В приведенной Валентинианом из Галлии армии большой популярностью пользовался Себастиан, опытный полководец, служивший еще Констанцию и Юлиану, поставившему его вместе с Прокопием во главе отдельной армии во время войны с персами. Позже он вместе с Валентинианом отправился на Запад и там прославился. Но кандидатура Себастиана едва ли могла быть принята дунайскими войсками, и его провозглашение почти неминуемо привело бы к новой гражданской войне, поэтому был разработан план, в соответствии с которым галльская армия была отправлена обратно якобы по приказу Валентиниана (смерть его скрывали). Одновременно был разрушен мост через Дунай, чтобы варвары после ухода римлян не смогли им воспользоваться и снова вторгнуться в пределы Империи. План этот был осуществлен нс полностью, ибо командовавший галльской армией Меробауд узнал или догадался о свершившемся событии и вернулся назад, отослав при этом армию во главе с Себастианом. После этого он стал одним из руководителей фактически состоявшегося заговора.

Трудно сказать, сколь широким был этот заговор. Однако ясно, что в нем были представлены различные фракции, существовавшие в высших кругах Империи. Военную часть заговора представляли в первую очередь Меробауд и magister militum Иллирика Эквиций, в свое время способствовавший признанию армией Валентиниана и затем активно участвовавший в подавлении восстания Прокопия. Оппозиционную часть гражданской администрации представлял префект претория для Италии и Иллирика С. Клавдий Петроний Проб, у которого недавно возник конфликт с Валентинианом. В заговоре, несомненно, участвовал Цереалис, брат императрицы Юстины. Вполне возможно, что определенную роль во всем этом играл также Феодосий, самый, пожалуй, в то время известный генерал Валентиниана, с успехом воевавший в Британии, на Рейне и в Африке. Правда, в это время он находился в Африке и непосредственно в событиях не участвовал, но на его авторитет, а в случае необходимости и военную силу, заговорщики, по-видимому, рассчитывали.

Положение заговорщиков было довольно трудным, и решение они должны были принять как можно скорее, пока о смерти Валентиниана не узнали Грациан и Валент. Неизвестно, имели ли место какие-либо споры, но довольно скоро заговорщики пришли к единому мнению, решив провозгласить третьим августом четырехлетнего Валентиниана, сына Валентиниана I и Юстины. Конечно, ребенок не мог править, но это, вероятно, и устраивало заговорщиков. Они могли рассчитывать на фактическое управление за его спиной или в крайнем случае на активность матери мальчика, поскольку, несомненно, между ней и ее пасынком едва ли существовало сердечное согласие. За маленьким Валентинианом, находившимся вместе с матерью в 100 милях от Бригенциона, где разворачивались события последних дней, был отправлен Цереалис. Войска собрались в Аквинке, и там 22 ноября 375 г. Валентиниан II был торжественно провозглашен императором.

17–22 ноября 375 г. фактически произошел государственный переворот. Действующие августы были поставлены перед свершившимся фактом. Некоторое время они явно не могли принять решение, как на это реагировать. Изменив отцовскую политику по отношению к сенату, Грациан направил ему речь, в которой не упоминал своего брата.

Сенат, со своей стороны, послал специальное посольство к Валенту, дабы узнать, каким образом действовать ему в сложившейся ситуации. Тот же отправил на Запад Фемистия, чтобы лучше понять создавшееся положение и определиться с линией своего поведения. Некоторое время ни два императора, ни сенат, ни местные власти фактически не признавали свершившееся провозглашение, хотя явно были в курсе произошедшего. Однако армия нового императора приняла, и никому в Империи, включая и двух августов, не оставалось ничего другого, как признать малолетнего Валентиниана II тоже августом. Задним числом он вместе с Валентом был объявлен консулом, как это было принято, и получил все полагавшиеся титулы.

Грациан сделал хорошую мину при плохой игре. Он объявил себя опекуном брата и демонстративно стал заботиться о его воспитании, что явно отодвигало от нового императора его мать. Правда, полностью оставить в тени Юстину он не смог. Она была при сыне, резиденцией которого стал Медиолан. Юстина была арианкой и, находясь здесь, пыталась передать церковь арианину Авксентию, но встретила упорное сопротивление медиоланского епископа Амбросия. Грациан вмешался в эту борьбу на стороне последнего, что и решило дело. Данный эпизод ясно показал, насколько слабым было влияние Юстины. После смерти отца Грациан вернул ко двору свою мать Марину Северу, и это тоже стало вызовом Юстине и ее сыну. А вслед за тем он, может быть не без влияния матери, обрушился на заговорщиков. Феодосий, непонятно под каким предлогом, был казнен в Карфагене, а Проб отправлен в отставку. Об Эквиции и Цереалисе больше ничего неизвестно, вероятнее всего, они тоже были вынуждены покинуть службу. На плаву остался только Меробауд, кому Грациан, вероятно, все же доверял и кто, возможно, был столь популярен в войсках, что трогать его было опасно. Таким образом, Грациан сумел сохранить полную власть в западной части Империи.[177] Попытка части римской элиты как-то ограничить всевластие императора снова потерпела неудачу.

Грациан решил сделать вывод из всех этих событий. В противовес военной и частично гражданской элите, которая в ноябре навязала ему соправителя и пыталась реально ограничить его власть, он выдвинул на первый план традиционную, еще сохранившую свой авторитет сенаторскую знать. Уже 1 января 376 г., еще до официального признания брата соправителем, он обнародовал свою прокламацию, обращенную к сенату. Ее написал его учитель известный поэт Авзоний. В ней Грациан заявлял, что изменит методы правления своего отца, будет советоваться с сенатом и всячески его уважать. Сенаторы с энтузиазмом встретили чтение этой прокламации. Вслед за этим последовали и практические меры. Была объявлена амнистия, в соответствии с которой вернулись изгнанники, освобождены были из тюрем подследственные, было возвращено конфискованное имущество. Затем было объявлено о прощении всех недоимок по налогам и даже публично сожжены все соответствующие документы.

Еще важнее стали кадровые перестановки. Люди из ближнего круга Валентиниана I были лишены своих постов, а некоторые, кого сенаторы считали основными виновниками репрессий покойного императора, казнены. Их место стали занимать представители римской и провинциальной аристократии. Огромное влияние на Грациана имел в это время Авзоний, происходивший из Галлии. И он, и его родственники заняли самые важные посты. Авзоний стал префектом претория для Галлии, его сын Гесперий — сначала проконсулом Африки, а затем префектом претория для Италии и Иллирика, зять Талассий Заменил Гесперия в Африке. Даже его престарелый отец не остался без должности: он был назначен викарием Иллирика. Знаком почтения к сенату стало назначение консулом на 377 г. Л. Аврелия Авиания Симмаха, представителя старой сенаторской аристократии, бывшего ранее префектом Рима, но давно уже находившегося в отставке. Однако он умер, так и не успев вступить в должность. Его сын Кв. Аврелий Симмах, знаменитый писатель и оратор, был в это время фактически глашатаем императора, читая его речи, обращенные к сенату. Несколько позже главой императорской канцелярии стал Флавий Сиагрий. Можно говорить, что произошла смена элит: место паннонской, имевшей, как правило, низкое происхождение, занимает галльско-италийская, связанная с аристократией. Явной демонстрацией новой политики стало то, что в августе 376 г. Грациан сам прибыл в Рим, где торжественно отпраздновал 10-летие своей власти.

Начало Великого переселения народов. Битва при Адрианополе. Приблизительно в это время в Северном Причерноморье произошло событие, которое в то время казалось малозначимым для Римской империи — там появились гунны.

Вопросы этнической идентичности, языка и культуры гуннов спорны и, может быть, из-за недостатка источников решены не будут вовсе. Совершенно ясно только то, что это были кочевники, пришедшие по широкому степному коридору из глубин Азии. Возможно, что они как-то связаны с сюнну, народом, много лет воевавшим с китайцами и в 93 г. потерпевшим от них поражение. После этого мощная конфедерация сюнну распалась, и часть ее откочевала к западу. Но если связь с сюнну действительно существовала, то на своем пути на запад это объединение включило в себя многие другие этнические элементы. Можно говорить, что гунны, появившиеся в 70-е гг. (или немного раньше) IV в. в Причерноморье, были конгломератом различных этнических групп, среди которых, как кажется, преобладал, во всяком случае в правящем слое, тюркский элемент. Способы войны, каких придерживались гунны, были новыми и необычными для Причерноморья. На своих быстрых конях, вооруженные луками, гуннские воины опережали всех своих врагов, не давая им сосредоточиться и нанося неожиданные удары. Первыми жертвами гуннов в Причерноморском регионе стали ираноязычные аланы, жившие в степях и предгорьях Северного Кавказа. Часть их подчинилась гуннам и вошла в состав их объединения. После этого гунны обрушились на готов.

В середине IV в. готский король Эрманарих (или Эрменарих) создал обширную державу, охватившую чуть ли не всю Восточную Европу. Речь, конечно, шла не о централизованном государстве, а лишь о подчинении различных племен, признавших верховную власть Эрманариха и плативших дань, а также в случае необходимости выставлявших воинские контингенты. Держава Эрманариха оказалась, однако, непрочной и не выдержала гуннского натиска. Гунны сломили упорное сопротивление короля, покончившего после этого с собой. Неудачными оказались и попытки его преемника Витимера. В результате восточная ветвь готов — остготы (остроготы, грейвтунги) — подчинилась гуннам. Западная же их ветвь — вестготы (визиготы, тервинги) — предпочла покинуть места своего поселения. При этом они разделились на две группы. Одна, возглавляемая Атанарихом, после первых неудачных боев ушла в горы, надеясь там оказать сопротивление гуннам, явно не привыкшим действовать в горной местности. Другая, большая часть во главе с Фритигерном и Алавивом обратилась к Валенту с просьбой разрешить им перейти Дунай и поселиться на римской территории. Он с удовольствием согласился. Вестготы должны были заселить пустовавшие земли во Фракии, платить налоги и поставлять воинов в римскую армию, что в предвидении большой войны с Персией было чрезвычайно важно.[178] Вероятно, вестготские лидеры обещали Валенту также обращение готов в арианство. За это римские власти должны были поставить им провиант, по крайней мере на первое время. Принципиальным отличием этого соглашения от всех других договоров императоров с варварами было то, что готы сами выбирали себе место поселения, а не принуждались римскими властями селиться там, где те считали необходимым. Заключив соответствующее соглашение, вестготы, к которым вскоре присоединилась и часть остготов, осенью 376 г. перешли Дунай. Это событие считается началом так называемого Великого переселения народов.

Соглашение 376 г. было представлено Валентом как безусловное подчинение некогда грозных врагов и, следовательно, как великая победа императора. Как практически бесправных новых подданных стали рассматривать готов и местные чиновники, и военные командиры, и часть, по крайней мере, окружающего населения. Однако сами готы таковыми себя не считали. Между ними и римлянами возникло напряжение. Оно усиливалось обычной среди римских чиновников и офицеров коррупцией. Обусловленные соглашением припасы либо вовсе не предоставлялись, либо продавались по высокой цене, что вело к разорению переселенцев. В сложившейся ситуации малейшая искра могла привести к пожару. Ею стало поведение комита Фракии Лупициана, завлекшего на пир в Марцианополе (или Маркианополе) вестготских вождей во главе с Фритигерном и попытавшегося их предательски убить. Фритигерн сумел избежать ловушки, но многие его оруженосцы были убиты. Это вызвало возмущение готов, и в 377 г. они восстали.

Первоначально вестготы попытались захватить Марцианополь, но это им не удалось. Лупициан пытался подавить восстание, но потерпел поражение. После этого готы двинулись сначала по побережью, а затем в глубь Фракии. Восстание быстро охватило значительные территории. К вестготам присоединились рабы, которые по своему происхождению были германцами, а также часть крестьян и горняков из соседних рудников. Валент, узнав о событиях во Фракии, понял всю глубину опасности. Понимая, что в таких условиях воевать с персами невозможно, он направил к ним магистра конницы Виктора и дукса Месопотамии Урбика для переговоров об урегулировании армянской проблемы и в это же время армию во главе с Траяном и Профутором против восставших. Грациан, тоже понимая всю глубину опасности, послал им на помощь часть своей армии под командованием Рихомера. Однако объединенные римские силы были полностью разгромлены восставшими.

На следующий год военные действия приняли еще больший размах. Вторжение германцев в Галлию заставило Грациана отложить планируемое выступление на помощь своему дяде. А тот после поражений своих полководцев решил сам возглавить армию, подавлявшую восстание. Заключив в конце 377 г. мир с персами, Валент, к войскам которого присоединились арабы, двинулся на запад. Летом 378 г. армия во главе с Валентом была уже во Фракии. В это же время и Грациан, отбив нападение на Рейне, двинулся на восток. Виктор, старый опытный генерал, который до этого был послом к персам, а теперь находился рядом с Валентом, советовал тому дождаться соединения с западными силами, однако Валент решился на битву.

В ночь с 8 на 9 августа 378 г. армии готов и римлян встретились около Адрианополя. Фритигерн направил к Валенту посланцев, включая христианского священника, с предложением мира, но император решительно отказался. 9 августа произошло ожесточенное сражение, римляне были наголову разбиты. Римская армия потеряла больше половины воинов. В битве пало много высокопоставленных римлян. Погиб и сам Валент. Восточно-римской армии более не существовало. Грациан в этих условиях тоже не решился вступить в бой и отступил. Готы пытались осадить Адрианополь и даже Константинополь. В столице уже не было регулярных войск, но жители города сами вооружились, чтобы дать отпор варварам. Не решаясь на штурм и не умея осаждать города, вестготы отступили. Однако, чувствуя себя победителями, они опустошали север Балканского полуострова. Используя захваченную добычу, готы подкупили вождей гуннов и аланов, и те пришли им на помощь.[179] Теперь целая коалиция варварских племен противостояла римлянам. Правда, гунны и аланы, получив добычу, вскоре ушли. Но готы продолжали хозяйничать, считая Фракию и Дакию, где они обосновались, своей землей.

Битва при Адрианополе имела огромное значение. Дело было даже не в полном поражении римской армии. Важнее была гибель императора. Призрак прошлых катастроф встал во весь рост. Другим важным результатом стало то, что варвары уже не собирались с награбленным добром и пленниками уходить (им вообще-то и уходить было некуда), поэтому, чувствуя себя победителями, они стали захватывать земли для поселения. Отныне в глазах не только вестготов, но и других племен Римская империя была лишь богатой территорией, которая могла стать местом их нового расселения. Это радикально меняло принципы взаимоотношений римского и варварского миров. Наконец, чрезвычайно важным было то, что с гибелью Валента исчезла сама императорская власть на Востоке.

Сын Валента Валентиниан Галат умер в младенчестве. Вдова Валента Альбия Доминика на какое-то время попыталась взять власть в руки. Так, когда жители столицы вооружились для отпора варварам, она приказала платить им, как солдатам, распоряжаясь, следовательно, государственной казной. Однако было ясно, что ни жители, ни тем более армия власти женщины ни в какой форме не примут. Сравнительно недавно военная верхушка трижды (в 363, 364 и 375 гг.) решала вопрос о преемнике неожиданно умершего императора, причем в последнем случае ее не смущало наличие двух живых августов. Но теперь положение было совершенно другим. В битве при Адрианополе пало множество генералов и высших офицеров, в том числе наиболее известных, таких как Себастиан. Оставшиеся в живых были в шоке от страшного поражения, и единственное, что еще мог сделать, например, магистр пехоты и конницы Востока Юлий, так это перебить находившихся на римской службе готов, дабы упредить их возможное восстание и присоединение к соплеменникам.[180]

На первый взгляд создавшееся положение далеко не было катастрофическим. В какой-то степени повторялась ситуация 363 г., когда от смертельной раны умер Юлиан. К тому же на Западе оставались два законных императора — Грациан и Валентиниан II. Правда, второй был еще семилетним ребенком, но первому было уже 19 лет, по меркам того времени он был взрослым мужчиной, а его действия в качестве августа показали его как правителя. Однако разделение Империи зашло столь далеко, что о распространении власти западного императора на восточную часть государства речи не могло быть. Да и в создавшейся обстановке Востоку требовался человек, который смог бы сосредоточиться на изменении возникшей ситуации, обладая всеми полномочиями, какие могут быть только у полноправного императора. Оставить Запад малолетнему Валентиниану и взяться за решение восточных проблем Грациан не мог.

В этих условиях ему пришлось принимать срочные меры. На Восток была направлена новая армия. Во главе ее он поставил сына недавно казненного Феодосия, тоже Феодосия. Мотивы выбора императора не совсем ясны. Он явно действовал под влиянием своих ближайших советников, но кто это был, неизвестно. Может быть, значительную роль в выборе Грациана сыграл его воспитатель Авзоний. Возможно, у него не было достойного командующего, кому он мог бы доверить подавление восстания, принявшего столь значительные размеры. На выбор явно повлияло то обстоятельство, что сравнительно недавно Феодосий в ранге дукса Мезии успешно воевал с сарматами. Военную школу он прошел при своем отце, активно участвуя в военных действиях в Британии, Реции, Паннонии. После казни отца он удалился на родину в испанский город Кауку, откуда и был вызван Грацианом. Решающее слово в назначении Феодосия, по-видимому, сказали восточные генералы, выжившие после адрианопольского сражения. Это были два магистра конницы Виктор и Сатурнин. Потерпев поражение, они не могли рассчитывать на высокие командные посты, и единственным командиром, относительно хорошо знавшим театр военных действий, оказался Феодосий. Он был назначен, вероятнее всего, magister militum Иллирика и направлен во главе новой армии на Восток. При этом полномочия его распространялись и на Фракию, в состав Иллирика не входившую, т. е. на все территории, подпадавшие под угрозу готского нашествия.

Осенью 378 г. Феодосий одержал победу над сарматами, не дав им объединиться с готами. Она была не очень-то значительной, но после адрианопольской катастрофы воспринималась как знак надежды. И тогда Грациан сделал следующий шаг. 19 января 379 г. в Сирмии он в присутствии войск провозгласил Феодосия августом и поручил ему управление восточной частью Империи. Под его власть перешли часть государства, управляемая ранее Валентом, и присоединенная к ней восточная часть Иллирика.[181] Возможно, что такое решение Грациан принял по совету или даже под давлением высших военных чинов, снова, как это было и ранее, решавших вопрос о будущем императоре. Видимо, речь шла о тех же Викторе и Сатурнине, к которым присоединился командир придворной гвардии самого Грациана Рихомер. Недавно он был поставлен во главе западной армии, направленной против готов, но вскоре возвратился к Грациану, а затем снова очутился на Востоке и участвовал в битве при Адрианополе. Как и восточные генералы, он прагматически оценивал сложившуюся ситуацию и видел, что иного выхода, кроме объявления Феодосия августом Востока, нет. Иначе трудно объяснить, почему Грациан, недавно столь резко отреагировавший на провозглашение Валентиниана II, не попытался установить свою власть и над восточной частью Империи. Может быть, на его решение повлияло и то обстоятельство, что в западной части государства разразилась эпидемия, которая требовала сугубого внимания императора и не давала ему возможности сосредоточиться на разгроме готов. Не исключен и еще один вариант. Феодосий после своей победы сам при поддержке своей армии провозгласил себя императором, и Грациану не оставалось ничего другого, как узаконить этот акт, поскольку в создавшихся условиях гражданская война была бы самоубийственной. Грациан (и это характерно для его политики в то время) не ограничился представлением Феодосия армии, а приказал утвердить его августом также римскому сенату и, что произошло впервые, константинопольскому.

На первый взгляд была восстановлена ситуация, предшествовавшая адрианопольской катастрофе. В Империи снова было три августа — два в западной части и один в восточной. Однако если до этого все три императора принадлежали к одной семье, то теперь положение стало иным. Западом правили два сводных брата, сыновья Валентиниана I, Востоком же — представитель совершенно иной семьи, ни в каких родственных отношениях с домом Валентиниана не состоявшей. И это был не узурпатор, а вполне законный государь, признанный не только своими западными коллегами, но и по всей форме утвержденный двумя сенатами. Династический принцип перехода власти снова уступил принципу заслуги. Конечно, это было вызвано чрезвычайными обстоятельствами и отсутствием в семье Валентиниана I людей, способных с ними справиться. Но это не меняет самого принципа. Приход к власти в восточной части Империи представителя другой семьи, чем та, которая правила Западом, закрепил разделение государства.

В период «военной анархии» произошло крушение всех институтов принципата. Созданный Августом и полностью соответствовавший на тот момент римским политическим, социальным, культурным и ментальным реалиям, он постепенно перестал отвечать потребностям нового по своему состоянию государства, общества, по-новому мысливших римлян. Он постоянно, хотя и далеко не равномерно, эволюционировал в сторону монархии. «Военная анархия» подвела итог этой эволюции. По существу, произошла политическая революция, даже если современники этого полностью, а может быть, и вовсе не осознавали. Как и каждая революция, она, разрушив старое, расчистила поле для возникновения нового. Им стал государственный строй, созданный в результате реформ Диоклециана и Константина и с XIX в. условно называемый доминатом. Их преемники продолжали преобразования, развивая и частично видоизменяя заложенные ими принципы. В этой новой политической системе император был уже не первым гражданином и сенатором — принцепсом, а господином (dominus). Так пытались себя называть Калигула и Домициан в I в., но это кончилось для них печально; так уже при полном согласии общества именовал себя Септимий Север. В ходе «военной анархии» этот титул все чаще применялся к правящим императорам, а со времени Диоклециана он становится постоянным. Старая титулатура не отменяется, но именно понятие noster dominus — наш господин — становится определяющим в отношениях между императорской властью и обществом, между императором и населением. Одним из обозначений императора по-прежнему остается princeps, но теперь это слово означает уже не первого гражданина и сенатора, а государя.

Император. В результате смены принципата доминатом изменилось положение главы государства — императора. Прежде всего, иными стали юридические основы его власти. В эпоху принципата император теоретически избирался сенатом. На деле, конечно, сенат лишь утверждал нового императора, и в истории Римской империи не было ни одного случая, когда сенат отказался бы это сделать. Но все же такой акт являлся очень важной процедурой, ибо в этом случае сенат как выразитель воли римского народа признавал нового правителя его главой. Сенат вручал новому императору полномочия, которые и определяли его положение. Именно утверждение императора сенатом и наделение его соответствующими полномочиями отличало законного императора от узурпатора, «тирана». Теоретически сенат имел полное право и отрешить императора от должности. И такие случаи в римской истории были. Правда, это происходило в условиях гражданской войны, когда правящий император был абсолютно бессилен или, по крайней мере, таким казался: в 69 г. сенат отрешил от власти Нерона, в 193 г. — Дидия Юлиана и в 238 г. — Максимина Фракийца. Воплощая волю римского народа, сенат мог обожествить умершего императора или, наоборот, осудить его память. Был в свое время, естественно, обожествлен сам Август, а из его преемников — Клавдий. Начиная со времени Веспасиана и до Марка Аврелия почти все императоры, кроме Домициана, обожествлялись, как и многие, хотя и не все, последующие принцепсы. Зато Нерон, Домициан, Коммод были подвергнуты damnatio memoriae. При всей формальности таких актов они были весьма значимы и определяли отношение к императорской власти и народа, и знати, и армии.

Ситуация радикально изменилась к концу «военной анархии». В 282 г. Кар только сообщил сенату о своем избрании армией императором. И тот полностью признал новое положение вещей. С этого времени этот орган был лишен всякой, даже чисто теоретической возможности хоть как-то влиять на избрание или свержение императора. Теперь эта роль перешла к армии. Солдаты, собранные на сходку (contio militum), приветствовали нового императора, и с этого времени он считался законным главой государства, народа и армии. Император мог сообщить об этом событии сенату, но мог этого и не делать. В период своего правления он мог даже и не побывать в Риме. Реально избрание императора определялось конкретной ситуацией. По-прежнему официально он не был наследственным монархом, а являлся главой римского народа, чье положение формально не передавалось по наследству. В действительности же фигура новою императора по возможности определялась его предшественником. В Римской империи издавна существовали и соперничали два принципа перехода власти — по наследству и по заслугам. Диоклециан в своем стремлении укрепить императорскую власть абстрагировался от конкретного ее носителя и в соответствии со вторым принципом делал сначала своими соправителями, а затем и преемниками наиболее, с его точки зрения, достойных кандидатов. Этому, как уже говорилось, способствовало то, что у него не было сыновей и вообще родственников по мужской линии. Его преемники, сыновей имевшие, уже стремились сделать своими наследниками именно их, часто назначая их своими официальными соправителями при жизни. Так поступали Константин I, Валентиниан I, Феодосий. И в этом случае новых императоров обычно представляли солдатам, но в случае смерти правителя уже никакого согласия армии не требовалось. Если же император умирал, не назначив себе преемника, то армия выступала как орган, создающий нового императора. На деле этим стремилась заняться исключительно военная верхушка, которая обычно после споров и выдвижения различных кандидатур представляла собравшимся воинам их нового главнокомандующего. Так было в 363 г. после смерти Юлиана, в 364-м — после смерти Иовиана, в 375-м — после смерти Валентиниана I. В 379 г. в чрезвычайных условиях Грациан назначил Феодосия, не являвшегося его родственником, своим соправителем и передал ему управление восточной частью Империи. Даже в начале мятежа Магненция, когда он был объявлен императором, сначала этот вопрос был решен высокопоставленными заговорщиками. Порой, однако, и армия в целом могла вмешиваться в процесс передачи власти. Так произошло в 337 г. после смерти Константина, когда солдаты столичного гарнизона решили судьбу трона. В 361 г. воины галльской армии провозгласили императором Юлиана. Так же обстояло дело в случае военного мятежа, как это произошло с Магном Максимом. И все же, несмотря на все разнообразие случаев, которое определялось конкретной ситуацией и соотношением сил, главным было одно — роль армии, будь то армия в целом или только ее командование, была не только фактически решающей, как это часто было и раньше, но и юридически достаточной. Теперь не сенат, а армия выражала волю римского народа.

Будучи выдвиженцем армии, император никак не был связан с гражданским обществом. Сама же она, как об этом будет подробнее сказано позже, радикально изменилась. Это началось почти сразу после ее превращения в профессиональное войско при Августе, и с этого времени пути армии и народа расходились все больше В III в. во многом в результате реформ Септимия Севера армия стала «лифтом», поднимавшим наверх наиболее способных, храбрых и преданных солдат. После убийства Галлиена в 268 г. императорам не обязательно было иметь знатное происхождение. Они теперь обычно выходили из низов общества и поднимались наверх благодаря личным качествам и (или) удачному для них покровительству, а также складывающейся ситуации. И Диоклециан, и все его соправители вышли из низов балканского населения. Потомки Констанция Хлора уже приобрели некоторую знатность, как и порой хорошее по тем временам образование, но их происхождение было далеко не аристократическим. Не были никак связаны с аристократией и последующие императоры — от Иовиана до Грациана. Феодосий, по-видимому, принадлежал к провинциальной знати, но и его род был известен только до деда.[202] Уже одно это обстоятельство делало государя независимым от имперской аристократии.

С армией император был, конечно, связан гораздо больше. Если в гражданской сфере ему было достаточно приказать, не утруждая себя особыми объяснениями причины, то армия по-прежнему собиралась на сходки и император объяснял солдатам цель своего очередного предприятия. Конечно, это была чистая формальность, в какой-то степени дань традиции, но ее соблюдение показывало особую роль войска в эту эпоху. Императоры, озабоченные своей преемственностью, стремились как можно раньше связать своих наследников с армией. Это делали и Константин, и Валентиниан I. Последний после объявления августом своего сына Грациана почти сразу же взял его, несмотря на детский возраст, с собой в поход, чтобы он научился на практике военному делу, а в действительности, чтобы привязать воинов к своему будущему главнокомандующему. Грациан, однако, особого вкуса к военному делу не приобрел, и это сыграло роковую роль при его столкновении с Магном Максимом. При избрании же нового императора учитывался его (или его семьи) авторитет в армии. С другой стороны, военные реформы Диоклециана и его преемников привели к уменьшению прямого воздействия военных на государство и императора. Впрочем, и в этом плане многое определялось конкретной ситуацией. Валентиниан I во второй половине своего правления предпочел опираться не на военные «верхи», а на преданное ему лично окружение в гражданской администрации. Тот же Валентиниан, вынужденный под давлением генералов согласиться на избрание соправителя, избрал им собственного брата, что могло выглядеть издевательским ответом на генеральское требование. Однако, когда Валентиниан умер и у генералов (и части гражданских чинов, поддержавших генералов) оказались развязанными руки, они избрали императором малолетнего сына умершего императора Валентиниана II, и ни Грациан, ни Валент ничего с этим сделать не смогли. Во всяком случае, говорить об императоре лишь как о выразителе интересов генералитета или тем более как об игрушке в его руках невозможно.[203]

Император стоял над обществом. Понятие «господин», точнее — «наш господин», точно выражает отношение общества к императору. В восточной, грекоязычной, части Империи слово imperator давно уже переводилось как autokrator — самодержец, но в своей основе оно еще не содержало чисто монархического понятия, ибо в свое время так называли избираемого стратега, не имевшего коллеги. Но постепенно под влиянием эллинистических представлений грекоязычное население восточной части Римской империи все чаще стало называть императора basileus — царем. Из восточной части государства, во многом под влиянием церковных писателей, это понятие распространилось и на латиноязычном Западе, где императора стали называть гех (царь), а императрицу — regina (царица). Это свидетельствует о коренном изменении римского сознания. Одной из основных в римской системе ценностей было противопоставление «свободы» (libertas) «царству» (regnum). Кокетничанье Цезаря с царской диадемой стало непосредственной причиной его убийства. И императоры Ранней империи решительно отказывались от всякого намека на «царство», и под данные таковыми их не считали, полагая, что царям подчиняются только «варвары». Теперь же и римляне воспринимали своих государей именно как «царей». По римскому праву господином считался тот, у кого были рабы. Так что, именуя государя dominus noster, римляне как бы признавали себя его рабами.

Новое положение императора подчеркивалось и его внешним видом. Только он носил особую пурпурную одежду и сапоги, украшенные драгоценными камнями. С этого времени пурпур становится монархическим цветом. Голову императора украшала жемчужная диадема с большим драгоценным камнем. Сам он восседал на троне, при этом в одной руке держал особый жезл — скипетр, а в другой — «державное яблоко», символизирующее власть над всем «кругом земель». Римляне всегда были уверены в своем исключительном праве господствовать над всем миром, и orbis terrarum в их сознании совпадал с orbis Romanus, а последний — с pax Romana, т. е. вселенной, мирно процветающей под властью римского народа. Теперь все это было воплощено в одном лице — в императоре. И провозглашение нового императора, и всякое появление императора сопровождалось тщательно разработанным торжественным церемониалом. Особое положение императора частично передавалось и его окружению. Все, что имело отношение к его особе, получало эпитет «божественный» или «священный». Даже последний его прислужник наделялся таким эпитетом, и на него проливалась часть священной благодати, какой обладал сам государь. В присутствии императора никто не мог сидеть. Любой, кому он даровал аудиенцию, приближался к нему на полусогнутых ногах, а подойдя, целовал край его пурпурного плаща. Этот ритуал назывался adoratio. Он наглядно подчеркивал, что граница в обществе теперь проходит между государем и всем остальным обществом, чего никогда не было в античном мире, но было свойственно Востоку. Конечно, знакомство с восточными традициями оказало некоторое влияние на принятие обычая, выражавшего это отношение. Не случайно Диоклециан ввел обычай коленопреклонения после прибытия к нему персидских послов. Однако само по себе возвышение фигуры императора над всем обществом стало результатом естественного развития императорской власти, с одной стороны, и трансформации общества — с другой. Юлиан пытался вернуться к первоначальной простоте внешнего вида и поведения принцепса, но после его краткого правления все пошло по-прежнему.

Другим аспектом приобретения императорской власти и конкретным императором самодержавного и по сути надчеловеческого характера явилось подчеркивание его связей с божественным миром. Уже Диоклециан не ограничился покровительством богов, а фактически включил себя и своих соправителей в их мир. Он и его цезарь стали Иовиями, Максимиан со своим цезарем — Геркулиями. И после его отречения эта тенденция сохранялась. Когда императоры приняли христианство, государство стало восприниматься как земное отражение небесного царства, а император как земное воплощение небесных сил. Он стал богоподобным. Выше императора стоял только Бог. и только Он мог лишить его власти. Некоторые теологи даже сравни вали императора с Богом: каждый был властелином в своем царстве — Бог в небесном, император в земном. Поэтому всякое, даже мысленное покушение на императорскую власть (в том числе, например, гадание о судьбе императора) являлось не только государственным преступлением, но и святотатством. Особая связь с Богом позволяла императору решать как государственные, так и чисто церковные проблемы. Это, однако, не мешало тому, что в провинциях по-прежнему ежегодно избирали особых жрецов императорского культа, и каждое их вступление в должность отмечалось специальными играми.

Постепенно изменяется титулатура императоров. Сначала она имела традиционный вид, включая в себя понятия императора, августа, цезаря, указания на проконсульство и трибунскую власть, благочестие и счастье, нагромождение победных титулов. В пышности титулов тетрархи и их преемники следовали примерам императоров времени «военной анархии», таким образом пытавшихся увеличить свой авторитет и упрочить свое положение. К тому же каждый император был вечным и великим. Однако с течением времени размеры титулатуры уменьшались. Исчезала связь собственно императорского титула с конкретными победами, и государь становился императором столько раз, сколько лет он находился у власти. Так, если указывается, что Констанций был в тридцатый раз императором, то это означает, что он тридцатый год являлся государем. Это указание Дублирует упоминание тех лет, в течение которых император обладал трибунской властью, и постепенно последняя перестает упоминаться. При Валентиниане исчезают и упоминание проконсульства, и даже титул «отца отечества». После Юлиана уходят в прошлое и победные титулы. Все это было не проявлением скромности, а разрывом с прежними традициями, оставшимися от принципата. Никаких следов Республиканского происхождения императорской власти, намеков на наделение императора полномочиями каким-либо органом больше нет. Уже не обладание potestates, а только auctoritas является источником власти. Это понятие полностью теряет свой моральный аспект н понимается лишь как выражение властного характера императорства как такового. Все акты издаются ex auctoritate pricipis, и своим авто-Ригетом император частично делится с назначаемыми им чиновниками и офицерами. Абсолютизм утверждается не только фактически, но и формально.

В римском обществе всегда большую роль играло право. Imperium Romanum, в отличие от варварских regna, было основано на законах и праве как их совокупности. При доминаю единственным источником права является император. Оба сената (римский и константинопольский) в рамках своей компетенции могли издавать свои постановления (сенатусконсульты), но, во-первых, она была чрезвычайно ограничена, а во-вторых, любое их решение, даже по самым мелким вопросам, вступало в силу только после утверждения его императором. Поскольку император являлся, по существу, единственным законодателем (в грекоязычной части государства его иногда именовали «одушевленным законом»), то возникал вопрос о его подчинении или неподчинении издаваемым им же законам. В конечном счете эта дилемма была решена утвердившимся представлением, что император должен уважать тот закон, который он издал сам, но он также вправе в любой момент по своей воле изменить его. Главное в законе не мертвая буква, а справедливость, и император в своей практической деятельности должен следовать именно ей. В случае противоречия между человечностью и юстицией необходимо решительно предпочесть первое, и именно в этом, а не в следовании пустой форме состоит долг императора. Решать, что является справедливым, может только сам император.

Законодательство лишь один из аспектов императорской власти. Император осуществляет верховную власть во всех сферах жизни — политической, религиозной, юридической, хозяйственной, военной. Он возглавляет всю администрацию государства. Будучи долго верховным понтификом, император имел право и обязанность регулировать все вопросы культовой теории и практики. Это относилось и к христианству и Церкви. Грациан, как уже говорилось, отказался от сана верховного понтифика, что стало еще одним актом разрыва с республиканскими и раннеимперскими традициями. Однако особое положение императора как посредника между земным и небесным мирами позволяло ему и позже решать вопросы не только церковной организации, но и веры. В принципе он возглавлял юридическую систему государства и в конечном счете решал судьбу жизни и смерти конкретного человека.

В это время сам процесс изменяется. В практику широко входит cognitio extra ordinem, когда судопроизводством в рамках своей компетенции занимаемся чиновник, и его решение, а не традиционное состязание сторон определяем приговор. Такой процесс начал развиваться в Римской империи, начиная еще с Августа, но теперь он приобретает всеобщий масштаб. На эмо решение можно подать апелляцию, но ее рассматривает тоже чиновник, хота и более высокого ранга. Верховным судьей являем ся император, но он делегируем свое право высшей апелляционной инстанции своим представителям — indices sacrarum cognitionum (или vice sacra iudicantes).[204] Таковыми являлись префекты Города в Риме и Константинополе, а в провинциях, например, проконсул Африки — его юрисдикция распространялась на все африканские провинции префектуры Италии. Все лица, осуществлявшие правосудие, действовали на основании авторитета императора, и знаком незримого присутствия последнего в суде являлось его изображение. Император единолично руководил внешней политикой и решал все вопросы войны и мира. Наиболее, с его точки зрения, важными делами мог заниматься император, или по его поручению это делали дворцовые чиновники.

Император, обладая империем, естественно, являлся верховным главнокомандующим. Долгое время императоры сами возглавляли армии во время кампаний. Однако усложнение и рост военных проблем все больше заставляли их поручать ведение военных действий своим генералам. Феодосий после готской кампании 379–382 гг. сам военными действиями уже не руководил. Даже когда он присутствовал в армии, непосредственное командование осуществляли соответствующие магистры, как это было, например, во время войны против Евгения и Арбогаста.

Император, таким образом, обладал всей полнотой ничем не ограниченной власти. В то же время важной особенностью римской императорской власти, отличавшей ее от восточных и более поздних европейских монархий, было отсутствие официального наследственного принципа. Пост императора не был связан с определенной фамилией. Недаром в Риме происходила частая смена правящих династий. Императоры, естественно, стремились закрепить власть за своими сыновьями. Для этого они, как об этом уже говорилось, при своей жизни назначали их своими официальными соправителями, которые после смерти отцов автоматически получали власть. Кроме того, римскому сознанию было свойственно понятие «наследственности счастья», и новые императоры стремились породниться со старыми, дабы и к ним перешло счастье прежних государей. Но все это было обычной практикой, а не установлением, основанным на законе. Отсюда и проблема выбора нового императора в случае отсутствия выжившего соправителя. И это, несмотря на безграничность императорской власти, делало ее относительно хрупкой.

Двор и администрация. Император, как уже говорилось, обладал всей полнотой власти. Но было ясно, что непосредственно управлять всеми государственными делами он был не в состоянии. И для руководства той или иной отраслью император назначал чиновников, полностью ответственных перед ним. При этом он мог ни с кем не советоваться, ни перед кем не отчитываться. Считалось святотатством (и это было даже закреплено в законе) в малейшей степени сомневаться в правильности этих назначений. Любой чиновник рассматривался не как самостоятельная личность, а лишь как «продолжение руки» императора. И как император не отчитывался ни перед кем, кроме Бога (да и то лишь после смерти), так и от чиновника никто из тех, кем он управлял, не мог требовать отчета. В рамках своих полномочий чиновник обладал всей полнотой власти. Государственный аппарат был основан на чисто бюрократическом принципе — назначение сверху вниз и отчет снизу вверх.

С созданием империи при Августе появляется и императорский двор. Очень скоро он превращается в неформальный, но очень влиятельный институт. При доминате двор формализуется и официализи-руется. Именно он становится центром управления Империей. Квестор «священного дворца» не только возглавлял собственно двор и дворцовые службы, но и являлся главным юридическим советником императора и заменял его в совете в случае его отсутствия. Он отвечал за всю юридическую сферу власти. Фактически, как об этом уже упоминалось, этот квестор оказывался вторым лицом в государстве после императора. Внутренние покои дворца, называемые «священной спальней», становятся и центром управления государством. Глава «священной спальни» официально занимался управлением собственно дворцовым хозяйством и руководил всем штатом слуг, поваров, парикмахеров и других людей, обслуживавших императора и его семью. Но поскольку он становился самым близким к императору человеком, то фактически оказывал огромное влияние на всю его политику. Со времени Константина эту должность обычно занимал евнух. Чаще всего ранее он был иностранным рабом, поэтому и по своему происхождению, и по физическому статусу, который римляне презирали, был связан только с персоной императора и потому казался особенно верным. Позже число евнухов при императорском дворе увеличивается, и их влияние на политику становится все более ощутимым.

Большую роль играла императорская канцелярия, преобразованная Диоклецианом и Константином. Ее глава — magister officiorum — также занимался кадровыми вопросами, руководил деятельностью государственных оружейных мастерских, командовал придворной гвардией и возглавлял корпус agentes in rebus. В особое подразделение придворной бюрократии выделяются секретари — нотарии, у них свой начальник — primicerius notariorum. Нотарии занимались, однако, не только чисто секретарской работой, но могли выполнять и различные поручения императора, в том числе дипломатические и полицейские. Их начальник порой становился весьма влиятельной фигурой, таким был, например, Павел при Констанции. Значение нотариев подчеркивалось получением ими в конце IV в. сенаторского статуса.

Финансовыми проблемами занимались два высокопоставленных чиновника — comes sacrarum largitionum (комит священных щедрот) и comes rei privatae (комит частного имущества). Первый отвечал за сбор косвенных налогов и сборов и прямых налогов в денежной форме, занимался опять же денежными расходами (а это почти только донативы солдатам), руководил рудниками, монетными дворами, каменными карьерами, находившимися в государственной собственности. Второй занимался в общей форме имуществом императора и его семьи, сбором прямых налогов в натуральной форме и другими доходами казны. Создается и ряд других органов и должностей, которые осуществляют руководство конкретными делами.[205] Всего в центральном аппарате трудилось 5,5–6 тыс. чиновников различного ранга.

Значительную роль в управлении государством играл совет, со времени Констанция II именовавшийся консисторием (место, где все вместе стоят), что подчеркивало его подчиненную роль по отношению к императору. Его члены не только стояли в присутствии сидевшего императора, но и не могли говорить без его разрешения (за этим следили специальные люди — silentiarii). Это был чисто совещательный орган, и император имел полное право не прислушиваться к советам его членов. Однако на деле он предпочитал это мнение не игнорировать, ибо это могло грозить ему различными неприятностями. В консисторий входили высокопоставленные чиновники и генералы.

Традиционно император прислушивался и к мнению римского либо константинопольского сената, хотя реальной роли в управлении государством ни тот ни другой уже не играли, о чем речь пойдет позже. Опять же по традиции император выступал главой римского народа, реально столичного плебса, с которым государь общался в цирке, на ипподроме или в других общественных местах. Во время разного рода представлений, особенно спортивных состязаний, в значительной мере вытеснивших другие зрелища, считавшиеся Церковью греховными, публика делилась на большие группы болельщиков, члены которых надевали для этого одежды цвета любимых команд. Это «боление» совпадало и с политическими пристрастиями членов этих групп, так что последние превращались в нечто похожее на политические партии. Через них плебс столиц и выдвигал свои претензии к императору и чиновникам, в том числе и самым высшим.

Основой административно-территориального деления Римской империи оставались провинции, из числа которых выделялись только Рим и Константинополь с их округами. Столичную администрацию возглавлял префект, подчинявшийся только императору. Особое положение столиц подчеркивалось не только их особым управлением, но и освобождением от налогов. Италия теперь тоже была разделена на провинции.

Провинции этого времени обычно были намного меньших размеров, чем раньше, дабы удобнее было ими управлять. К концу IV в. общее их число достигло 114. Их наместники не обладали слишком большой властью. Они могли носить разные титулы, но их полномочия были чисто гражданскими — администрация, суд и особенно сбор налогов. Войсками, если они там находились, командовал обычно dux (вождь, полководец), и территория, на которую распространялись его полномочия (ducatus), могла не совпадать с гражданским административным делением, хотя в основном все же совпадала. Но в необходимых случаях (и чем позже, тем чаще) в провинцию или группу провинций мог посылаться комит, возглавлявший и армию, и гражданскую администрацию. Провинции объединялись в диоцезы, возглавляемые викариями, чья власть была в основном судебной, а диоцезы — в префектуры, во главе которых стояли префекты претория.

В Поздней империи назначались четыре префекта претория, два из них находились в столицах, а два — в провинциальных городах западной и восточной частей, и вся Империя соответственно была разделена на четыре такие префектуры: Италия, Галлия, Иллирик и Восток. Должность префекта претория считалась очень высокой, и префекты имели самый высокий ранг. Викарии официально считались только их помощниками, но на деле они руководили диоцезами. Стройность этой иерархической системы нарушалась тем, что император непосредственно назначал наместников провинций и викариев в обход их прямых начальников, что, естественно, делало этих лиц более независимыми. Кроме того, наместники некоторых провинций, такие как проконсулы Африки (эта провинция все чаще стала называться Проконсульской Африкой), Азии и Ахайи, вообще подчинялись не викариям и даже не префектам претория, а самому императору.

И все это была только верхушка айсберга. В Поздней империи возник весьма разветвленный бюрократический аппарат, состоявший из массы чиновников, разделенных на ранги, освобожденных от налогов и (по крайней мере, теоретически) не связанных с окружающим населением. Только в бюро священных щедрот было занято 445 человек. Общее же число чиновников достигло 30–35 тыс. человек.[206] Пытаясь получить хоть какой-то доход от этой огромной массы ничего не производивших людей, власти ввели практику продажи должностей, официально оформленную как рекомендация для назначения человека на ту или иную должность, за что назначаемый должен был платить определенную сумму (разумеется, на деле она была больше официальной). Заплатив значительную сумму денег (ее размеры зависели от важности поста), чиновники, естественно, стремились не только компенсировать свои затраты, но и приобрести значительный барыш за счет управляемых. Открыто устанавливалась такса оплат услуг чиновников. Так, в Тамугади был выставлен прейскурант такой оплаты. Например, за то, что чиновник провинциального наместника исполняет судебное решение, он получает от города пять модиев пшеницы или ее цену и еще больше от окрестностей города. Но очень часто чиновники намного завышали установленную таксу. Люди использовали личные и деловые связи, чтобы получить от того или иного функционера желаемое решение, не брезговали этим и церковные иерархи. Чтобы пресечь произвол и злоупотребления, а также увеличить эффективность управления, особенно в области сбора налогов, и не допустить даже малейшей попытки какого-либо заговора, императоры создали специальный корпус инспекторов — agentes in rebus. Констанций стал открыто посылать двух agentes в каждую провинцию. Кроме этого, еще какие-то агенты направлялись тайно. Юлиан сократил этот корпус, но позже он был вновь и довольно значительно увеличен. Эти агенты проводили и «плановые», и внезапные проверки, порой действуя тайно и незаметно для проверяемых. Неблагоприятный отчет влек за собой значительные неприятности для чиновника или членов того или иного местного самоуправления. Порой наряду с ними и тоже тайно действовали нотарии. И тех и других, естественно, не любили и иногда называли многоголовыми чудовищными церберами. В условиях всевластия над низшими и полной покорности перед высшими, трепета перед любым агентом in rebus или нотарием и полной уверенности в своей высокой государственной миссии выработалась и особая чиновничья психология, сочетавшая в себе высокомерие и страх, раболепие и деспотизм, формализм и своекорыстие. Кроме того, императоры поощряли провинциальные собрания, на которых представители местных общин могли высказывать свои претензии своим же властям и направлять петиции императору с жалобами.

И деятельность agentes in rebus (иногда еще дублируемая нотариями), и поощрение провинциальных собраний, и общение со столичным плебсом — все это было еще и попытками императоров наладить «обратную связь». Чем неограниченнее становилась власть императора, чем большее число чиновников и других придворных окружало его, тем больше он попадал в зависимость от своего двора, высших чиновников администрации, генералов. Вся информация проходила через них, и это в большой мере определяло конкретные действия императора, значимость неформальных связей в императорском окружении. Некоторые особо приближенные придворные играли большую роль в управлении государством, чем позволяла им занимаемая ими должность. Таким, например, были при Константине Аблабий, при Грациане — его воспитатель Авзоний, а затем медиоланский епископ Амбросий, при Феодосии сначала его земляк Матерн Цинегий, а позже Руфин и Стилихон.

Большую роль при дворе играли евнухи. Один из них являлся главой «священной спальни», но этим число и значение евнухов не ограничивалось. Первой известной нам такой фигурой был Евтерий. Это был армянин, захваченный врагами, кастрированный ими и проданный римским торговцам. Каким-то образом он оказался при дворе Константина и вскоре, обладая острым умом и хорошими знаниями, приобрел там большое влияние. Позже Евтерий служил Константу и Юлиану, а конец жизни провел в Риме. Евтерий был в значительной степени исключением, потому что благодаря своим знаниям и интеллигентности пользовался уважением не только властей, но и окружающих, и умер он в почете. Обычно же евнухов презирали, но это тем более заставляло их сближаться с императором и быть ему преданными, a тот, со своей стороны, ценил эту часто вынужденную верность и почти безгранично доверял им.

Двор, естественно, раздирался самыми разными интригами, порой приводившими к кровавым развязкам. Это, конечно, не было новостью. Достаточно вспомнить о борьбе «линии Ливии» и «линии Скрибонии» при дворе Августа или о судьбе Плавциана во времена Септимия Севера. Однако теперь, когда двор в еще большей степени стал реальным центром власти, эти придворные раздоры и интриги еще более обострились. При Константине различные интриги привели на вершину влияния Аблабия, но после смерти своего покровителя он стал жертвой своего бывшего воспитанника Констанция. Позже выдающимся интриганом был, например, Руфин, который на пути к реальной власти шел через трупы. На его совести падение и гибель таких видных деятелей правления Феодосия, как Промот, Тациан (правда, избежавший смерти) и его сын Проб. Не миновали интриги и императорскую семью. При Константине их жертвами пали сын и жена императора, а после смерти Константина погибли его сводные братья и племянники. Констанций убил Галла, а Юлиан, чтобы избежать такой участи, сам открыто выступил против своего двоюродного брата. Вражда Аркадия и его мачехи Галлы расколола семью Феодосия. Она, правда, не привела к гибели ни того, ни другой, но завершилась только смертью Галлы.

Не только острое соперничество за влияние, но и борьба за доходы вела двор к раздорам. Близость к власти, да и нахождение при императорском дворе давали возможность безграничного обогащения. Коррупция пронизывала не только весь чиновничий корпус, но и двор. Без взяток нельзя было добиться никакого решения, а покровительство высоких чиновников давало возможность их коллегам более низкого ранга безопасно пользоваться своим положением. Покровительство главы императорской канцелярии Ремигия позволяло комиту Африки Роману бесчинствовать в африканских провинциях. Да и сам Ремигий прославился своей продажностью, и он был не единственной такой фигурой. Коррупция пронизывала деятельность паннонского клана, сгруппировавшегося вокруг Валентиниана I. Сурово преследовавший (или, по крайней мере, пытавшийся это делать) коррупционеров на низшем уровне, он был вынужден мириться с коррупцией на самом верху, поскольку остаться вовсе без своего окружения, разумеется, не мог.

Армия. Наряду с государственным аппаратом другим столпам домината являлась армия. Всякая служба в Риме в это время определялась как militia, и уже это подчеркивало милитаризованный характер римского государства. Собственно военная служба определялась как militia armata, т. е. вооруженная служба. Армия принципата почти развалилась во время «военной анархии». Военные реформы Диокле-циана и Константина, продолженные и развитые их преемниками, привели к созданию новой армии. Не сразу, но относительно быстро исчезли старые громоздкие легионы с их 5–6 тыс. воинов. Им на смену пришли единицы помельче, тоже называвшиеся легионами, но насчитывавшие не более 1 тыс. солдат, хотя в привилегированных Иовианских и Геркулианских легионах могло служить и больше воинов. Наряду с уменьшенными легионами существовали еще более мелкие вексилляции и другие отряды численностью до 500 человек. Особенно они были характерны для кавалерии. После военной реформы Галлиена, создавшего кавалерию как самостоятельный род войск, ее роль в армии возросла. Наряду с традиционной тяжелой пехотой все большее значение приобретала легкая. Все это увеличивало мобильность армии и ее управляемость.

Армия, не говоря о флоте, по-прежнему игравшем лишь вспомогательную роль, долгое время делилась на три основные части: schola palatina, comitatenses и limitanei. Schola palatina — это были гвардейские, самые привилегированные части, главной обязанностью которых являлась охрана непосредственно самого императора и его семьи, а также под держание порядка в столицах. Их единицами были турмы по 500 воинов, возглавляемые трибунами. Comitatenses — это части оперативной армии, которые в случае необходимости можно было перебрасывать с места на место, при их пребывании в каком-либо пункте население должно было уступать воинам треть своих домов и земель. При отсутствии такой необходимости солдаты вместе со своими семьями располагались обычно в городах. Там же, по-видимому, их семьи оставались при переброске армии на театр военных действий.[207] Основной пехотной единицей в составе comitatenses являлся легион численностью в 1 тыс. человек. Наряду с ним существовали более мелкие единицы — auxilia, состоявшие из 500–800 воинов. Первоначально они рекрутировались из варваров-иностранцев, но позже в них стали набирать и солдат-римлян. Кавалерийской частью являлась вексилляция, насчитывавшая, возможно, 500 конников. Limitanei — это пограничники, имевшие свои стационарные лагеря. В зависимости от ситуации на конкретных участках границы могли находиться и целые легионы, и отдельные когорты и алы, и кавалерийские cunei. При Валентиниане I появились pseudocomitatenses, выполнявшие ту же роль, что и comitatenses, но по жалованью и привилегиям приравнивавшиеся к limitanei. После военной реформы Септимия Севера солдаты могли иметь семью, и часть легионных земель передавалась им в бесплатное и временное (на время службы или пребывания в данном месте) пользование.

Константин создал стройную систему высшего военного командования, ее дополнил его сын Констанций. Пограничные части находились под началом своих дуксов (duces). Дворцовыми схолами руководил глава канцелярии (magister officiorum), так что они частью армии как бы и не считались, несмотря на то что это были отборные воинские единицы и фактически поставщики офицеров для других частей. Во главе полевой армии были поставлены два магистра, командовавшие один пехотой, другой конницей (magister peditum и magister equitum). В случае необходимости командование отдавалось в руки одного генерала, называвшегося или magister utriusque militiae (командир обеих армий), или (как кажется, реже) magister militum (командир воинов). Констанций создал региональные командования, когда в каждой префектуре появлялись свои магистры. Это не означало ликвидации центрального командования. В центре сохранялись соответствующие магистры, но теперь к их титулам прибавлялось praesentalis. Magister praesentalis, естественно, стоял выше региональных коллег, имел не только больше полномочий, но и привилегий. Впрочем, в случае необходимости и он мог быть отправлен на тот или иной угрожаемый участок. Так, Феодосий-старший, будучи magister praesentalis, командовал войсками в Африке, подавляя восстание Фирма. Строгого разделения полномочий, однако, не существовало. Тот или иной магистр мог быть направлен на выполнение задания независимо от своего ранга. Феодосий ввел должность магистра обеих армий, т. е. фактически главнокомандующего. Командирами более низкого ранга были военные комиты (comites rei militaris).

Солдаты пользовались значительными привилегиями. В частности, они не платили налогов и получали жалованье, размер которого зависел от чина и воинской части. Оно выплачивалось в основном натурой (продовольствие, обмундирование, фураж) и частично деньгами,[208] а кроме жалованья солдаты получали особые выплаты (донативы) в золотой монете. Воины не подлежали обычной юстиции, а в случае необходимости судились особым образом. Центурион имел право только дисциплинарного наказания. В случае совершения солдатом уголовного преступления его судил специальный военный суд. Позже назначался высший трибун для особо важных судебных дел; назначал его непосредственно император, и поэтому трибун не зависел ни от местных властей, ни от военного командования. Ветераны получали деньги, довольно большие участки земли, и в тех местах, где они селились, занимали привилегированное положение. Как и действующие солдаты, они не платили налоги. Эти привилегии, как и жалованье, зависели от чина, войсковой части и категории армии.

Со времени Ранней империи сохранился принцип добровольного вступления в армию. Привилегии, о которых только что говорилось, были в большой степени направлены на его стимулирование. Однако суровая военная служба и постоянная опасность гибели или искалечения не привлекали большого числа молодых людей, добровольцев было мало, и они не могли удовлетворить нужды армии. Уже Диоклециану пришлось перейти к новым принципам пополнения войск. В армию стали набирать в обязательном порядке, и местные власти, в основном городские, были ответственны за воинский набор, за него отвечали и латифундисты. Это было чрезвычайно трудным делом, ибо желавших уклониться от военной службы было очень много. К тому же целые категории граждан от нее освобождались. Это и сенаторы, и государственные чиновники, и куриалы, и многие ремесленники, и некоторые другие группы римлян. С целью пополнения казны императоры охотно шли на замену рекрутов деньгами (aurum tironum), и поскольку армия для такого огромного государства была не очень большой (по некоторым подсчетам, число воинов составляло к концу IV в. от 500 до 650 тыс. человек, т. е. только 2 или даже 1 % всего населения), они были постоянно озабочены численностью вооруженных сил. Весьма приблизительные подсчеты показывают, что для под держания необходимой численности армии ежегодное пополнение должно было составлять 27–45 тыс. рекрутов в год, что равнялось почти половине всех молодых мужчин в возрасте от 19 до 23 лет.

Порой римская армия несла очень большие потери. В битве при Мурсе между Магненцием и Констанцием обе стороны потеряли не менее 50 тыс. человек. В Персии после неудачной кампании Юлиана погибло не меньше 15 тыс., что составило почти четверть личного состава действующей гам армии. Под Адрианополем пало приблизительно ⅔ римской армии. После таких потерь пополнение армии становилось чрезвычайно насущной и в то же время очень трудной задачей. Одним из средств поддержания армии на должном уровне был закон, по которому сыновья ветеранов автоматически зачислялись в нее. Военная служба, таким образом, стала наследственной, что фактически превращало армию в еще одно сословие римского общества. Постепенно установился обычай, узаконенный Феодосием в 394 г. В соответствии с ним сыновья солдат зачислялись в те же части, где служили их отцы, что еще более усиливало корпоративность армии и отдельных воинских частей. Этому способствовало и то, что молодые солдаты, что вполне естественно, женились на дочерях своих старших сослуживцев. Из воинской части образовывалась относительно замкнутая и в какой-то степени наследственная единица. Неспособные к службе или намеренно калечившие себя сыновья ветеранов лишались всех привилегий и включались в число куриалов со всеми вытекавшими отсюда последствиями.

Внешнеполитическое положение Римской империи становилось все сложнее, и все труднее было удержать внешних врагов на границах государства. А внутри империи все чаще вспыхивали восстания, поднимались мятежи, действовали разбойничьи шайки. Возможности пополнения армии за счет римского населения были практически исчерпаны, поэтому императоры стали чаще прибегать к созданию вспомогательных частей из варваров, прежде всего из германцев. Часть военнопленных обращалась не в рабов, как это было раньше, а в летов, институт которых был, возможно, заимствован у тех же германцев. Летами становились и добровольцы, в основном опять же из германцев. Юридически леты приравнивались к дедитициям, т. е. населению империи, лишенному гражданских прав. Они получали землю, где жили по своим обычаям и служили за это в особых воинских частях (их называли по именам племен), которыми командовали римские префекты, хотя на эти должности (особенно в более позднее время) могли назначаться и сами германцы. Видимо, то же положение занимали и gentiles (иноземцы), чьи отряды состояли из варваров одного племени.

Служили Риму и федераты (foederati), другие варвары, преимущественно тоже из германцев, служили на основании договора (foedus), заключенного между императором и соответствующим германским племенем. По его условиям они получали землю для поселения, за которую поставляли воинов во вспомогательные части римской армии. Но это был именно определенный во всех деталях договор, более или менее добровольный, и нарушить его римские власти не имели права. Федераты жили по своим законам, но в то же время полностью приравнивались к римлянам; они получали те же привилегии, что и римские воины, ими командовали собственные командиры, и последние, несомненно (в отношении рядовых еще много неясностей), получали римское гражданство; федераты обычно поселялись на границах, чаще всего на Дунае и Рейне. Как и comitatenses, их привлекали к военным операциям, перебрасывая на нужный участок военных действий, однако в состав собственно мобильной армии они не входили и подчинялись непосредственно главнокомандующему.

Постепенно роль варваров в римской армии росла, а их командиры, становясь римскими гражданами, получали возможность дальнейшего продвижения по службе. Некоторые германцы достигали довольно высокого положения. Уже при Константине значительную роль в армии стал играть франк Бонит. Во второй половине IV в. такие видные генералы варварского происхождения, как Невитта, Меробауд,[209] Баутон или Арбогаст, стали играть уже не только чисто военную, но и политическую роль. Это особенно ярко проявлялось во время выборов нового императора. Арбогаст фактически контролировал всю деятельность Валентиниана II после восстановления его на троне, а при Евгении и полностью правил западной частью Империи.

Активное участие генералов-варваров в политической жизни государства отражало общее повышение значимости римских вооруженных сил в жизни Империи. Одной из задач, стоявших перед Диоклецианом, было не допустить такого деятельного участия армии в жизни государства, как это было в период «военной анархии». В целом он смог ее решить, хотя, конечно, во время гражданских войн, вспыхнувших после его отречения, роль армии снова возросла. Но полностью исключить военных из политической жизни ни он, ни его преемники не сумели. Как говорилось выше, император считался главой римского народа. Кроме столичного плебса, официальным представителем народа выступала армия, поэтому именно на военных сходках официально решался вопрос о новом императоре. Даже если таковым становился или, точнее, предназначался на трон сын правящего императора, его, независимо от возраста, официально представляли армии, которая его приветствовала, что и означало признание. И узурпаторы, удачные, такие как Юлиан, и неудачные, такие как Магненций, Прокопий и Маги Максим, тоже провозглашались солдатами. Обычно это было чистой формальностью. Однако в 337 г. отказ солдат столичного гарнизона признать наследниками Константина его племянников, привел к радикальному изменению планов императора и кровавой резне в Константинополе.

События 337 г. можно, пожалуй, рассматривать как исключение в военной истории домината. Все же, пока правящий император имел возможность сам определять своих преемников, он имел все шансы получить необходимое признание армии. Положение резко изменилось после гибели Юлиана в 363 г., когда создался политический вакуум. То же самое произошло после неожиданной смерти Иовиана. В таких условиях именно военная верхушка, включавшая и генералов-варваров, решала судьбу трона. На совещаниях высших командиров, куда иногда привлекались и высшие гражданские чины, обычно после тщательного обсуждения принимались решения о новом императоре, и армии только оставалось так же приветствовать нового императора, как она это делала при назначении наследника правящим государем. В 367 г. во время казавшейся смертельной болезни Валентиниана I опять же полководцы решали вопрос о его преемнике. Как отмечалось, выздоровевший император не решился наказать этих генералов и ограничился лишь назначением наследником Грациана, которого представил войску. А после смерти Валентиниана I именно собравшиеся генералы (вместе с гражданским чиновником Пробом) избрали новым императором малолетнего Валентиниана II и навязали его брату и дяде. Возможно, хотя никаких сведений на этот счет нет, что высшие военные чины, понимая всю сложность положения после поражения при Адрианополе, навязали Грациану назначение соправителем Феодосия. Тот еще при жизни по давно установившемуся обыкновению назначил августами своих сыновей. Но опять же характерно, что, будучи при смерти, он сделал опекуном 10-летнего Гонория военного человека — Стилихона.

Армия домината, таким образом, носила совершенно иной характер, чем армия принципата. Постепенно армия отделялась от гражданского общества, что особенно ярко проявилось во время «военной анархии». В результате военных реформ Диоклециана и его преемников армия вообще превратилась в организм, практически полностью автономный по отношению к остальному населению Империи. Усиливавшаяся варваризация еще более подчеркивала ее новый характер. К концу IV в. варвары составляли, как уже говорилось, приблизительно четверть рядового состава и треть офицерского корпуса римской армии.

Часть варваров, как было сказано, являлась федератами. Они жили по своим законам, подчинялись только своим предводителям, а в случае привлечения их к участию в военных действиях образовывали самостоятельную часть армии. Они никак не контактировали с окружающим населением. Отношение к ним императорской власти было неоднозначным. С одной стороны, императоры нуждались в дополнительных контингентах, но с другой — боялись этой в значительной степени неконтролируемой силы. В стычках с персами Феодосий федератов не использовал. По-видимому, он обошелся без них и во время войны с Магном Максимом. Более опасной для него оказалась узурпация Евгения, за спиной которого стоял самый видный, пожалуй, полководец Арбогаст. И Феодосий был вынужден привлечь к военным действиям готов под командованием Тайны и Алариха. Поставив их в авангарде своих войск, он добился и успеха в битве, и резкого из-за больших потерь ослабления федератов. Недаром римский христианский писатель Орозий ликовал по поводу двойной победы Феодосия — над язычником Евгением и готами-варварами.

Другие варвары были включены в регулярную армию. Они и властями, и населением рассматривались как обычные солдаты. В придворных гвардейских частях уже во времена Константина их было большинство. Многие высшие офицеры варварского происхождения были довольно образованными и проникались римской культурой. Франки Баутон и Рихомер являлись корреспондентами таких видных деятелей римской культуры и политики, как Симмах и Либаний. После смерти Баутона его дочь Евдоксия нашла приют в доме сына полководца Промота, что ясно говорит о дружбе между двумя видными военными деятелями — римлянином Промотом и франком Баутоном. Характерно, что, в то время как на Рейне римляне вели упорную борьбу с франками, служившие Риму офицеры франкского происхождения, например Меробауд, делали блестящую карьеру. Воины-варвары (во всяком случае, офицеры) могли вступать в брак с римлянками, и их дочери — с римлянами. Неизвестный по имени офицер-вандал стал мужем римлянки, которая родила ему сына Стилихона. Дочь Баутона Евдоксия позже (уже после смерти отца) вышла замуж за старшего сына Феодосия Аркадия и стала матерью будущего императора Феодосия И. В какой степени эти случаи являлись исключениями, сказать трудно, но они, по крайней мере, свидетельствуют о возможности таких браков.

Отношение между армией и населением определялось, может быть, не столько росшим влиянием варваров в ней, сколько поведением армии в целом. Несмотря на все попытки императоров укрепить воинскую дисциплину, она была далека от стандартов более раннего времени. При всем том, что армия являлась отдельным элементом общества со своими корпоративными моралью и интересами, она все же была его частью, и все болезни общества отражались и на ней. Весь офицерский корпус пронизала коррупция. Взятки брались за продвижение по службе, какое-нибудь послабление, своевременный отпуск или отставку. Часто офицеры безнаказанно воровали часть солдатского довольствия. Воины компенсировали все эти потери за счет гражданского населения, порой просто грабя округу. Это, естественно, вызывало недовольство. В Римской империи стали распространяться антиармейские настроения. Часто они выражались в не-приятии «варварского засилья», хотя представления о нем были очень я очень преувеличены.

С усилением значения в армии варварского компонента возник новый и довольно значительный слой общества, официально не включенный в populus Romanus, но реально игравший огромную роль в социальной и особенно политической жизни Римской империи.

Христианская церковь. Третьей важнейшей опорой императорской власти стала Церковь. В IV в. христианство проделало путь от едва терпимой и в конце правления Диоклециана жестоко преследуемой религии до сначала равноправной, а затем и официальной, государственной. Великое гонение Диоклециана явилось самым страшным и масштабным преследованием христиан за все время их существования в Римской империи. Но вскоре после его отречения христианство одержало решительную победу. И это было не случайно.

Во время «военной анархии» рухнули многие старые ценности, особенно связанные с традиционной религией. Римская религия была политической, ибо тесно связывалась с государством. И крах последнего привел и к ее краху. Константин, сделав из этого вывод, не только объявил христианство равноправной с другими религией и легализовал христианскую Церковь, но и приблизил ее к себе, всячески ей покровительствуя. Уже в это время фактически возник союз между императором и Церковью. Италийским, галльским и африканским епископам Константин поручил рассмотреть вопрос о донатистском расколе. Он стал инициатором созыва в Арелате собора западных церквей, вслед затем принял ряд актов, фактически оформлявших этот союз. Христианское духовенство было освобождено от налогов и личных повинностей, на церкви было распространено право убежища, какое до этого имели лишь языческие храмы, да и то не все, — произведенное в церкви освобождение раба признавалось законным; было разрешено делать имущественные взносы в церковь и запрещено привлекать христиан к участию в языческих праздниках, в том числе и связанных с культом императора. С 319 г. на монетах Константина исчезают фигуры римских богов, хотя их еще помещают на своих монетах отдельные города, особенно Рим, где язычников было очень много.

После разгрома Лициния и объединения Империи Константин сделал дальнейшие шаги по возвышению христианства. Важнейшим из них стал Никейский вселенский собор 325 г., который открыл сам император, подчеркивая этим его значение не только для Церкви, но и для Империи. С этого времени можно говорить о прочном союзе между императорской властью и Церковью и о Римской империи как о христианской. Новая столица Константинополь строилась уже как христианский город.

Христианская Церковь платила императору благодарностью. Константин, будучи еще язычником, удостоился величайших почестей и огромной благодарности с ее стороны. Христианский писатель Евсевий создал наполненную восторгом его биографию. Упомянутый собор западных церквей в Арелате пригрозил отлучением от Церкви всякому христианину, кто откажется от исполнения своих обязанностей перед императором, в том числе от военной службы. Епископ испанского города Кордубы Оссий становится одним из ближайших советников Константина.

Церковь и императорская власть все больше сближались, но это не означало полного отказа власти от язычества. Продолжали существовать языческие культы, в том числе и культ императора. После победы над Лицинием Константин издал эдикт, позволявший язычникам отправлять свои культы. Создавая, как упоминалось выше, Константинополь как христианский город и используя для его украшения декор, снятый с языческих храмов, его освящение император провел все же по языческому обряду. И Константин, и его преемники сохраняли сан верховного понтифика. Хотя он использовался в большой мере для утверждения христианства, но имел явные языческие коннотации, так что императоры сохраняли некоторые связи с прежней культовой и вообще религиозной практикой. Только Грациан, как было уже сказано, отказался от этого сана, подчеркивая тем самым полный и окончательный разрыв с язычеством. Другим знаком этого стали закон 380 г., последовавший за ним Константинопольский вселенский собор и деятельность Феодосия. С этого времени христианство становится государственной религией.

В религиозно-политическом плане весь период между обращением Константина и смертью Феодосия характерен двумя параллельными процессами: 1) наступление христианства на язычество; 2) борьба различных течений внутри христианства. В это время религиозная политика составляла существенный аспект всей внутренней политики императоров. Почти все они, кроме Юлиана, являлись убежденными христианами, хотя и разного толка. И все же христианство победило не сразу. Язычество еще долго сохраняло свои позиции. Христианизация Империи шла очень неравномерно. Больших успехов христианство достигло на Востоке, чем на Западе. В западной части Римской империи язычество на довольно продолжительное время прочно закрепилось среди сенаторской знати. Это, в частности, отразилось на религиозной принадлежности высших чиновников Империи. Так, в 341–395 гг. среди 14 известных префектов претория для Италии 8 были язычниками. Первым христианином, занимавшим этот пост, стал в 355 г. Флавий Тавр. Из 11 известных префектов претория для Галлии язычников было 4. Значительной была их доля и среди префектов Рима: из 47 известных префектов язычниками были 24. Естественно, что среди чиновников высокого ранга их было больше в первые годы, а с течением времени среди них увеличилась доля христиан. Но язычники оказывались на этих постах даже в конце правления Феодосия и Валентиниана II. Так, префектом претория для Италии в 390–392 гг. был убежденный язычник и фактически глава языческой «партии» Вирий Никомах Флавиан. Неудивительно, что после провозглашения императором Евгения он снова занял этот пост. Сменивший его после победы Феодосия Нуммий Эмилиан Декстер был уже христианином, и после этого язычников на этом посту, как кажется, больше не было. На посту префектов Рима они, однако, продержались дольше.

Резкое увеличение числа христиан среди высших должностных лиц западной части Империи пришлось на правление Грациана. В это время они, по-видимому, уже составляли большинство среди римских сенаторов, но это были в основном «новые» сенаторы, в то время как значительная часть старой и наиболее влиятельной аристократии была еще языческой. И все же окончательный вынос алтаря Виктории из здания сената в 394 г. стал символом победы христианства над язычеством в среде западной сенаторской аристократии. Другим символом явилось самоубийство в этом же году Никомаха Флавиана. Конечно, язычники еще оставались, они встречались даже в VI в., но о целом слое языческой аристократии и связанной с ней языческой интеллигенции говорить уже нельзя.

Другим слоем общества, где язычество было еще очень сильно, являлось крестьянство. Традиционные языческие культы очень долго были широко распространены в Северной и Центральной Галлии, в Центральной и Северо-Западной Испании, на значительной части Британии, в горных районах Африки. Недаром слово paganus (житель сельского пага, сельчанин) стало обозначать язычника. Так, в частности, он был назван в одном из законов, изданном в 370 г. Но и в сельской среде христианство постепенно завоевывало свои позиции. Решительный перелом произошел, как кажется, во второй половине IV в. В 400 г. впервые, например, отмечается наличие христианских церквей в испанских селах. И все-таки в некоторых малоурбанизированных районах Британии или Балкан христиан было еще очень немного.

В восточной части Империи христианство распространилось раньше и было сильнее. Это, в частности, отразилось и в том, что преследования христиан там во время гонения Диоклециана были более масштабными и длительными. И уже на Никейском соборе присутствовало 220 епископов, в основном восточных, и из них не менее сотни только из Малой Азии. И все же окончательный перелом в религиозной истории Востока тоже надо отнести к IV в. Так, по некоторым подсчетам, в Египте в начале этого века было не более 20 % христиан, и подавляющее большинство их, видимо, было сосредоточено в Александрии. К концу столетия христиане уже составляли около 90 % населения Египта. На Востоке еще оставались некоторые очаги язычества, например в Аравии, но в целом большинство населения этой части Империи были уже христианами, а деревенские епископы имелись здесь уже в середине IV в.

Христианизация Империи отразилась на увеличении количества епископств. Теперь они появляются практически во всех государствах, входящих в Римскую империю. В некоторых, например в Африке или диоцезе Восток, их насчитывалось уже сотни. Почти каждый более или менее значительный город имел своего епископа.[210]

Такому широкому распространению христианства способствовало несколько факторов. Во-первых, большое значение имели обращение в христианство Константина и принадлежность к нему почти всех его преемников. Это, разумеется, оказало значительное влияние в первую очередь на окружение императора, послужив ему примером. И хотя язычники не были изгнаны и многие из них занимали довольно высокие должности как в государственном аппарате, так и в армии, явное предпочтение, оказываемое христианам, не могло не ускорить христианизацию, особенно придворной среды. Во-вторых, большую роль играла целенаправленная религиозная политика императоров. При всех ее колебаниях и непоследовательности она была направлена на ликвидацию язычества. Сначала запрещались ночные сборища, всяческие гадания и обращения к оракулам (и это имело четкую политическую направленность, поскольку все эти явления считались чрезвычайно опасными для власти), а затем было развернуто наступление на языческие культы как таковые. Язычество в лице Юлиана пыталось перейти в контрнаступление, но ранняя гибель императора прервала его. Валентиниан I был в этом плане весьма пассивен, но другие императоры, включая брата Валентиниана Валента, вели довольно активную политику. Своей кульминации она достигла при Феодосии. В конце концов он совсем запретил языческие культы. Разумеется, добиться их быстрой и полной ликвидации он не смог, но сам факт нелегальности культов вел к их довольно быстрому исчезновению. В-третьих, сильна была позиция Церкви в некоторых социальных вопросах и в благотворительности. Государственная система вспомоществования бедным почти полностью развалилась в Ш в. Разовые раздачи хлеба и вина не меняли общую картину. Теперь задачу помощи бедным и больным взяла на себя Церковь. Церкви и монастыри становились центрами благотворительности. Василий Кесарийский создал целый комплекс зданий, где могли лечиться больные и останавливаться путники, особенно паломники, и имелся соответствующий персонал, в том числе врачи. И это, естественно, не могло не привлечь к христианству значительные массы все более бедневшего населения. Христианская Церковь в лице своих лидеров настаивала на более гуманном отношении к рабам, колонам и другим низшим слоям населения, что тоже резко увеличивало авторитет религии и самой Церкви.

Наконец, надо иметь в виду, что само язычество в это время сильно изменилось. Многие исследователи говорят не просто о язычестве, а о неоязычестве. Действительно, широко распространяется представление о едином и непостижимом божестве, чьими эманациями являются старые боги и богини. Собственно, таким было и язычество Юлиана. Если такие представления бытовали среди интеллигенции и вообще более образованных людей, то простолюдины, не очень вникавшие в религиозно-философские проблемы, все больше верили в одного могучего бога или богиню, как, например, Митра, Геракл — Геркулес или Исида, которые могли их защитить. Можно, таким образом, говорить не о традиционном политеизме, а о генотеизме.[211] Переход от последнего к христианскому монотеизму был относительно легким. Христианство в глазах очень многих людей того времени обладало двумя неоспоримыми преимуществами: во-первых, оно было религией откровения и давало надежду на спасение в потустороннем мире и, во-вторых, не имело этнической коннотации, что отвечало общему универсалистскому мировоззрению римского общества.

Таким образом, можно говорить, что к концу IV в. христианство стало не только официальной государственной религией, но и религией большинства населения Римской империи.

Это же столетие было заполнено упорной борьбой внутри христианства. Самой яростной и опасной она была между никейским христианством, которое в Никее было определено как ортодоксальное, православное, единственно правильное (а позже и как католическое, вселенское), и арианством. Арианский спор особенно ожесточенным был на Востоке. Ариане имелись в самых разных слоях общества, в том числе при дворе, в чиновничьей среде, в армии и даже в императорской семье. Императоры активно вмешивались в этот спор. В зависимости от веры императора (а среди императоров были и никейцы, и ариане) чаша весов склонялась то на одну, то на другую сторону. Константин долгое время сам, по-видимому, не мог четко определить свое отношение к двум «партиям». Ему было важнее сохранить церковное единство, и поскольку Никейский собор выступил против арианства, он силой заставлял ариан признавать его решения, однако к концу своего правления сам стал склоняться к арианству. Из его сыновей Констанций был ревностным арианином, и он использовал свою власть для победы этого направления христианства. Афанасий, наиболее активный и непримиримый враг арианства, как уже говорилось, неоднократно изгонялся со своей кафедры в Александрии.[212] Столь же ревностным арианином являлся Валент, тоже упорно пытавшийся сделать арианский вариант христианства господствующим в своей части Империи. Его гибель под Адрианополем положила конец этим попыткам. Феодосий нанес арианству решительное поражение, и со времени Константинопольского собора 381 г. никейское направление в христианстве стало единственной легальной религией. Это, впрочем, не относилось к территории, где поселились готы, которые являлись арианами.

Ожесточенными теологическими спорами борьба внутри Церкви не ограничилась. Росло отчуждение между западными и восточными епископами. Зачастую оно не вызывалось доктринерскими разногласиями, но было от этого не менее острым и проявилось в 343 г. во время собора в Сардике,[213] созванного по настоянию императора Константа именно с целью примирения западных и восточных епископов. Однако прибывшие туда восточные епископы почти сразу же покинули его, так как отказались заседать в присутствии Афанасия, и собрались отдельно в Филиппополе. Оставшиеся в Сардике епископы осудили своих восточных коллег за их слишком светское поведение и якобы нехристианское отношение к беднякам и решительно поддержали Афанасия. Одним из важнейших решений этого собора было утверждение римского папы как высшей апелляционной инстанции в спорах между епископами. Это вызвало недовольство восточных епископов, которые затем созвали свой собор в Селевкии в Малой Азии. Фактически произошел раскол между западной и восточной частями Церкви. Феодосий пытался его преодолеть, созвав II Вселенский собор в Константинополе в 381 г., однако на нем присутствовали лишь восточные епископы. И только позже западные иерархи признали решения этого собора, а его самого вселенским. Более того, в 382 г. они созвали собор в Риме. Константинопольский собор признал первенство римского папы, но одновременно вторым по старшинству и по чести константинопольского епископа, поскольку Константинополь являлся вторым Римом. В ответ на это Римский собор подчеркнул первенство римской кафедры, так как она была основана апостолом Петром, которого сам Христос назвал «краеугольным камнем Церкви». До полного раскола на западную и восточную части дело еще не дошло. Обе части считали себя православными и католическими, а их иерархи пришли к определенному компромиссу.

Став государственной, христианская Церковь становится и важным элементом римского общества. Еще Константин ввел епископальный суд (audientia episcopalis).[214] Первоначально епископ мог судить только подчиненных ему духовных лиц, но позже его юрисдикция распространилась и на мирян. В отличие от суда императорского чиновника, епископальный суд был и ближе к тяжущимся сторонам, и быстрее, и часто гораздо авторитетнее, поэтому он быстро приобрел особую популярность и к нему стали прибегать даже язычники. При ведении судебных дел епископы, не являвшиеся специалистами в области права, часто обращались к помощи профессиональных юристов.

Организационно Церковь строилась по образцу государства и представляла собой параллельную ему структуру. В каждом городе имелся епископ, а во главе провинции или диоцеза стоял архиепископ или митрополит. На Востоке в некоторых областях, особенно в Малой Азии, имелись и деревенские хорепископы, подчинявшиеся епископу соответствующего города.[215] Главы церквей Рима, Константинополя, Александрии, Антиохии и Иерусалима занимали особое положение. Они несколько позже стали считаться патриархами, и их власть распространялась на несколько диоцезов или провинций. Правда, под властью иерусалимского патриарха находились только три небольшие и бедные палестинские провинции, но его положение основывалось на авторитете самой старой христианской общины, восходившей к Иисусу. Высокое положение патриархов подчеркивалось особыми атрибутами, свойственными только им. На Западе таким патриархом был только римский папа, считавшийся главой всех западных христиан.[216] На Востоке константинопольский епископ не считался главой всех остальных, но на деле его связь с императорским двором определяло его руководство церквами всей восточной части Империи. Впрочем, это его положение не раз оспаривалось особенно в Александрии.

Стройность церковной организации нарушали монастыри. Монашество появилось в Египте, где еще в III в. аскеты уходили в пустыню и жили там отшельниками. А около 300 г. Антоний основал в этой стране первый монастырь, где монахи уже жили рядом друг с другом, хотя и в отдельных кельях, и вместе осуществляли различные обряды. Несколько позже в том же Египте Пахомий создал другой вид монастыря, в котором его обитатели жили сообща и вместе не только служили Богу, но и работали. В IV в. монашество распространилось и в других частях империи, сначала на Востоке, а затем и на Западе.

Монастыри стояли отдельно от местных, приходских церквей, но подчинялись митрополитам и решениям соборов. Это произошло не сразу, и некоторое время монахи и их общины были совершенно независимы от любых властей. Именно монахи чаще всего были теми фанатиками, кто громил языческие храмы и синагоги, разрушал «истуканов» не только на словах, но часто и физически нападал на противников. И церковные, и светские власти сначала очень подозрительно относились к монахам и монастырям, поскольку боялись этой малоуправляемой и фанатичной массы. Был даже издан закон, позже отмененный, запрещавший монахам входить в города. Однако в последней четверти IV в. монашество было включено в общую ткань Церкви.

После победы христианства остро встал вопрос об отношениях между светской властью и Церковью. До обращения Константина он так остро не ставился. Следуя определенным новозаветным принципам, христиане не выступали против государства и даже подчеркивали свою лояльность к нему. Однако христианство отвергало такие важнейшие основы римского государства, как культ императора, служение официальным богам, идея вечности Рима. Это ставило христиан и формировавшуюся Церковь в резкую оппозицию к Империи. После фактического превращения Римской империи в христианское государство положение резко изменилось, как и отношение императоров к Церкви. Некоторые из них, такие как Констанций, считали себя «светскими епископами» и на этом основании вмешивались в церковные проблемы. Когда император стоял на стороне тех или иных церковных кругов, их это вполне устраивало. Так, ариане активно поддерживали того же Констанция, как и Валента. В противоположных случаях епископы решительно выступали против вмешательства власти в их дела. Собор в Сардике потребовал от Констанция, чтобы провинциальные власти не вмешивались во внутренние дела конкретных церквей.

Вопрос о месте Церкви в государстве резко обострился в последней четверти IV в. Теперь дело было уже не в деятельности конкретного «правильного» или «неправильного» императора, а в принципе: может ли светская власть, и прежде всего император, вмешиваться в сугубо церковные дела, и может ли император, будучи христианином, совершать неправедные поступки, и как в таком случае должна реагировать Церковь? На Западе ярым сторонником независимости Церкви и ее права духовного контроля за деятельностью светских властей являлся Амбросий. Он, как об этом уже говорилось, решительно осудил Феодосия и за его попытку восстановить разгромленную христианами синагогу и за убийство огромной массы людей в Фессалонике. И тот был вынужден в одном случае отменить свой приказ, а в другом — публично покаяться. Эти поступки Амбросия и реакция на них Феодосия показали все значение Церкви на Западе в это время. Тот же Амбросий решительно осудил Магна Максима за казнь Присциллиана и его сторонников. В этом его под держали Мартин Турский и папа Сириций. Все они являлись принципиальными противниками присциллианства, но казнь Присциллиана сочли недопустимым вмешательством светской власти в церковную жизнь. На Востоке таких резких выступлений против правящего императора не наблюдалось. Правда, при попытке Валента навязать арианство кесарийской церкви и изгнать ее никейского архиепископа Василий Кесарийский отлучил от Церкви некоторых высших чиновников Валента, но поступить так же по отношению к самому императору не решился и ограничился недопущением его в храм. В 382 г. его друг Григорий Богослов, не согласившись с некоторыми положениями Константинопольского собора, добровольно оставил константинопольскую кафедру, на которую его назначил Феодосий. Однако более серьезных конфликтов между восточными иерархами и императором все же не было. Вопрос об отношениях между государством и Церковью так решен и не был, но Запад больше склонялся к независимости Церкви, а Восток — к тесному сотрудничеству с властью. Но в целом Церковь оказывается опорой власти, одаривающей ее за это различными привилегиями.

Децентрализация. Император обладал абсолютной властью. Отсутствие налаженных горизонтальных связей требовало создания сильной вертикали власти, но возможностей у государства для этого не было. Государственный аппарат при всей его для того времени огромности не мог охватить самые низшие уровни управления. Армия не была столь мощной, чтобы обеспечить не только внутренний порядок, но и стабильную оборону границ. Нападения варваров все учащались, и императоры были не в состоянии одновременно справиться со всеми проблемами. Церковь являлась надежной опорой императорской власти, но не была единой общегосударственной структурой. Центробежные тенденции все усиливались в Империи, и императоры времени «военной анархии» уже пытались их преодолеть. Возникает парадоксальное положение: чем сильнее становится императорская власть, тем меньшими она обладает возможностями эффективно управлять огромным государством. Выход мог быть найден в децентрализации власти и управления. Поисками его надежного варианта занялись и императоры времени домината.

Первой моделью децентрализации явилась сначала диархия, а затем тетрархия, созданная Диоклецианом. В этой системе Империя оставалась единым целым, но управлялась не одним, а четырьмя императорами, каждый из которых имел под своей властью часть государства и обладал всеми властными полномочиями, позволявшими ему успешно справляться как с внутренними, так и с внешними и военными проблемами. Строго определенная система наследования власти должна была предотвратить мятежи и гражданские войны, однако держалась она лишь на авторитете Диоклециана. Очень скоро после его отречения от трона она рухнула, и Империя снова прогрузилась в пучину гражданских войн, избежать которых создатель тетрархии и пытался. В результате Римская империя распалась на ряд фактически независимых государств, вступивших в борьбу друг с другом. В конечном итоге в ней победил Константин, ставший в 324 г. единственным императором. Однако и он вскоре столкнулся с необходимостью назначения соправителей, но пошел по другому пути, чем Диоклециан. Оставаясь единственным августом, Константин назначил цезарями своих сыновей и племянника. Несмотря на свою молодость, каждый цезарь получил под свое управление часть государства, признавая при этом верховную власть августа. Деление Империи на отдельные части, управляемые братьями, рухнуло вскоре после смерти Константина. Сначала вопреки воле покойного августа были устранены племянники Константина, а затем самый старший Константин и самый младший Констант поссорились, и в ходе короткой войны Константин II был устранен. Империя оказалась разделенной между Констанцием II и Константом. В 353 г. после разгрома Магненция, убившего Константа, Констанций стал, как и его отец, правителем всей империи. Однако и он был вынужден пойти на назначение цезарей. В отличие от отца, он разделил не всю Империю, а отдал цезарю конкретный участок. С одной стороны, он казался весьма угрожаемым, а с другой — император не имел возможностей им заняться. Так сначала на Востоке появился в качестве цезаря Галл, а затем в Галлии — Юлиан. Последний выступил против Констанция, и тот в 361 г. умер во время похода против мятежника. В 361–364 гг. Римской империей снова правил один император, но после гибели Юлиана в 363 г. и неожиданной, как казалось, смерти Иовиана в следующем Империя вновь была разделена на две части. На этот раз равноправными императорами выступили братья Валентиниан и Валент.

364 г. стал очень важной вехой в политической истории Римской империи. До этого государство то разъединялось, то снова объединялось, но в любом случае оно считалось единым. В первую очередь Империя держалась на едином законодательстве. На деле отдельные правители могли и не соблюдать законы своих соперников, как, например, не признавал некоторые меры Константина Лициний. Это, однако, рассматривалось как нарушение принципа единого законодательства. Придя в 364 г. к власти, Валентиниан и Валент стали издавать законы, действенные только для их части государства. Особенно это относилось к религиозной сфере. Можно говорить, что в этом году Римская империя реально распалась на две части. Законы по-прежнему издавались от имени всех правящих императоров, причем первым стояло имя старшего августа, но каждый закон действовал на территории, управляемой императором, который был его инициатором. На другой территории закон применялся только в том случае, если там август признавал его действие полезным для себя.

Характерно, что в это время исчезает институт цезарства. Нет больше цезарей, которые были бы в качестве младших правителей подчинены одному августу. И Валентиниан, и Валент — оба были августами. И когда Валентиниан, озаботившись наследованием власти, сделал своим официальным соправителем своего старшего сына Грациана, он дал ему тоже титул августа, объявив его, таким образом, равноправным с собой. И после смерти Валентиниана генералы, облачив в пурпур его младшего сына Валентиниана II, провозгласили его также августом. Отныне все императоры становятся официально равноправными между собой. Титул цезаря сохраняется лишь как часть титулатуры августа. И делая своим соправителем Феодосия, Грациан объявил его августом. Таким образом, исчезла двухуровневость императорства. Теоретически все правившие в данный момент императоры независимо от их количества признавались равноправными. Один из них считался «старшим августом», и эта его квалификация определялась не возрастом, а временем прихода к власти. В 383 г. это, например, привело к парадоксу, когда самый младший по возрасту император — Валентиниан II — стал старшим августом, и он сохранял эту позицию до самой своей смерти. При Диоклециане его положение старшего августа давало ему право и фактическую возможность диктовать свою волю остальным соправителям. Но позже эта позиция не дает никаких преимуществ, кроме права в законах, издаваемых от имени всех правящих императоров, поставить свое имя первым при перечислении законодателей. Правление Валентиниана I стало еще одним шагом на пути распада Римской империи.

После 364 г. не было не только ни одного года, но и ни одного месяца, когда Империя имела бы одного императора. После разгрома очередного узурпатора Магна Максима Феодосий фактически правил всем государством, но все же формально западной частью управлял Валентиниан II, а восточной и центральной — он сам. И в это же время на Востоке соправителем считался его старший сын Аркадий. Отказавшись признать законным императором Евгения, Феодосий сделал августом своего второго сына Гонория, с тем чтобы тот стал его соправителем на Западе. Смерть Феодосия в январе 395 г. в значительной степени подвела черту под поисками моделей децентрализации. С этого времени Римская империя управлялась двумя августами, каждый из которых занимался делами только своей территории, редко и лишь вынужденно вмешиваясь в дела другой.

Можно сказать, что за период 285–395 гг., т. е. за 110 лет, Римская империя управлялась одним августом всего 26 лет. На самом деле этот срок был большим, поскольку к нему надо прибавить четыре с половиной года, когда Феодосий фактически правил один, хотя официально императорами были также Аркадий, Валентиниан II и несколько месяцев Гонорий.

Дело было, однако, не только в существовании одновременно нескольких августов. Децентрализация происходила и на более низком уровне — префектов претория. Создав сначала диархию, а затем тетрархию, Диоклециан увеличил и число префектов.[217] По этому пути пошел и Константин, назначив специального префекта претория в помощь своему сыну Криспу, направленному для управления западной частью государства. Несколько позже были назначены и другие префекты. Потеряв после окончательного роспуска преторианских когорт последние остатки своих военных функций, префекты претория превращаются официально в самых высших гражданских чиновников. Но если раньше они находились при особе императора, то со времени Константина перемещаются на региональный уровень. Этот император создал три префектуры, к которым позже присоединилась четвертая. Префектура Галлия объединяла все самые западные части Империи — от Британии и до Тингитанской Мавретании в Африке. Италия (иногда называемая Италия и Африка) охватывала саму Италию, примыкающие к ней с севера провинции и лежащие рядом с нею острова, большую часть африканских провинций, а также северо-западную часть Балканского полуострова. Центральная и южная части Балканского полуострова входили в префектуру Иллирик, самую маленькую по территории, но весьма значимую в военном отношении. Остальная часть этого полуострова, вся азиатская часть Империи, Египет и примыкавшие к нему с запада две ливийские провинции образовывали префектуру Восток. Она занимала почти треть всей имперской территории, была самой богатой и очень важной в экономическом плане. Когда Империя после смерти Константина реально разделялась, то часть, управляемая восточным императором, обычно сводилась именно к этой префектуре. Так было при Констанции в 337–353 гг., при Валенте в 364–378 гг. и при Феодосии до 394 г.[218] Если раздел государства на части, находившиеся под властью отдельного государя, в большой мере зависел от конкретной ситуации, то префектуры становятся постоянным и юридически закрепленным институтом.

Со времени Констанция II возникает и командование на региональном уровне. В отличие от префектур, оно не является постоянным образованием, а создается в соответствии с требованиями момента, однако постепенно, в связи с непрекращавшимся ростом военных угроз, такие моменты становятся все более частыми. Оно, опять же в отличие от префектур, не покрывает всю территорию государства, а ограничивается конкретной территорией. Она может совпадать с провинцией, диоцезом или префектурой, но может и не совпадать — все зависело от стоявших на тот момент военных задач.

Такое положение было в значительной степени определено не только конкретной ситуацией, которая, конечно же, влияла на принятие того или иного решения, но и социально-политической структурой Поздней империи и социально-экономическим устройством государства.

Социально-политическая структура. Римляне всегда ощущали непрерывность истории своего государства — rei publicae populi Romani. Ни замена республики империей, ни даже торжество христианства не заставили их отказаться от этой мысли. Они по-прежнему ощущали себя гражданами республики. Более того, это признавали и варвары. Даже в VII в., говоря об Империи, некоторые писателиварвары называли ее республикой и противопоставляли королевствам. В действительности же, конечно, различные эпохи римской истории отличались друг от друга радикально не только количественно, но и качественно. Поздняя империя в значительной степени представляла собой иные общество и государство, чем Ранняя, не говоря уже о республике. Она использовала зачастую те же понятия, что и более ранние эпохи римской истории, но их содержание было другим. Это относится и к понятию «государство» — res publica, и к его основному субъекту — римскому народу.

Римское государство уже давно не являлось «общим делом римского народа». Суверенитет народа воплощался в фигуре императора как его главы. Но если во времена принципата высшая власть теоретически была разделена между императором и его аппаратом, с одной стороны, и сенатом и магистратурами — с другой, то при доминате не только реального, но и формального разделения власти не было ни на каком уровне, кроме остатков местного самоуправления в городских общинах и у «народов». Императоры вполне могли говорить «наше государство» (nostra res publica), и подданные (уже не граждане) вторили: «ваше государство» (res publica vestra). Это означает, что изменился не только государственный строй, изменилась вся система ценностей римского народа.

Римский народ — это совокупность римских граждан, обладавших полным объемом политических, экономических и личных прав и тесно связанных с ними обязанностей. В эпоху империи гражданско-правовая политика стала очень важным (хотя, конечно, и не единственным) орудием интеграции провинций в единое средиземноморское государство со столицей в Риме. Окончательный итог был подведен в 212 г. эдиктом Каракаллы, согласно которому все свободные жители Империи, кроме так называемых дедитициев, становились римскими гражданами. Можно говорить, что после этого эдикта почти все свободные жители Римской империи стали римскими гражданами, и, таким образом, понятие «римский народ» практически полностью совпало с подданными римского императора. Римский народ больше не был элитой римского государства и стал его населением. Это толкало власть к созданию новой элиты.

В эпоху Поздней империи структура римского общества стала весьма дробной. Один из императорских эдиктов (уже начала V в.) устанавливал такие категории общества: различные группы сенаторов и других носителей сенаторского ранга, священники, принципалы и декурионы, т. е. группы куриалов, торговцы, плебеи, циркумцеллионы (сезонные работники), рабы и колоны. Другой, более ранний эдикт предусматривал несколько иное деление: сенаторы, воины, чиновники и рабы. Официально в эту эпоху сохранялось старое деление на «почетных» (honestiores) и «низших» (humiliores), но оно уже мало соответствовало реальному положению. Даже некоторые императорские эдикты, как, например, эдикт Юлиана, имеют в виду другое деление общества: «богатые» (locupletes) и «те, кто нищетой брошен на дно и в плебейскую бедность» (per egestatem abiecti sunt in facem vilitatemque plebeiam). Все больше укореняется разделение на «могущественных» (potentes) и «простых» (tenuiores). И «могущественными», и «богатыми» могли быть не только те, кто официально причислялся к «почетным». А некоторые «почетные», наоборот, могли быть совсем не могущественными.

Все чаще реальное положение людей в обществе и в государстве определялось не формальной принадлежностью к тому или иному сословию, а местом в государственном аппарате или армии и близостью к высшим носителям власти и особенно, конечно, к самому императору. Многие лица, достигшие самого высокого положения, выходили из низов, но поднимались на самый верх благодаря своему профессионализму, способностям, интригам, покровительству и просто случаю. Примером может служить головокружительная карьера уже многократно упоминавшегося Аблабия. Происходивший из низов населения Крита, он начал свой путь чиновником при наместнике острова. Прибыв в Константинополь, Аблабий оказался в окружении Константина и очень скоро стал викарием диоцеза Азии, а затем почти девять лет являлся префектом претория для Востока. Константин сделал его опекуном своего сына Констанция, а дочь Аблабия Олимпиада была обручена с другим сыном императора — Константом. Недаром распространился слух, что при его рождении матери было предсказано, что сын станет почти императором. Свое положение Аблабий укреплял интригами, способствуя, в частности, казни советника-язычника императора Сопатра (видя в нем, по-видимому, соперника), но и сам пал жертвой ненависти своего же воспитанника Констанция.

Менее впечатляющий, но тоже яркий путь прошел позже историк С. Аврелий Виктор. Он происходил из бедной африканской деревни, но получил хорошее образование, позволившее ему написать сочинение по истории Римской империи.[219] Параллельно Виктор делал административную карьеру, добившись в конце концов поста префекта Рима. Такие возможности создавались не демократизмом позднеримского государства, а, наоборот, его абсолютистским характером, когда не сословная принадлежность человека, как в аристократическом обществе, и не избрание народом, как в демократическом, а лишь единоличная воля суверена определяла положение человека на реальной общественной и политической шкале.

К верхушке римского общества официально принадлежали сенаторы, еще со времен Адриана носившие титул «светлейшие» (viri clarissimi). Их число увеличилось и после создания второго сената в Константинополе постепенно достигло 4 тыс. Валентиниан провел реформу сенаторского сословия, разделив его на три ранга — clarissimi («светлейшие»), spectabiles («великолепные») и illustres («сияющие»), — все со своим кругом привилегий. Каждый ранг был связан с определенной должностью, так что не столько происхождение (на практике оно, конечно, могло учитываться), сколько достижение той или иной должности определяло причисление сенатора к одному из этих рангов. Сенаторы, не занимавшие в государственном аппарате никакой должности, оставались «светлейшими». Все это относилось к обоим сенатам. Сначала константинопольский сенат рассматривался как второстепенный орган по сравнению с римским: и число сенаторов там было меньшим, и сами они именовались не «светлейшими», а «светлыми». Однако Констанций II полностью сравнял оба сената и по численности, и по титулатуре. На деле между двумя сенатами все же существовала разница.

Римский сенат состоял преимущественно из представителей имперской аристократии, гордившейся своим происхождением, образованностью и соблюдением древних традиций. Ведущую роль в нем играли такие знатные роды, как Аниции, Валерии, Цейонии, и связанные с ними. Во второй половине IV в. в упорную борьбу с Анициями вступил другой клан, группировавшийся вокруг отца и сына Симмахов и их друзей и родственников. Даже в тех случаях, когда речь шла о новой знати, она ощущала себя прямой наследницей старой. Сенаторы очень высоко ценили свое положение. Сенат и его члены считали себя «украшением рода человеческого», элитой не только Империи, но и вселенной в целом. В сенате сохранялись старые традиции высшего органа государства. Недаром в римском сенате долгое время язычники составляли большинство, и жреческие должности по-прежнему очень высоко ценились. И при каждом удобном случае сенаторы напоминали о своей традиционной роли в Империи.

Константинопольские сенаторы вышли преимущественно из верхушки восточных, особенно малоазийских городов. Константин включил в состав нового сената членов городского совета старого Византия, а некоторые из них были лишь крупными ремесленниками. Позже константинопольский сенат также пополнялся за счет верхушки городской знати, и преимущественно (хотя и не только) будущие сенаторы занимали престижные государственные должности. Доля «новых людей» в этом сенате была намного больше, чем в римском.[220] Став сенаторами, они использовали свое новое положение не столько для службы государству, сколько для собственного обогащения. В Константинополе не существовало римских традиций, и сенаторы никогда не пытались противопоставить себя императору, вполне довольствуясь своим официальным положением. В противоположность римским коллегам константинопольские сенаторы были в большинстве своем христианами.

В работе сената подавляющее большинство его членов не участвовало. Стало считаться законным решение, принятое всего 50 присутствовавшими сенаторами. Остальные обычно жили в своих имениях и могли вовсе не посещать ни одну из столиц, поэтому они чувствовали больше связь со своими столь же знатными соседями, чем с государством в целом. Было введено правило, согласно которому потомки сенаторов тоже становились «светлейшими». Сенаторское звание, таким образом, стало наследственным. Более того, сенаторы имели право жениться только на женщинах, относившихся к сенаторскому сословию; брак с женщинами более низкого положения считался незаконным, и дети от него в «светлейшие» не попадали. В результате сенаторское сословие оказывалось в значительной степени замкнутым в самом себе. Конечно, эта обособленность была относительной, ибо императоры имели право и возможность своими указами включать в число сенаторов также лиц, ранее ими не являвшихся. В число таких новых сенаторов входили высшие офицеры и генералы, в том числе и варвары, например Баутон, и высшие чиновники. Но эти сенаторы часто не официально, но фактически занимали в сенате все же более низкое положение, чем наследственные. Было установлено, что сенаторами могли становиться только те из их сыновей, которые родились после того, как их родители вошли в сенат.

Однако на деле роль сената как органа в управлении государством была низведена до минимума. Фактически вершиной сенаторской карьеры становился пост префекта Рима или Константинополя. Да и сам сенат занимался в основном организацией игр в обеих столицах и, в лучшем случае, хозяйственными вопросами. Он по-прежнему избирал из своей среды магистратов — квесторов и преторов, точнее, избирал на 10 лет вперед кандидатов на эти должности, а император уже из их числа назначал людей на соответствующие посты. В случае смерти кандидата его место занимал сын. Но занимались эти магистраты лишь организацией за свой счет различных игр и представлений, что стоило баснословно дорого, так что многие сенаторы, прежде всего константинопольские, пытались уклониться от такой чести. Другие, особенно римские, наоборот, традиционно стремились к магистратурам, видя в назначении магистратами высшую оценку их служения родине. Высшими магистратами, как и раньше, считались консулы. По-прежнему существовали ординарные консулы и консулы-суффекты. Вторая должность считалась менее почетной, и обычно ординарными консулами становились люди, ранее являвшиеся консулами-суффектами. Впрочем, это правило могло и не соблюдаться (все зависело от воли императора), а к императорам и членам их семьи оно, естественно, вообще не применялось. В отличие от преторов или квесторов, консулов назначал император, сенат никакого отношения к этому не имел. Ординарные консулы, вступая в должность 1 января, по-прежнему давали свое имя соответствующему году. Их вступление в должность обставлялось очень торжественно, но в принципе этим дело и ограничивалось. Часто императоры этот почет присваивали себе, становясь консулами много раз. Порой ими становились и члены императорской семьи. Частные же лица получали ординарное консульство один раз в жизни, и появление среди них консулов во второй раз было редким исключением. С течением времени на практике участились случаи назначения консулов не из числа сенаторов, но затем бывшие консулы тоже входили в сенат.

Консулы, высшие военные и гражданские чины, а также некоторые другие люди, по тем или иным причинам отмеченные императором, получали персональный титул патриция. Он был официально установлен Константином в качестве самого высокого отличия. Позже, однако, число патрициев настолько увеличилось, что в конце концов этот титул стали носить практически все сенаторы.

Сенаторские семьи, как правило, были чрезвычайно богаты. Особенно это относилось к римским сенаторам, ибо восточные сенаторы были в целом менее состоятельными, чем их западные коллеги. Богатство вообще считалось одним из условий жизни сенаторов и являлось одним из критериев включения в сенат новых людей. Основу богатства сенаторов составляла земельная собственность. Именно она выступала очевидным свидетельством их высокого положения. Более того, лица, не имевшие относительно крупной земельной собственности, стать сенаторами не могли. Когда в 398 г. были конфискованы земли мятежного наместника Африки Гильдона, то для управления ими была создана специальная должность достаточно высокого ранга.

Главными районами крупного сенаторского землевладения являлись Италия, Сицилия и Африка. Но, разумеется, только этими регионами богатые имения сенаторов не ограничивались. Так, имения Мелании и ее мужа располагались и в Италии, и в разных провинциях не только Африки, но и Испании. Симмах имел 13 имений в Италии и еще какое-то число за ее пределами, в том числе в Африке и на Сицилии. Петроний Проб имел владения почти во всех провинциях Империи. Имения приносили сенаторам огромные прибыли. Так, доходы семьи той же Мелании приближались к 120 тыс. солидов, или 1600 фунтов золота. А когда она захотела продать свой дом в Риме, то из-за высокой стоимости его никто не мог купить, даже императрица, и только после того, как готы в 410 г. разграбили Рим и цены на недвижимость в разоренном городе упали, покупатель на дом нашелся. В качестве акта благочестия Мелания и ее муж освободили 8 тыс. рабов.

Но семья Мелании была далеко не самой богатой. Симмах, сын которого во время своей претуры потратил 2 тыс. фунтов золота, считался сенатором среднего достатка. В это же время были в Риме владельцы, получавшие доход до 4 тыс. фунтов золота. Некоторые богачи имели дома не только с собственными банями, площадями, фонтанами, храмами, а позже церквами, но и с ипподромами и огромными парками с дикими животными. Такие богатства позволяли сенаторским семьям жить в большой роскоши, посвящать свой досуг различным интеллектуальным занятиям. Такой образ жизни считался для сенатора и его родственников единственно приемлемым.

Многие сенаторы пытались связать свое происхождение со знаменитыми родами предшествовавших эпох, а некоторые — даже с мифологическими фигурами, такими как Эней или Агамемнон, причем и принятие христианства не заставило их отказаться от этого. Особенно характерно л о было для римских сенаторов. Очень было распространено родовое имя Флавиев, его носили и многие императоры. В действительности же большинство сенаторских фамилий Поздней империи, как и императорских семей, прямых связей с аристократией более раннего времени не имели. Сравнительно небольшая группа фамилий, переживших хаос III в., образовывала своеобразную элиту внутри сословия. Их доля в общем числе сенаторских семей еще более уменьшалась по мере включения в сенат новых членов, чьи родственники и особенно сыновья также становились частью сенаторского сословия. Многие фамилии поднялись на верх римского общества в период «военной анархии», а многие входили в имперскую элиту еще позже. Так что высший слой позднеимперского общества не был прямым продолжением раннеимперского, хотя сами его члены на это явно претендовали. В основном это была новая знать и по своему социальному положению, и по происхождению. Важнее, пожалуй, было другое.

Обладая огромными богатствами, сенаторы, конечно, играли большую роль в экономической и социальной жизни империи, но политическая роль их основной массы была ничтожна. Во всяком случае, если отдельные сенаторы и занимали довольно высокое место в новом государственном аппарате, то сенат как коллективный орган из управления государством был фактически исключен. У него не осталось никаких властных полномочий в рамках всей Империи. Высокие посты, занимаемые сенаторами, такие как консульство или префектура столиц, были чрезвычайно почетными, но почти никакого политического значения не имели. Лишь должности проконсулов Азии, Африки и Ахайи, закрепленные за сенаторами, да еще корректоров некоторых провинций Италии, каковыми не всегда, но часто назначали сенаторов, были довольно значимыми. Гораздо большую роль играли две другие группы — гражданские чиновники и военные командиры. Высшие чины, как гражданские, так и военные, могли включаться в сенат, но могли оставаться и вне его. В любом случае по происхождению многие из них (может быть, даже большинство) сенаторами не были. Более того, в армии, как об этом уже говорилось, все большее значение начинают приобретать варвары, т. е. люди, не относившиеся к римскому народу. Преимущественно это были германцы разных племен. Большинство их не имело шансов войти в сенат,[221] а тем более достичь трона, но в обществе они занимали очень высокое положение. Некоторые командиры-варвары были довольно образованными по тем временам людьми и поддерживали хорошие отношения с видными сенаторами, как, например, Баутон. Но в целом отношения между военной верхушкой, становившейся все более варварской, и сенаторами были весьма напряженными. Это приводило порой к острым конфликтам внутри римской имперской элиты. И наличие в ней практически трех групп знати — сенаторов, гражданских чиновников и военных командиров[222] — выражает одну из самых характерных черт Поздней империи: несовпадение видимости и реальности. По форме высшими лицами были «светлейшие», а в реальности — чиновники и командиры, которые к «светлейшим» могли и не относиться. Чиновники самого разного ранга в эту эпоху заменили собой служилое сословие Ранней империи — всадничество, практически исчезнувшее. Прежний всаднический титул «совершеннейший» (perfectissimus) теперь носили чиновники среднего ранга. Эти и чиновники более низкого ранга составляли вторую (после сенаторов) ступень общественной иерархии. Данный титул носила и верхушка куриалов в конце их карьеры.

Куриалы, или декурионы (булевты), были другим сословием Поздней империи, официально входившим в состав honestiores. Впрочем, уже Константин юридически отделил куриалов (decuriones) от обладателей «лучшего достоинства» (potior dignitas), т. е. сенаторов. Если последние (фактически вместе с высшими чиновниками и командирами) составляли имперскую знать, то куриалы — городскую.

В Поздней империи города не исчезли. Их судьбы складывались по-разному. Одни, особенно в Галлии или Испании, приходили в упадок, другие, например в Африке, процветали. В восточной части Империи города в большей степени сохраняли свои позиции, чем в западной. Но и там, например, глубокий упадок переживали Афины, зато относительно процветал Коринф. Постепенно хирели сравнительно небольшие города, в то время как крупные торговые центры, особенно те, что располагались на наиболее в то время используемых морских путях, сохраняли свое значение. Императоры стремились или основывать новые города, или, что было довольно часто, официально преобразовывать существовавшие, давая им новые названия, обычно свои имена. Сохранение городов было чрезвычайно важно для императоров, ибо они давали не менее трети всех налогов, пополнявших имперскую казну. Однако во всех городах, в том числе и в самых процветавших, коренным образом изменилась их внутренняя жизнь.

Собственно город со своей сельской округой составлял civitas, гражданами которой были как горожане, так и сельчане. Земельная собственность по-прежнему считалась более почетной, чем какая-либо другая. Civitas, как и раньше, обладала самоуправлением. Оно было жизненно необходимо, поскольку чиновничий аппарат, несмотря на свои огромные для того времени размеры, был не в состоянии дойти до самых низов управления. Периодически собирались народные собрания, избирался городской совет (курия, буле), в свою очередь выбиравший городских магистратов — дуумвиров, эдилов, квесторов, а также чиновников более низкого ранга, управлявших городскими районами (если они были) или руководивших теми или иными отраслями городской жизни. Однако и в этой структуре происходят изменения. Народные собрания проходят все реже, и власть в городе все больше концентрируется в руках совета и магистратов. Люди, из числа которых могут избираться городские власти, и составляют сословие куриалов. Принадлежность к нему долгое время определялась только земельной собственностью. В разных городах ценз был различен, ибо и сами города, и их богатства тоже были различны. Но в любом случае он существовал. Его низшей границей было 25 югеров (6,25 га). Наличие земельного ценза сразу же избавляло от исполнения городских обязанностей торговцев, финансистов и других более или менее богатых людей, чье состояние основывалось не на земле, не говоря уже о городской интеллигенции. Только в 393 г. Феодосий ввел закон, уравнивавший тех, кто владел землей, и тех, у кого имелись деньги.

Численность куриалов в городах была различной. В крупных городах куриалов, естественно, было больше, чем в мелких. В восточной части Империи их слой был многочисленнее, чем в западной. Поскольку дети куриалов, достигнув 18 лет, тоже становились куриалами, то это сословие, как и сенаторское, все более превращалось в наследственное. Этот процесс начался много раньше, но при Диоклециане получил окончательное оформление.

В среде куриалов происходит и с течением времени усиливается имущественная дифференциация. Так, в Антиохии из 1200 куриалов половина была весьма богатой, в то время как другая половина фактически приравнивалась к плебсу. Как сенаторы со времени Валентиниана I делились на отдельные группы, так и куриалы — на две категории. Наиболее богатые из них составляли категорию принципалов (principales). Расслоение, естественно, происходило и раньше, но с конца IV в. оно юридически оформляется. Принципалы получают ряд привилегий, которых не имели менее состоятельные члены куриального сословия, сохранившие старое название куриалов.

Городское самоуправление было очень ограничено в своей деятельности. В дела городов вмешивался наместник провинции или более высокий чиновник. Уже само по себе уменьшение размеров провинции. произведенное Диоклецианом и продолженное его преемниками, приближало наместников и других чиновников к городам и, следовательно. увеличивало их возможности вмешиваться в городские дела. Для помощи городам преимущественно в финансовых вопросах еще во П в. императоры порой назначали специальных кураторов. Постепенно эта практика становилась все более распространенной, а Константин официально приказал каждому городу иметь такого человека. Это было лицо, не зависевшее от города и его органов. Затем к куратору присоединился «защитник общины», занимавшийся судебными делами, предоставлявший судебную защиту жителям города (включая, естественно, и сельчан), в том числе и от тех же куриалов. Так что и финансовая, и судебная деятельность civitatis осуществлялась под прямым контролем императорской власти. При Валентиниане I появился защитник плебса, назначаемый провинциальными властями, что еще больше ограничило самоуправление. На долю куриалов выпадало уже не столько собственно управление, сколько исполнение обязанностей и ответственность за все это перед государством.

А эти обязанности были довольно значительными. Куриалы отвечали за внутренний порядок и внешнюю безопасность своих городов. Содержание и ремонт улиц и мостов, сооружение и поддержание в порядке храмов, а потом церквей, возведение и сохранение городских стен, устройство различных празднеств, обеспечение безопасной жизни и многое другое, что обеспечивало жизнедеятельность города. всем этим занимались куриалы. Для того чтобы поддерживав порядок охранять и сам город, и его сельскую округу от расплодившихся в огромном количестве разбойников и других антисоциальных элементов, а особенно от внешних врагов, во многих городах имелась своя вооруженная милиция. Города, а с ними их знать несли и государственные обязанности. Городские власти были ответственны за набор солдат в армию, а особенно — за сбор налогов и пошлин. Часть средств оставалась в civitas, чтобы хоть частично поддерживать жизнь города, но большая часть все же шла «наверх». И за все это своим имуществом, а то и свободой и даже головой отвечали местные власти.

Членство в совете и занятие той или иной городской магистратуры по-прежнему считалось «почестью» (honos) и осуществлялось не только бесплатно, но и за счет собственных средств. Однако города беднели, а следовательно, и их элита, и траты на нужды города становились тягостной обязанностью, которой всячески старались избежать. Хотя в состав civitas входила и сельская округа, размеры городских земель сокращались, в том числе и за счет роста сенаторского, императорского и церковного крупного землевладения. А налоги и другие подати императоры требовали неукоснительно. Налоговый гнет, за который отвечали куриалы, еще более их разорял. Получался замкнутый круг: власти требовали от городов и их руководства все больше средств; выплачивая их, куриалы беднели, а то и разорялись; недополучая установленные суммы, император и его чиновники ужесточали свои требования. В результате куриалы, по-прежнему используя труд рабов в своих сравнительно небольших хозяйствах, в общегосударственном масштабе сами превращались в эксплуатируемых и все более нищали. По существу, они представляли в римском обществе «средний класс», и именно на него ложилось основное бремя государственной эксплуатации.

В таких условиях многие куриалы, естественно, пытались различными путями вырваться из своего круга. Самые богатые старались, и порой небезуспешно, войти в сенаторское сословие, многие становились священниками или монахами. На это их толкали, конечно, не только желание избавиться от обязанностей, но и искренняя религиозность. Однако независимо от личных мотивов это вело к исчезновению сословия куриалов. Некоторые покидали свои города и даже официально становились колонами. Численность куриалов сокращалась. Даже в таком богатом городе, как Карфаген, было трудно найти достаточное количество людей для занятия городских должностей. В одном из городов Каппадокии в число куриалов включили четырехлетнего ребенка, осиротевшего и ставшего наследником довольно значительного состояния.

Императоры стремились не допустить размывания сословия куриалов. Так, было установлено, что те сыновья ветеранов, кто по своим физическим данным не мог служить в армии (или себя намеренно калечил, дабы избежать военной службы), зачислялись в это сословие и, таким образом, должны были нести все его тяготы, прежде всего фискальные. Сыновья куриалов тоже оставались в этом сословии независимо от их желания и исполняли соответствующие обязанности. Богатые люди, проживавшие в той или иной civitas, но не являвшиеся ее гражданами, теперь тоже привлекались к исполнению обязанностей куриалов. В число последних включались состоятельные ветераны, а также богатые плебеи. Чтобы не допустить бегства куриалов из своих общин, им вообще запрещалось покидать их без разрешения наместника, даже если они пытались направиться с петицией к императору. Имущество куриала, в течение пяти лет отсутствовавшего в своем городе, полностью конфисковывалось. Резко ограничивалась возможность куриалов стать клириком или монахом, от городских обязанностей освобождавшихся. С другой стороны, всячески подчеркивалось их высокое положение, власти торжественно провозглашали их жилами и плотью общин. Однако фактически они оказывались в полном подчинении у императорских чиновников, и это, естественно, еще больше стимулировало их к тому, чтобы попытаться выбраться из своего почетного, но весьма обременительного положения. Вследствие этого хирел именно «средний класс», который, как правило, и обеспечивал стабильность общества. Гражданский коллектив города фактически распадался, между наиболее богатыми куриалами и основной массой горожан (в том числе и бедными куриалами) образовывалась пропасть.

Подавляющее большинство свободного населения Поздней империи составлял плебс, делившийся на городской (plebs urbana) и сельский (plebs rustica). Плебеи относились к «низшим» (humiliores), они несли наиболее обременительные повинности и подвергались в случае совершения преступлений особенно тяжким и позорным наказаниям. Городской плебс противопоставлялся куриалам как второе сословие города. Он разделялся по профессиям. Лица, занимавшиеся одним и тем же делом, объединялись в коллегии (или консорции) и могли называться collegati. Начиная со времени Константина принадлежность ремесленников и торговцев к той или иной коллегии стала обязательной и наследственной. Их члены освобождались от части налогов. Верхушку городского плебса составляли «деловые люди» (negotiatores), к которым относились купцы, особенно те, кто торговал продовольствием. Основная масса городского плебса — это ремесленники, весьма значительная группа населения, особенно в крупных городах и столицах. Так, в Риме только мелких пекарен было 254, а Константинополь был заполнен плотниками, строителями, ткачами и другими ремесленниками. В самом низу находились разнорабочие и прочая городская чернь. Значительная часть последней постепенно превращалась в люмпен-пролетариев.

Разные группы плебса довольно существенно отличались по имущественному признаку. Более богатые даже могли включаться в курии и тем самым переходить в сословие куриалов. Низшие посты в городской администрации также занимали обычно плебеи. Все плебеи, являвшиеся гражданами данного города, независимо от их имущественного положения пользовались некоторыми правами, в том числе и правом на помощь со стороны городской власти. В своих законах императоры, нуждавшиеся в относительном благосостоянии налогоплательщиков, защищали права свободных граждан и даже пытались это осуществлять на деле, ограничивая произвол чиновников и городской верхушки, введя специальную должность «защитника плебса». Формально плебеи имели право обратиться непосредственно к императору для защиты и вообще для выражения своего мнения, однако все эти попытки были малорезультативными. Это вызывало острое недовольство, порой выливавшееся в открытые выступления и кровавые бунты. Иногда сами власти по тем или иным причинам провоцировали такие выступления, как это, например, сделал Галл в Антиохии, но и в этом случае настоящей причиной восстания явились голод и резкий рост цен на хлеб. Религиозные распри тоже не раз выливались в открытые столкновения между сторонниками христианства и язычества, между приверженцами различных течений в самом христианстве.

Сельский плебс составляли свободные крестьяне, жившие за стенами городов (extra muros) и обычно объединенные в общины. Это были мелкие земельные собственники, свободно (по крайней мере, официально) распоряжавшиеся своим имуществом и произведенными ими продуктами труда после уплаты всех причитавшихся налогов. Положение крестьян зависело от местных условий. Так, свободные крестьяне почти исчезли в Египте, но довольно много их жило в Малой Азии. В целом этот слой в Римской империи все более уменьшался. Могущественные крупные землевладельцы все чаще и успешнее стремились закабалить крестьян, лишая их не только имущества, но и свободы. Императорам пришлось издавать специальные законы, гарантировавшие свободу сельскому плебсу. Все больше крестьян превращалось в колонов.

Колонат был развит в Риме издавна. Колонами были свободные крестьяне, которые брали в аренду землю у землевладельца, в том числе у императора, и обрабатывали ее обычно за долю урожая. Обе стороны при необходимости имели право расторгнуть договор об аренде, но арендаторы могли это сделать только после внесения всех причитавшихся платежей. С ухудшением экономического положения колоны все меньше могли воспользоваться этим своим правом и были вынуждены не только оставаться на арендованной земле всю жизнь, но и передавать эту аренду своим детям. Колон, таким образом, оказывался тесно привязанным к своему участку и его владельцу.

С течением времени такое положение легализовалось. Колоны были прикреплены к земле и не могли ее покидать. Это были приписанные колоны. Они не были рабами и официально считались свободными людьми, но на деле их свобода была резко ограничена: их нельзя было продать, как рабов, но с продажей земли они тоже переходили к новому владельцу; они имели право завести семью, и их дети тоже становились колонами; могли обладать своим имуществом и передавать его по наследству, но не могли его отчуждать без согласия своего господина, — поэтому их часто называли «рабами земли» (servi glebae), а их положение приравнивалось к рабскому. С другой стороны, землевладельцы не имели права произвольно повышать арендную плату или тем более сгонять колона с земли. Они осуществляли patrocinium над своими колонами, т. е. оказывали им всяческое покровительство в обмен на выполнение теми своих обязанностей, в том числе платили государству налоги колона и защищали его как от разбойников, так и государственных чиновников. Колона нельзя было призвать в армию без согласия его господина. Но тот, кто с этого согласия вступал в армию, или входил в духовное сословие, или даже (тоже, естественно, с согласия господина) становился декурионом, колоном быть переставал. Колоны, жившие на императорских землях, находились в более привилегированном положении, чем те, кто «сидел» на частных землях. Императорских колонов, в частности, во времена Валентиниана I вообще нельзя было призвать в армию. Пользовались они и налоговыми льготами. Некоторое время существовали еще и так называемые свободные колоны (coloni liberi), они не прикреплялись к земле, а официально могли, как и прежде, свободно уйти со своей земли, но только после выполнения ими всех своих обязательств по отношению к землевладельцу.

Наследственная аренда, о которой говорилось выше, была нс единственным источником колоната. Колонами становились люди, более или менее добровольно перешедшие под покровительство сена юра, или чиновника, или императора, обменивая свою свободу на защиту покровителя. Оказавшись в тяжелом положении, многие крестьяне отдавали свои участки крупному землевладельцу и получали их снова от него, но уже работая на них в качестве колона и, соответственно, уплачивая арендную плату. Если кто-либо добровольно обрабатывал чужую землю в течение 30 лет, тот тоже автоматически становился колоном. Колонами являлись вольноотпущенники. Если раньше бывший раб, превращаясь в клиента своего бывшего владельца, приобретал, однако, относительную свободу и мог сам определять свою судьбу, то теперь он становился колоном и должен был, как и другие колоны, пожизненно и наследственно «сидеть» на земле господина. Наконец, многие военнопленные или другие варвары, оказавшиеся на территории Римской империи, тоже поселялись на правах колонов. Впрочем, последние, видимо, все же обладали более широкими правами. Колоны, «сидевшие» на императорской земле, занимали более высокое общественное положение, чем колоны частных лиц.

Фактически положение колонов все более сближалось с положением рабов. Это признавали не только публицисты, но даже законодатели. Но все же существовало очень важное юридическое различие между этими двумя группами эксплуатируемых. Раб был собственником другого человека, а колон приписывался только к земле и сохранял статус свободного человека. Обращение колона в рабство являлось наказанием за преступление, главным образом за самовольный уход с земли. Различие между свободным и несвободным статусом оставалось кардинальной характеристикой римского общества.

Рабы по-прежнему играли довольно значительную роль в социальной и экономической жизни империи. Раб оставался абсолютно несвободным человеком, не будучи субъектом права, а только его объектом. Его владелец мог его продавать, дарить, передавать по наследству. Раб официально не имел ни семьи, ни имущества. Господин мог ему позволить иметь жену и детей, более того, это весьма поощрялось, ибо раб, рожденный в доме (verna), считался более верным и надежным. Но это являлось лишь сожительством, не влекло за собой никаких юридических последствий и могло быть в любой момент расторгнуто владельцем. Последний мог также передавать рабу какое-то имущество, тот свободно им распоряжался (без права отчуждения), но оно не становилось его собственностью, а являлось пекулием, т. е. собственностью прежнего господина, которую тот по своему свободному желанию передавал в хозяйствование подчиненному лицу. Фактически владелец пекулия (раб) становился как бы «продолжением руки» официального собственника (рабовладельца).

Наличие пекулия делало раба подобным колону. Вообще в это время при сохранении юридических различий социальное положение рабов и колонов практически было одинаковым. Те рабы, кто обслуживал лично своего хозяина и его семью, находились почти в том же положении, что и раньше. Но те, кто был занят в производстве (сельском хозяйстве, ремесле), занимали в обществе фактически иное положение. Рабы уже могли совершать те или иные сделки, и они признавались законом, хотя официально при этом требовалось согласие господина. Признавались долги, сделанные рабом во время своей производственной деятельности, даже право рабов иметь своих рабов. Некоторые рабы становились достаточно богатыми, а рабы императора могли вообще занимать довольно высокие посты в государстве. Особенно это относится к евнухам. Их при дворе становилось все больше, и они оказывали значительное влияние на государственную политику. Но и положение частных рабов менялось в лучшую сторону. Господин уже не мог безнаказанно убить или искалечить своего раба. При продаже рабов запрещалось разделять фактически сложившиеся семьи. Раба, прибегнувшего к статуе императора или убежавшего внутрь церкви, нельзя было силой оттуда изгнать. В утверждавшейся церковной доктрине раб признавался человеком со всеми вытекавшими отсюда последствиями.

Особое положение в социально-политической структуре Римской империи занимало христианское духовенство. Оно обладало значительными привилегиями. Клириков, включая монахов, не призывали в армию,[223] они освобождались от городских обязанностей и уплаты налогов. Епископы при передвижениях имели право пользоваться государственной почтой. Высшие церковные иерархи входили в состав консистория. Обладая собственной организацией, Церковь оказывается автономным элементом римского общества и государства, в то же время тесно с ними связанным.

Социальный состав христиан не отличался от общей социальной структуры Империи Как и в государственном аппарате, в церковной иерархии люди из низших слоев имели возможность проникнуть на самые «верхи#. Известно, что некоторые епископы были совершенно неграмотными. Один из испанских епископов был нас только невежественным, что принял мошенника за воскресшею Христа, какие люди явно были выходцами из низов населения. Однако большинство епископов имели более высокое происхождение. Они, как правило, принадлежали к провинциальной или городской знати, получали хорошее (обычно риторическое) образование и порой являлись учителями красноречия. Так, из знатной малоазийской семьи вышли Василий Кесарийский (Великий) и его брат Григорий Нисский, получившие прекрасное риторическое и философское образование и ставшие в конечном итоге одними из крупнейших христианских богословов того времени. Не менее образованным был друг Василия Григорий Назианин. Отцом Амбросия являлся префект претория для Галлии, в резиденции которого в Августе Треверов и родился будущий медиоланский епископ, сделавший сначала блестящую светскую карьеру, а затем ставший наиболее авторитетным иерархом Запада. Амбросий сыграл решающую роль в обращении Августина. Тот происходил из куриалов и тоже получил хорошее образование. Из военной среды вышел Мартин Турский. Разное происхождение влияло и на взгляды, и на поведение церковных иерархов и Церкви в целом, однако считать церковных деятелей лишь выразителями интересов того слоя, из которого они вышли, нельзя. Христианское духовенство имело свои интересы, мораль, модели поведения. Все это закреплялось и собственными церковными установлениями, прежде всего соборными решениями, и законами государства. Духовенство вполне можно рассматривать как определенное сословие Поздней империи.

Социально-экономическое устройство. Кризис конца II — первой трети III в. и в еще большей степени «военная анархия» нанесли тяжелый удар римской экономике и социальным отношениям. Многие ранее процветавшие регионы пришли в запустение. Это относится и к Италии, до того являвшейся центром римского мира, а также к таким глубоко романизованным регионам, как Южная и Восточная Испания и Южная Галлия. Происходит смещение центра экономической активности в более отсталые районы. В них быстрее возрождается хозяйство. Соответственно, перемещаются многие торговые пути.

В III в. полностью развалилась римская финансовая система. Ее не очень удачно пытался возродить Диоклециан. Константин создал совершенно новую систему, затем развитую его сыновьями.[224] Эта реформа в целом оказалась довольно действенной и способствовала восстановлению денежного обращения в Империи. В отдельных своих чертах она даже пережила Римскую империю. Однако вес серебряной монеты все более уменьшался, а позже она перестала существовать. Девальвировалась и бронзовая монета, ее курс по отношению к солиду определялся конкретной экономической ситуацией в данном месте и в данное время и менялся почти ежедневно, что делало пользование ею весьма затруднительным. И только золотой солид и его фракции продолжали оставаться более или менее полновесными, и постепенно все расчеты стали производиться в золотой монете.

Преобладание золотых монет говорит о начавшемся крахе рыночной системы, ибо для постоянного оборота золото малопригодно. Золотые монеты все больше становились либо средствами платежа налогов и выплаты даров чиновникам и солдатам, либо предметами накопления. Об этом крахе свидетельствует и открытое вмешательство императорской власти в экономику государства, как это было впервые сделано Диоклецианом. И позже императоры не раз вмешивались в хозяйственные вопросы, регламентируя своими законами деятельность представителей тех или иных профессий, таких, к примеру, как булочники, лесники или торговцы. Более того, если раньше государство хозяйством почти не занималось (исключением была, пожалуй, только чеканка монеты), то теперь появляется государственный сектор римской экономики. Император всегда был одним из самых крупных землевладельцев. Только в двух африканских провинциях ему принадлежало 15 000 км² земли, что составляло не меньше ⅙ всей провинциальной территории. В сирийском городе Кирра тоже почти ⅙ всей земли была императорской. Но раньше существовало четкое различие между государственной землей, принадлежавшей всему римскому народу (часто называемой по-прежнему ager publicus), и собственностью императора и его семьи (patrimonium). Начиная со времени Септимия Севера обе эти категории начинают сливаться в res privata, и управление всеми землями осуществляется специальным высокопоставленным чиновником — comes rerum privatorum. Доходы с этих земель шли как на личные расходы императорской семьи, так и в казну. Так что «приватные земли» надо рассматривать именно как государственный сектор сельского хозяйства. Среди них выделялся «божественный дом», предназначенный непосредственно для снабжения императора и его семьи. Его территории располагались в Африке и Каппадокии в Малой Азии. Все «приватные земли» обычно сдавали в аренду, а у арендаторов их обрабатывали рабы и особенно колоны.

Еще большую роль играл государственный сектор в ремесленном деле. В эпоху Ранней империи при каждом легионе имелись свои оружейные мастерские, подчинявшиеся его командованию, но основную часть необходимого, включая вооружение, легионеры покупали у частников. Сначала крах, а затем довольно медленное возрождение такого производства заставили императоров создавать государственные мастерские, не только оружейные (fabricae), но и текстильные, которые тоже обслуживали армию и государственный аппарат. И хотя часть необходимого солдаты и чиновники по-прежнему покупали сами, основную массу всего нужного они получали из государственных мастерских. В распоряжении государства находились также мастерские по изготовлению пурпурных тканей и папируса, и никому более не разрешалось этим заниматься. Оно владело также некоторыми карьерами и рудниками. В этом в принципе нет ничего нового, но раньше карьеры и рудники сдавались в аренду, а теперь государство часто эксплуатировало их само. И в рудниках, и в карьерах, и в мастерских в значительной степени использовался принудительный труд государственных рабов и осужденных преступников. В мастерских, кроме рабов, работали и свободные люди, но они приравнивались к солдатам, подчинялись очень строгой дисциплине и не имели права бросать место работы.

Частью государственного сектора экономики являлся и наземный транспорт (cursus pubicus). Из довольно скромной государственной почты он превратился в развитую отрасль хозяйства, имевшую также большое политическое и военное значение. Ее важными элементами были дороги и станции, а рабочая сила и транспортные средства, включая лошадей или ослов, либо реквизировались у частных лиц, либо поставлялись ими в качестве государственной повинности. Такой же повинностью были содержание и своевременный ремонт дорог и станций. Что касается водного транспорта, то он был делом частных навикуляриев, но те должны были значительную часть времени бесплатно работать на государство, за что получали право в остальное (гораздо меньшее) время трудиться на себя. Чтобы государство всегда было обеспечено водным транспортом, навикуляриям было запрещено отказываться от своего дела, а их дети наследовали и их ремесло.

Таким образом, важной чертой экономической жизни эпохи Поздней империи становится большая и все возраставшая роль в ней государства. Вместе с чиновничьим аппаратом оно оказывается теперь активным хозяйствующим субъектом. И это резко отличает экономическую ситуацию в Поздней империи от времен республики и Ранней империи. Надо, однако, подчеркнуть, что во всеобщем валовом продукте Империи этот сектор экономики играл далеко не решающую роль.

Хотя Римская империя была в первую очередь государством городов, сельское хозяйство всегда играло в ней значительную роль. Кризис конца II — начала III в. и последующая «военная анархия» нанесли городам, городскому ремеслу и торговле тяжелый урон. Начавшееся еще накануне кризиса постепенное перемещение центра тяжести хозяйственной деятельности в «деревню» резко ускорилось. Даже на сохранившихся или восстановленных городских рынках главными товарами являлись зерно, вино, масло и другие сельскохозяйственные продукты. Сельское хозяйство становится важнейшей сферой экономики. И социальные отношения здесь определяют общественное устройство Римской империи в это время. А в этой сфере произошли качественные изменения. В ходе кризиса огромная часть мелких и средних собственников разорилась, и их владения были поглощены крупными собственниками. В Поздней империи именно крупная собственность определяет сельскохозяйственный пейзаж эпохи.

Самым крупным землевладельцем, как уже отмечалось, был император. Наряду с императорской существовала и частная крупная собственность, формой которой становится латифундия. Владельцев латифундий все чаще называли магнатами. В основном это были сенаторы различных рангов. Сенаторские владения были выведены из-под юрисдикции городов. Латифундии все активнее наступали на городские земли и становились основными производителями продовольствия. Центром латифундии являлось господское поместье, представлявшее собой целый комплекс почти дворцового типа — виллу. В ней имелись даже помещения для ремесленников, а часто и для гарнизона. Уже не только, а иногда и не столько город, сколько латифундия становится центром ремесленного производства. Виллы были хорошо укреплены и своими башнями походили на средневековые замки. Здесь жили хозяин со своей семьей и рабы, непосредственно его обслуживавшие. Впрочем, учитывая, что у наиболее крупных собственников имелось далеко не одно владение, многие такие виллы могли оставаться практически пустыми. В столь продолжительное отсутствие владельца поместьем довольно самовластно руководил управляющий, часто происходивший из особо доверенных вольноотпущенников или даже рабов.

Сельская территория поместья обычно делилась на две части: одну составляли земли, обрабатываемые рабами непосредственно под руководством управляющего, другую делили на сравнительно мелкие участки, где работали рабы, посаженные на пекулий, но в основном колоны. В отличие от рабов, живших в рабочем квартале при вилле, колоны обитали в отдельных деревнях, и этот способ поселения все больше распространялся в Римской империи. В деревню бежали многие горожане, в том числе ремесленники, не находившие применения своему труду в городе. Они, по-видимому, тоже превращались в колонов. Колонат становился господствующей, хотя и далеко не всеобъемлющей, системой эксплуатации непосредственных производителей в сельском хозяйстве. Можно думать, что в латифундиях, хозяева которых отсутствовали, доля колонов была большей, чем там, где собственник сам занимался хозяйством.

Взаимоотношения магнатов и колонов определялись не только чисто экономическими и административными факторами. Латифундисты осуществляли над своими колонами патроциний, т. е. «покровительствовали» им. Это заключалось прежде всего в том, что магнат защищал своих колонов от всяких посягательств на них и их имущество, причем не только и не столько от внешних врагов или разбойников, сколько от государственных чиновников. Колоны отдавали владельцу земли значительную часть плодов своего труда, но зато тот платил за них налоги и не допускал привлечения их к различным государственным повинностям. С целью защиты себя и своих колонов многие магнаты создавали специальные вооруженные отряды, что делало их практически независимыми от местных и даже в какой-то степени государственных властей. Оказавшись под таким «покровительством», колоны признавали и фактическое право магната вершить суд над ними и вмешиваться в их жизнь и отношения с другими колонами. И такие отношения являлись наследственными. Обладая собственной вооруженной силой, имея возможность вершить суд в своем имении, вмешиваясь не только в экономическую (в нее как раз очень редко), но и в повседневную жизнь обитателей своего имения, такой магнат на деле превращался в маленького государя, а его имение становилось не только экономической единицей, но и центром власти.

Императоры не имели достаточных сил ни для защиты рядового населения, ни для приведения к покорности магнатов. К тому же главным для государства был своевременный сбор довольно высоких налогов, и ему было легче собирать их со сравнительно небольшого числа латифундистов, чем с бесчисленной массы крестьян, и поэтому оно мирилось с наличием такого «передаточного звена» между колоном и государственной казной, как магнат. В результате империя все больше превращалась в сообщество латифундий (включая и императорские имения).

Наряду с императорской res privata и частными латифундиями существовал еще один вид крупного землевладения — собственность христианской Церкви. Как уже говорилось, в IV в. христианство стало легальной религией, которой особо покровительствовали императоры, а в конце века и единственной легальной религией. Только евреям дозволялось исповедовать иудаизм, но при этом они теряли ряд прав. Императоры и магнаты часто отдавали церквам и монастырям земли и даже целые деревни. (Особенно часто это делалось по завещанию.) Став монахами или входя в клир, люди, в том числе и сенаторы, отдавали свое имущество или его часть церкви или монастырю. Многие крестьяне, ремесленники, куриалы, стремясь спастись от гнета государственных обязанностей, отдавались под покровительство церкви. Надо иметь в виду довольно быстрое и несомненно искреннее распространение религиозности в самых широких кругах римского населения, так что не только своекорыстные, но и чистые и возвышенные помыслы толкали людей на уход в церковь или под ее покровительство и на передачу ей своего имущества. Так возникали церковные владения, обрабатываемые рабами, вольноотпущенниками и крестьянами, отдавшимися под покровительство, и все они превращались в церковных колонов. В результате Церковь стала очень богатой. Особенно в этом отношении выделялась римская церковь. Уже при Константине ее годовой доход достигал 28 800 солидов, а в дальнейшем еще более возрос. Богатели и главы отдельных церквей. Симмах иронически советовал своему разорившемуся другу принять христианство, стать епископом и этим радикально поправить свои дела. Конечно, это был язвительный выпад идейного врага, но он все же отражал и степень богатства епископов, и установившийся в обществе взгляд на него.

Церковными владениями официально управляли епископы, но на деле они поручали это делать назначенным ими и зависимым от них экономам, тоже клирикам. Труд здесь был организован в принципе так, как и во владениях светских магнатов. Авторитет епископов в это время становится непререкаемым не только в вероучительных вопросах, но и в самых разных аспектах земного бытия. Епископ творит суд в не меньшей мере, чем латифундисты. Более того, его суд и все другие решения признают все христиане его епархии, а таковыми становилось большинство населения. Авторитет Церкви еще более увеличивался по той причине, что значительную часть своего имущества она тратила на благотворительность, поддерживая и защищая бедняков. Церковь, таким образом, оказывается не только духовным и экономическим центром, а и политическим.

Все три формы крупного землевладения обладали общими чертами: первая — сочетание крупного землевладения и мелкого землепользования; вторая — наследственное закрепление работников за землей и установление собственности землевладельца не на работника, как это было при владении рабами, а на его труд; третья — присвоение землевладельцем, по крайней мере, некоторых функций политической власти на местах. При этом сохранялись рабство и прежняя система собственности и эксплуатации. Четвертой чертой можно считать то, что все крупные собственники стремились к автаркии, экономической независимости от внешнего мира. В латифундиях, как владениях Церкви и императорских, появлялись и многоотраслевое земледелие, и различные виды животноводства, и разного рода ремесла. Замыкаясь в своих рамках, такие владения все меньше нуждались в импорте, но стремились к экспорту. Сельское хозяйство все больше превращалось в натуральное. Конечно, говорить о полном превращении сельского хозяйства в натуральное нельзя, но тенденция к замене рынка натуральным хозяйством преобладала.

В этих условиях роль торговли, естественно, уменьшалась. Она, несомненно, существовала, но ассортимент товаров был не таким, как раньше. В ассортименте преобладали предметы роскоши. Общеимперскими торговцами были преимущественно представители Востока — сирийцы, иудеи, разноплеменные жители Александрии. Италийские и многие провинциальные купцы оказались фактически вытесненными с общеимперского рынка. Несколько иначе обстояло дело с региональной и провинциальной торговлей, вплоть до варварских вторжений имевшей довольно большое значение. Императорская власть рассматривала торговцев в первую очередь как источник денег для казны, поэтому они облагались высокими налогами; существовали различные пошлины, резко увеличивавшие стоимость товаров. И речной, и сухопутный транспорт фактически находился под контролем государства. И все же значительные торговые центры продолжали существовать. Это были обе столицы — Рим и особенно Константинополь, а также такие крупные города, как Александрия и Антиохия, а в западной части — Карфаген и в меньшей степени Лугдун. Впрочем, рынки имелись в каждом городе и даже в некоторых латифундиях, так что говорить о полном упадке торговли нельзя. Но тенденция к ее вытеснению из экономической жизни империи прослеживается довольно четко. Торговая сфера, однако, сужается не единообразно. Сокращаются сухопутные пути, но сохраняет свое значение торговля морем. Видна и вторая тенденция: вытеснение мелких торговцев, которые в новых условиях, в значительной степени определяемых более жестким государственным контролем, не могли составить достойную конкуренцию на рынке крупным.

Город по-прежнему оставался центром и торговли, и ремесла. Кроме государственных мастерских, о которых уже говорилось, имелись многочисленные частные. По-прежнему существовало значительное разделение труда, обеспечивавшее более высокую его производительность. Но число ремесленных специальностей уменьшается. Доля государственного сектора в общем объеме ремесленной продукции была не очень большой, но он оказывал значительное влияние на функционирование ремесла этого времени. Как и в торговле, здесь наблюдается, с одной стороны, укрупнение производства, исчезновение многих мелких мастерских, с другой — усиление государственного контроля над частным ремеслом. Государство не только сохранило ремесленные коллегии, но и заставило всех ремесленников обязательно стать их членами и передавать это членство своим детям, ибо это облегчало надзор за ремесленниками и сбор налогов и обеспечивало производство необходимых товаров. На развитие городского ремесла, несомненно, влияло и наличие мастерских во многих латифундиях. Многие товары, изготавливаемые городскими ремесленниками, не доходили ни до магнатов, ни до колонов.

Укрупнение мастерских вело к сокращению доли свободного труда, хотя он и не исчез. В таких мастерских главной эксплуатируемой силой оставались рабы. Это же относится к мелким и средним земельным владениям граждан городов, как куриалов, так и плебса. Можно говорить, что в сфере «города» все еще преобладал старый античный рабовладельческий уклад, но в пределах всей Империи он и абсолютно, и относительно уступал тому, что представляли собой частные латифундии, императорская собственность, церковные владения, в рамках которых утверждались совершенно другие формы взаимоотношений собственника и работника.

На землях civitates и вне их еще сохранялись и сельские общины — паги и вики на Западе, микрокосмии на Востоке. Их удельный вес в социальной и экономической жизни империи уменьшился, однако в это время появились новые элементы, связанные с общинным укладом — леты и федераты из варварских племен. Они жили общинами, и их увеличение в определенной степени компенсировало упадок собственно римскою свободного крестьянства. Правда, под римским влиянием у них все более ускорялся процесс социальной и имущественной дифференциации, но сами общины продолжали существовать.

Наконец, надо отметить, что на окраинах Римской империи и в некоторых глубинных районах Малой Азии еще были народы, жившие в родовом строе. Такими были, например, баски (васконы) на Пиренейском полуострове, кочевые племена в предполье Сахары, исавры в Малой Азии, отдельные арабские племена на границе с Сирийской пустыней и кельтские в отдаленных районах Британии. Какие-то народы уже переходили на последнюю ступень родового строя, еще недавно в нашей науке условно именовавшуюся «военной демократией», но сами его основы оставались неизменными.

Таким образом, в период Поздней империи в обществе сохранялись существовавшие и ранее различные социально-экономические уклады:

— античный, представленный мелкими и средними владениями античного типа с рабами как основной, хотя и не единственной эксплуатируемой силой, и гражданскими городскими общинами;

— крупнособственнический в виде крупных внегородских поместий императора, сенаторов и церкви, главной рабочей силой которых были рабы на пекулии, колоны и другие зависимые люди, а сами владения являлись не только экономическими центрами, но и центрами власти;

— общинно-территориальный, к нему относились сохранившиеся сельские объединения прежнего крестьянства и общины федератов и летов;

— родовой в наиболее отсталых районах.

Однако при сохранении всех этих укладов наблюдается изменение их взаимного удельного веса, роли в социальной и экономической жизни Империи. Если во времена Ранней империи преобладающим в общеимперских рамках был античный уклад, что и определяло в значительной степени принадлежность раннеимперского общества к античности, то теперь перевес был на стороне крупнособственнического. Перемещение центра социально-экономического и в значительной степени политического развития из одного региона в другой, до этого времени менее развитый, было характерно для всей истории античного мира. Но в III в. он переместился в те сравнительно менее романизованные районы Империи, где стал господствовать крупнособственнический уклад. Особенно это характерно для ее западной части. В восточной части значительную роль продолжали играть Сирия и особенно Египет, имевшие и ранее огромное значение для имперской экономики. Однако и там ведущее место занимают районы, в меньшей степени включенные в античную систему социальных отношений (например, египетская хора). В рамках крупнособственнического уклада, как и сохранившегося древневосточного, социальные отношения были уже не античными. По своим основным характеристикам они приближались, скорее, к феодальным, хотя говорить о Римской империи этой эпохи как и о феодальном государстве еще нельзя.

Абсолютная монархия и ее противоречия. Характерной чертой Поздней империи являлось несовпадение формы и содержания, видимости и реальной сути. Государство было по-прежнему республикой римского народа, но ни о каком «общем деле» говорить не приходилось. Вся власть сосредоточилась в руках императора, не имевшего никакого властного партнера рядом с собой. Официально каждый гражданин имел право обратиться к нему с жалобой или высказать свое мнение, но на деле такой возможностью обладал только плебс тех городов, которые на тот момент являлись императорскими резиденциями, включая, естественно, новую столицу Константинополь. И в этих случаях, особенно в восточной части Империи, формой такого выражения мнений были так называемые «цирковые партии», когда «боление» за тех или иных спортсменов, в основном возничих, совпадало с определенными политическими или иными пристрастиями. Старые формы выражения народного мнения, прежде всего народные собрания и сходки, этой роли уже не играли.

Являясь «общим делом римского народа», «властью Рима» (Imperium Romanum), государство по сути уже и не было римским. Рим по-прежнему считался главой римского мира, а следовательно, в идеале всей вселенной, но он потерял реальное положение столицы. Константин, как уже говорилось, создал вторую столицу — Константинополь, и этот город имел, по крайней мере, равное положение с Римом. При разделе Империи он являлся столицей ее восточной части. Да и резиденцией западных императоров Рим не был. Они предпочитали находиться либо в Августе Треверов на Рейне, либо в Медиолане в Северной Италии. Каждое посещение императорами официальной столицы являлось столь редким, что превращалось в торжественный акт. Империя, таким образом, оставалась Римской, но ее центр находился не в Риме, а сам Рим, сохраняя свое символическое значение и привилегии (последние он делил с Константинополем), все более становился второстепенным по политической значимости городом.

Определенные противоречия имелись и в положении императора. Он обладал огромной и практически безграничной властью, так как в Римской империи не существовало юридически установленного правила наследования. Такая неопределенность делала императорскую власть, несмотря на ее абсолютность, уязвимой. Попытка Диоклециана установить твердое правило наследования провалилась, что заставляло императоров принимать различные меры, чтобы все же сохранить власть в своей фамилии, создать или продолжить свою династию. Это им удавалось, поскольку и в армии, и в народе было довольно сильно династическое чувство. И все же династии того времени были не очень долговременными. Константиновская династия правила с 305 г. (если считать с получения Констанцием Хлором титула августа) до 363 г., т. е. 58 лет, «паннонская» — с 364 до 392 г., т. е. всего 28 лет, да и то начиная с 379 г. в восточной, а несколько лет фактически и в западной части государства правили Феодосий и его сыновья.

Такое положение на самом верху политической системы доминат унаследовал от принципата. И тогда ни одна династия не могла удержаться у власти надолго. Дольше всех на троне находились Антонины — почти 97 лет. Но эта династия за одним исключением состояла из усыновленных преемников. И хотя в системе принципата монархический элемент постоянно усиливался, в основном эта система оставалась дуалистической, и, будучи относительно хрупкой, императорская власть не столь сильно влияла на всю политическую ситуацию в государстве. Доминат был монистической структурой, и противоречие в положении императора оказывало значительное влияние на всю политическую систему Империи.

Поздняя империя сохранила старую сословную систему. Единственным радикальным изменением стала ликвидация всадничества. Однако и оно официально уничтожено не было, просто реформа Константина привела к растворению его высшего слоя в сенаторском сословии, а низшего — в куриальном. По-прежнему сенаторское сословие считалось высшим в государстве. Более того, императоры, как тот же Константин, всячески подчеркивали свое уважение к нему. Сохраняли сенаторы и свое имущественное превосходство в государстве. Некоторые из них могли занимать высокие должности. В результате реформы Валентиниана высшие гражданские чиновники, как действовавшие, так и отставные, включались в сенат, но в управлении государством он как орган уже практически не участвовал. Сенаторских провинций не было со времени Диоклециана. Оставшиеся магистратуры полностью потеряли свое политическое значение, сохранив почетный статус, но превратившись при этом в чрезвычайно разорительную обязанность. Создание второго сената, а затем и полное его приравнивание к первому еще более уменьшили роль этого органа. Традиционно обладая авторитетом, два сената в лучшем случае являлись городскими советами Рима и Константинополя, действуя к тому же при префектах обеих столиц. Сенаторы по-прежнему были самыми богатыми людьми, разумеется, после императоров. В связи с изменениями в экономике сенаторское сословие было ведущим в социально-экономическом плане.

Большую роль на городском уровне продолжали играть куриалы, осуществлявшие власть в civitas. Однако местное самоуправление все более ограничивалось, так что на долю городской верхушки выпадало, скорее, тяжелое исполнение обязанностей при все меньших возможностях это делать. Куриалы, относившиеся официально к honestiores, все больше становились слоем, эксплуатируемым государством. Власть в городе постепенно переходила к небольшой замкнутой группе, состоявшей из самых богатых куриалов, соседних крупных землевладельцев (порой это были одни и те же люди), епископа и других высших членов клира.

Гораздо большее значение, чем основная масса куриалов, в государстве приобретают чиновничество и офицерство, что стало следствием развития римского государства. В условиях фактической, а затем и официальной ликвидации сенатского аппарата и сокращения функции местного самоуправления удержать государство от полного распада можно было только за счет увеличения императорского бюрократического аппарата. По сравнению с временем Антонинов его численность выросла приблизительно в тысячу раз. Строго выстроенный по военному образцу (а иначе он не мог бы функционировать), в конечном итоге он подчинялся только императору. Форм и способов контроля за ним в целом и отдельными чиновниками в частности не существовало, кроме опять же императорских контролеров — нотариев и agentes in rebus. Таким образом, одна ветвь бюрократического аппарата контролировала деятельность других. Правда, официально и плебс мог высказывать свои претензии к отдельным чиновникам, включая самых высших, но сделать это мог, только обращаясь к императору. И к самому императору можно было предъявить в таком случае претензии, однако сделать это было весьма сложно.

И в государственном аппарате наблюдается то же несоответствие формального значения и реальной роли функционеров. Формально высшей ступенью в нем являлась префектура претория. Префект претория считался вторым лицом в государстве после императора. Однако со времени Константина эта должность стала не общегосударственной, а региональной. В Империи после некоторого периода неопределенности насчитывалось четыре (или три, если Иллирик фактически присоединялся к Италии, что было довольно часто до Феодосия) префекта претория. И каждый управлял своей территорией, причем подчиненных ему викариев диоцезов и наместников провинций назначал император. Большее значение имел префект претория для Востока. При Констанции до 353 г., Валенте и большей части правления Феодосия владения восточного императора ограничивались этой префектурой. В этих условиях префект претория поднимался до положения главного помощника императора по гражданской части. Однако как только под властью восточного императора оказывались и другие части государства или вся Империя, префект претория для Востока становился таким же высоким, но региональным чиновником, как и его коллеги. Гораздо большую роль в управлении государством играл руководитель императорской канцелярии (magister officiorum), в официальной «табели о рангах» стоявший гораздо ниже префекта претория. И совсем парадоксальным было положение главы «священной спальни» (praepositus sacri cubiculi). Не сразу, но относительно быстро установился обычай назначать на этот пост, как уже говорилось, евнуха, бывшего раба, презираемого имперской элитой и общественным мнением, но ценимого императором за его вынужденную верность. Поскольку важнейшие политические решения принимались непосредственно в императорском дворце, то такой «глава» мог оказывать огромное влияние на всю политику государства.

В эпоху домината Римской империи почти постоянно приходилось воевать. Если Диоклециан еще имел возможность расширять территорию государства, то его преемники были вынуждены полностью сосредоточиться на защите существовавших границ. Юлиан, правда, пытался вернуться к завоевательной политике, но его персидский поход закончился катастрофой, и в результате его преемник Иовиан был вынужден отказаться от завоеваний Диоклециана и даже от части Месопотамии, принадлежавшей Риму и до Диоклециана. Сохранение постоянной и время от времени увеличивавшейся военной угрозы требовало наличия значительной армии, а это, в свою очередь, вело к росту значимости военного элемента в жизни Империи. Как уже было сказано, в армии все большим становился удельный вес варваров. Хотя говорить о полной варваризации римской армии в это время нельзя, значение варварской части римского войска росло. Офицеры варварского, преимущественно германского происхождения все сильнее проникали в военную элиту Империи. По духу они явно становились римлянами или, по крайней мере, стремились ими стать, но общественное мнение за редкими исключениями не принимало их за таковых. Некоторые командиры, вышедшие из варварской среды, все же поднимались на самые высокие ступени имперской военной иерархии, а кто-то даже входил в сенат. Не имея возможности занять трон, они тем не менее играли огромную роль и в избрании нового императора, и в его дальнейшей политике. Во всяком случае, такие люди, как Меробауд, Баутон, Арбогаст и Стилихон, в реальной политике значили гораздо больше, чем знатные и богатые сенаторы, подобные Симмаху или Никомаху Флавиану.

С появлением в 382 г. готских федератов возникает еще одно противоречие. Они поселились на территории, официально являвшейся частью Империи и подчинявшейся императору, но жили по своим законам и обычаям, имея собственную иерархию, с имперской абсолютно не совпадавшую. «Верхи» федератов в элиту Римской империи не входили, но императоры были вынуждены с ними считаться, и само их существование оказывало на Империю большое влияние.

Таким образом, класс, экономически господствовавший в Римской империи IV в., не являлся господствовавшим в политическом плане. Это создавало сильное противоречие в Империи, устранить которое в существовавших условиях было невозможно.

Наряду с сенаторской знатью фактически появляется новая, служилая, аристократия, представленная высшей бюрократией и генералитетом. В принципе эта новая аристократия не имеет собственной экономической базы, единственный источник ее дохода — государственная служба, а это, в свою очередь, требует от государства огромных расходов. Возникший в то время государственный сектор экономики носит не производственный, а обслуживающий характер и сам требует государственного финансирования. Единственный же источник дохода государства — налоги, поэтому налоговый пресс все более усиливается, распространяясь почти на все гражданское население за исключением духовенства. Эго оказывает самое негативное воздействие на имперскую экономику. Рождается мощное противоречие между нуждами государства и нуждами экономического развития.

На практике, разумеется, многие чиновники, не только высшие» но и низшие, стремились увеличил, свое благосостояние за счет находившихся под их управлением людей, в результате чего характерной чертой времени стала всепроникающая коррупция, с которой императоры при всем своем всевластии ничего сделан, не могли. Офицеры различными способами грабили солдат, а те возмещали свои убытки за счет гражданского населения. Все это еще больше ухудшало положение практически всего населения Империи. Возникало некоторое отчуждение между населением и государством. Степень его установить трудно, и его не надо преувеличивать, но то, что это явление существовало, несомненно. Если ко времени «военной анархии» пути армии и гражданского населения фактически разошлись, то теперь расходились пути общества и государства. Церковь в некоторой степени замедляла этот процесс, но полностью остановить его в существовавших условиях не могла.

Несмотря на резкий рост численности государственного аппарата, дойти до самых низов управления он был не в состоянии, поэтому низовой ячейкой управления оставалась civitas с ее самоуправлением. Однако государство его все более ограничивало. Результатом являлась все меньшая управляемость государственной машины. С другой стороны, ведущим элементом имперской экономики все больше становилась, как уже говорилось, латифундия, которая в идеале стремилась к хозяйственной автаркии. Исчезающая заинтересованность на местах в общеимперских связях еще более подрывала государственную стабильность. В определенных обстоятельствах локальные интересы вполне могли брать верх над общегосударственными.

Императоры пытались выйти из создавшегося положения. Они искали новые формы учета локальных интересов, чтобы не допустить их конфронтации с общеимперскими, укрепить связи подданных с государством. Одной из форм укрепления государственного единства явилась система всеобщего закрепощения и насильственного наследования профессий. Вводилось жесткое правило пожизненного и наследственного прикрепления подданных к своему положению, профессиям и должностям. Оно распространялось чуть ли не на все население империи независимо от статуса и имущественного положения. Это резко снижало его социальную и экономическую мобильность и вело к преобладанию корпоративных интересов над государственными.

Другой формой стала отмеченная выше децентрализация. Власть на местах старалась быть как можно ближе к населению. Эту цель в значительной степени стремился достигнуть Диоклециан, уменьшая размеры провинций. Наместник провинции, действительно, мог более эффективно заниматься делами своей сравнительно небольшой территории. Однако большое количество таких провинций потребовало создания более высоких уровней управления — сначала диоцезов, а затем и префектур. В результате резко вырос чиновничий аппарат, что привело к увеличению расходов на его содержание. А это еще более ухудшило положение самых широких масс населения и нанесло новый удар экономике. Существование военной угрозы заставляло концентрировать военные силы в наиболее опасных местах и создать, в конце концов, региональное командование. В условиях, с одной стороны, возраставшей тенденции к местной автаркии, а с другой — постоянных военных угроз управление огромной Империей из одного центра становилось почти нерешаемой проблемой. А это, как уже говорилось, заставляло децентрализовать управление и на самом высоком уровне — императорской власти. Римская империя фактически распадается на две, а порой и на три части. Сначала создаются два уровня высшей власти — августы и цезари, а затем и одни лишь формально равноправные августы. После 364 г. говорить о целостности государства было уже практически затруднительно, хотя чувство единства, несомненно, сохранялось.

Формирование абсолютной монархии было неизбежным следствием крушения системы принципата. В то же время, отрываясь от социального базиса, эта монархия превращалась в самодовлеющую силу. В результате в Римской империи в политическом и социальном плане возникли мощные противоречия, разрывавшие Империю. Она разделилась на два отдельных, хотя и связанных друг с другом государства. Каждое из них искало свои пути преодоления этих противоречий.

В таком огромном государстве, как Римская империя, различия между отдельными регионами, естественно, не могло не существовать. По-прежнему различаются, условно говоря, западные (латиноязычные) и восточные (грекоязычные) провинции. Раздел Империи между западными и восточными императорами еще более углубил различия между этими двумя основными регионами,[225] но и внутри них тоже существовали различные области.

Италия и Рим. Центральное положение в западной части Империи, естественно, занимала Италия. В период кризиса III в. в ней намечается, а в IV в. становится совершенно ясным разрыв между ее северной частью, более или менее совпадавшей с бывшей провинцией Цизальпинской Галлией, уничтоженной Августом, и основной частью Апеннинского полуострова. Диоклециан при проведении своей административной реформы сделал из этого вывод. Хотя вся Италия официально составила один диоцез, образованный из нескольких регионов (а фактически провинций), она была разделена на две части — Городская (Urbicaria) и Аннонарная (Annonaria). Позже это деление было закреплено созданием двух отдельных диоцезов с теми же названиями, подчеркивавшими главное назначение обеих частей: одна — снабжать Город, т. е. Рим, другая — двор, чаще всего находившийся в Медиолане, где располагалась и резиденция викария сначала всего диоцеза, а затем Аннонарной Италии. К последней была присоединена большая часть альпийских провинций, а к Городской — Сицилия, Сардиния, Корсика. Вместе с диоцезом Африкой они составили префектуру Италию. Рим официально был выделен из диоцеза и управлялся, как и раньше, префектом Города, принадлежавшим к сенаторскому сословию. Викарий Городской Италии также находился в Риме (он и назывался викарием Города) и по своей сословной принадлежности стоял ниже префекта, но поскольку Рим во всем полностью зависел от остальной Италии, то фактически префект подчинялся викарию.

В Римской империи существовал закон, по которому сенаторы, происходившие из провинций, должны были не менее половины своего имущества иметь в Италии. Это привело к тому, что относительно скоро там стали преобладать обширные латифундии сенаторов, не говоря уже об императорских владениях. Широко распространилась здесь и церковная собственность. Это не означает, что мелкие и средние землевладельцы были полностью вытеснены, но их роль в социально-экономической жизни страны была очень мала. Выдержать конкуренцию с крупными собственниками они не могли, и процессы, характерные для остальной Империи, действовали и в Италии. Уменьшилось и значение городов. Но эти процессы в обеих частях Италии протекали по-разному.

Апеннинский полуостров уже давно не мог обеспечить себя всем необходимым. Он фактически превратился в регион, который преимущественно импортировал товары и почти ничего не экспортировал. Особенно это касалось продовольствия. На Сицилии, ранее одной из житниц государства, снизилось плодородие. Египет становится основной продовольственной базой восточного правительства. В этих условиях главным поставщиком Италии оставалась Африка. Ее экономическая роль в это время возросла. Но свои продукты она в основном поставляла ко двору, т. е. в Северную Италию, а не в Рим и на Апеннинский полуостров. Городская Италия оказалась почти вне торговых связей. Торговцы, среди которых преобладали представители Востока, предпочитали устанавливать контакты с различными областями Средиземноморья, но не с Апеннинским полуостровом. Латифундисты вполне могли справиться с увеличивавшимися трудностями, в то время как крестьяне и городские ремесленники в этих условиях все более беднели, теряли свою независимость, а порой в отчаянии брались за оружие, становясь разбойниками.

Правительство больше почти не обращало внимания на экологию в этой части Италии, столь далекой от его конкретных интересов, и в ряде мест происходит заболачивание почвы, в том числе поблизости от Рима, а в других местах — ее выветривание. Не только зерновое земледелие, ио садоводство и виноградарство становились нерентабельными и заменялись животноводством, не требовавшим плодородной земли. Это вело к прогрессировавшему упадку земледелия, резкому повышению стоимости продуктов земледелия, в ряде мест люди покидали свои жилища. А с другой стороны, ухудшение окружающей среды и экономический упадок привели к распространению эпидемий, особенно малярии, что еще более ухудшило существовавшее положение. Экономический упадок особенно ударил по городам. В этой части Италии они еще сохранялись, но роль их, как, например, Путеол и Остии, ранее главных портов Италии, падала. Это относилось и к Риму.

Рим по-прежнему считался столицей Империи. И даже после создания второй столицы в Константинополе он остался первой столицей, Городом, и вся Империя сохраняла старое название, ее глава — император римлян, и ее жители являлись римлянами. Но на деле политическое значение Города резко уменьшилось. Двор находился в других городах, там же группировалась правящая верхушка, концентрировались основные материальные и интеллектуальные ресурсы. В Риме находился сенат, продолжавший быть символом римской государственности, но в связи с переездом правительства в другие города потерявший политическое значение и превратившийся в городской совет Рима. Знаком такого упадка явилось то, что после Константина в Риме перестали строиться общественные здания. Упало и экономическое значение столицы. Она уже не являлась центром перераспределения поступавших товаров. Среди жителей Города росла имущественная дифференциация. В связи с нахождением там сената в нем строились роскошные дома сенаторов, но частное строительство не в состоянии было полностью компенсировать отсутствие государственного. Одновременно большинство населения беднело. Наряду с 1880 особняками в Риме насчитывалось более 40 тыс. инсул, домов, сдаваемых внаем, и большинство их обитателей были бедняками. То, что Мелания, как об этом говорилось, не могла продать свой дом из-за его высокой цены, говорит не только о богатстве ее семьи, но и об отсутствии финансовых возможностей у многих римлян, даже у относительно богатых. Многие жители вынуждены были вести подсобное хозяйство, для которого порой занимали места в черте города. Происходила определенная рустификация Рима. Он оставался одним из крупнейших городов империи, но его население резко уменьшалось: если в I в. оно составляло приблизительно 1 млн человек, то в IV в. не превышало 350 тыс., из которых 120 тыс., т. е. больше трети, получали бесплатный хлеб, что было знаком их нахождения за чертой бедности.

В известной мере значение Рима возросло с распространением, а затем и с официальным введением христианства. Римский епископ, которого все чаще называли папой, являлся главой христианских церквей всей Италии, но он все настойчивее претендовал и на главенство во всем христианском мире. Эти его претензии встречали сопротивление, особенно на Востоке, но тем не менее авторитет папы рос, и Рим многие рассматривали как столицу не только Империи, но и христианства. Императоры считали необходимым строить в Риме роскошные церкви, своим видом воплощавшие бы преимущество Рима как христианской столицы. Еще до своего крещения и официального переноса столицы в Константинополь Константин стал строить базилику Св. Петра на месте могилы этого апостола. Он же выделил участок земли для сооружения церкви Св. Иоанна Латеранского. В Риме появлялись и другие церкви. Он становился не столько политическим и экономическим центром, сколько религиозным, но и в этом качестве даже в самой Италии вынужден был делить свою роль с Медиоланом, и медиоланские епископы, такие как Амбросий, порой оказывались более авторитетными, чем римские папы. В Риме же сложилось парадоксальное положение. Город внешне становился все более христианским, его епископ претендовал на власть над всеми христианами, и эту его претензию с теми или иными оговорками все более признавали единоверцы, по крайней мере на Западе, но значительная часть сосредоточенной здесь сенаторской знати, интеллигенции и населения все еще оставалась языческой, ориентируясь не на весьма печальное настоящее, а на великое прошлое Рима.

Совсем иное положение сложилось в Аннонарной Италии. BIII в. Северная Италия являлась одной из наиболее уязвимых частей Империи. Время от времени сюда вторгались варвары, через нее пытались прорваться к Риму претенденты на трон. Это заставляло императоров, особенно Галлиена, обращать особое внимание на эту часть Италии. Здесь укреплялись города, оставшиеся не только административными, но и социально-экономическими центрами. Важное значение приобрели Медиолан, фактическая столица западной части Римской империи, и Аквилея, превратившаяся в основной пункт связи Италии с Дунайским и Балканским регионами, игравшими в это время значительную роль. Стремясь обеспечить всем необходимым двор, высшее чиновничество, армию, сосредоточенные в Северной Италии, императоры заботились о сохранении этим регионом экономического значения. В плодородной долине Нада в большей мере сохранялись независимые владения крестьян. К ним присоединялись поселения пленных варваров, например аламанов, составивших особую группу трибутариев, т. е. лиц, обложенных специальным налогом. Тем не менее и здесь широко распространялись латифундии. Чиновники, связанные с императорским двором, и другие люди, в той или иной степени получавшие дивиденды от его нахождения в этом регионе, вкладывали значительную часть своего капитала в землю, скупали ее у мелких и средних крестьян, используя их задолженность, а то и просто творили произвол, создавая свои сравнительно обширные имения. В условиях упадка сухопутной дорожной сети река Пад, судоходная на значительной части своего русла, являлась превосходным средством сообщения с внешним миром и важнейшим торговым путем. По нему прежде всего в Медиолан везли разные товары, для которых фактическая столица открывала огромный рынок. Можно говорить, что в IV в. Аннонарная Италия была одним из процветавших регионов империи, но определялось это не столько социально-экономическими процессами, сколько административно-политическими условиями.

Африка. Провинции Северной Африки к западу от Египта (и примыкавшими к нему двумя ливийскими провинциями), кроме самой западной Тингитанской Мавретании, образовывали диоцез Африку, входивший в префектуру Италию.

В экономическом плане этот диоцез являлся одним из наиболее развитых регионов Империи, к тому же в меньшей степени, чем другие ее западные территории, пострадавший от хаоса «военной анархии», и одним из самых урбанизированных. Особенно в этом отношении выделялись Проконсульская Африка и расположенная к югу от нее Бизацена, до реформы Диоклециана составлявшие одну провинцию — Африку. Плотность городов здесь была выше, чем во многих других западных провинциях Римской империи. Заметно выделялся Карфаген с его населением в несколько сот тысяч человек и площадью более 400 га, самый крупный город римского Запада за пределами Италии. Другие африканские города были меньшими и по размерам, и по значению. Наиболее крупный из них — Лептис Магна — имел население приблизительно в 30 тыс. и городскую территорию более 80 га.

Африканские города казались весьма процветающими. В них не прекратилось строительство, они по-прежнему являлись ремесленными и торговыми центрами. Более того, в некоторых городах, например в Тамугади, возникли новые ремесленные пригороды. Однако в структуре городов происходили важные изменения. В ходе романизации африканские города приобрели обычный римский вид.

Их центрами, как и в остальных городах, стали форумы, которые были сосредоточением не только торговли, но и политической активности. Но теперь они покидались и перестраивались. Центры местной торговли переносились в другие места города, что свидетельствует об упадке муниципальной жизни.

Упадок муниципальной жизни, однако, не означал, что она совсем исчезла. Городское самоуправление внешне сохранялось в тех же формах, что и в предыдущую эпоху. Даже народные собрания в ряде случаев оставались официальными источниками полномочий местных магистратов. Продолжали действовать курии и городские магистраты, хотя дуумвиры подчинялись кураторам. Куратор города назначался императором, хотя обычно он принадлежал к высшим слоям местного населения. Несмотря на все углублявшуюся христианизацию, в африканских городах продолжало существовать местное жречество, и обладание жреческим достоинством высоко ценилось городской верхушкой. Однако реально не курии как органы местной власти, а отдельные богатые куриалы инициировали и финансировали городское строительство. Курия как коллегиальный орган самоуправления уступила место небольшому числу наиболее богатых горожан. Они в основном монополизировали и городские магистратуры.

Процветание африканского города было в огромной степени основано на его роли как экспортера сельскохозяйственной продукции. Особенно это относилось, естественно, к Карфагену. В это время хлеб и другие продукты из Египта преимущественно направлялись в новую столицу — Константинополь. С другой стороны, пришло в упадок изготовление оливкового масла в Южной Испании, которая в I–II вв. являлась основным его поставщиком для Рима и армии. В этих условиях Африка стала главной продовольственной базой Рима, Италии, армии, бюрократии, частично других западных провинций. Отсюда и бросавшееся в глаза процветание Проконсульской Африки, Бизацены и некоторых других районов Северной Африки.

С сельским хозяйством было связано и большинство горожан. Города с их территориями, иногда довольно обширными, представляли собой античный сектор социально-экономической жизни. В них, несмотря на происходившие изменения, сохранялся гражданский коллектив. Горожане именно как граждане данной civitas владели земельными участками на ее территории. Город по-прежнему оставался высокороманизованным организмом. Характерно, что, в то время как в большинстве других регионов, включая Рим, люди упрощали свои имена, которые все более сводились только к когномену, в Африке сохранялось употребление гентилиция, что сближало их номенклатуру с более ранней системой римских имен.

Горожане-землевладельцы, несомненно, вносили свой вклад в процветание региона, но все же большую часть необходимой продукции давало крупное землевладение. В Северной Африке издавна находилось большое количество императорских владений. В свое время Нерон конфисковал имения шести богатых землевладельцев Африки, составлявшие половину всей земли этой провинции. Для Поздней империи характерно уменьшение императорского домена, но и после этого он составлял ¹/₅ территории Проконсульской Африки и ¹/₇ территории Бизацены. Однако именно эти владения в наибольшей степени ощутили кризис. По разным причинам значительная часть императорских земель забрасывалась и превращалась в agri deserti (пустующие поля), не приносившие никакого дохода. Чтобы повысить доходы, императоры стали избавляться от таких земель. Значительную их часть они отдавали в аренду. Так делалось и раньше, но тогда речь шла о крупных арендаторах (conductores), затем выступавших в качестве арендодателей. Теперь же земли раздавались более мелким арендаторам, многие из которых сами вели хозяйство. Другую часть своих владений императоры продавали. Покупка императорских земель стала одним из источников создания частного крупного землевладения.

Владельцами крупных имений, по существу латифундий, являлись в первую очередь сенаторы. Так, в африканских провинциях имели свои владения и Симмах, и Мелания с мужем. Начиная с правления Септимия Севера, африканская знать все чаще включалась в сенат, и в III–IV вв. она составляла значительную часть западной сенаторской аристократии. Часть африканских сенаторов активно участвовала в политической жизни Империи и поэтому не имела практической возможности непосредственно заниматься своим хозяйством. В таких случаях всеми делами в имении ведал управляющий. Но многие сенаторы предпочитали воздерживаться от общеимперских дел и оставались жить в своих владениях. Сенаторские и императорские имения обрабатывались преимущественно колонами. Колонат стал развиваться в Африке раньше, чем в других регионах Римской империи, особенно в императорских владениях. Значительным социальным институтом он стал уже, по крайней мере, во второй половине II в., а в последующее время еще более распространился. Но и рабы также использовались в крупных имениях. Кроме сельского хозяйства, они были заняты в еще большей степени в поместном ремесле.

Владения африканских землевладельцев превращались в крупные и самостоятельные экономические центры, которые в принципе могли обеспечить себя всем необходимым. Конечно, владельцы, да и значительная часть арендаторов, нуждались и в других товарах. Источником их поступления являлась торговля. В этот период африканские товары, как показывают прежде всего находки керамики, занимали первое место на рынках западной части Империи. С восточной частью Северная Африка была связана гораздо меньше. В то же время в крупных владениях наблюдалась явная тенденция к автаркии. В них имелись и свои ремесленники, и даже свои вооруженные силы. Сами имения начинали укрепляться и превращались в некое подобие будущих средневековых замков. Это было вызвано не только страхом перед нападениями берберов, но и стремлением отгородиться от окружающего мира, своеобразным знаком самостоятельности владельца. В то время как античный уклад сохранился в основном в Проконсульской Африке и Бизацене, сенаторские латифундии были более всего распространены в Нумидии.

И на территориях городов, и вне их сохранялись крестьянские общины. Их роль в общей экономике региона уменьшилась, но они еще существовали. Прежние свободные крестьяне все больше превращались в колонов, но сокращение этого социального слоя компенсировалось раздачей земли ветеранам, часть которых оседала вне городов и объединялась в поселения общинного типа. Военные реформы Диоклециана и Константина привели к появлению в приграничной зоне поселений воинов-пограничников, основанных по античной общественной модели. Они едва ли участвовали в общей экономической активности, поскольку их целью было самообеспечение.

Важную роль в жизни Северной Африки играли берберы. Эти племена довольно часто вторгались на римскую территорию, и римляне во второй половине III в. даже покинули ее часть, уступив местным племенам, однако полностью отгородиться от них они не смогли. Много берберов жило и в пределах римских провинций. Часть их, по-видимому, уже отрывалась от племени и включалась в систему римских социально-политических отношений, но большинство еще было объединено в племена, видимо, сохранявшие собственную структуру, но подчинявшиеся римской власти и платившие налоги.

Социальное расслоение внутри берберских племен было довольно значительным. Из берберов, еще сохранивших свой язык, рекрутировались пограничники, находившиеся в Триполитании.[226] Они явно принадлежали к более низшим слоям варварского общества. Некоторые берберы, жившие на римской территории, как, например, люди из племени арзугов в Триполитании, являлись колонами в латифундиях.

С другой стороны, известны довольно сильные и богатые вожди, имевшие собственные имения, обладавшие значительными богатствами и строившие себе пышные мавзолеи. Один такой «царек» (regulus) — Нубель в Мавретании, происходивший из племени юбаленов, — сумел объединить под своей властью довольно большое количество местных племен, создав сравнительно крупное государство, во внутренние дела которого римские власти при жизни самого Нубеля предпочитали не вмешиваться. Возможно, что государство Нубеля не было исключением, и такие более или менее обширные объединения существовали в разных местах Африки, однако они не были прочными.

После смерти Нубеля его многочисленные сыновья вступили в борьбу за наследство, что дало местным властям (в данном случае уже упомянутому в свое время Роману) возможность и повод вмешаться в дела его государства, стремясь привести к власти угодных им людей из потомства. Это привело к выступлению одного из сыновей Нубеля — Фирма. Его восстание было подавлено, в том числе и с помощью его собственного брата Гильдона. Сохранилось ли после этого государство Нубеля и его сыновей, сказать трудно. Скорее всего, оно было ликвидировано. Сам же Гильдон, перейдя на римскую службу, стал командующим всеми войсками Африки (cornes et magister utriusque militiae per Africam) и владельцем чрезвычайно обширных имений.

Западноевропейские провинции. Заальпийские провинции Империи были объединены в префектуру Галлию. В нее входили диоцезы Британия, Галлия, Виеннский диоцез (или Семь провинций) и Испания, и в последний входили не только испанские провинции, но и Тингитанская Мавретания на самом западе римской Африки.

Здесь везде, кроме границы, широко распространились усадьбы-виллы, являвшиеся центрами обширных латифундий. Они окружались стенами, становились настоящими укреплениями, как это было особенно в Африке. В Южной и Восточной Испании и в Южной Галлии латифундии, как правило, возникали в результате слияния нескольких небольших имений, зачастую ранее принадлежавших разным собственникам. Большинство владельцев латифундий — новые люди, не связанные со старой городской и провинциальной элитой.

Города в этой зоне не исчезли, но территориально сократились, как это видно на примере Немавса и Арелата в Галлии или Тарракона в Испании, где еще в V в. имелись разрушения III в. Потеряли свое значение такие символы городской жизни, как театры, — в Малаке и Арелате они застраивались жилыми домами. Из городов процветали резиденции императоров или, хотя и в меньшей степени, административные центры. Другие города, ранее игравшие значительную роль в экономической и политической жизни империи, приходили в упадок, но сама муниципальная организация сохранилась. Власть города по-прежнему распространялась на окружающую территорию, хотя та и уменьшилась из-за развития частных латифундий и императорских имений. За городами сохранилось право и даже обязанность иметь свои вооруженные силы. Экономическое значение города упало. С росшей хозяйственной автономией крупных имений и упадком торговли уменьшилась роль городского рынка. Некоторые виды ремесла, исчезнувшие в III в., так и не возродились. Другие снова набрали силу, например производство керамики и стекла (последнее особенно на Рейне), но качество изделий значительно уступало изготавливавшимся во II в.

Таким образом, в романизованной зоне сосуществовали античный и латифундиальный уклады. Носителем первого оставался город, который в рамках древности не феодализировался.

Особо надо выделить зону границ. Эта территория уменьшилась, так как в III в. римляне покинули Декуматские поля в Германии и Дакию на правом берегу Дуная. На римском берегу Рейна преобладали воины-пограничники — limitanei, бывшие одновременно и землевладельцами. Их средние владения размером около 400 югеров находились в основном в пограничных провинциях. Постоянная угроза со стороны варваров и сознательная политика правительства, видевшего в воинах-землевладельцах, лично заинтересованных в защите границы, оплот от вторжений, не давали возможности развиться здесь крупному землевладению. Только в тылу вокруг Августы Треверов в Галлии возникло императорское хозяйство. В условиях экономического упадка и общей натурализации экономики рейнские пограничники не могли рассчитывать на приток товаров из других провинций, поэтому здесь произошло возрождение местного ремесла. Хозяева имений старались производить все необходимое, даже порой добывали и обрабатывали железную руду. Средние владения, где трудились рабы (а не колоны), стремились к такой же экономической самостоятельности, что и огромные латифундии.

В IV в. центр экономического и социального развития передвигается в зону, бывшую в I–II вв. менее романизованной. Здесь и раньше городов было немного, а теперь большинство из них пришло в упадок. Однако в Британии параллельно с упадком более крупных городов наблюдался рост мелких, которые и становились центрами притяжения окрестного населения. В целом все же на первое место выдвигалась сельская округа. Это подтверждается интересным явлением. В большей части Галлии исчезали из употребления старые названия городов. Теперь чаще стали говорить не о городе, а о civitas, центром которой этот город был, а сам город как бы смешивался с округой. Так, Лютецию стали называть Цивитас паризиев (отсюда Париж), Дурокортор — Цивитас ремов (Реймс), Августорит — Цивитас лемовиков (Лимож) и т. д. В экономике этой зоны ведущую роль играли латифундии, обрабатываемые колонами. В ряде случаев значительное место, особенно в районах рудников, занимала императорская собственность. Таким образом, здесь господствовала крупная внегородская собственность.

Хозяева латифундий включались в экономически господствовавшую элиту Поздней империи. Большинство их не было связано с прежним правящим слоем. Так, происхождение императора Феодосия можно проследить только до деда Гонория. Отец видного поэта, политического деятеля и крупного землевладельца Авзония был скромным врачом, не очень-то хорошо знавшим латынь. Испанец Ацилий Север, поддержав в гражданской войне Константина, с его победой поднялся до самых верхов аристократии. И все эти люди были не потомками италийских переселенцев, а представителями местного населения, особенно его знати.

Кризис античного общества, нанеся удар элементам римского мира, существовавшим в этой зоне, способствовал развитию туземного, состоявшему в первую очередь в преобразовании местных социальных структур. В Испании оно шло в двух направлениях: превращение родовых общин в территориальные и образование латифундий. В Галлии сельские объединения исчезали, растворяясь в латифундиях.

Развитие туземного мира вызвало к жизни так называемое «кельтское возрождение». Об этом можно судить, в частности, по керамике: сосуды римского типа заменялись иными, воспроизводившими формы и украшения доримского времени. Другое проявление этого «возрождения» — возобновление почитания местных божеств.

Надо, однако, иметь в виду, что вся эта территория оставалась в составе Римской империи. Здесь стояли римские войска, остававшиеся, несмотря на варваризацию, существенным элементом римского общества. Все население жило по римскому праву. Экономические связи с другими частями государства ослабли, но не прервались полностью. Языком населения оставался латинский. Местные латифундисты включались в элиту именно римского государства. Таким образом, речь идет не столько о победе туземного мира над римским, сколько о слиянии ослабевшего римского и усилившегося туземного в один, обладавший качествами, отличными и от родового кельтского, и от античного римского. На обширных пространствах Испании и Галлии возникает общество романо-кельтского синтеза. В Британии же наличие более резких различий между римлянами и британцами привело, вероятно, к тому, что там два мира по-прежнему существовали автономно.

Итак, в романизованной зоне отмечалось сосуществование античного и латифундиального укладов, а в менее романизованной (которую в предшествующую эпоху можно было назвать романизующейся) — господство последнего. На востоке и юге Испании и юге Галлии в элиту вошли некоторые потомки итало-римских переселенцев и глубоко романизованного местного населения, а на остальной территории — представители менее романизованного туземного мира. В одной зоне новое общество рождалось в ходе разложения античного, в другой — романо-кельтского синтеза. Особое место в этом отношении занимали Британия, где синтеза не наблюдалось, и пограничные области, в которых искусственно поддерживались отношения античного типа.

Различен был и идеологический ответ на кризис старого мира. Романизованное население на распад римских ценностей ответило принятием христианства. На широких просторах менее романизованной зоны происходило возрождение старых культов. Но постепенно, с развитием позднеримских порядков христианство, ограниченное сначала городами, распространялось на более обширные районы, в том числе сельские. Перелом произошел во второй половине IV в., когда христианство в западных провинциях стало религией большинства населения. Но еще долго, даже после объявления христианства единственной легальной религией, ему приходилось бороться с остатками язычества, особенно в деревне.

С конца III в. в Галлии, Паннонии и в меньшей степени в Испании поселялись германцы, которых императоры использовали для защиты государства от их зарейнских соотечественников. В рейнской зоне и Северной Галлии германцы заняли, по-видимому, виллы, покинутые их хозяевами в предшествующую эпоху, в Испании они поселились вокруг них. Юридически германские поселенцы, вероятно, находились на положении летов. Эти люди принесли с собой новые элементы общинного уклада. Поселение варваров было для ослабевшей Империи необходимостью, так как своими силами императоры уже не могли эффективно защищать западноевропейские провинции от варварских вторжений, а их собственников — от народных выступлений.

Восточные провинции. В восточной, грекоязычной части Империи все большую роль приобретает Константинополь. Созданный и освященный 30 мая 330 г. как новая столица, он становится не только политическим, но и значительным экономическим центром. Этому в немалой степени способствовало и очень выгодное его географическое положение. Город был расположен на легко защитимых холмах, к тому же укрепленных мощными стенами, находился он на пересечении важнейших путей из Понта Эвксинского (Черного моря) в Эгейское море и из Малой Азии в Европу, обладал и прекрасной гаванью (Золотой Рог). Но особенно, пожалуй, важно было его политическое положение. В отличие от Рима, только считавшегося столицей, Константинополь был столицей реальной. Здесь находились императорские дворцы, где жил император со своей семьей, располагались все центральные учреждения, здесь император как глава римского народа мог встречаться с народом в цирке или на ипподроме, а народ — предъявлять ему различные требования. Поэтому, как и для принцепсов более раннего времени, для императоров было важно не допустить враждебных выступлений толпы, и политика «хлеба и зрелищ» в отношении к константинопольскому плебсу проводилась столь же неуклонно, как и Августа и его преемников по отношению к римскому.

В 332 г. число жителей Константинополя, получавших бесплатный хлеб, составило 80 тыс. человек, но позже в связи с ростом населения увеличилось. Количество бесплатных получателей здесь было меньше, чем в Риме, и это, как кажется, говорит о том, что средний уровень жизни в новой столице был выше, чем в старой. Если численность римского населения, как и его территория, сокращалась, то константинопольского, наоборот, росла. Уже сравнительно скоро город вышел за границы стен, созданных Константином, что потребовало сооружения новых. Первоначально Константинополь был относительно небольшим городом, уступавшим не только Риму, но и, например, Антиохии, но уже к V в. в нем жило не менее 500 тыс. человек, и на этом рост населения, естественно, не остановился. В городе концентрировалось большое количество ремесленников и купцов, но своим трудом они обеспечивали только двор, правительство и население самого города, почти ничего не вывозя за его пределы. Однако этого было недостаточно. Росшее население Константинополя и нужды двора и правительства требовали постоянного притока различных товаров извне. Особенно это касалось хлеба, и его главным поставщиком, как уже говорилось, был Египет.

Как и Рим, Константинополь являлся значительным религиозным центром. Его епископ стал именоваться патриархом. Но положение константинопольского патриарха было иным, нежели римского папы. Он не претендовал на высшую власть во всем христианском мире, но в то же время решительно сопротивлялся всякой попытке последнего навязать свою волю восточным христианам. И в пределах восточной части империи власть патриарха Константинополя не была всеми признанной. Кроме столицы, патриархи имелись также в Антиохии, Александрии и Иерусалиме. Иерусалимский патриарх даже особо почитался как глава самой древней христианской общины, созданной непосредственно самим Иисусом Христом, хотя территория, на которую распространялась церковная власть иерусалимского патриарха, была самой небольшой среди всех патриархатов Востока. Как глава столичной церкви константинопольский патриарх мог воздействовать на те или иные процессы в большей мере, чем его коллеги, просто из-за близости к особе императора. Но это, с другой стороны, вело и к большему контролю императора над константинопольской кафедрой. Хотя время от времени патриарх столицы предъявлял претензии на авторитет во всей восточной части империи, его канонической территорией являлись лишь Балканский и Малоазийский полуострова. Антиохийский патриарх властвовал в Передней Азии, а александрийский — в Египте. Александрия издавна была важнейшим центром христианской учености и в то же время наиболее ожесточенных вероучительных споров, и это делало александрийскую церковь чрезвычайно авторитетной, и время от времени ее патриарх оспаривал положение константинопольского.

Среди восточных провинций резко выделяется Балканский полуостров. За исключением маленькой провинции Европы, непосредственно прилегавшей к Константинополю, эта территория переживала глубокий упадок. Она постоянно находилась под угрозой варварски* нашествий, и германцы время от времени прорывались через Дунай или нападали с моря, уничтожая все на своем пути. После того как еще в III в. герулы разрушили и разграбили Афины, этот некогда великий город так и не смог возродиться. Он превратился в небольшой поселок к северу от акрополя. Его слава как интеллектуального центра была еще велика, и там вскоре обосновались остатки греческой языческой культуры, в том числе философы, что привело к некоторому росту города, но ни политического, ни экономического значения Афины уже не имели. Другие города тоже пришли в упадок. Только Фессалоника, являвшаяся центром диоцеза Македонии, еще на первый взгляд процветала. Однако характерно, что это было основано не на экономической базе, а на сосредоточении в городе административного персонала. Во Фракии еще вовсю работали золотые рудники, но эта область была подвержена нападениям варваров, а работники рудников, трудившиеся в самых ужасных условиях, были готовы присоединиться к ним, как это произошло в 378 г.

За пределами Балканского полуострова положение было иным. Говорить о полном упадке Востока не приходится. Малая Азия производила на первый взгляд впечатление процветавшей страны. В плодородных долинах развивалось земледелие, на горных плато — скотоводство. Но менялась социальная структура малоазийской «деревни». В Каппадокии, расположенной в центре полуострова, господствовали императорские владения. В других областях Малой Азии все большее место занимали крупные земельные владения сенаторов и новых богачей. Господствующей формой сельской собственности становились латифундии. Так, например, в долине Меандра 7,5 % людей владело половиной всей земли. Свободное крестьянство еще сохранялось, но его удельный вес в общем производстве сельскохозяйственной продукции резко уменьшался. Одни города еще сохраняли свое значение, другие приходили в упадок. Так, в провинции Азии на западе полуострова только Эфес еще процветал, но это, как и в Фессалонике, было основано лишь на сосредоточении там чиновничества и обслуживавших его ремесленников. Причиной относительно прочного положения пограничных городов, как, например, Самосата или Митилена, являлось наличие в них военных гарнизонов. Так что основой сравнительного процветания малоазийских городов являлась не столько их экономическая деятельность, сколько административные или военные позиции. А за пределами городов возрождались старые доантичные структуры, которые соединялись с новыми, присущими уже позднеимперскому времени, и это создавало иную картину социальных отношений, чем в предшествующую эпоху. Если тогда преобладала средняя собственность граждан, то теперь — крупная, и это определяло иную структуру общества.

В городах Сирии внешне никаких признаков упадка не было заметно. Более того, они даже увеличивались территориально за счет ведшегося в них обширного строительства. Особенно это относилось к Антиохии. Однако внутри этих городов происходили важные изменения. Основная масса граждан, в том числе и прежних городских верхов, куриалов, частично разорялась. Их земли во все большей мере переходили в руки крупных собственников, в том числе из рядов чиновников, военной верхушки, богатых торговцев, ростовщиков. К концу IV в. в окрестностях крупных городов крупное землевладение становилось господствующим. В результате куриалы теряли и свое политическое значение. Наличие государственных, а позже и церковных земель еще больше подрывало их значение и влияние. В городах, особенно крупных, укреплялось положение торгово-ростовщической верхушки, которая все больше влияла и на социально-политическую жизнь города. Муниципальный строй начинал разлагаться. Органы городского самоуправления постепенно уходили из важнейших сфер жизни — образования, здравоохранения, даже обеспечения порядка. Строительство, которое раньше велось городом и его наиболее почитаемыми гражданами, теперь становилось делом в основном императора, а позже Церкви. Место выборных магистратов все чаще занимали принципалы, первые, т. е. наиболее богатые и могущественные лица. Они использовали свою власть для укрепления собственных экономических позиций, а в большой мере и для переложения основной тяжести налогов и податей на плечи рядовых горожан, мелких и средних налогоплательщиков. Это не могло не вызвать озабоченности государства, так как возможности таких налогоплательщиков были все же очень ограничены, и власти не могли этого не понимать, поэтому был создан специальный институт защитников города (defensores civitatis). Эти «защитники» обязательно должны были быть не из числа куриалов. Сначала их назначали. В 409 г. был издан эдикт, согласно которому «защитник» избирался специальным собранием, состоявшим из епископов, других клириков, почетных граждан, землевладельцев (посессоров) и куриалов. Таким образом, возник новый институт местной власти, независимый от прежней муниципальной организации. В результате город как ячейка античного общества с его полисным строем если не исчез, го резко был ослаблен. Рост городов, особенно крупных, таких как Антиохия, в значительной степени был вызван притоком разорявшихся крестьян, пытавшихся найти гам применение своему труду. Это вело к росту низов городского населения, неорганизованной массы люмпен-пролетариата, к увеличению доли нищего и полунищего слоя в общем населении города. Эта масса могла, с одной стороны, в любой момент взбунтоваться, а с другой — стать послушным орудием городской верхушки.

Приток крестьян в город в большой мере объяснялся изменениями, происходившими в сирийской деревне. Важной особенностью Сирии было то, что в силу природных условий компактное крупное землевладение там возникало только на ограниченных территориях равнинных склонов ближайших гор, преимущественно вокруг крупных городов, да и то не всех. На других территориях крупные владения состояли из различных имений. В Сирии больше, чем в других странах, сохранилось среднее и мелкое крестьянство. Часть крестьян объединялась в общины. В них земля и угодья являлись общей собственностью, а крестьянские семьи только обрабатывали выделяемые им сравнительно небольшие участки. В общинах существовало относительное равенство, там не выделялись ни богатые, ни особенно бедные общинники. Другая часть крестьян находилась вне общин. Они являлись полными собственниками своих земель. Поскольку общинные порядки в данном случае не сдерживали экономические процессы, то последние действовали в полной мере. Это, в свою очередь, вело к усилению имущественной дифференциации. Среди таких независимых крестьян выделялись «деревенские господа», обладавшие сравнительно значительным имуществом, включая землю, и бедняки. «Деревенские господа» не могли уже обходиться силами своей семьи, и в их владениях все большее значение приобретал труд колонов.

Налоги в Сирии по сравнению с другими регионами не были особенно тяжелыми, но и их не всегда могли выдержать мелкие землевладельцы. Обычный для того времени произвол сборщиков еще больше ухудшал их положение, поэтому многие из них предпочитали отдаваться под патронат более сильных фигур.

Сирия являлась пограничной областью, и там всегда находилось сравнительно много войск. И в пограничной зоне, где они в основном располагались, возник довольно оригинальный вид военного патроната, когда соседние крестьяне отдавались под покровительство стоявшей неподалеку воинской части. Но рядовые солдаты не могли быть им реальной защитой. И относительно скоро такой коллективный патронат был заменен патронатом отдельных военных командиров. На остальных территориях патронами выступали крупные землевладельцы. А крестьяне, таким образом, превращались в колонов. Но этот процесс в указанный период был далек от завершения. Свободное крестьянство в Сирии продолжало оставаться еще значительной экономической силой. Однако техническое оснащение хозяйств таких крестьян было весьма слабым, доходность их владений не особенно высока, налоги и подати с них взыскивались беспощадно. И это в огромной степени вело к общему экономическому упадку, хотя в IV в. он еще не особенно ощущался.

Египет, как уже неоднократно говорилось, продолжал оставаться крупнейшей житницей Империи. Отсюда вывозились хлеб и масло, папирус и кожи, ювелирные изделия и благовония и многие другие товары. Кроме того, он являлся важнейшим узлом транзитной торговли с Аравией, Индией, Пунтом. В это время происходит некоторая переориентация внешней торговли Египта. Главным потребителем египетских продуктов становится Константинополь, но само торговое значение страны сохранилось. На нем в большой мере зиждилось процветание Александрии, являвшейся, как и раньше, одним из самых крупных городов Римской империи. Другой основой ее процветания было значение города как крупнейшего интеллектуального и религиозного центра. Именно здесь шли самые ожесточенные интеллектуальные споры, какие знала Римская империя в эту эпоху, споры, порой доходившие до кровавых столкновений. Но и другие города Египта не претерпевали в то время тяжелый упадок. Не только через Александрию, но и через них продукты, производимые в стране, и товары, полученные в результате транзитной торговли, шли в другие районы Империи, прежде всего в Константинополь. Этому способствовала целенаправленная политика римских властей. Для них Египет являлся лишь источником важнейших продуктов, в особенности сельского хозяйства, которые они получали в первую очередь через налоговую систему, поэтому в Египте, в отличие от других стран, входивших в Империю, основная тяжесть налогов ложилась не на города, а на сельские общины — комы, что позволяло городам пребывать в относительно благоприятных условиях. Но при этом происходили важные изменения в городском самоуправлении. Роль советов уменьшалась. Власть в городе переходила к крупным землевладельцам, никем на деле не избираемым. А с утверждением христианства реальная власть все более сосредоточивалась в руках епископа.

В египетской хоре в это время тоже происходили важные изменения. Со времен фараонов значительная часть земли находилась в собственности царя. После македонского завоевания эта тенденция еще более усилилась, так что «царская земля» являлась основной формой собственности в Египте, в то время как отдельные землевладельцы и сельские общины выступали лишь как арендаторы, даже если их права аренды часто были гораздо большими, чем обычных арендаторов. Римское завоевание мало что изменило в социальных отношениях, только место царя занял император. Но в IV в. в Египте начинает развиваться чисто частное землевладение. В первой половине столетия этот процесс шел еще сравнительно медленно, но во второй резко ускорился. Так, например, император Валент, нуждаясь в деньгах, активно продавал государственные земли. Он делал это не только в Египте, но в Египте массив государственной земли был особенно значителен, так что эта акция особое значение имела именно для императора.

«Царская земля» и «общественная земля» во все большем масштабе превращались в частную. Одновременно резко усиливалась имущественная дифференциация. Имелись семьи, обладавшие 1–2 арурами земли, в то время как другие владели сотней и более арур. В результате около 3 % землевладельцев владели половиной всей земли. Конечно, в рамках Египта при его чрезвычайно ограниченной площади обрабатываемой земли (но зато и при необыкновенном ее плодородии) крупное землевладение было весьма относительным по размеру, но само его возникновение явилось очень важным фактом социально-экономической истории страны. Как и в других частях империи, обеднение многих крестьян и произвол императорских чиновников толкали людей на переход под покровительство богатых и знатных. Это затрудняло сбор налогов, и поэтому государство пыталось всячески бороться с возникавшими патроциниями. Но эти попытки оказались бесплодными. Процесс распространения патроциний в долине Нила не только не прекратился, но и ускорился. Рабы в Египте никогда не играли большой роли в производстве, а теперь она стала еще меньшей. Главной эксплуатируемой силой в египетской хоре становились зависимые земледельцы, которые, как и в других регионах, в конечном итоге прикреплялись к земле. Мелкое и среднее землевладение при этом не исчезло, но его доля в производстве существенно сократилась.

Таким образом, восточная часть Римской империи в экономическом плане выглядела более стабильной, чем западная. На Западе (за пределами Италии) только Карфаген, пожалуй, производил вид процветавшего и даже увеличивавшего свое процветание города. На Востоке таких городов, не говоря о Константинополе, было гораздо больше, и прежде всего это Александрия и Антиохия. Но и другие города казались если не цветущими, то весьма стабильными. Однако качество городов изменилось. Старый полисный строй с его самоуправляющимся гражданским коллективом во все большей степени заменялся новым административным устройством, фактически отрицавшим всякое самоуправление. Как и на Западе, на Востоке ведущей силой становилась крупная частная собственность с колонатом как ведущей (хотя и не единственной) формой эксплуатации.

Итог регионального развития. Подводя итог развития различных регионов Римской империи, необходимо снова подчеркнуть, что оно было весьма неравномерным. По-видимому, говорить об общем упадке нельзя. Совершенно явный упадок переживали территории, ранее бывшие центрами античного мира и игравшие в период Ранней империи ведущую и экономическую, и политическую, и культурную роль. Прежде всего это относится к Италии и Греции. И в других регионах, особенно на Западе, центры развития в значительной степени передвигались на те территории, которые ранее находились на периферии, где в большей степени сохранялись местные доантичные порядки. Что касается Востока, то там неантичные, частично еще древневосточные элементы выдвигались на первый план. Само по себе экономическое процветание ряда районов Империи, таких как Африка, часть Малой Азии и некоторые другие восточные страны, несомненно, но оно в большой степени зижделось на иных основах, чем античная экономика. Можно говорить, что в Римской империи происходила смена социально-экономической парадигмы. Она тоже по-разному проявлялась в различных регионах и шла с разной степенью интенсивности. В V в. смена парадигмы уже была характерна практически для всей Империи. Это заметно и в политической сфере.

Запад и Восток. Раздел Римской империи. Назначая в свое время августами, т. е. официальными соправителями, своих сыновей, Феодосий стремился только к одному — сохранить власть в Империи за своей династией. Ни о каком действительном разделе государства речи не было. Вероятно, мыслился вариант, уже испытанный Валентинином I и Валентом: два брата в полном согласии правят всей Империей совместно, но конкретно каждый из них в своей части. Однако он не учел совершенно субъективного фактора — борьбы честолюбий и личных противоречий и даже неприязней. Умирая, Феодосий, как говорилось выше, поручил попечение, скорее всего неофициальное, о своих родственниках Стилихону. Тот, кроме того, что он являлся командующим армией и в то время самым популярным человеком в войсках, был еще мужем любимой племянницы Феодосия Серены и, следовательно, самым старшим после смерти императора членом императорской семьи. Это последнее обстоятельство дало повод Стилихону претендовать и на какой-то вид опеки также над оставшимся в Константинополе Аркадием. Однако если Гонорию было всего 10 лет и опека над ним представлялась естественной, то Аркадию было уже то ли 17, то ли 18 лет, и он вполне мог действовать самостоятельно. Правда, по своему характеру слабовольный и, может быть, не очень умный Аркадий не подходил на роль самостоятельного правителя и все время оказывался под влиянием тех или иных близких ему людей. В это время таким человеком был Руфин, занимавший в январе 395 г. пост префекта претория для Востока.

Стилихона и Руфина можно в некоторой степени считать представителями двух группировок в римской служилой знати — военной и гражданской, постоянно соперничавших за действительное влияние в государстве. Достаточно вспомнить осуждение видных военных Стилихона и Руфина можно в некоторой степени считать представителями двух группировок в римской служилой знати — военной и гражданской, постоянно соперничавших за действительное влияние в государстве. Достаточно вспомнить осуждение видных военных командиров Констанция в начале правления Юлиана, когда именно плохое отношение к воинам стало основанием осуждения одного из них. Но в данном случае еще большее значение имела, пожалуй, личная ненависть Стилихона и Руфина друг к другу. Когда после смерти Феодосия Стилихон выдвинул претензии на опеку и над Аркадием, ссылаясь на предсмертную волю императора, то Руфин решительно выступил против. Более того, он попытался также войти в императорскую семью, с этой целью планируя выдать свою дочь замуж за Аркадия. Став тестем императора, он не только укрепил бы свои позиции, но и полностью пресек бы претензии Стилихона. Однако у него нашелся противник, еще более опасный, при самом константинопольском дворе. Это был глава «священной спальни» Евтропий.

Евтропий родился на самом востоке Римской империи. В детстве он был кастрирован и евнухом выведен на рабский рынок, сменил много разных господ, пока не попал в дом видного военного и политического деятеля Аринфея, который дал ему свободу. Возможно, с его помощью Евтропий попал ко двору. Аринфей умер в конце правления Валента, но это не помешало Евтропию продолжить свою карьеру. В конце правления Феодосия он уже возглавлял «священную спальню», т. е. являлся одним из самых близких соратников императора. Готовясь к походу против Евгения, Феодосий именно его направил в Египет к монаху Иоанну с вопросом о возможном исходе этого похода. Может быть, уже при Феодосии возникло соперничество между Евтропием и Руфином за влияние на Аркадия. Понимая, что женитьба Аркадия на дочери Руфина сделает того фактически полноправным правителем восточной части Империи, Евтропий выдвинул свою кандидатуру на место императрицы. Это была Элия Евдоксия, дочь Баутона. Оставшись сиротой после смерти отца в очень юном возрасте, она воспитывалась в Константинополе в доме одного из сыновей Промота, ставшего жертвой Руфина, и уже только поэтому была или могла быть противницей последнего. Девушка отличалась необыкновенной красотой, и Евтропий использовал это. Он показал ее живописный портрет Аркадию, и тот сразу же влюбился в юную красавицу. 27 апреля 395 г. состоялась свадьба Аркадия и Евдоксии. Планы Руфина, таким образом, были разрушены, однако он оставался еще самым влиятельным советником Аркадия.

В этом же году положение в восточной части Империи резко осложнилось. Часть гуннов прошла через Кавказский хребет и, опустошив на пути Иберию и Армению, вторглась в восточные провинции Римской империи. Поскольку главные силы Империи были сосредоточены на Западе и Балканах, они остались фактически беззащитными. Гунны беспрепятственно разбойничали в Сирии, Палестине, доходя даже до Египта. Затем с большой добычей они, так и не встретив сопротивления, ушли.

Еще опаснее было в это время положение на Балканах. Там восстали вестготы, поселенные на нижнем Дунае Феодосием. Недавно они активно участвовали в войне против Евгения и, понеся большие потери, никаких выгод от участия в ней не получили. Возглавлявший вестготов Аларих после совета с другими лидерами решил открыто выступить против Империи. Вестготы стремились получить новое продовольствие и, что было для них еще важнее, более подходящую землю для окончательного поселения, поскольку занятые ими земли были уже истощены и их не удовлетворяли. Соперничество между Руфином и Стилихоном, которое ни для кого не было тайной, давало, как им казалось, благоприятную возможность добиться своих целей. Как и 17 лет назад, вестготы, опустошив Фракию, двинулись к Константинополю. Город они, конечно, взять не смогли, но в его окрестностях разорили многие владения константинопольской знати, в том числе богатейшие имения Руфина. Не имея достаточно сил противодействовать вестготам, тот пошел на переговоры с ними. Переодевшись в готскую одежду, он явился в их лагерь. Добиться, однако, он смог только одного — вестготы отошли от Константинополя и двинулись на юг. Позже Руфина обвиняли в том, что он ради спасения собственных имений отдал на разорение варварам Македонию, Грецию и другие балканские провинции и для этого поставил во главе войск, занимавших Фермопилы, совершенно неспособного Геронтия. Трудно сказать, насколько это было так. Обвинение в пособничестве варварам было тогда «ходячей монетой» в политической борьбе. Как бы то ни было, вестготы, действительно, обрушились на Грецию, разрушив Коринф, Аргос и многие другие города, а также афинскую гавань Пирей.[227]

Стилихон со своей армией явился на Балканы, чтобы начать войну с варварами. Он соединился с восточной армией под командованием Гайны, тоже гота, но давно служившего в римской армии. Начав свой путь, как об этом уже говорилось, простым солдатом, Гайна в 395 г. занимал пост военного комита (comes rei militaris). До этого он командовал готами в войне против Евгения, во время которой служил вместе со Стилихоном и, вероятно, под его командованием. Теперь он во главе восточной армии соединился с войсками Стилихона. Объединение всех римских сил давало такой огромный перевес над войсками вестготов, что едва ли кто-либо сомневался в их победе. Однако победа Стилихона не входила в планы Руфина. Он уговорил Аркадия приказать тому уйти назад в Италию. Так как жена и ребенок Стилихона находились в Константинополе (они там жили со времени похорон Феодосия), он был вынужден подчиниться. Армия Тайны, оставшись одна, тоже покинула театр военных действий и направилась в Константинополь. Это сыграло роковую роль в судьбе Руфина.

Совсем не исключено, что перед расставанием Стилихон и Тайна разработали план убийства Руфина. 27 ноября 395 г. Аркадий направился на Марсово поле около Константинополя, чтобы там торжественно встретить армию Гайны. Его сопровождал Руфин. Возможно (об этом, по крайней мере, активно говорили), он надеялся, что в присутствии войска, как это уже давно было принято, Аркадий объявит его своим соправителем. Однако во время этой встречи воины Тайны окружили Руфина и убили его. Отсутствие какой-либо реакции императора на это позволяет подозревать, что он был в курсе планов Гайны. Может быть, перед этим тот договорился обо всем или с ним, или с Евтропием. Как бы то ни было, место Руфина как главного советника и фактического опекуна Аркадия занял Евтропий. Покойный Руфин был задним числом обвинен в коррупции, вымогательстве и продаже должностей. Его богатейшие имения были конфискованы, и многие из них вскоре перешли в руки Евтропия. Некоторые жертвы Руфина были возвращены из изгнания и восстановлены в своем ранге.[228]

Если Стилихон надеялся, что смерть Руфина даст ему возможность завладеть властью и на Востоке, то он ошибся. Евтропий был не менее честолюбивым и властолюбивым, чем Руфин. Поняв это, Стилихон начал действовать. Он укрепил свою армию, набрав, в частности, новых германских воинов, и весной 397 г. высадился с ней в Греции, вступив в войну с вестготами. Теперь его семья находилась в Италии, и он мог действовать без особой оглядки на восточное правительство. Несколько сражений были нерешительными, но в целом перевес оказался на стороне римлян. В какой-то момент готы были окружены, и им грозило если не уничтожение, то очень большой урон. Однако Стилихон неожиданно пошел на соглашение с Аларихом. Вестготы согласились покинуть Грецию и уйти в Эпир.[229] Эти победы, какими бы незначительными они ни были, и это соглашение, несмотря на его явно компромиссный характер, были выданы пропагандой Стилихона и его идеологов как величайший триумф.

С другой стороны, Стилихон не решался снова предъявить свои претензии на власть во всей Империи, поэтому в качестве первого шага он потребовал возвращения Гонорию всего Иллирика. Эта префектура ранее управлялась западным императором. Но Грациан, назначая Феодосия своим соправителем, передал ему и ее. Позже западная часть Иллирика вернулась под власть Запада, но восточная осталась под властью Востока. Теперь Стилихон, опять ссылаясь якобы на предсмертную волю Феодосия, потребовал передать весь Иллирик Гонорию, а фактически ему самому. Свое требование он подкрепил назначением Флавия Маллия Теодора префектом претория для Италии и Иллирика. Этот шаг демонстрировал желание Стилихона снова объединить Иллирик и Италию под властью западного императора. В ответ явно по настоянию Евтропия константинопольский сенат объявил Стилихона «врагом народа» (hostis publicus). Префектом же Иллирика восточное правительство назначило Анатолия. Одновременно Аларих был официально назначен командующим войсками в Иллирике (magister militum in Illiricum). Это, по мысли константинопольских политиков, должно было вбить клин между Аларихом и Стилихоном и не дать им объединиться. Алариху же это назначение давало легальное право властвовать над частью римской территории и возвышало его в глазах соплеменников. После этого вестготы поселились в Иллирике.

Всем этим восточное правительство не ограничилось. По его подстрекательству поднял мятеж Гильдон, заявивший о своем подчинении восточному императору. Летом 397 г. начались волнения в Африке. По инициативе Стилихона Гонорий издал особый закон о наборе в армию, причем на этот раз рекрутов надо было брать даже в императорских владениях. Осенью того же года Гильдон открыто выступил против Гонория, явно рассчитывая на активную поддержку Аркадия и Евтропия. Правда, никакой реальной помощи константинопольское правительство мятежнику не оказало.

Взятие Рима вандалами. 16 марта 455 г., на следующий день после убийства Валентиниана, Петроний Максим был официально провозглашен императором. Правда, сразу после убийства Валентиниана появились еще два кандидата — Майориан и Максимиан. Оба они ранее служили под командованием Аэция и, вероятно, пользовались доверием в армии. Майориана поддержала и императрица Евдоксия, однако богатство Петрония Максима решило дело. Во главе армии новый император поставил Авита, дав ему ранг магистра обеих армий praesentalis. Этот выбор был неслучаен. Авит уже был известен не только своими деяниями, но и тесной связью с вестготским двором в Тулузе. Петроний Максим явно стремился приобрести поддержку вестготского короля. С этой целью он вскоре направил Авита своим послом в Тулузу. Прибыв к Теодориху II, с которым он был давно дружен, Авит от имени Петрония Максима предложил тому военный союз. Объединение сил Империи и самого тогда сильного варварского государства Западной Европы позволило бы обеим сторонам создать мощный альянс, с которым должны были бы считаться и другие варварские королевства, в том числе Вандальское, и Восточная империя. С другой стороны, Петроний Максим намеревался укрепить свое положение в самой Империи, войдя, как в свое время мечтал Аэций, в правившую до него императорскую семью. Он принудил к браку с собой вдову Валентиниана Лицинию Евдоксию, а своего сына Палладия, объявленного цезарем, женил на ее дочери Евдокии.

Рассказывают, что Евдоксия ненавидела своего нового мужа и решила отомстить за убийство Валентиниана. Она обратилась за помощью к вандальскому королю Гейзериху. В свое время Валентиниан обещал руку Евдокии сыну Гейзериха Гунериху, когда тот некоторое время находился в Италии в качестве заложника верности вандальского короля заключенному с Империей миру. Разумеется, насильственный брак Евдокии с Палладием вызвал возмущение короля, и он благожелательно откликнулся на обращение Евдоксии. Впрочем, эта версия, хотя и была широко распространена, едва ли верна. Гейзерих, скорее всего, использовал возникший политический вакуум для грабежа Рима и насильственного заключения брака его сына с Евдокией, что ему было очень важно для поднятия своего авторитета. В конце мая 455 г. вандалы высадились в устье Тибра и 31 мая расположились перед Римом. Через три дня они вошли в город. В Риме не было гарнизона, так что он являлся легкой добычей. Только папа Лев I, встретив Гейзериха в городских воротах, умолял его пощадить беззащитный город. Находившиеся в Риме Петроний Максим и его сын бежали, но на пути были убиты. Все правление Петро-ния Максима продолжалось лишь два с половиной месяца.

Рим снова попал в руки варваров. В отличие от того, как это было в 410 г., это событие уже не вызвало такого шока. Римляне привыкли к победам варваров. Незадолго до этого события массиалийский пресвитер Сальвиан написал сочинение «О правлении Божьем», в котором ясно утверждал, что все несчастья римлян являются карой Божьей за их глубокое нравственное разложение, что развращенное римское общество в ближайшее время неминуемо рухнет, что перевес в мире будет на стороне чистых и благородных варваров. А знатный и богатый галло-римлянин Сидоний Аполлинарий, ставший в 455 г. зятем Авита, описывал вестготского короля не как грубого варвара, а как образованного и утонченного римлянина. Дочь императора не сочла зазорным брак с сыном варварского короля.[258] Правда, ее бабушка Галла Плацидия тоже была женой варвара, но пленницей, а теперь, наоборот, варварский принц жил заложником при равеннском дворе. Смешанные браки становились все более частыми в римской элите, а варвары появлялись среди консулов и патрициев. Римляне разных слоев населения были нравственно и мысленно готовы к фактическому подчинению варварским королям.[259]

Гораздо большее впечатление, чем сам факт нового взятия Рима варварами, произвело его дикое разрушение. Вандалы, не вняв просьбам папы, в течение двух недель подвергали город такому разгрому и грабежу, что слово «вандализм» стало синонимом бессмысленного и жестокого разрушения. Добычей вандалов стали драгоценные металлы и все украшения, половина позолоченного декора Капитолийского храма. Со своих постаментов были сняты статуи, разрушены не только дворцы и особняки, но и многочисленные дома. Среди трофеев был и бронзовый подсвечник из Иерусалимского храма, в свое время привезенный в Рим Титом. После вандальского грабежа Рим полностью оправиться уже не мог.

После разгрома города вандалы отправились назад в Африку, увозя с собой не только награбленные богатства, но и императрицу Лицинию Евдоксию и ее двух дочерей — Евдокию, которая все же стала женой Гунериха, и Плацидию, несостоявшуюся невестку Аэция, к тому времени являвшуюся женой сенатора Олибрия, принадлежавшего к фамилии Анициев. В вандальский плен был увезен и сын Аэция Гауденций. Олибрий же, кажется, сумел избежать плена и бежал в Константинополь. Гейзерих не ограничился пленением членов императорской семьи. Попытка восточного императора Маркиана добиться освобождения членов императорской семьи не удалась.

Авит и вестготы. Убийство Петрония Максима создало новый политический вакуум. В семье Феодосия I больше не было потомков по мужской линии, не было и людей, родственными связями объединенных с этой семьей. Дочери Валентиниана стали пленницами вандальского короля, и хотя его будущий зять Олибрий сумел избежать плена и обосноваться в Константинополе, восточный император не имел достаточно сил, чтобы навязать Западной империи эту фигуру в качестве императора. После тяжелейшего разгрома Рима ни о какой возможности для римского сената сделать августом своего избранника не было и речи. Власть в Равенне оказалась в руках двух военных командиров — Майориана и Рицимера. Оба они были испытанными воинами, оба воевали под командованием Аэция, оба имели, по-видимому, авторитет в войсках. Однако майские события 455 г. были, по всей вероятности, и для них столь неожиданными и шокирующими, что они и сами не думали о троне, и подходящей для этого кандидатуры у них не было. И тогда инициативу проявил Авит.

Во время вандальского разгрома Рима Авит находился при дворе вестготского короля Теодориха II, куда он, как об этом сказано ранее, был направлен Петронием Максимом. Сам богатый и знатный галл, Авит давно поддерживал хорошие отношения с вестготами. Он много времени пробыл при дворе Теодориха I и был личным другом будущего Теодориха II. Теодорих I погиб в битве на Каталаунских полях. Там же, на поле сражения, был провозглашен королем его сын Торисмунд, занявший резкую антиримскую позицию. Используя значительное ослабление римских сил после кровопролитной войны с Аттилой, он стал расширять свои владения. В частности, вестготы напали на римских союзников аланов в центре Галлии, и территория королевства стала простираться вплоть до Лигера. Однако Торисмунд скоро вступил в конфликт с собственными братьями, и те в 453 г., т. е. всего через два года после восшествия его на престол, выступили против него. Торисмунд был коварно убит собственным клиентом, и королем стал Теодорих II. Он радикально изменил политику своего брата. Когда в Тулузе узнали о разрушении Рима и гибели римского императора, Авит и Теодорих решили действовать. Кто из них стал непосредственным инициатором этого, неизвестно. Во всяком случае, Авит, находясь в Бурдигале, втором по значению городе Вестготского королевства, объявил себя императором, и Теодорих, будучи в Тулузе, тотчас признал его. Более того, вестготский король заявил, что он станет другом Рима, если Авит будет вождем, и воином, если тот — государем. 9 июля 455 г. собравшиеся в Арелате представители галльской знати (может быть, и командиры находившейся там армии) поддержали Авита. Во главе армии он двинулся в Италию. Такой поворот событий стал для Равенны неожиданным. Майориан и Рицимер заявили о признании Авита императором. Без всякого сопротивления тот вошел в Италию.

Таким образом, трон западного императора занял фактически ставленник вестготского короля. Это событие стало важным поворотным пунктом в истории Западной Римской империи. Выше говорилось, что договор, заключенный в 382 г. Феодосием с вестготами, явился началом нового этапа в отношениях Империи и варваров. В результате на ее территории создавалось неримское автономное государство, связанное с Римской империей только специальным договором. И это стало образцом для появления подобных государств на имперской территории. Правда, некоторые из них формально признавали верховную власть императора, но это не меняло сути дела. Теперь начался следующий этап. Отныне варвары не ограничивались фактической или даже официальной властью над отдельными территориями Империи, а начинали ставить своих людей на императорский трон. Можно говорить, что они превращались в хозяев, по крайней мере, западной части Римской империи. Протагонистами этого нового этапа опять выступили вестготы.[260]

Перед Авитом встали серьезные задачи. С помощью вестготов он сумел подчинить себе Западную империю, но для оформления законности власти ему нужно было добиться признания восточного императора. Однако тот решительно отказался. 1 января 456 г. по уже давно установившемуся обычаю Авит в Риме вступил на пост консула. Но если обычно (хотя и не всегда) два консула представляли две части Империи, то на Востоке обоими консулами стали некие Иоанн и Варанес (или Баранес). О них ничего другого, кроме самого факта их консульства, неизвестно, и, по-видимому, единственным резоном их назначения стала демонстрация непризнания переворота, свершившегося на Западе, чему Авит и его сторонники противопоставили союз с вестготами, который должен был возродить Империю, отвоевать ее территории, попавшие в руки варваров, и восстановить власть римского императора в западной части государства. Разумеется, в тот момент нельзя было и думать об отвоевании, например, Британии, но более близкие земли, казалось, вполне можно было отнять у варваров. После распада державы Аттилы гунны уже не являлись наиболее грозными противниками. Их остатки еще время от времени тревожили Восточную империю, но на Запад они не претендовали. Там надо было бороться с вандалами, особенно ставшими сильными после взятия ими Рима, и свевами. Задачи были разделены между союзниками. Вестготам было поручено воевать в Испании.

Значительная часть Испании в это время находилась в руках свевов, а территории, им еще не подчиненные, подвергались их частым набегам. Совсем недавно вестготы (по-видимому, по поручению или просьбе Аэция) подавили восстание багаудов в Тарраконской Испании и теперь должны были разгромить свевов. Вестготская армия во главе с Теодорихом вошла в Испанию. В ожесточенном сражении свевы были разбиты. Готы захватили столицу свевов Бракару, а затем двинулись в Лузитанию и там снова их разгромили. Свевский король Рехиарий, бежавший в Порт Кале на границе между Лузитанией и Галлецией, был захвачен в плен.

В это же время римляне одерживали победы над вандалами. Мар-киан, как уже говорилось, не сумел добиться освобождения членов императорской семьи, уведенных в плен вандалами. Войском же, которое могло бы силой заставить их выполнить его требование, он тогда не обладал. Гейзерих решил использовать благоприятное, как ему казалось, положение, чтобы распространить свою власть на Европу. Его первой целью стала Сицилия. На острове высадились большие силы вандалов. Авит направил туда армию и флот, поручив общее командование Рицимеру, назначенному магистром воинов и в этом качестве направившемуся на Сицилию. Около Агригента в упорном сражении он разбил вандалов, а в скором времени после этого одержал над ними новую победу, на этот раз морскую, у берегов Корсики. Империя могла ликовать, ибо эти победы явно воспринимались как реванш за недавний разгром.

Победы в Испании и в непосредственной близости от Италии доказывали на первый взгляд правильность стратегии Авита, однако он не учел противоположные факторы. В период правления Валентиниана III вновь несколько возвысилась роль самого Рима. Город по-прежнему являлся символической столицей Империи (всей Империи, а не только ее западной части) и время от времени начинал осуществлять столичные функции. Сюда, перестав быть правительницей, уехала Галла Плацидия, много внимания Риму уделял сам Валентиниан. Недаром там в момент его захвата вандалами находились обе его дочери и зять. Аэций, также понимая значение Рима и его сената, пытался наладить с ними отношения. Так, официально прошла реабилитация Никомаха Флавиана, в свое время покончившего с собой после победы Феодосия над Евгением. В специальном послании, направленном в сенат от имени правивших августов Феодосия II и Валентиниана, говорилось, что речь идет об исправлении несправедливостей, причиненных не только самому Флавиану, но и всем знаменитым людям, прославившим государство. Флавиану в ознаменование его заслуг было решено поставить статую, причем позаботиться о проведении решения в жизнь было поручено его внуку Аппию Никомаху Декстеру, бывшему префекту Рима. Авит тоже понимал значение Рима, но его отношения с Городом и его знатью были далеки от идеальных. Римская и вообще италийская знать соперничала с галльской аристократией и приход к власти Авита рассматривала лишь как победу последней. Отказ Маркиана признать его еще больше способствовал усилению враждебности римской сенаторской знати к этому императору. Соперничали между собой не только итало-римская и галло-римская знать, но и стоявшие в Италии и Галлии армии. Галльская армия в это время была чрезвычайно ослаблена, и ее бескровная победа в 455 г. была обусловлена только фактором некоторой неожиданности. Теперь неожиданность прошла, а победы над вандалами, одержанные именно италийскими воинами, подняли их самоощущение. Рицимер и Майориан, вынужденные признать Авита, выступили против него.

Вскоре после побед над вандалами эти генералы подняли открытый мятеж. В их распоряжении была большая часть всей армии Западной империи. Мятежников поддержало население Рима, где в это время царил голод. Вестготы, союз с которыми обеспечил Авиту приход к власти, были заняты делами в Испании и реагировать на события в Италии не могли. Авит собрал все силы, имевшиеся в его распоряжении (это были лишь относительно слабые части галльской армии). 17 октября 456 г. около Плаценции произошла битва с вполне ожидаемым результатом: армия Рицимера и Майориана одержала победу. Авит попал в плен, но победители, явно не желая ссориться с вестготами, сохранили ему жизнь. Он был официально низложен и сделан епископом одного из городов.[261]

После низложения Авита императора на Западе больше не было. Официальным главой всего государства стал восточный император Маркиан. Не стало и префекта претория в Галлии. Этот пост самовольно занял некий Пеоний, выходец из куриальной среды, но благодаря выгодному браку получивший большие богатства и вошедший в круг самых влиятельных членов галло-римской аристократии. В условиях возникшего междуцарствия он решил сделать ставку на Марцеллина, в это время фактически самовластно распоряжавшегося в Далмации, однако встретил решительное сопротивление Майориана и Рицимера. В их руках снова оказалась власть в Италии и Риме, и на этот раз они решили не ждать нового сюрприза. Оба генерала начали переговоры с восточным императором Маркианом относительно кандидатуры его нового западного коллеги. Им стал по инициативе Рицимера Майориан. 28 декабря 456 г. армия в Равенне провозгласила его императором, и сенат подтвердил выбор армии. Но и он сам, и Рицимер решили все же добиться легитимации со стороны Маркиана. Однако в конце января 457 г. Маркиан умер, и на Востоке, в свою очередь образовался политический вакуум, но был довольно быстро ликвидирован, поскольку командующий восточно-римской армией Аспар настоял на избрании своего подчиненного Льва, который 7 февраля 457 г. и стал императором. То ли Лев, то ли еще Маркиан назначил Майориана и Рицимера магистрами обеих армий на Западе, а последнего к тому же возвел в ранг патриция. В результате на Западе продолжилась довольно длительная полоса междуцарствия. За это время резко выросло значение Рицимера.

Флавий Рицимер был варваром на римской службе. Его дедом с материнской стороны был вестготский король Валлия, который стал первым королем Тулузского королевства. По отцовской линии Рицимер происходил из свевского королевского дома, а его зятем (мужем сестры) был бургундский король Гунтиох. Такие родственные связи обеспечивали ему поддержку варваров. Сам же Рицимер явно ощущал себя в первую очередь римлянином, он верно служил Империи, и его ни в коем случае нельзя считать просто проводником варварских интересов. Тем не менее варварское происхождение не давало ему возможности самому занять трон, поэтому он активно поддерживал кандидатуру своего друга и коллеги Майориана. В отличие от Рицимера, Майориан принадлежал к знатной римской фамилии. Его дед, тоже Майориан, служил при Феодосии I. Он был магистром обеих армий в Иллирике и прославился своими победами над некоторыми задунайскими племенами варваров. Майориан вступил в какой-то конфликт с Аэцием и был вынужден выйти в отставку, несмотря на еще сравнительно молодой возраст. После же смерти Аэция он не только вернулся на службу, но и получил повышение, став командиром придворной гвардии. Сам он в этот период междуцарствия успешно воевал с аламанами, вторгшимися в Рецию. В конце концов, Лев согласился с кандидатурой Майориана, хотя и признал его не августом, а только цезарем, давая этим понять, что единственным полноправным главой всей Империи является только он, Лев. И когда в следующем году Майориан, как но было принято, стал консулом, Лев его таковым не признал. В ответ и Майориан отказался считать Льва консулом. Дело могло дойти до полного разрыва между двумя частями Империи, что перед лицом все растущей угрозы со стороны варваров было совершенно нежелание но, особенно для западной части. И вскоре Майориан уступил: с мая 458 г. консульство Льва было признано и на Западе.

Рицимер и западно-римские императоры. У власти октален тандем Майориан Рицимер. Новый император официально поручил Рицимеру командование всеми войсками (cura rei militaris). При этом он был возведен в ранг патриция и даже назван родственником императора. В 458 г., как это было положено, консулом стал, как уже говорилось, Майориан, но зато в следующем году этот почетный пост занял Рицимер. Такое чередование консульств подчеркивало чуть ли не официальный дуализм верховной власти в Западной Римской империи.

Задачи, которые стояли перед правящим тандемом, были весьма серьезными. Очень тяжелым было внутреннее положение. Утрата богатых провинций нанесла сильнейший удар казне, и восполнить потери можно было только за счет увеличения налогов. Но это, со своей стороны, сказывалось на экономике. Люди не могли выплачивать все требуемые суммы, и император был вынужден с этим считаться. Одним из первых актов Майориана стало прощение задолженности. Затем он восстановил старую, но к этому времени фактически исчезнувшую должность «защитника города» (defensor civitatis), что должно было помочь возрождению хозяйственной активности горожан.

В своих законах Майориан всячески подчеркивал значение куриалов в жизни государства. Император демонстрировал свою заботу о восстановлении Рима, разрушенного вандалами, дабы предотвратить «искажение лица священного города». Стремился он и приобрести поддержку римского сената. Вскоре после вступления на престол он обратился к нему, подчеркивая, что стал императором не только по воле армии, но и по выбору сената. Майориан призывал сенаторов разделить с ним заботы по управлению государством и обещал знакомить их со всеми своими решениями. Каким бы демагогичным ни было это заявление, оно явно определяло курс нового императора на сотрудничество с римской знатью.

Не менее серьезными были военно-политические проблемы. Когда Теодорих узнал о свержении своего ставленника Авита, он немедленно вывел свои войска из Испании, оставив там только небольшие отряды, фактически прекратившие войну со свевами. Правда, главной своей цели на Пиренейском полуострове вестготы добились: через некоторое время Свевское королевство превратилось в сравнительно небольшое государство под протекторатом вестготов, и о гегемонии свевов в Испании уже не было речи. Свои главные усилия Теодорих сосредоточил на Галлии. Свержение Авита послужило ему сигналом к полному разрыву с Империей и возобновлению завоеваний. Вестготы снова осадили Арелат. Командующего войсками в Галлии Агриппина обвинили в том, что он якобы договорился с варварами о сдаче им всех галльских провинций. Агриппин был заменен другом Майориана Эгидием. Тот сумел отбить вестготов от Арелата. Прибывший затем в Галлию Майориан заключил с Теодорихом мир, в результате которого вестготский король очистил захваченные территории и снова признал себя союзником римского императора.

В это же время и бургунды начали расширять свои владения, захватывая земли и города в долине Родана. Совсем недавно бургундский король Гунтиох вместе со своим братом Хилперихом (тоже носившим титул короля) возглавлял бургундский контингент, сражавшийся вместе с вестготами в Испании против свевов. Теперь он также предъявил претензии на часть галльской территории. Недовольство галльской знати свержением Авита было столь велико, что галло-римляне поддержали бургундов и те захватили значительную часть Первой Лугдунской провинции, включая сам Лугдун, добровольно открывший свои ворота варварам. Майориану пришлось выступить против бургундов. Они потерпели поражение, но он, трезво оценивая обстановку, удовлетворился формальным признанием своей власти и оставил за бургундами провинцию, кроме самого Лугдуна, вернувшегося под непосредственную власть императора. За свою поддержку бургундов Лугдун был наказан увеличением налога.[262] Может быть, в мирном исходе этой борьбы сыграли некоторую роль и родственные связи Рицимера.

Победы в Галлии подняли престиж Майориана. Проводимая им внутренняя политика сделала его популярным в гражданской среде. Правда, Эгидий не сумел отбить рипуарских франков, захвативших Колонию Агриппину, но это произошло на периферии Империи и мало повлияло на общее настроение. Рост авторитета Майориана осложнил отношения внутри правящего тандема. Император, по-видимому, стал стремиться к нейтрализации влияния Рицимера. С этой целью он стал собирать вокруг себя друзей, связанных с армией. Среди них был уже отмеченный Эгидий, возглавивший галльскую армию. Другого своего сторонника, Непоциана, император назначил вторым магистром обеих армий. Во главе отдельной армии был поставлен еще один личный друг Майориана (и родственник Эгидия) — Марцеллин. Сравнительно недавно его кандидатура выдвигалась в качестве преемника Авита, но теперь Майориан решительно привлек его к себе. Таким образом, под началом императора стала собираться мощная армия, которая могла противодействовать Рицимеру, опиравшемуся на италийские силы. Влияние Майориана и его друзей могло еще более возрасти в случае успеха его нового предприятия.

Майориан, в самом начале своего правления объявивший о восстановлении римского мира, стал подготавливать экспедицию против самого на тот момент страшного врага — вандалов. Она должна была стать и реваншем за недавний разгром Рима. Базировалась экспедиция на юго-восточном побережье Испании. Здесь было сосредоточено более 300 кораблей, на которых римская армия должна была переправиться в Африку. Чтобы обезопасить свой тыл от возможных нападений, Майориан направил послов к свевам с сообщением о заключении прочного мира между ним и Теодорихом. Задачей Непоциана было, вероятно, установление контроля над Испанией. Одновременно на Сицилии было сосредоточено другое войско, под командованием Марцеллина, назначенного императором на пост магистра воинов. Таким образом, Галлия, Испания, Сицилия, а в случае победы над вандалами и Африка находились бы под полным контролем Майориана. Однако какой-то предатель предупредил вандалов о флоте, и те неожиданно напали на стоявшие на якоре римские корабли, полностью их уничтожив.[263] Гибель флота сделала африканскую экспедицию невозможной, и Майориан, так и не снискав славы победителя вандалов, вернулся в Италию практически и без армии.

Рицимер, несомненно, понимал опасность для него формирования Майорианом своей группировки, фактически контролировавшей все провинциальные армии, а также популярности Майориана. Все это грозило его положению фактического руководителя правительства. Не мог он не помнить и о судьбе Аэция, под командованием которого они оба недавно служили. И Рицимер принял свои меры. Боясь одновременно и Майориана, и Марцеллина, он подкупил гуннов, главную силу армии последнего, и тот, потеряв своих воинов, был вынужден покинуть Сицилию. А когда в 461 г. Майориан прибыл в Италию, его встретили офицеры Рицимера, и 2 августа в знак свержения они сорвали с него пурпурную мантию. Через пять дней Майориан был обезглавлен. Власть полностью сосредоточилась в руках Рицимера.

Несколько месяцев после свержения и убийства Майориана прошли, вероятно, в переговорах между Рицимером и восточным императором Львом. Рицимер, по-видимому, искал такую фигуру, которая, с одной стороны, не угрожала бы его реальной власти, как это делал в конце своего правления Майориан, а с другой — была бы легитимирована признанием Константинополя. К тому же военное положение Западной империи было таково, что без активной поддержки восточного правительства ей было очень трудно сопротивляться усиливавшемуся натиску варваров. Однако и продолжение междуцарствия становилось опасным для Рицимера. Поскольку официальным главой всей Империи оставался Лев, то он, по крайней мере формально, имел возможность снять Рицимера с должности, и было неизвестно, как это повлияет на политическую ситуацию на Западе, тем более что Рицимер не был уверен в безусловном подчинении ему всей западной армии, в которой Майориан был весьма популярен, поэтому, не дожидаясь согласия Льва, он настоял на избрании сенатом нового императора. Выбор пал на пожилого сенатора Либия Севера. Его кандидатура вполне устраивала италийскую знать, ибо Север был уроженцем Лукании и, следовательно, сам к ней принадлежал. Являясь сенатором, он не имел никаких связей с армией, так что не представлял угрозы для Рицимера. 19 ноября 461 г. Север был в Равенне провозглашен императором.

Если в 456–461 гг., можно сказать, правил тандем, то после убийства Майориана вся власть сосредоточилась в руках Рицимера, для которого Север являлся лишь юридической ширмой. Всевластие варварского генерала и не скрывалось. Легенды монет Либия Севера упоминали не только «наших господ», т. е. Льва и Севера, но и патриция Рицимера. Именно сан патриция и пост магистра обеих армий praesentalis и определяли официальное положение последнего. Однако Лев так и не признал нового западного императора, он, с его точки зрения, являлся узурпатором. Это делало более уязвимой и власть самого Рицимера. Но еще важнее было то, что свершившийся переворот не поддержала и значительная часть армии. Марцеллин, вынужденный покинуть Сицилию, решительно отказался признать марионеточною императора. Собрав новую армию вместо бросившей его на Сицилии, он стал совершенно самостоятельным правителем Далмации; получив от Льва титул магистра воинов, он стал подготавливать поход в Италию для свержения Севера и Рицимера. Не признал Севера и командовавший войсками в Северной Галлии И ндии Он также начал подготовку к походу в Италию. Наконец, вандальский король Гейзерих выступил с новыми претензиями. Он в исполнение прежней договоренности все же женил своего старшего сына Гунериха на дочери Валентиниана Евдокии и теперь потребовал в качестве приданого всю собственность убитого императора, а также все оставшиеся еще официально римскими провинции Африки, Сицилию, Сардинию и Балеарские острова. Кроме того, от имени сына Аэция Гауденция, также находившегося в плену у вандалов, он предъявил претензии на все имущество Аэция. Гейзерих был готов подкрепить их военной силой.

Рицимер увидел себя окруженным со всех сторон. Правда, угроза, исходившая от Эгидия, скоро отпала, так как тот оказался вовлеченным в новую войну с вестготами. То ли Рицимер сумел вовлечь в нее Теодориха, то ли тот сам решил использовать политическую нестабильность для расширения своих владений, как бы то ни было, скоро в центре Галлии развернулись бои между вестготами и войсками Эгидия. Тот сумел одержать ряд побед и остановить вестготское наступление, но от своей главной цели — свержение Севера и Рицимера — он был вынужден отвлечься, однако по-прежнему отказывался подчиняться равеннскому патрицию и его марионеточному императору. На севере Галлии возникло фактически независимое государство во главе с Эгидием. Арвары даже называли его королем римлян (гех Romanorum), подразумевая под последними население Северной Галлии. Теперь почти вся Галлия была потеряна для Империи. Только ее юго-восточная часть, примыкавшая к Альпам, оставалась под властью императора.

Рицимер был вынужден обратиться за помощью к восточному императору. Хотя Лев так и не признал Севера, отказать ему он не мог, поскольку это нанесло бы серьезный удар по его авторитету. В то же время военное вмешательство в западные дела требовало подготовки. И Лев прибег к дипломатии. Он направил специальное посольство к Марцеллину, потребовав от него воздержаться от похода в Италию, и тот был вынужден согласиться. При этом он полностью властвовал в Далмации. Восточный император сумел добиться двойной цели: он предстал спасителем государства от новой гражданской войны и в то же время сохранил постоянную угрозу вторжения Марцеллина в Италию. Другое посольство Лев направил к Гейзериху. Здесь его успехи оказались более скромными. Он сумел добиться, что Лициния Евдоксия и ее младшая дочь Плацидия были освобождены и отправились в Константинополь. Евдокия же как невестка Гейзери-ха осталась в Карфагене. Не отказался Гейзерих и от претензий на то, что считал ее приданым, как и на наследство Аэция. Более того, пока шли все переговоры, вандалы захватили оставшиеся африканские провинции, а также Сардинию с Корсикой и Балеары. Отпуская Плацидию в Константинополь, Гейзерих потребовал, чтобы ее муж Олибрий как законный наследник Валентиниана стал западно-римским императором. Становилось ясно, что мирным путем остановить продвижение вандалов не удастся. Лев и Рицимер стали готовиться к войне с ними.

14 ноября 465 г. умер Либий Север. Распространились слухи, что его отравил Рицимер. Едва ли они были оправданны, так как нахождение Севера на троне полностью устраивало Рицимера. Последующие события показали, что у него не было никакой кандидатуры на западный трон, что было бы, конечно, невозможно, если бы он действительно умертвил свою марионетку. Началось самое долгое в истории Западной Римской империи междуцарствие. Оно явно было заполнено длительными переговорами между двумя дворами — константинопольским и равеннским, в ходе которых, по-видимому, всплыла кандидатура Олибрия. Она, казалось бы, должна была устроить обе стороны. Олибрий был зятем Валентиниана III, и его приход к власти в Равенне можно было расценить как продолжение прежней династии. Кроме того, он принадлежал к знатной сенаторской фамилии Анициев, и одно это обеспечивало ему активную поддержку римского сената. Наконец, живя на Востоке, он участвовал в религиозных спорах, проявляя себя истинным православным, что обеспечивало ему признание Церкви. В 464 г. он стал консулом и получил сан патриция. Однако тот факт, что его кандидатуру активно поддерживал Гейзерих, вызывал подозрения, тем более что вандальский король не отказывался и от материальных претензий. Согласие с кандидатурой Олибрия означало бы и принятие требований Гейзериха, поэтому она была отклонена. В конце концов, после долгих переговоров выбор остановился на Антемии.

Антемий принадлежал к знатной восточно-римской семье. Его отец Прокопий был видным военным деятелем, достигшим вершины карьеры в 20-е гг., став магистром обеих армий и патрицием, а также, что тоже немаловажно, он был потомком узурпатора Прокопия, в свое время пытавшегося отнять трон у Валента. Следовательно, с отцовской стороны Антемий являлся дальним родственником константиновской династии, чей престиж традиционно был велик в обеих частях Империи. По материнской линии Антемий — внук того Антемия (в честь его он и был назван), кто являлся столь успешным регентом малолетнего Феодосия II. Сам он был женат на Евфемии (или Ефимии), дочери бывшего императора Маркиана.

Антемий был опытным военным, успешно защищавшим имперские границы от варваров, в том числе остготов. Он получил все возможные награды и почести, в том числе консульство и сан патриция, а последние 12 лет занимал должность магистра обеих армий. После смерти Маркиана Антемий являлся одним из кандидатов на трон, но вмешательство всесильного генерала Аспара решило дело в пользу Льва. Кандидатура Антемия, по-видимому, не очень устраивала Рицимера, поскольку, в отличие от слабого Либия Севера, он мог стать вполне самостоятельной фигурой. Однако в это время резко возросла угроза со стороны вандалов, а справиться с ней без активной поддержки восточного императора Рицимер не мог, поэтому ему пришлось все же согласиться с кандидатурой Антемия. Единственное, чего мог добиться при этом Рицимер, так это согласия на его брак с дочерью Антемия Алипией. Это включало его в императорскую семью и укрепляло его положение.

Весной 467 г. Антемий прибыл в Италию. Он никак не был связан с нею, и для упрочения его позиций с ним туда была направлена довольно большая армия. 12 апреля 467 г. Антемий был провозглашен императором. Эта церемония прошла не в Равенне или около нее, а близ Рима, и одно это должно было подчеркнуть возвращение к старым временам, когда именно Вечный город играл первенствующую роль в государстве. В некоторой степени это можно было рассматривать и как вызов Рицимеру, чьи главные силы располагались в Равенне. Другим вызовом ему стало возведение Марцеллина в сан патриция и назначение его командующим флотом в планируемой войне с вандалами. Лев ясно показывал намерение взять под свой контроль западную часть Империи.

Война с вандалами являлась важнейшей задачей обоих правительств. Однако наряду с ней Антемию надо было решать и другие проблемы. Ахиллесовой пятой стала Галлия. После свержения Авита галльская знать оказалась в оппозиции к италийской. Назначенный Либием Севером (а фактически Рицимером) префект претория Арванд вступил в резкий конфликт с галльскими магнатами. После прихода к власти Антемия они направили к нему посольство с обвинениями Арванда не только в произволе, но и в предательских сношениях с вестготским королем Эйрихом (или Эврихом). Антемий вызвал Арванда в Рим на суд, и после двухнедельного процесса префект был осужден на смерть. Отчаянные просьбы его высокопоставленных друзей привели к замене смертной казни изгнанием. Суд над Арвандом ясно показал, что новый император стремится продемонстрировать свою приверженность к закону, свою справедливость и независимость. Какова была реакция Рицимера на этот суд, неизвестно, но он не мог не воспринять его как вызов его власти. Антемий стал привлекать многих представителей галльской знати к себе на службу, в том числе сына Авита Экдиция. В скором времени тот вернулся в Галлию и стал активно воевать с вестготами. Его родственник знаменитый поэт Сидоний Аполлинарий в 468 г. был назначен префектом Рима и включен в патрициат. Правда, немного позже он покинул Италию, чтобы стать епископом одного из галльских городов, защищая его вместе с Экдицием от вестготов. Фактически правивший в Северной Галлии Эгидий к этому времени умер, но ему через некоторое время наследовал его сын Сиагрий. О его признании Антемием ничего не известно. Но если оно и было, то никакого реального значения не имело, и Сиагрий остался фактически независимым правителем той части Северной Галлии, которая еще оставалась римской.

В Южной Галлии ставший в 466 г. вестготским королем Эйрих развернул наступление с целью подчинения себе не только Галлии, но и Испании. Он еще пытался как-то договориться с восточным императором, направив свое посольство в Константинополь, но с западным правительством не хотел иметь никаких дел. В Испании вестготы нанесли новый удар по свевам и в скором времени подчинили себе большую часть Пиренейского полуострова.[264] Только в Галлеции еще сохранилось Свевское королевство, а под властью Империи осталась Тарраконская Испания. Но если Испания была сравнительно далеко, и имевшиеся там проблемы в это время, по-видимому, западное правительство вовсе не занимали, то положение в Галлии не могло не привлечь внимания. Понимая, что собственных сил, чтобы справиться с энергичным вестготским королем, у него мало, Антемий решил обратиться к бургундам. Те тоже возобновили свою экспансию. В 470 г. он уступил им Лугдун, который и стал одной из столиц их королевства. Однако политика (видимо, заимствованная им с Востока) использования варваров против варваров успеха не имела. Результатом стало фактическое разделение Галлии: ее северная часть, формально еще признававшая власть императора, была отделена от остальной части Империи двумя варварскими королевствами — Вестготским и Бургундским.

Важнейшей военно-политической задачей обоих правительств являлась, как уже говорилось, война с вандалами. Для этого были собраны значительные силы и разработан весьма разумный план, согласно которому соединенные силы обеих Империй должны были одновременно нанести удар по Карфагену. Поскольку восточные силы составляли большую часть объединенных войск, то общее командование было поручено брату императрицы Верины Василиску. Он же возглавил силы, которые должны были нанести удар по вандалам на Сицилии, а затем двинуться к Карфагену.

Военные действия начались удачно. Марцеллин выбил вандалов с Сардинии, а Василиск одержал победу у берегов Сицилии. Однако Гейзерих, добившись сначала временного перемирия, сумел реорганизовать свои силы и разгромил Василиска, который вынужден был вернуться в Константинополь. Марцеллин, надеясь помочь Василиску, со своей армией высадился на Сицилии, но в дело вмешался Рицимер. Он прекрасно понимал, что победа Марцеллина, его личного врага, будет одновременно и тяжелым ударом по его власти. Был организован целый заговор, жертвой которого и пал Марцеллин, после чего его войска покинули Сицилию. Вышедший из Египта и по суше добравшийся до Карфагена Гераклий одержал сначала победу, но при известии о поражении Василиска вернулся в Константинополь. Тщательно продуманная кампания завершилась полным крахом. Вскоре был заключен мир, и Лев как старший август от имени всей Империи официально уступил вандалам остальные африканские провинции, а также Сардинию и Балеарские острова.

Неудача вандальской кампании осложнила положение Антемия. Это, с другой стороны, привело к обострению его отношений с Рицимером. Император, понимая неизбежность скорого открытого столкновения с недавно всесильным магистром и патрицием, решил снова употребить свою юридическую власть. Воспользовавшись своей болезнью, он объявил ее результатом колдовства, а главным виновником назвал друга Рицимера Романа, бывшего в тот момент префектом Рима. После недолгого процесса он был казнен. Рицимер понял, что настал час действовать. В это время значительная часть армии Антемия во главе с его сыном Антемиолом сражалась в Галлии против вестготов. Она потерпела поражение, и сам Антемиол погиб. Рицимер использовал сложившуюся ситуацию и открыто выступил против Антемия, сосредоточив свои силы в Медиолане. Он и раньше пытался поднять открытый мятеж, но тогда при посредничестве тицинского епископа Эпифания сторонам удалось примириться. Теперь Рицимер не желал никакого примирения.

В дело решил вмешаться Лев. Он направил в Италию Олибрия, видимо, рассчитывая на его связи с италийской знатью.[265] Однако Олибрий явился к Рицимеру (или был им перехвачен), и тот решил сам воспользоваться его связями. Рицимер в это время со своими войсками расположился лагерем на берегу Тибра. Там в апреле 472 г. он объявил Олибрия августом, и это привлекло на его сторону значительную часть сенаторов. Галльская армия во главе с остготом Билимером успела прийти на помощь Антемию, но в ожесточенном сражении была разбита, и сам Билимер погиб. После этого у Антемия уже не было сил для сопротивления. Войска Рицимера вошли в Рим. В борьбу вмешалось население Города, которое поддержало императора, но оказать серьезное сопротивление регулярной армии оно не смогло. Антемий бежал в одну из церквей, но племянник Рицимера бургунд Гундобад вытащил его оттуда и 30 июня 472 г. убил.[266] Римский сенат признал императором Олибрия. Таким образом, попытка восточного императора с помощью своей креатуры установить контроль над западной частью Империи провалилась. Реальная власть снова оказалась в руках Рицимера.

Последние императоры. Долго, однако, своей властью Рицимер наслаждаться не смог. Он умер 19 августа 472 г., через полтора месяца после гибели Антемия. Его место тотчас занял его племянник Гундобад. Он был сыном бургундского короля Гунтиоха и неизвестной по имени сестры Рицимера, поступил на римскую службу, и дядя назначил его магистром двух армий для Галлии. Гундобад участвовал в войне с Антемием и, как было сказано выше, лично убил императора. Рицимер, не имея сыновей, явно предназначал племянника себе в наследники, поэтому неудивительно, что после его смерти Олибрий официально назначил Гундобада магистром обеих армий и дал ему титул патриция, т. е. все то, что официально имел и Рицимер. Как до него Рицимер, так теперь Гундобад стал фактическим правителем Западной Римской империи, точнее, того, что от нее осталось. Реальная власть Гундобада проявилась, когда Олибрий умер. Он так долго был претендентом на трон Запада, а пробыл императором всего несколько месяцев. Олибрий умер 2 ноября 472 г., пережив Рицимера на два с половиной месяца. Теперь в Империи снова официально был один император — Лев. Однако после поражения от вандалов у Восточной империи уже не было сил навязать Западу своего кандидата. В Западной империи снова наступило междуцарствие, а всеми ее делами руководил Гундобад.

Конечно, долго так продолжаться не могло. 3 марта 473 г. Гундобад в Равенне провозгласил императором командира придворной гвардии (comes domesticorum) Глицерия. Лев отказался его признать, но Гундобад не обратил на это никакого внимания. Ситуация изменилась в конце 473 или в начале 474 г. В это время умер бургундский король Гунтиох, и Гундобад немедленно отправился в Бургундию, чтобы участвовать в дележе королевской власти. Бургундский трон ему показался более важным, чем фактическая власть в Западной Римской империи. Этим немедленно воспользовалось восточное правительство, чтобы снова поставить западным императором свою креатуру. Свой выбор Лев остановил на Юлии Непоте, сыне Непоциана и племяннике Марцеллина, двух магистров армии Майориана. Не менее важным было и то, что его женой была племянница императрицы Верины. После смерти дяди Непот стал править в Далмации. Лев официально назначил его там магистром обеих армий, а затем и возвел в патриции. Однако исполнения своего плана он не увидел. Лев умер 18 января 474 г., оставив престол своему внуку Льву II. Так как новому императору было всего шесть лет, то правителем стал его отец Зенон, зять умершего Льва I. В Константинополе Зенон не пользовался популярностью,[267] и ему, естественно, было не до того, чтобы оказать Непоту реальную поддержку. Тем не менее в начале лета 474 г. Непот во главе своей далматинской армии высадился в Италии. Оставшись после отъезда Гундобада без всякой поддержки, Глицерий даже и не пытался сопротивляться. Он сдался и сохранил свою жизнь. Бывший император был отправлен в Далмацию, где стал епископом Салоны. Во второй половине июня Непот был провозглашен императором.

Непот в значительной степени повторил путь Антемия. Как и последний, он был кандидатурой восточного императора, поэтому ему, как и Антемию, пришлось искать поддержку у галльской аристократии. Экдиция, уже возвышенного Антемием, он назначил магистром обеих армий и сделал патрицием. Другому знатному галлу, Аудаксу, он дал пост префекта Рима, и тот активно взялся за дело, продолжая восстановление Города после вандальского разгрома. Но еще более важной была варварская проблема. Хотя мир с вандалами был и позорным, но он на какое-то время обезопасил обе Империи от их нападений. Гораздо более грозными врагами стали бургунды и особенно вестготы. К этому времени Эйрих захватил последние римские владения в Испании, причем активную роль в этом сыграл перешедший на сторону вестготов дукс Тарраконской Испании Винцентий. Но Эйрих этим не ограничился. Он решил завоевать не только всю Южную Галлию, но и Италию.

Во главе вестготской армии, вторгшейся в Северную Италию, встал тот же Винцентий. Ей навстречу двинулись войска Непота, возглавляемые комитами Аллой и Синдилой. Судя по именам, это были германцы и, что очень вероятно, готы. Создалась довольно интересная ситуация: варварскую армию возглавлял римлянин, а римскую — варвары. Римская армия одержала победу, в бою Винцентий был убит. В честь победы были выпущены монеты с изображением Виктории и трофея и легендой SALVS REIPVBLICAE (Спасение государства). Это была первая победа над варварами после долгой череды поражений, и императорская пропаганда использовала ее полностью. Действительно, казалось, что наступил перелом. Эйрих был вынужден заключить перемирие, а бургунды, тоже проявлявшие явную враждебность, возобновили договор, снова признав себя федератами Империи.

Однако очень скоро действительность показала тщетность всех надежд. Попытка Непота использовать неудачу вторжения вестготов в Италию для заключения с ними мира не удалась. Перегруппировав свою армию, Эйрих в 475 г. возобновил наступление. Новых же сил, чтобы его остановить, у Непота не было. И он решил пойти на переговоры. По совету лигурийских магнатов он направил в Тулузу в качестве посредника тицинского епископа Эпифания, уже выступавшего в этой роли и примирившего, хотя и ненадолго, Рицимера и Антемия. На этот раз его миссия была более удачной. В Тулузе был заключен договор, по которому Непот признавал все завоевания ввестготов. Зато он сумел сохранить небольшую юго-восточную часть Галлии с Арелатом и Массиалией,[268] что обеспечивало хорошую защиту непосредственно самой Италии. Заключение мира с Эйрихом вызвало недовольство той части галльской знати, которая занимала явно антиварварскую позицию. Выразителем ее стал Экдиций. В ответ Непот снял его с поста и отозвал в Италию. Магистром обеих армий и патрицием был назначен Орест. В свое время он много времени провел у гуннов, был даже секретарем Аттилы и в этом качестве дважды посещал с посольством Константинополь. Сам он происходил из Паннонии. Возможно, Непот рассчитывал на знание Орестом варваров и особенно тех, кто, как он полагал, в это время грозил Италии с северо-востока, но у того были свои расчеты.

Летом 475 г. Непот приказал Оресту выступить с армией, однако вместо похода против варваров тот поднял мятеж. Он двинулся из Рима к Равенне. В распоряжении Непота не оказалось вообще никакой армии. Надеяться на помощь Востока он также не мог, поскольку там в это время развернулась настоящая гражданская война. Малолетний Лев П умер в 474 г., и императором стал его отец Зенон. Но против него, опираясь в значительной степени на поддержку столичного населения и гарнизона, выступил Василиск, который недавно столь неудачно командовал в войне против вандалов. Зенон был свергнут, но не согласился с этим и начал войну за возвращение трона. Разумеется, в таких условиях ни Василиск, ни Зенон прийти на помощь Непоту не могли, поэтому 28 августа 475 г. Непот бежал из Равенны в Далмацию. Он отказался отречься и продолжал считать себя императором, победивший в гражданской войне Зенон тоже признавал его августом Запада, но реальная власть в Италии находилась в руках Ореста. Явно не желая выпускать из своих рук армию, он предпочел оставаться магистром обеих армий, а императором объявил своего малолетнего сына Ромула. Восточное правительство не признало этот переворот и по-прежнему августом Запада считало Юлия Непота, но сил для восстановления власти Непота у него не было.

Став императором, Ромул принял обычные титулы. На его монетах он значился Ромул Август счастливый благочестивый август. Видимо, он сразу же имел два имени — Ромул и Август, но непочтительные под данные, вероятно, из-за его малолетства и незначительности прозвали его Августулом (Августенком). Под этим именем он и вошел в историю. Фактически вместо него правил Орест.

Внешние обстоятельства, казалось, благоприятствовали новому правительству. Мирные договоры с вандалами и вестготами привели к прекращению изнурительных и, как правило, неудачных военных действий. В Восточной империи еще не закончилась гражданская война. Это давало Оресту возможность сосредоточиться на внутренних проблемах. Важнейшей из них в это время являлось почти полное отсутствие средств. Территория Западной Римской империи, как уже говорилось, сократилась практически до Италии и прилегающих к ней регионов. Ранее наибольшие доходы давали заморские и заальпийские провинции, но они в основном находились под контролем варварских королей. Особенно тяжелой стала потеря Африки, самой богатой страны римского Запада. Ресурсов же того, что реально осталось от Западной Римской империи, совершенно не хватало в первую очередь для содержания армии. А сама западная армия в это время состояла почти исключительно из варварских наемников, которые служили, разумеется, только за плату. Одним из командиров этих наемников был Одоакр.[269]

Одоакр был скиром, хотя иногда его считают гунном. Скиры были или германским, или сарматским племенем, подчинившимся гуннам и участвовавшим в их походах. После распада Гуннской державы Одоакр возглавил разноплеменную группу удальцов, ушедших искать удачу на Западе. Он прибыл в Италию и стал командовать столь же разноплеменным войском, которое помогло Рицимеру свергнуть Антемия. Сыграл он значительную роль и в свержении Непота. При Оресте он, по-видимому, возглавил императорскую гвардию, являвшуюся по сути самой боеспособной частью западно-римской армии. От имени солдат Одоакр потребовал от Ореста вместо жалованья, которое тот не мог выплатить, треть всех земель в Италии. Треть или в некоторых случаях две трети земель, рабов и всех доходов — на таких условиях селились варвары, становясь федератами Империи. Этого же, но в самой Италии потребовал Одоакр для своих воинов. Как бы Орест и его сын ни зависели от варварской армии, пойти на такие условия они не могли, ибо это означало превращение Италии почти в варварское государство. Начались долгие переговоры, которые ни к чему не привели. В августе 476 г. Одоакр, не получив удовлетворения своих требований, открыто выступил против Ореста и Ромула Августула.

В Италии началась новая гражданская война. Сил справиться с Одоакром в открытом сражении у Ореста не было, поэтому он заперся в Тицине, может быть, ожидая какой-либо помощи. Одоакр осадил город и взял его штурмом. Сразу после этого 23 августа он был провозглашен королем находившихся в Италии варваров, в основном германцев разных племен. Через пять дней Орест был убит. Его брат Павел пытался отсидеться в Равенне, но в начале сентября Одоакр взял город и убил его. В эти дни решилась и судьба Ромула Августула. Одоакр заставил его официально отречься от трона, но сохранил ему жизнь. Ромул был сослан в имение в Кампании, где ему платили пенсию в 6 тыс. солидов, и он, кажется, даже пережил Одоакра.

Одоакр, будучи варваром, стать императором не мог. Не было у него и никакой кандидатуры на роль нового марионеточного императора, чтобы править от его имени, поэтому он решил ликвидировать самостоятельную монархию в западной части Римской империи. Орудием осуществления этого замысла он избрал сенат, рассчитывая на его традиционный авторитет. Выдвигая на первый план римский сенат, Одоакр также подчеркивал свое стремление править если не вместе с италийской знатью, то в значительной степени опираясь на нее. Осенью 476 г. собрался сенат и по требованию Одоакра направил посольство в Константинополь. В послании к восточному императору сенат заявлял, что больше нет необходимости иметь в Империи двух августов и нужно, чтобы один август правил обеими частями одного государства, а конкретную заботу об Италии этот август поручил бы Одоакру как мужу наиболее опытному в мирных и военных делах, дав ему титул патриция.[270] Когда посольство прибыло в Константинополь, там уже снова сменился политический режим: Василиск был изгнан, и Зенон вернул себе трон. С последним сенатскому посольству и пришлось иметь дело. Одновременно к нему прибыло посольство и от Непота, который поздравлял Зенона с возвращением к власти и просил у него денег и армию для возвращения и его, Непота, на трон на Западе. Зенон, только что вернувшийся к власти и еще до конца не утвердившийся, не мог удовлетворить просьбу Непота и ограничился только подтверждением того, что он по-прежнему считает его законным императором Запада. В ответ на послание римских сенаторов он заявил о согласии с их решением и об удовлетворении их просьбы о патрициате для Одоакра, но посоветовал тому получить титул патриция и от Непота. На Востоке еще некоторое время делали вид, что, несмотря на свершившееся в Италии, в Империи по-прежнему существуют два императора, одним из которых является Непот. А Одоакр даже выпускал монеты от имени Непота, хотя его вмешательства в дела Италии не допускал. Так продолжалось до 480 г., когда Непот был убит.[271] Это, однако, никак не влияло на положение в Италии.

Итак, в 476 г. был свергнут последний император Западной Римской империи. По иронии судьбы он носил имена двух основателей — основателя Рима Ромула и основателя империи Августа. Собственно римская (точнее — древнеримская) история окаймляется двумя Ромулами, а история империи — двумя Августами.[272]

Причины падения Западной Римской империи. Свести причины падения Западной Римской империи к какому-то одному фактору явно невозможно. В этом событии (или, точнее, процессе) четко отразилась многофакторность истории. Действия самых разнообразных и объективных, и субъективных факторов привели римский Запад к его трагическому концу.

Одной из самых характерных черт Поздней империи было несовпадение формы и содержания, видимости и реальности. Формально римское государство оставалось res publica populi Romani, а фактически было абсолютной монархией. Империя оставалась Римской (Imperium Romanum), но сам Рим уже давно не был ее политическим центром, сохраняя в то же время свое символическое значение. Наряду с Римом официальной столицей являлся и Константинополь, а на Западе резиденцией императора стала в конце концов Равенна. Но если Константинополь довольно скоро превратился в один из самых больших и процветающих городов империи, то Равенна оставалась лишь административным и частично военным центром, не имевшим экономического значения. Государство официально оставалось единым, хотя и управлялось двумя августами (отсюда и стремление западных узурпаторов или их фактических создателей добиться признания восточного коллеги), и это подчеркивалось изданием законов от имени обоих императоров, однако реально это были два отдельных государства, проводившие порой (и довольно часто) различную политику и признававшие законы другой части, только если это было выгодно. После издания кодекса Феодосия такое положение было закреплено юридически: любой закон, изданный одним императором, признавался его коллегой только после публикации уже им самим. Такое несовпадение формы и содержания видно и на административном уровне. Формально префект претория являлся вторым лицом после императора, но реально эта должность была сведена на региональный уровень, на котором он к тому же делил власть с военными командирами, с течением времени становившимися более значимыми фигурами, чем префекты. Так же формально, как об этом уже говорилось, высшим сословием Империи считались сенаторы, но это сословие как целое, а не отдельные его члены, не играло почти никакой роли в политической жизни государства за исключением, может быть, некоторых моментов, обычно в периоды политического вакуума.

При всей своей власти императоры формально не являлись наследственными правителями. Римская монархия юридически оставалась не династической, а избирательной. «Избирателем» была обычно армия, хотя в отдельных случаях эта роль переходила к сенату. Учитывалось происхождение будущего императора, а также обладание им точно не определенной «доблести» (virtus), под которой прежде всего подразумевалось следование римским традициям, как они понимались в то время. Как говорилось ранее, каждый император стремился передать власть своим сыновьям, но для этого должен был заранее принимать определенные меры. Обычным было назначение сыновей соправителями, и те становились полноправными августами после смерти отцов. На руку таким стремлениям императоров было и широкое распространение в обществе и особенно в армии династических чувств, в большой мере основанных на римском представлении о «наследственном счастье». Заново пришедшие к власти императоры стремились тем или иным образом породниться с ранее правившей фамилией и, таким образом, представить себя продолжателями династий.[273] Однако все это было обычаем, а не законом, и это, как уже в свое время отмечалось, делало императорскую власть относительно хрупкой.

Абсолютная монархия не может существовать без развитой бюрократической системы. И она была создана в эпоху домината. Ее рекрутирование не было связано с тем или иным сословием или общественным слоем. В принципе каждый способный человек имел шанс сделать в римской бюрократической системе блестящую карьеру. Примеры людей, из самых низов поднявшихся на самый верх чиновничьей лестницы, довольно многочисленны. Таким был, например, Аблабий, ставший чуть ли не вторым человеком в Империи после Константина I. Единственным принципом подбора кадров официально являлась пригодность кандидата к его должности. На деле же огромную роль играли личные связи и элементарная коррупция. Огромное значение имела «близость к телу». Об этом ясно свидетельствует все возраставшая роль евнухов, которые благодаря своей приближенности к императору или императрице из бывших рабов превращались во всесильных фаворитов, занимая официальные посты на самом верху имперской бюрократии. Демократический, казалось бы, принцип назначения из любых слоев общества обернулся полной независимостью от любого слоя и полной зависимостью от начальства. В конечном итоге римская бюрократия оказалась самостоятельной силой, никак не связанной с интересами управляемых и основанной на чисто вертикальной связи, на вершине которой находился император.

Как и всякой бюрократии, римской была присуща всепроникающая коррупция. Попытки императоров ее ликвидировать были безуспешны. Валентиниан I упорно боролся с ее проявлениями на нижнем уровне, но был вынужден мириться с коррупцией «верхов», ибо без этого потерял бы всякую реальную возможность управлять государством. Легализация Феодосием I уже давно распространившейся практики покупки должностей фактически узаконила коррупцию в римской бюрократической среде. В таких условиях в рядах римского чиновничества не мог не возникнуть «конфликт интересов», и далеко не всегда он разрешался в пользу государства. В качестве примера можно вспомнить только один факт — поведение главы императорской канцелярии Ремигия при Валентиниане I. И этот пример не единственный.

Дело было, однако, не только и даже не столько в коррупции, сколько в невозможности в римских условиях сделать бюрократическую систему столь значительной, чтобы пронизать ею все ступени управления. В Римской империи на это не хватило бы никаких средств. В Империи почти не было государственного хозяйства, а те отрасли, которые имелись, занимались лишь удовлетворением первых нужд армии в вооружении и обмундировании (оружейные fabricae и ткацкие мастерские), а также передвижениями чиновничества и двора, включая императора и ею семью (общественная почта cursus publicus). Их целью не было пополнение государственной казны. Это делалось исключительно за счет различных налогов и пошлин, размеры которых при всей их возраставшей тяжести были не столь огромными, чтобы содержать такую армию чиновничества, которая могла бы дойти до самых низов управления. Поэтому и в Поздней империи сохранялось местное самоуправление. Отношение к нему императорской власти было двойственное. Подчеркивая на словах роль куриалов, она на деле самоуправление всячески ограничивала и в то же время не могла без него обойтись.

Самоуправление формально осталось неизменным, каким оно было и в эпоху принципата, однако реально сильно изменилось. Ранее полномочия местных властей были довольно широкими, теперь они резко сузились. Центральная и региональная власти требовали от местных органов лишь уплаты налогов и сохранения политической стабильности. Именно то, что им все труднее было исполнять эти задачи, и заставляло императоров ставить местное самоуправление под контроль чиновников. Не менее важным было и то, что в самом самоуправлении происходили изменения. Его единицей являлась по-прежнему civitas, состоявшая из города и его округи. Ранее местное самоуправление осуществляла городская знать. Теперь все большую роль играли те слои местной аристократии, что были связаны с сельской округой, на которой находились их владения. Гражданский коллектив, официально остававшийся воплощением данной civitas, фактически распадался. Не только низы не могли формально участвовать в управлении делами своего города, но и значительная часть его верхов реально оттеснялась от этого. Это право все больше сосредоточивалось в руках так называемых принципалов, круг которых был очень ограничен. Между ними и остальными гражданами вырастала пропасть. Конечно, в разных городах и регионах этот процесс фактической ликвидации гражданского коллектива и установления олигархического правления шел разными темпами, но в одном направлении. И эта местная олигархия, сама в значительной степени страдавшая от усиливавшегося государственного гнета, во все большей степени отчуждалась от государства.

В это время в civitates возникает еще один институт, не совместимый с прежней системой самоуправления, — власть епископа. С победой христианства каждый город приобретал своего епископа. Поскольку теперь, по крайней мере официально, все население являлось христианским,[274] то роль главы местной церковной общины, естественно, становилась весьма значительной. Первоначально епископы выступали лишь как посредники в спорах между мирянами, но затем начали фактически диктовать свою волю светским властям. Постепенно в их руках сосредоточивались самые разные стороны местного самоуправления, вплоть до организации обороны от врагов или мятежников. Так, например, Сидоний Аполлинарий был одним из организаторов и руководителей защиты своего города от вестготов. По мере успехов варваров и росшей неспособности центральной власти защитить граждан роль епископов увеличивалась. Такое их положение формализовано было позже, но уже в V в. реальная власть епископа была, по меньшей мере, такой же, а фактически и большей, чем официальных городских властей. Между тем к назначению епископа граждане отношения не имели. Этим занимались высшие церковные власти. На деле значительную роль могли играть и императорские чиновники, и местные магнаты. Так, в Испании последние настояли на сохранении епископского поста за незаконно, с точки зрения церковных иерархов, назначенного человека, даже несмотря на противоположную позицию римского папы. Хотя роль епископа в большой мере зависела от конкретной ситуации, общее движение заключалось во все большем замещении самоуправления епископским авторитетом.

Значительными были и перемены вне городских стен. Основной чертой сельскохозяйственного пейзажа стали, как об этом уже говорилось, латифундии. Их хозяева были в экономическом плане почти самодостаточны. Это не означало полной натурализации хозяйства, но тенденция к ней определенно была. Еще важнее стало изменение роли магнатов в политической и административной жизни Империи. И виллы латифундистов, и поселки их работников, и деревни окрестных крестьян еще больше, чем укрепленные города, являлись объектами нападений варваров. Государство не в силах было защитить их в должной мере, поэтому виллы латифундистов становились центрами обороны от внешних или внутренних врагов. Это наряду с неизбежными экономическими процессами вело к укреплению политического влияния магнатов, порой выходившего далеко за рамки непосредственно их владений. Приведенный выше пример вмешательства окрестных honorati et possesores в проблему назначения епископа в одном из городов Испании наглядно показывает роль латифундиальной знати даже, казалось бы, в чисто церковных вопросах. Еще большей она была в жизни местных крестьян, большинство которых попадало в полную зависимость, не только экономическую, но и политико-административную. Латифундии фактически становились местными органами власти, и центральная власть не только мирилась с этим, но и официально поручала местным магнатам осуществлять те или иные властные функции, включая набор солдат, сбор налогов и защиту от варваров.

С другой стороны, сенаторы, которые в большинстве своем (во всяком случае, на Западе) и были этими магнатами, отстранялись, как об этом тоже уже говорилось, от политической власти. В III в. Галлиен запретил сенаторам военную службу, тем самым лишив их возможности сделать военную карьеру, а позже основные кадры гражданской администрации стали рекрутироваться в основном из средних слоев населения, что не мешало, конечно, некоторым сенаторам (но лично, а не в качестве представителя сословия) подняться до вершин бюрократии. Все это вело к отчуждению римской аристократии от римского государства. Дело дошло до того, что присутствия пятидесяти сенаторов, т. е. всего 2,5 %, официально стало достаточным для принятия любого решения. Это ни в коем случае не означало, что местные сенаторы стремились отделиться от Империи и создать свои отдельные государства. Они все еще чувствовали себя римлянами и не мыслили жизни вне рамок Римской империи. Речь шла не о политическом сепаратизме, а о незаинтересованности магнатов в «общем деле». Если же их интересы выходили за пределы владений, то они, как правило, ограничивались региональными рамками. Это привело, в свою очередь, к соперничеству местных элит. В условиях, когда, начиная с 40-х гг. V в., под властью западного императора остались только Италия и часть Галлии, оно выразилось в борьбе италийской и галльской элит за императорский трон. Попытка Майориана объединить обе группы аристократии с целью более успешной борьбы с варварами не удалась.

Итак, можно сказать, что, с одной стороны, произошел разрыв между государством и классом, экономически господствовавшим в Империи, а с другой — между тем же государством и городской олигархией, тоже рассматриваемой как экономически господствовавший класс, но на уровне civitates. Таким образом, римское государство в эпоху домината постепенно теряет социальную опору, и одной из причин падения Западной Римской империи является отчуждение экономически активных сил от государства.

В этих условиях для своего сохранения государство должно опираться на другие силы — бюрократию и армию. О бюрократии, превратившейся в самостоятельную социально-политическую силу, уже шла речь. Армия в это время тоже трансформируется. Трудности набора, его непопулярность и в широких массах, и среди магнатов, терявших из-за него лучшие рабочие руки, заставляли императоров искать другие пути пополнения армии. Начиная со времени Константина все большую часть вооруженных сил Империи стали составлять варвары. В IV в. они были еще в меньшинстве, но в следующем столетии их оказалось большинство. Статус варваров на римской военной службе был различен, но с течением времени основную варварскую силу в римских войсках стали составлять федераты. Возглавляемые своими соплеменниками, носившими римские титулы магистров, их воинские единицы превращались в самостоятельную и опасную силу. Выступления Алариха на Западе или мятеж Гайны на Востоке были только яркими примерами этого. Таким образом, два основных механизма действенности и самого сохранения государства полностью отделяются от общества, с одной стороны, замыкаясь на главе государства, а с другой — приобретая собственные интересы, порой, а с течением времени все больше не совпадавшие с общегосударственными.

Бюрократия и армия требовали больших расходов. Стоимость содержания войск, естественно, увеличивалась во время военных действий. Так, экспедиция против вандалов стоила Льву I не меньше 7 млн солидов, а может быть, и все девять. При этом возможностей пополнения казны становилось все меньше. Огромна в этом роль варварских завоеваний. По отношению к Империи одни государства, такие как Бургундское королевство, признавали себя официально федератами, другие, такие как Вандальское королевство, провозглашали и получали полный суверенитет,[275] однако в любом случае они избавлялись от римской налоговой системы, а местное население отныне платило налоги не имперской казне, а варварским королям.[276] Узловым пунктом в этом плане стало завоевание вандалами Африки, самой богатой части римского Запада. Недаром после этого события в Западной империи были отменены все налоговые привилегии. В результате возник «заколдованный круг»: чем меньше было возможностей у государства для сбора полноценных налогов, столь необходимых для содержания армии и чиновничества (не говоря уже об императорском дворе), тем больше усиливался налоговый гнет на оставшиеся части государства, а чем сильнее он становился, тем меньше население поддерживало государство.

В политической элите Империи складывались две группировки — гражданская и военная. Каждая из них имела собственные корпоративные интересы и была нацелена на как можно больший контроль над управлением государством в целом. Между генералитетом и высшим чиновничеством возникало острое соперничество, приводившее иногда к кровавым развязкам. Уменьшение материальной базы обеих группировок только усиливало его. Важным было также то, что по своему составу эти группировки были разными. Гражданские чиновники по происхождению чаще всего являлись выходцами из средних слоев, но не только. И сенатор, с одной стороны, и представитель низов — с другой, вполне могли сделать на гражданской службе блестящую карьеру. Однако в любом случае это были римляне независимо от места их рождения и воспитания. Армия, как уже тоже говорилось, становилась все более варварской, и в генералитете доля варваров неуклонно росла. Высшие бюрократы в своей борьбе с военными конкурентами использовали антиварварские настроения значительной части населения, однако со временем они стали ослабевать, а роль армии все более возрастала. Одновременно значительно увеличивался варварский фактор.

Началом важного этапа в отношениях между Империей и варварами стало заключение в 382 г. договора между Феодосием и готами, в результате чего на территории Римской империи возникло автономное варварское государство. Это послужило стартом создания варварских королевств, «отламывавших» от Империи все новые куски. И императоры, не имея возможности расплатиться с варварской армией деньгами, предоставляли воинам землю.

В 455 г. начался новый этап. В этом году вестготский король Теодорих II фактически посадил на западный трон своего ставленника Авита. Попытка оказалась неудачной, и других своих ставленников на трон он больше не выдвигал. Но «эстафету» подхватил Рицимер, которому наследовал Гундобад. Эти варвары стали «делателями императоров» и фактическими правителями Западной Римской империи. Попытки императоров выйти из их тени кончались гибелью, как показала трагическая судьба Майориана, Антемия и, может быть, Ореста. Смещение Ромула Августула Одоакром стало только логическим продолжением этой политики варварских командиров.

Значение варварского фактора в падении римского Запада не ограничивается только этим. Расширявшаяся экспансия варваров вызывала острую необходимость в защите от нее, а центральная власть все меньше могла ее обеспечить. В этих условиях задачу борьбы с варварами брало на себя местное население, в том числе церковные власти. Отношение низших слоев провинциального населения к варварам было двояким. В одних случаях люди, не выдерживая гнета и произвола римских властей, сами поддерживали варваров или, по крайней мере, бежали под их покровительство, в других — повстанцы стремились заручиться поддержкой варваров и получали ее. В третьих, и таких случаев было немало, сельчане и горожане активно с варварами боролись. Однако в любом случае все это происходило почти без вмешательства центральной власти. Активность варваров привела к росту самодеятельности на местах и в конечном итоге к отсутствию у самых широких кругов местного населения нужды в центральной власти.

Таким образом, можно говорить, что сама противоречивость Поздней империи обрекла ее на гибель. Основными же ее причинами были отчуждение различных слоев общества от государства, хрупкость самой императорской власти, чрезмерная тяжесть, с одной стороны, государственной машины и ее коррумпированность, а с другой — ее недостаточность для обеспечения управления на всех уровнях, кризис городского самоуправления, замкнутость латифундий, соперничество внутри политической элиты, трансформация армии, многообразное воздействие варваров.

Надо отметить еще один очень важный фактор — беспринципную борьбу генералов за власть. Попытки гражданской группировки оттеснить генералов, как это сделали Олимпий и Петроний Максим, устранив Стилихона и Аэция, не удались. Императорская власть на Западе оказалась в полной зависимости от военной верхушки. Хотя военные лидеры тоже были весьма искусны в различных интригах, основной их силой, естественно, являлись войска, поэтому их соперничество порой выливалось в настоящие гражданские войны. Войска же, как было только что сказано, в основном состояли из варваров. Но боровшиеся за реальную власть или выживание генералы не брезговали обращаться и к «внешним» варварам. Спорно, но очень вероятно, что Бонифаций, оказавшись в трудном положении, пригласил в Африку вандалов. К помощи гуннов неоднократно обращался Аэций. Эти войны и походы варваров не только разоряли территории, еще оставшиеся под властью западных императоров, и расшатывали государев венную машину, но и усиливали роль внешнего, варварского, фактора в жизни Западной империи.

Однако все или почти все это было свойственно как Западу, гак и Востоку. Но в отличие от Западной империи Восточная продолжила существовать еще почти тысячу лез.

Прежде всего, надо отметить, что восточная часть Римской империи находилась в несколько иных условиях, чем западная. Восток издавна был более богатым, чем Запад. Здесь имелось больше процветающих городов. С такими крупными не только административными, но и экономическими центрами, как Александрия и Антиохия, а затем и Константинополь, на Западе мог сравниться только Карфаген, но и он в 439 г. попал в руки вандалов. С богатством Египта вообще едва ли какая страна Средиземноморья могла сравниться. Ранее он являлся главной продовольственной базой Италии и особенно Рима, а теперь был в распоряжении Константинополя. Налоговая база в восточной части была более обширная и прочная, чем в западной, и поэтому государственный механизм здесь работал лучше. Наличие большего богатства давало возможность содержать и большую армию.[277] Но главное, иными были отношения между императорской властью и воинами-варварами. Восточные императоры после Феодосия I уже не имели необходимости вознаграждать варваров предоставлением им земли для создания там автономных государств,[278] они могли армии варваров оплачивать деньгами и натурой, как и другие воинские части, поэтому после переселения вестготов на запад в восточной части Империи не возникло автономных государств, каков бы их официальный статус ни был. Варварские государства существовали только за границами Империи, хотя и в непосредственной близости от них.

Очень важным субъективным фактором, определившим сохранение Восточной Римской империи, являлась умелая в целом политика ее правительств. В проходившей здесь не менее острой борьбе между двумя группировками элиты военная все же не приобрела такого преимущества, как на Западе, да и противоречия внутри группировок активно использовались императорской властью. После разгрома Гайны перевес явно оказался на стороне высшего чиновничества. Самым ярким его представителем был Антемий, являвшийся регентом во время младенчества Феодосия II. Он сумел провести ряд мероприятий, в том числе децентрализацию военного командования, которые заметно ослабили влияние военной верхушки на правительство. В результате военная группировка была надолго отстранена от реальной власти. Только к концу правления Феодосия выдвигается на первый план алан Аспар.[279] Его, как и Рицимера, иногда называют «делателем императоров». Действительно, роль Аспара в восхождении на трон Маркиана и особенно Льва I была весьма велика. Однако, в отличие от своих западных коллег, эти императоры ни в коем случае не были марионетками всесильного генерала. Более того, Лев, явно тяготясь его могуществом, предпринимал ряд мер, направленных на его ограничение. Так, во главе армии, направленной против вандалов, он поставил не Аспара, а Василиска, и в случае победы вполне мог противопоставить его Аспару. Однако война с вандалами закончилась тяжелым поражением, и этот план императора провалился.

Тогда Лев использовал другую возможность. Он приблизил к себе исавра Трасикодиссу, который получил имя Зенон,[280] и стал выдвигать его на первые роли. Исавры тоже считались варварами, но это были «внутренние» варвары, давно уже являвшиеся подданными Империи. Он даже женил Зенона на своей дочери, и их сын, названный именем деда, был признан наследником трона. Зенон возглавил исаврийскую гвардию, независимую от Аспара. В конце концов Аспар и его сыновья были убиты, а попытка его комита Остриса под лозунгом мести за Аспара захватить фактическую власть была пресечена гвардейцами Зенона. Острис бежал во Фракию к вождю остготов Теодориху Страбону, позже тоже пытавшемуся играть первую роль в государстве, но ставший императором Зенон противопоставил ему остгота Теодориха из рода Амалов, а когда оба Теодориха объединились, он сделал ставку на Страбона, приблизив его к себе, и этим снова устранил угрозу.

В результате разного рода интриг императорская власть сумела сделать так, что не та или иная фракция элиты, а императорский двор сосредоточил в своих руках реальную власть, выступая, по крайней мере, арбитром в политических раздорах. Это имело и свои минусы, поскольку императору приходилось принимать во внимание интересы и соответствующую активность различных придворных клик. Во времена Феодосия II большую роль в управлении государством, как уже говорилось, играли женщины — его сестра Пульхерия и жена Евдокия. И в этот период, и позже все более значительное место занимали евнухи. И все же при всех минусах придворного правления оно не дало возможности честолюбивым генералам захватить власть и ликвидировать императорскую власть как таковую, как это сумел сделать Одоакр в Италии.

Столь же изощренной была и внешняя политика восточных императоров. Не останавливаясь перед военными действиями, они часто и небезуспешно пытались решать вопросы и дипломатическими средствами, включая различные виды подкупа. Так, например, они поступали в отношении готов и гуннов. Аттилу Феодосий вообще сумел перенаправить на Запад.[281] Это не означает, что восточный император хотел уничтожить Западную империю, просто в сложившейся ситуации для него это был единственный выход спасти собственное государство. Надо иметь в виду, что географическое положение Восточной империи было таково, что она только на сравнительно небольшом отрезке своих границ соприкасалась с периферией, где господствовали европейские варвары. Это облегчало Империи различные маневры. Правда, Египту постоянно угрожали с юга блеммии, но их силы были несравнимы с силами гуннов, готов и других народов Европы, и местные власти более или менее успешно справлялись с их набегами. Более серьезным было положение на восточной границе, где Империи противостояла Сасанидская Персия. Но и здесь с помощью силы и дипломатии имперскому правительству удалось установить относительный мир.

Различной на Западе и Востоке оказалась роль Церкви. Христианская церковь, став государственной, стремилась преодолеть своими средствами отчуждение между государством и обществом. Однако ее положение в двух частях Империи было разным. Первенствующей кафедрой христианского мира Константинопольский собор признал римскую, но реально власть римского папы распространялась только на западную, латинскую, часть этого мира.[282] В этой части его авторитет становился все более незыблемым и всеобъемлющим. Уже один тот факт, что резиденция главы западной церкви находилась в Риме, а резиденция императора очень часто — в Равенне, делало папу в огромной степени независимым от императорской власти. В варварских королевствах, территория которых все более расширялась за счет Империи, роль палы еще более возросла. Варварские короли были, как правило, либо язычниками, либо арианами, и в этих условиях только католическая Церковь становилась для римского населения выражением их принадлежности к «романству». В результате в западной части Империи, включая варварские государства, Церковь превращается в самостоятельную силу, независимую или, по крайней мере, автономную по отношению к государству. Таким образом, можно говорить о появлении на Западе дуализма религиозной и светской (точнее, светских) властей.

Тот же Константинопольский собор признал вторым по почету и положению патриарха Константинополя, поскольку этот город являлся новым Римом. Это делало константинопольского патриарха главой восточных церквей. Такое его положение вызывало недовольство александрийского патриарха, а временами и антиохийского. Соперничество в церковной области Константинополя и Александрии ослабляло общие позиции Церкви, и в эти раздоры приходилось вмешиваться светским властям, прежде всего самому императору. И это, несомненно, не давало возможности Церкви на Востоке занять то же место, что и на Западе. Император, естественно, особенно был озабочен занятием столичной кафедры и старался поставить на это место угодного ему человека. Таким образом, на Востоке Церковь, не приобретя самостоятельности, являлась, по сути, частью, государственного механизма. В отличие от Запада, на Востоке сохранился монизм власти. Важен еще один момент. Император признавался последним судьей даже в чисто внутрицерковных спорах. Однако на Западе таких споров было немного, и они не достигали такой остроты, которая требовала бы вмешательства императора, что и ограничивало, естественно, его влияние на Церковь. На Востоке споры между ортодоксальным христианством и различными ересями были многочисленными и необыкновенно острыми, доходившими до кровавых столкновений. В результате император активно вмешивался в решение религиозных проблем, и это вело к усилению влияния светской власти на Церковь.[283]

Все это помогло тому, что на Востоке кризис, каким бы острым он ни был, не перерос в агонию. Позже константинопольские императоры учли многие ошибки своих равеннских коллег и приняли ряд реформ, укрепивших Империю. И когда активные нападения варваров (хотя это были уже другие варвары) возобновились, Империя стала намного сильнее, так что разрушить ее они не смогли.

Позднюю империю можно и нужно рассматривать с двух точек зрения. С первой эта эпоха является завершением римской истории вообще и Римской империи в частности. Римское государство на протяжении своего более чем тысячелетнего существования не раз переживало политические кризисы различной продолжительности, глубины и результативности. Наряду с ними в римской истории выделяются три больших общих кризиса, из которых вырастали революционные трансформации общественной и, что нас сейчас интересует более всего, политической и государственной жизни.[284] Каждый из них длился не одно десятилетие, прежде чем перерасти в агонию предшествующего строя. Первый кризис охватывает последнюю треть II и первое (с небольшим) десятилетие I в. до н. э. Он начался выступлением Тиберия Гракха в 134–133 гг. до н. э., разрушившим то реальное или воображаемое «согласие сословий», на котором основывалась фактическая власть республиканской олигархии. После Союзнической войны сначала теоретически, а затем и практически возникает новый гражданский коллектив, неизбежно потребовавший и новой формы римской civitas. В 88 г. до н. э. впервые в римской истории армия открыто выступила против правительства, и с этого времени политическое противостояние часто превращалось в гражданские войны. С этого года речь шла уже не о кризисе Римской республики, а о ее агонии, которую вслед за Р. Саймом можно назвать римской революцией, в ходе которой рождались иные формы государственного устройства. Победа Октавиана над Антонием в 31–30 гг. и ее юридическое закрепление в 27 г. до н. э. означали окончание первой римской революции и положили начало созданию нового политического строя — принципата. Началась история Римской империи.

Создателем принципата явился Октавиан, принявший в 27 г. до н. э. имя Август. Естественно, что этот строй развивался, совершенствовался, трансформировался (так продолжалось на протяжении двух столетий после смерти его основателя), но сохранял свою сущность. Принципат — дуалистический политический строй, неразрывно соединивший полисно-республиканские и монархические элементы. С течением времени последние стали все явственнее брать верх над первыми, но никогда не устранили их полностью. И такой строй всецело соответствовал социальному и ментальному состоянию римского общества. В момент создания принципат рассматривался как чрезвычайное установление, связанное с личностью Августа как победителя в последней гражданской войне, спасителя государства, вернувшего государство к нормальной жизни. Однако за время его 44-летнего правления новый строй настолько укоренился, что ни о каком возврате к чисто республиканскому правлению не могло быть речи. События 41 г., когда сенат после убийства Калигулы попытался восстановить республику, но, встретив решительное сопротивление римского гарнизона и, по крайней мере, части плебса, был вынужден отказаться от этой затеи, совершенно ясно показывают это радикальное изменение и политической, и ментальной ситуации. Власть теперь постоянно находилась в руках одного человека — принцепса, который делил ее с сенатом и магистратами. Личностный характер императорской власти в большой мере выражался в ее связи с домом Цезаря и Августа. Хотя некоторые члены старой римской знати и пытались претендовать на власть, в сознании людей она неразрывно связывалась с Юлиями — Клавдиями как прямыми наследниками Цезаря и Августа.

Гражданская война 68–69 гг., в начале которой погиб последний член правящего дома Нерон, покончила с этим представлением. Поздний принципат, родившийся из этой войны, фактически стал уже не личностным и теоретически чрезвычайным установлением, а политическим институтом. Положение принцепса теперь было основано не на происхождении, хотя бы и косвенном, от Цезаря и Августа, а на обладании властью независимо от него. Цезарь и август из имен превращаются в титулы. Это вело к тому, что императорская власть становилась все больше независимой по отношению к сенаторской аристократии, состав которой в это время также довольно значительно меняется. Место старого римского нобилитета во все большей степени занимает общеимперская знать, в основной своей массе про исходившая из провинций. Резко ускоряется начавшееся еще при Августе формирование императорского бюрократического аппарата, он все более заменяет сенаторский, республиканский. Определенное равновесие различных элементов принципата обусловливает стабильность Римской империи во времена Антонинов. Еще в период гражданской войны 68–69 гг. был выдвинут новый принцип занятия трона — принцип заслуги, конкурировавший с династическим. Антонины, кроме предпоследнего императора Марка Аврелия, не имели родных сыновей и в связи с этим обстоятельством были вынуждены руководствоваться заслугами, а не происхождением преемников, но оформлялось это путем вхождения в императорскую семью в результате усыновления. Таким образом, оба принципа наследования власти соединились, и это тоже (независимо от субъективных взглядов и стремления императоров) стало основой политической стабильности.

Во второй половине II в. эта стабильность начала рушиться. Возникли явные признаки разбалансировки политической и социальной жизни. При Марке Аврелии это выразилось в резком усилении внешней опасности, с которой римлянам пришлось справляться с чрезвычайным напряжением всех сил. Марк Аврелий, в отличие от своих предшественников, имел родного сына — Коммода, ему он и передал власть. Все это нарушило политическую стабильность. Появились несомненные элементы кризиса, все более нараставшие. Убийство Коммода в ночь на 1 января 193 г. запустило его механизм. Первыми проявлениями кризиса стали чрезвычайная кратковременность правления преемника Коммода Пертинакса, а затем ожесточенная и длительная гражданская война, победителем в которой стал Септимий Север.

Период правления Септимия Севера и его преемников был временем второго большого общего кризиса.[285] Сам Септимий Север, после того как он расправился со своими врагами, субъективно стремился к сотрудничеству с сенатом, но на деле его политика была антисенатской. Ее же придерживались и его преемники. Только последний Север — Александр — пытался как-то возродить августовский паритет в отношениях между императором и сенатом. Императорская власть, опиравшаяся еще больше, чем раньше, на армию, настолько усилилась, что дальнейшее существование принципата стало невозможным. Когда же в 235 г. солдаты подняли мятеж, убили Александра Севера и провозгласили императором Максимина Фракийца, начавшего свою карьеру рядовым воином, кризис принципата перерос в его крушение.

Период 235–285 гг. М. И. Ростовцев назвал «военной анархией», поскольку наиболее яркой чертой этого времени были действия различных армейских групп и их командующих. По сути это была вторая римская революция. В ней выделяются два этапа, сильно разнящиеся между собой. На первом, продолжавшемся приблизительно до 260 г., еще делались попытки сохранить дуализм принципата и даже при казавшихся благоприятными условиях склонить чашу весов на сторону сената. Порой планировались реформы, которые должны были вывести Римскую империю из тяжелейшего состояния путем реставрации старых порядков. Эти попытки не имели никакого успеха, поскольку они совершенно не соответствовали объективным обстоятельствам. В 260 г. или несколько позже Галлиен проводит абсолютно новую реформу, окончательно лишившую сенаторов какой-либо реальной власти. Начинается второй этап, когда ни о каком возврате к отжившей политической системе уже не могло быть речи. Возникают элементы нового политического строя — домината. Важнейшим шагом на этом пути стало правление Аврелиана, занявшего, по существу, положение абсолютного монарха. Черту под всем этим развитием подвел акт Кара в 282 г., когда он не обратился за утверждением к сенату, а лишь сообщил ему о своем провозглашении армией. Это означало, что сенат лишился последней «конституционной» прерогативы — формального утверждения императора. Концом второй римской революции является победа Диоклециана над сыном Кара Карином в 285 г. Это была не просто победа одного претендента над другим, а начало стабилизации Империи на новых принципах. Зарождалась эпоха Поздней империи.

Поздняя империя, несмотря на внешнее сходство с Ранней, во всем принципиально от нее отличается. В социально-экономическом плане сохраняются четыре уклада (античный, крупнособственнический, крестьянско-общинный и родовой), но в отличие от предыдущей эпохи ведущим является именно второй, представленный императорской собственностью, имениями магнатов и церковными владениями. Все эти три формы обладают общей важнейшей чертой — сочетание крупной собственности с мелким и средним землепользованием. Хотя и в этой сфере собственности используется рабство, ведущей системой эксплуатации является колонат. Крупные собственники гораздо меньше заинтересованы во внешних связях и все больше склоняются к автаркии. В результате экономическая ткань Империи хотя еще и не разрывается, но становится тоньше, и отдельные регионы начинают все больше замыкаться в своих рамках.

Денежная система теряет свое первенствующее значение, и монеты как регуляторы экономической активности и всеобщий эквивалент уступают место натуральным сборам и обменам. Возникает и постепенно усиливается тенденция к разрушению рыночной системы. В рамках Поздней империи происходит важнейший идеологический перелом — Империя становится христианской. При этом язычество не было полностью уничтожено. Какое-то число язычников сохранялось в Европе даже после падения Западной Римской империи. Однако именно христианство становится сначала ведущей, а затем и господствующей, единственной официально признанной религиозноидеологической системой. Принципиально, несмотря на некоторые черты внешнего сходства, изменяется государственный строй. Этот строй, созданный Диоклецианом и Константином, традиционно называют доминатом.

Доминат принципиально отличается от принципата. Несмотря на то, что сенат продолжал существовать, он является не дуалистическим, а монистическим государственным строем. Это фактически абсолютная монархия. Сенаторы по-прежнему высшее сословие Империи, и некоторые из них могут достигать высоких ступеней в имперском государственном аппарате, но сенат как орган уже практически никакой роли в управлении государством не играет. А само наличие двух сенатов окончательно подрывает всякое его политическое значение. Только на уровне самих столиц или, в крайнем случае, в ситуации политического вакуума роль этих органов более или менее заметна. Оба сената теперь лишь символы непрерывности римской истории.[286]

Вся политическая власть принадлежит исключительно императору. Рядом с ним не существует никакого официального органа, кроме тех структур, которые полностью ему подчинены. Место людей в них Определяется не происхождением, а только волей императора. Характерно в этом отношении, что Диоклециан и Константин, точнее — его отец Констанций Хлор, происходили из низов имперского населения, и путь к вершинам власти им открыла военная служба. И происхождение отца Валентиниана I Грациана было весьма скромным. Пожалуй, только дом Феодосия принадлежал к аристократической среде, но и она была не имперской, а локальной, испанской. Императорская власть отрывается от экономически господствующего класса и приобретает самодовлеющее значение. Характерно в этом плане изменение в титулатуре императоров. Постепенно из нее исчезают все указания на происхождение власти от республиканских институтов. Больше нет ни проконсульства, ни трибунских полномочий. Единственными титулами становятся август, цезарь, господин. Отныне императорская власть основывается не на обладании империем и концентрации полномочий, а только на авторитете, который дается свыше — языческими богами или христианским Богом.

Власть императора всеобъемлюща. Он — «одушевленный закон», он издает законы, и он же их исполняет. Император — высшая административная, юридическая и военная инстанция. В то же время он остается главой римского народа, и в этом качестве его власть является хотя и пожизненной, но не наследственной. Это делает императорскую власть относительно хрупким институтом.

Такое происхождение императоров отражает общую тенденцию — возникновение новой знати, существующей наравне со старой и приобретающей все большее значение.

Опорой старой знати являлся сенат, особенно римский, в котором сосредоточивались известные аристократические роды. Именно она в огромной степени является классом, экономически господствующим в Империи. Однако в политической жизни ведущее положение занимает новая знать — служилая, состоящая из двух фракций — гражданской бюрократии и офицерства. Первая частично сливается с сенаторской аристократией. Иногда эти две группы образуют единый блок, выступающий против военной знати. Последняя явно противостоит и гражданской группировке, и сенаторской аристократии. В офицерстве и генералитете, как и среди рядовых воинов, все большее место занимают варвары. Появляются они и в чиновничьей среде, но там их намного меньше, чем в армии.

Доминат гораздо больше соответствовал социально-экономическому и социально-политическому бытию Римской империи, какой она вышла из «военной анархии», однако ему были свойственны значительные противоречия. Как уже говорилось, это была абсолютная монархия, когда вся власть безраздельно принадлежит императору, но он по-прежнему считался не государем, а главой римского народа, а потому и власть его официально была лишь пожизненной, но не наследственной. Династический принцип формально так и не был принят. Попытка Диоклециана официально оформить принципы наследования власти путем создания тетрархии не удалась. Эта система держалась только на его авторитете, и после его отречения она развалилась, натолкнувшись на честолюбивые стремления различных претендентов на трон. Последующие императоры стремились утвердить династический принцип, делая своих сыновей соправителями при своей жизни. Да и общественное мнение, особенно армии, несомненно, было на стороне династийности. Теоретически непризнанный династический принцип наследования побеждает в реальности, хотя отдельные династии по разным причинам оказались весьма недолговечными.

Существовало еще одно значительное противоречие в системе домината. Разрыв или, по крайней мере, резкое ослабление горизонтальных связей в Римской империи усилили значение вертикальных связей. Властная вертикаль обеспечивается бюрократией. Еще во II в. чиновники были отделены от общества, но их было не так много. Теперь число чиновников, не просто отделенных от общества, но и противопоставленных ему, по сравнению со II в. выросло более чем в 100 раз. И все же этого их количества было недостаточно для полноценного функционирования государственной машины, поэтому на нижнем уровне управления сохранялось самоуправление civitates, не «вписавшееся» в логику политического развития Империи. Однако обойтись без него власть не могла, поэтому старалась взять его под как можно более жесткий контроль. Да и в самих civitates произошли очень важные изменения. Прежде всего, фактически распался гражданский коллектив, и местная власть оказалась в руках олигархии. К этому прибавилась власть епископа, она все более становилась реальной властью на низшем уровне. Другое существенное противоречие крылось в самой сути бюрократического аппарата. Он превращается в самостоятельную корпорацию со своими интересами, не всегда совпадающими с государственными, со своими внутренними связями и правилами, с неизбежной в такой ситуации коррупцией. Нужды государства требовали увеличения аппарата, что огромным грузом ложилось на имперскую экономику, и она уже не могла вынести увеличения этой тяжести.

Другим важнейшим элементом системы домината была армия. Ее численность тоже выросла. Внешнее положение Римской империи становилось все более угрожающим, и это требовало укрепления обороноспособности государства. Уже тогда, когда в результате реформы Августа создается профессиональная армия, она начинает превращаться, как и бюрократический аппарат, в самостоятельную корпорацию со своими интересами, причем интересы отдельных ее частей могли и не совпадать. Это особенно ярко проявилось во время «военной анархии», и одной из главных забот императоров с того времени становится недопущение ее повторения. Армия не в меньшей степени, чем чиновничество, требует все увеличивающихся государственных расходов, что приводит к новому усилению экономической напряженности. К тому же в армии постоянно увеличивается доля варваров, и это способствует противопоставлению ее и общества.

Установление самодержавия изменяет не только властное положение императора, но и форму его существования. Отделившись от общества и приобретя самостоятельность, императорская власть неминуемо должна была доказать право на существование особыми формами своего функционирования. Отсюда постоянная пропаганда особых связей императора с божественными силами или христианским богом, отсюда же подчеркнутая пышность двора и сакрализация всего, что связано с императором. Попытка Юлиана вернуться к сравнительной простоте принципата рухнула с его гибелью и никогда не была повторена. Император, его семья и окружение требовали не меньших расходов, чем чиновничество и армия.

В системе домината практически с самого его начала проявилось еще одно чрезвычайно важное противоречие. Власть императора, с одной стороны, была абсолютна и всеобъемлюща, но с другой — в условиях все более исчезающих горизонтальных связей она не могла обеспечить эффективного управления огромным государством. Выход мог быть только в децентрализации государства и власти. Такие попытки делались уже во время «военной анархии», но после установления домината они приобретают системный характер. Формы этой системы были различны в зависимости от объективных и субъективных условий, но сам вектор движения в эту сторону был неуклонным, и это в конце концов привело к распаду Римской империи. Этот распад, разумеется, являлся не плавной эволюцией, а результатом ряда скачков. После смерти Константина его сыновья разделили Империю между собой, но позже она снова объединилась под властью Констанция II. В 364 г. Валентиниан I назначил соправителем своего брата Валента, и оба императора управляли своими частями государства, фактически не вмешиваясь в дела друг друга. Разделение Империи существовало вплоть до 388 г., до победы Феодосия над Магном Максимом. В этом году ситуация поменялась: официально в Империи имелось несколько августов, а на деле всей страной управлял один Феодосий. Попытка восстановления реальной самостоятельности западной части государства, предпринятая Арбогастом и Евгением, была пресечена военной силой Феодосия. Его смерть в 395 г. привела к новому разделению Римской империи.

Видимо, окончательный распад Римской империи вызвал наступление третьего большого общего кризиса. Особенностями его было то, что, во-первых, он развивался в условиях существования не единой, а разделенной Империи, а во-вторых, на Западе он, как и два предыдущих больших кризиса, завершился агонией существующего государства, а на Востоке в агонию все же не перерос. Завершилась агония полным крушением Западной Римской империи.

Обзор больших кризисов показывает одну их существенную черту. Возникнув как результат изживания предшествующего политического строя, такой кризис переходит в принципиально иную фазу — гибель этого строя и в результате появление новой формы государства. Из гибели республики родился принципат, из гибели принципата — доминат. Кризис домината на Западе перерос в крушение римского государства вообще. Восток сумел избежать такой участи.[287] Но и там в конечном итоге произошла трансформация государства, приведшая к появлению Византии как нового вида римской государственности.

В эпоху Поздней империи большую роль играл варварский фактор. Сначала это были пограничные войны, в том числе отражение вторжений варваров. После разгрома римской армии при Адрианополе в 378 г. и заключения договора в 382 г. начинается новый этап римско-варварских отношений. Теперь на имперской территории появляются автономные варварские королевства, живущие по своим законам и правилам. И правительство, и местное население, оказавшееся под властью варварских королей, вынуждено приспосабливаться к новой реальности. Постепенно границы этих королевств расширяются, а территория, непосредственно управляемая императором, соответственна сокращается. Уже к середине V в. от Западной Римской империи фактически откалываются значительные части территории. После убийства Валентиниана III в 455 г. вестготы хотели поставить на западный трон своего кандидата. Хотя эта попытка оказалась неудачной, она означала вступление римско-варварских отношений в новый этап — прямого вмешательства варваров в политическую жизнь Империи. Уже тогда на первый план в Западной империи выступает варвар Рицимер. После убийства Майориана он, а затем его племянник Гундобад становятся фактическими распорядителями западного трона, а западная армия варварской. Поэтому когда Одоакр в 476 г. решил более императора на трон Западной Римской империи не ставить, а самому управлять тем, что от нее осталось, противодействовать этому ни у кого сил не было.

Римская империя рухнула, но она продолжала жить как мысленный феномен. В течение многих столетий Рим оставался не только идеалом государственности, но и живым организмом в умах людей. Вся последующая история Европы прошла под знаком Рима. После падения Западной Римской империи осталась Восточная. Ей на Западе противопоставили Священную Римскую империю. При этом Римская империя могла уже не быть связана с городом Римом. Столицей Восточной Римской империи (Византии) был Константинополь. На Западе Карл Великий в 800 г. короновался именно в Риме, и его потомки Каролинги в качестве императоров представляли себя правителями тоже Рима. И при создании Священной Римской империи германскими королями эта империя не мыслилась без Рима. Но уже довольно скоро она от него отделилась. Недаром к названию государства было прибавлено «германской нации». Столицей Священной Римской империи германской нации в конце концов стала Вена, в то время как Римом правили папы. Однако такой разрыв между Римом как государством и Римом как городом никого не смущал. Для императоров важно было владение не городом, а идеей Рима. И даже ликвидация Священной Римской империи германской нации не уничтожила ее. Римскую империю в новом виде попробовал возродить Муссолини, но это было лишь идеологическим прикрытием фашистской экспансии, и попытка рухнула с крахом фашизма, однако и крах последнего не стал крахом римской идеи. Многие современные западноевропейские мыслители рассматривают Рим как исходный пункт движения к новому объединению Европы теперь уже в виде Европейского союза.

После падения православной Восточной Римской империи (которая, кстати, для самих ее жителей от крестьянина до императора никогда не была Восточной, а просто Римской[288]) идея Рима была воспринята другим православным государством. Иван III, женившийся на Софье Палеолог, принял вместе с ней герб, а позже бы на принята и идея. В XVI в. возникла мысль о Москве как о Третьем Риме. В этом веке начинает возникать полиэтничное Российское государство, и этот процесс достигает своей кульминации в принятии Петром I императорского титула. Петр вообще, как кажется, создавал свою империю в основном (по крайней мере, субъективно) по лекалам державы Александра Македонского и Римской империи. Идея «третьего Рима» далеко не всегда выражалась в конкретной политической практике даже на уровне лозунга, но она постоянно существовала в умах идеологов имперской политики России и в этом плане не умерла и до сих пор. В свое время Петр I, «вестернизируя» Россию, пытался даже выдвинуть идею «четвертого Рима», который был бы противопоставлен и западному, ставшему католическим, и византийско-московскому Риму. Недаром его новая столица стала, как и Рим, городом Святого Петра.[289]

Абрамзон М. Г. Римская армия и ее лидер по данным нумизматики. Челябинск, 1994.

Бикерман Э. Хронология древнего мира. М., 1975.

Буданова В. П. Готы в эпоху Великого переселения народов. М., 1990.

Буданова В. П., Горский А. А., Ермолова И. Е. Великое переселение народов.

СПб., 2011.

Ван Берхем Д. Римская армия в эпоху Диоклетиана и Константина. СПб., 2005.

Вольфрам X. Готы. СПб., 2003.

Глушанин Е. П. Военная знать ранней Византии. Барнаул, 1991.

Грант М. Римские императоры. М., 1998.

Дилигенский Г. Г. Северная Африка в IV–V веках. М., 1961.

Дуров В. С. Латинская христианская литература III–V веков. СПб., 2003.

История Древнего мира. М., 1989. Т. II–III

История Древнего Рима / под ред. В. И. Кузищина. М., 1993.

Князький И. О. Император Диоклетиан и закат античного мира. СПб., 2010.

Крист К. История времен римских императоров от Августа до Константина. Ростов-н/Д, 1997.

Куликова Ю. В. «Галльская империя» от Постума до Тетриков. СПб., 2012.

Культура Древнего Рима. М., 1985.

Кузищин В. И., Гвоздева И. А. История Древнего Рима. М., 2003.

Курбатов Г. Л. Основные проблемы внутреннего развития византийского города в IV–VII вв. Л., 1971.

Курбатов Г Л. Ранневизантийские портреты. Л., 1991.

Лебедева Г. Е. Социальная структура ранневизантийского общества. Л., 1980.

Луконин В. Г. Иран в эпоху первых Сасанидов. Л., 1961.

Луконин В. Г. Иран в III веке. М., 1979.

Махлаюк А. В. Солдаты Римской империи. СПб., 2006.

Машкин Н. А. История Древнего Рима. М., 2006.

Митина С. И. Римское право. Великий Новгород, 2000.

Ростовцев Μ. И. Очерк истории Древнего мира. Берлин, 1924.

Ростовцев Μ. И. Общество и хозяйство Римской империи. СПб., 2000–2001.

Санников С. В. Образы королевской власти эпохи Великого переселения народов в раннесредневековой западноевропейской историографии. Новосибирск, 2009.

Свенцицкая И. С. От общины к церкви. Μ., 1985.

Свенцицкая И. С. Первые христиане и Римская империя. Μ., 2003.

Сергеев В. С. Очерки по истории Древнего Рима. Μ., 1938.

Сергеев И. П. Римская империя в III веке нашей эры. Харьков, 1999.

Сиротенко В. Т. История международных отношений в Европе во второй половине IV — начале VI века. Пермь, 1975.

Строгецкий В. Μ. История и содержание Римского права. Н. Новгород, 2010.

Томпсон Э. А. Римляне и варвары. Падение Западной империи. СПб., 2003.

Федорова Е. В. Императорский Рим в лицах. Μ., 1979.

Хосроев А. Л. История манихейства (Prolegomena). СПб., 2007.

Циркин Ю. Б. Испания от античности к Средневековью. СПб., 2010.

Циркин Ю. Б. «Военная анархия» в Римской империи. СПб., 2015.

Циркин Ю. Б. История римской культуры. Μ., 2015.

Чекалова А. А. Сенат и сенаторская аристократия Константинополя. IV — первая половина VII века. Μ., 2010.

Широкова H. С. Римская Британия. СПб., 2016.

Шифман И. Ш. Сирийское общество эпохи принципата. Μ., 1977.

Штаерман Е. Μ. Кризис рабовладельческих отношений в западных провинциях Римской империи. Μ., 1957.

Шувалов П. В. Секрет армии Юстиниана. СПб., 2006.

Щукин Μ. Б. Готский путь. СПб., 2005.

A Companion to the Roman Army I ed. by P. Erdcamp. Oxford, 2007.

A Companion to the Roman Empire I ed. by D. S. Poter. Oxford, 2006.

A. H. Μ. Jones and the Later Roman Empire / ed. by D. Μ. Gwynn. Leiden; Boston, 2008.

Alföldy G. Storia sociale dell'antica Roma. Bologna, 1987.

Alföldy G. Die Kriese des Römischen Reiches. Stuttgart, 1989.

Alston R. The City in Roman and Byzantine Egypt. London; New York, 2002.

Altheim F. Niedergang der alten Welt. Frankfurt am Main, 1957.

Ammianus after Julian / ed. by J. den Boeft, J. W. Derijvers, D. den Hengst, H. C. Teitler.

Leiden; Boston, 2007.

Anatolios Kh. Athanasius. London; New York, 2004.

Ancient Rome. An Anthology of Sources / ed. Ch. Francese and R. Scott Smith. Indianapolis, 2014.

Ando C. Imperial Ideology and Political Loyalty in the Roman Empire. Berkeley; London, 2000.

Arce J. Barbaros y romanos en Hispania. Madrid, 2005.

Arnheim Μ. T. W. The Senatorial Aristocracy in the Later Roman Empire. Oxford, 1972.

Aufstieg und Niedergang der Römischen Welt. Berlin; New York, 1975. Bd. II, 2.

Baldini A. L'imperoromano e la suafine. Bologna, 2008.

Ball W. Rome in the East. London; New York, 2002.

Barnes T. D. The New Empire of Diocletian and Constantine. Cambridge, Mas.; London, 1982.

Barnes T. D. Athanasius and Constantius: Theology and Politics in the Constantinian Empire. Cambridge, Mas.; London, 2001.

Barnes T. D. Constantine: Dynasty, Religion and Power in the Later Roman Empire.

Oxford, 2014.

Barton I. Μ. Africa in the Roman Empire. Accra, 1992.

Bats Μ., Benoist S., Lefebvre S. L'empire romain au III^e siècle. Paris, 1997.

Bengtson H. Römische Geschichte. München, 1985.

Birley A. R. The Roman Government of Britain. Oxford, 2005.

Bleckmann B. Die Germanen. München, 2009.

Brandt H. Der Ende der Antike. München, 2001.

Brandt H. L'epocatardoantica. Bologna, 2005.

Brown P. The Making of Late Antiquity. Cambridge, Mas.; London, 1976.

Buryj. B. History of the Later Roman Empire. Vol. I. New York, 1958.

Callu J.-P. La politique monétaire des empereurs romains de 238 à 311. Paris, 1969.

Cambridge Ancient History. Vol. XII–XIV. Cambridge University Press, 2008.

Cambridge Economie History of the Greco-Roman World. Cambridge, 2008.

Cambridge History of Greek and Roman Warfare. Vol. II. Cambridge, 2007.

Cameron A. The Later Roman Empire. London, 1993.

Cameron A. The Mediterranean World in Late Antiquity. London; New York, 2001.

Cameron A., Long J. Barbarians and Politics at the Court of Arcadius. Berkeley; Los Angeles; Oxford, 1993.

Campbell B. The Roman Army 31 B. C. — A. D. 337. London; New York, 1994.

Capogrossi Colognesi L. Storia di Roma tra diritto e potere. Bologna, 2009.

Carrié J.-M., RousselleA. L'Empire romain en mutation. Paris, 1999.

Casey P. L. Carausius and Allectus. London, 2005.

Cerchiai C., Mainardis F., Manodori A. et al. Storia di Roma antica. Roma, 2004.

Chadwick H. The Church in Ancient Society. Oxford, 2001.

Chastagnol A. La Prefecture urbaine sous le Bas-Empire. Paris, 1960.

Chastagnol A. La Fin du monde antique. Paris, 1976.

Chastagnol A. L'evolution politique, social et économique du Monde romain de Dioclétien à Julien. Paris, 1994.

Christel Μ. L'empire romain du III^e siècle. Paris, 2006.

Christ K. Römische Geschichte. Einführung, Quellenkunde, Bibliographie. Darmstadt, 1980.

City in Late Antiquity / ed. J. Rich. London; New York, 2001.

Clark G. Christianityand Roman Society. Cambridge, 2004.

Constantine: History, Historiography and Legend / ed. N. C. Lieu, D. Montserrat.

London; New York, 2002.

Cooper K. The Fall of the Roman Household. Cambridge, 2007.

Crisis and the Roman Empire / ed. O. Hekstcr, G, de Kleijin, l). Slootljes 1 ciden, Boston, 2007.

Curran J. R. Pagan City and Christian Capital: Rome in the Fourth Cvnluiy. Oxloid, 2000.

Demandt А. Die Spätantike. München, 1989.

Demougeot E. La formation de l" Europe et les invasions barbares. Aubier, 1969. T. I.

Dietz K. Senatus contra principem. München, 1980.

Dignas B., Winter E. Rome and Persia in Late Antiquity. Cambridge, 2007.

Drinkwater J. P. The Alamani and Rome 213–496. Oxford, 2007.

Edwell P. Μ. Between Rome and Persia. London; New York, 2008.

Ehrman B. D., Jacobs A. S. Christianity in Late Antiquity. New York; Oxford, 2004.

Eich P. Zur Metamorphose des politischen Systems in der römischenKaiserzeit. Berlin, 2005.

ErmatingerJ. W. The Decline and Fall of the Roman Empire. London, 2004.

Errington R. Μ. Roman Imperial Policy from Julian to Theodosius. Chapel Hill, 2006.

Escher К., Lebedinsky J. Le dossier d' Attila. Arles, 2007.

Esmonde-Cleary A. S. The Ending of Roman Britain. London; New York, 2005.

Esmonde-Cleary A. S. Rome in the Pyrenees. London; New York, 2008.

Finn R. Almsgiving in the Later Roman Empire. Oxford, 2008.

From Constantine to Julian / ed. by S. N. C. Lieu, D. Montserrat. London, 2003.

From Roman Provinces to Medieval Kingdoms I ed. by T. F. X. Noble. London; New York, 2006.

From the Tetrarchs to Theodosians I ed. S. McGill, C. Sogno, E. Watts. Cambridge, 2010.

Frühmittelalterische Staat — europäische Perspektiven. Wien, 2009.

Gaddis Μ. Religious Violence in the Christian Roman Empire. London, 2005.

Gamsey R, Sailer R. Storia sociale dellTmperio romano. Bologna, 2003.

Gaspari S. Prima delle nazioni. Roma, 2002.

Goldsworthy A. How Rome fell. New Haven; London, 2009.

Goodman P. J. The Roman City and its Periphery from Rome to Gaul. London; New

York, 2007.

Grant Μ. The Fall of the Roman Empire. London, 1990.

GrimalP. L'Empire romain. Paris, 1993.

Haas Ch. Alexandria in Late Antiquity. Baltimore; London, 1997.

Harries J. Law and Empire in Late Antiquity. Cambridge, 2004.

Heather P. Goths and Romans. Oxford, 1993.

Heather P. The Fall of the Roman Empire. Oxford, 2003.

Heather P. Empires and Barbarians. Oxford, 2009.

Hebblewhite Μ. The Emperor and the Army in the Later Roman Empire, AD 236–395.

London; New York, 2017.

Hekster O., ZairN. Rome and Its Empire, AD 193–284. Edinburgh, 2008.

Herrscherchronologien der antiken Welt / ed. W. Eder, J. Renger. Stuttgart; Weimar, 2004.

Hispania in Late Antiquity / ed. K. Bows, Μ. Kulikowski. Leiden; Boston, 2005.

Integration in Rome and in the Roman World / ed. by G. de Kleijn, S. Benoist. Leiden; Boston, 2014.

Jerphagnon L. Histoire de la Roma antique: Les armes et les mots. Paris, 2002.

Johne K.-P. Kaisergeschichte und Senatusaristkratie. Berlin, 1976.

Jones A. H. Μ. The Later Roman Empire. Oxford, 1964.

Jones A. H. Μ. The Decline of the Ancient World. London, 1966.

Jones A. H. Μ. The Roman Economy. Oxford, 1974.

Jones A. H. Μ.' Martindale J. R., Morris J. The Prosopography of the Later Roman Empire. Vol. 1–11. Cambridge, 1971, 1980.

Kaegi W. E. Jr. Byzantium and the Decline of Rome. Princeton, 1968.

Kehoe D. P. Law and Rural Economy in the Roman Empire. Ann Arbor, 2007.

Kelly Ch. Ruling the Later Roman Empire. Harvard, 2004.

Kent J. P C. The Roman Imperial Coinage: The Divided Empire and the Fall of the

Western Parts. London, 1994.

Kerschavc S. A Brief History of the Roman Empire. London, 2013.

Kienast D. Römische Kaisertabelle. Darmstadt, 2004.

Kleine Pauly. Bd. 1–5. 1979.

Konstantin der Grosse. Trier, 2006.

Kulikowski Μ. Late Roman Spain and Its Cities. Baltimore; London, 2004.

Kulikowski Μ. Rome's Gothic Wars. Cambridge, 2007.

Lançon B. L'Antiquité tardive. Paris, 1997.

Law, Society, and Authority in Late Antiquity / ed. by R. Mathisen. Oxford, 2001.

Lee A. D. War in Late Antiquity. Oxford, 2007.

Le Glay Μ. La religion romaine. Paris, 1997.

Le Glay Μ. Grandeza y caida del Imperio Romano. Madrid, 2002.

Lenski N. Failure of Empire: Valens and the Roman State in the Fourth Century A.D. Berkeley; Los Angeles; London, 2002.

Levi Μ. A. L'ltalia antica. Milano, 1991.

Les empereurs romains d'Espagne. Paris, 1965.

Liebeschuetz W. East and West in Late Antiquity. Leiden; Boston, 2015.

Lieu S. N. C., Montserrat D. From Constantine to Julian. London, 2003.

MacMullen R. Roman Government's Response to Crisis. AD 235–337. New Haven;

London, 1976.

Mauskopf Deliyanis D. Ravenna in Late Antiquity. Cambridge, 2010.

Mazzarino S. L'impero romano. Vol. 2. Bari, 2010.

Meijer F. Emperors don't die in Bet. London; New York, 2004.

Mennen I. Power and Status in the Roman Empire AD 193–284. Leiden; Boston, 2011.

Millar F. The Roman Empire and its Neighbours. London, 1967.

Millar F. The Roman Near East 31 BC — AD 337. Cambridge, Mas.; London, 2001.

Mitchell S. A History of the Later Roman Empire. Oxford, 2007.

Modéran Y. L'Empire romain tardif. Paris, 2006.

Mousourakis G. A Legal History of Rome. London; New York, 2007.

New Approaches to SidoniusApollinarius / ed. by I. A. van Waarden, H. Köhler. Leuven; Paris; Walpole, Ma, 2013.

New Perspectives on Late Antiquity in the Eastern Roman Empire / ed. by A. F. I lercdero, D. Hernandez de la Fuente, S. Torres Prieto. Cambridge, 2014.

Odahl Ch. Μ. Constantine and the Christian Empire. London; New York, 2005.

O'Donnell J. The Ruin of the Roman Empire. 2008.

O'Flynn J. Μ. Generalissimos of the Western Roman Empire. Edmonton, 1981 Pagan Monotheism in Late Antiquity/ed. by P. AthanasiadiandM. F retie. Oxford, 1999 Pentz P. From Roman Proconsularis to Islamic Ifrlqiyah. Göteborg, 2002.

Petit P Le Bas-Empire, Paris, 1974.

PiganiolA. L'empire Chrétien, Paris, 1947.

Pohlsander H. The Emperor Constantine. London; New York, 1996.

Poma G. Le istituzioni politiche del mondo romano. Bologna, 2002

Potter D. S. The Roman Empire at Bay, A. D. 180–395. London; New York, 2004.

Potter D. S. Constantine the Emperor. Oxford, 2013.

Realencyclopädie der classischen Altertumswissenschaft. Bd. I-. 1894–

Religion, Dynasty, and Patronage in Early Christian Rome, 300–900 / ed. by K. Cooper, J. Hillner. Cambridge, 2007.

Remondon R. La crise de 1'Empire romain. Paris, 1964.

Rohrbacher D. The Historians of Late Antiquity. London; New York. 2002.

Roma antica / ed. A. Giardina. Bari, 2014.

Roman Coins outside the Empire / ed. by A. Bursche, R. Ciolek, R. Wolters. Wetteren, 2008.

Ross Holloway R. Constantine and Rome. New Haven; London, 2004.

Salzman Μ. R. The Making of Christian Aristocracy. Cambridge, Mas.; London, 2002.

Schiavone A. Storiagiuridica di Roma. Torino, 2016.

Schwartz J L. Domitius Domitianus. Bruxelles, 1975.

Sivan H. Ausonius of Bordeaux. London; New York, 2004.

Sivan H. Palestine in Late Antiquity. Oxford, 2008.

Southern P. The Roman Empire from Severus to Constantine. London; New York, 2004.

Stikler T. Aetius. München, 2002.

Storia della Sardegna antica. Cagliari, 2005.

Storia di Roma / ed. A. Giardina, A. Schiavone. Torino, 1999.

Stroheker K. F. Germanentum und Spätantike. Zürich; Stuttgart, 1965.

The Cambridge Companion to Roman Economy / ed. by W. Scheidei. Cambridge, 2012.

The Cambridge Companion to the Age of Constantine / ed. by N. Lenski. Cambridge, 2006.

The Iberian Peninsula between 300 and 850. An Archaeological Perspective. Amsterdam, 2015.

The Impact of the Roman Army / ed. by L. de Blois, O. Hekster, G. de Kleijn, J. Rich. Leiden; Boston, 2007.

The Late Roman World and Its Historian I ed. by J. W. Drijvers, D. Hunt. London; New York, 2005.

The Roman Empire in Context / ed. by J. P. Amason, K. A. Raaflaub. Oxford, 2011.

The Roman Imperial Coinage. The Divide Empire and the Fall of the Western Parts / ed. by J. P. C. Kent. London, 1994.

Theory and Practice in Late Antique Archeology I ed. by L. Lavan, W. Bowden. Leiden; Boston, 2003.

Van Dam R. The Roman Revolution of Constantine. Cambridge, 2008.

Värady L. Epochenwechsel um 476. Budapest; Bonn, 1984.

Venning T. A Chronology of the Roman Empire. London; New York, 2011.

Ward-Perkins B. The Fall of Romeand the End of Civilization. Oxford, 2005.

Watson A. Aurelian and the Third Century. London; New York, 1999.

Williams S., Friell G. Rome that not Fall. London; New York, 2005.

Wolfram H. The Roman Empire and Its Germanic Peoples. Berkeley; Los Angeles;

London, 1997.

Ziolkowski A. Storia di Roma. Roma, 2000.

В романских странах, особенно во Франции и Испании, для двух эпох истории Римской империи используют понятия «Верхняя (или Высшая) империя» (Haut-Empire, Alto Imperio) и «Нижняя (или Низшая) империя» (Bas-Empire, Bajo Imperio). Когда в XVIII в, они были введены, то носили не только хронологический, но и оценочный характер. И теперь ученые, используя их, стараются одновременно подчеркнуть, что они ни в коем случае не несут пейоративного смысла. Отечественная историография вслед за немецкой использует понятие «Поздняя империя», которое изначально оценочного оттенка не имело.

В настоящее время тема революции в нашей историографии стала немодной. Более того, всякая революция часто рассматривается только как отрицательный момент исторического развития. Это, однако, не отменяет самой постановки вопроса о революции как переходе от одного типа государства к другому.

Исключением является политическая история «военной анархии», которой я посвятил отдельное исследование, представленное в данной книге в виде сравнительно краткого изложения с сохранением окончательных выводов самого исследования.

Такое название активно использовал М. И. Рословцев. Они стало общепринятым, хотя время от времени и раздаются протесты против него, поскольку оно не полностью отражает суть происходившею в тот период. Однако это название является, на наш взгляд, достаточно емким и потому вполне может использоваться.

Некоторые древние историки писали, что Максимин стал первым императором, вступившим на трон без согласия сената. Однако сообщения других авторов и более внимательное исследование событий показывают, что в действительности сенат все же принял участие в его интронизации. Никакого официального разрыва с предшествующей юридической традицией не произошло.

Некоторые исследователи предполагают, что речь идет не о собственно слугах, а о придворных чиновниках всаднического ранга.

В Кодексе Юстиниана эта конституция приписывается Александру Северу, но ее датировка (август 235 г.) показывает, что действительным автором был Максимин, и это сейчас принимается в науке.

В это время демонстрируемая армией верность тому или иному принцепсу еще распространялась и на его потомков.

Вероятнее всего, речь шла о родине Филиппа.

Эту поддержку Филипп приобрел давно применявшимся обычным способом — раздачей солдатам значительных сумм денег.

Декапротия была распространена в восточной части Римской империи, по крайней мере со второй половины I в. н. э. Раньше считалось, что в Египте эта система была введена в 202 г. как следствие реформы Септимия Севера, которая и сформировала слой булевтов. Но теперь доказано, что декапроты появились в Египте только при Филиппе.

Исследователи подчеркивают, что мог закон ни в коей мере нс говори г о негативном отношении Филиппа к культуре, но преследует исключительно фискальные цели.

Единственное исключение относилось, вероятно, к иудеям, поскольку их религия признавалась традиционной.

История с назначением Валериана цензором многими исследователями считается фикцией. Однако она полностью соответствует обстоятельствам времени и хорошо вписывается в общее направление политики Деция. Ее вполне можно считать исторически обоснованной.

Наличие среди его имен имени Аврелий может говорить, что семья Урания Антонина получила римское гражданство в результате эдикта Каракаллы. Что касается имени Ураний, то оно могло быть связано с тем богом, жрецом которого был будущий узурпатор. Ураном на Ближнем Востоке называли одного из баалов, властвовавших над небом.

Определенную роль в этом событии сыграл подкуп солдат Эмилианом.

Слухи о подкупе солдат Эмилианом, видимо, дошли и до воинов Требониана, причем, как это обычно бывает, они могли быть весьма преувеличенными.

В это время франки появляются на исторической сцене как враги римлян.

Речь идет, несомненно, о Боспоре Киммерийском (совр. Керченский пролив).

Ранее предлагалась дата 259 г., но она явно опровергается и папирусами, и монетами.

Может быть, впервые в борьбе узурпатора и законного императора было столь активно использовано религиозное оружие.

Проблема политической реформы Галлиена очень дискуссионная. Существует весьма распространенное мнение, что никакого эдикта Галлиена не было, а в ходе реализации военной реформы сенаторы были постепенно оттеснены от командования легионами. Однако результатом внимательного исследования стало принятие в настоящее время большинством ученых версии, что эдикт Галлиена действительно существовал, так что речь идет о сознательной политической реформе.

Высказывается мнение, что Галлиен пошел на этот шаг под давлением армейских офицеров, которые были враждебны сенаторам и без их оттеснения от командования нс имели возможности сделать карьеру. Однако у нас нет определенных данных, позволяющих говорить о резком противопоставлении двух блоков — армейского офицерства и сенаторской знати. Нет никаких свидетельств о давлении первых на императора в этом направлении. В принципе возможность блестящей карьеры у несенатских офицеров имелась и ранее, по крайней мере после реформ Септимия Севера. Положение, как кажется, было, скорее, обратным: выходцы из армейской среды получили возможность достичь самых высоких ступеней карьеры, включая иногда даже императорский трон, в результате реформы Галлиена.

В свое время, проводя военную реформу, Август стремился как раз не допустить разделения военной и гражданской службы, дабы не возникло замкнутой касты военачальников. Но новая эпоха потребовала уничтожения этого принципа, что в конечном счете привело к радикальному изменению положения военного командования и его роли в политической жизни империи.

Юлии тоже могли получить гражданство либо от Максимина, либо от Филиппа Араба.

Первым иллирийцем на римском троне был Деций, но его нельзя считать «иллирийским императором», ибо его карьера была абсолютно иная, чем Клавдия и его преемников.

Еще, по-видимому, раньше были оставлены римлянами Десятинные поля. С этого времени естественными рубежами Империи стали Рейн и Дунай, что, несомненно, облегчило защиту имперских границ.

То, что оставление Дакии явилось продуманным стратегическим решением, подтверждает тот факт, что и на южной границе Империи Аврелиан сделал подобные шаги. В Десятилетие после его прихода к власти была покинута значительная часть африканского лимеса для того, чтобы легче было защитить оставшуюся территорию.

Правда, в Галлии некоторое время власть тоже принадлежала женщине Витрувии (или Виктории), чеканившей деньги от своего имени, но это происходило в отколовшейся части Империи, и ее, как и других правителей Галлии, включали в число тиранов, т. е. узурпаторов.

Возможно, что Кар сначала пытался добиться своего утверждения сенатом, но не преуспел в этом и вскоре окончательно отказался от этой попытки. Если это так, то такую попытку он предпринял явно еще до убийства Проба, поскольку после этого события, как показывает вся предыдущая история, сенат, разумеется, не осмелился бы противопоставить себя победившему претенденту на трон.

Речь идет, прежде всего, о казни Лонгина, являвшегося, по-видимому, главным идеологом полного отделения Пальмиры от Империи, и смещении Павла Самосатского с епископской кафедры в Антиохии.

Возможно, что сенатором был еще Кар.

Хотя, может быть, этот престиж был более высоким в глазах самих сенаторов, чем в римском обществе.

Друидессы, действительно, еще существовали в Галлии в 111 в. Правда, самому рассказу о предсказании будущего Диоклециану отказывают в достоверности только на основании устоявшегося мнения о фальшивости всего сборника императорских биографий, в котором этот рассказ приводится.

Вступление Диоклсциана в Рим сразу после победы над Карином оспаривается рядом исследователей. Однако выпуск соответствующих мопс г, как кажется, доказывает правоту тех ученых, которые признают это первое, хотя и весьма короткое, вступление нового императора в столицу.

В свое время сводный брат пергамского царя Атталагу Аристоник, стремившийся не допустить присоединения Пергамского царства к Риму и самому стать его царем, использовал местное население, в том числе рабов, обещая в случае победы создать в Пергаме «государство солнца».

Может быть, Диоклециан увидел в этом совпадении дней рождения мистический знак, что и послужило дополнительным стимулом для выдвижения Максимиана.

Время объявления Максимиана цезарем спорно. Обычно принимается середина или даже весна 285 г. Существует, однако, и точка зрения, согласно которой это произошло лишь в декабре этого года. В качестве важного довода в ее пользу приводятся консульские фасты. Ординарными консулами 286 г. Диоклециан назначил Μ. Юния Максима и Веттия Аквилина. Следовательно, Максимиан был сделан цезарем уже после того, как назначение новых консулов произошло, ибо в противном случае, как это было принято, одним из них стал бы Максимиан. Действительно, на следующий год Максимиан стал ординарным консулом вместе с Диоклецианом. Этот довод кажется очень основательным.

Прозвище «Хлор», т. е. «Бледный», не засвидетельствовано до VI в., но оно принято в историографии и вполне возможно, что действительно употреблялось в свое время.

Не исключено, что кандидатура Констанция могла действительно быть выдвинута Максимианом. Недаром почти сразу после объявления Констанция цезарем Диоклециан привлек к себе его сына Константина и не отпускал его. Константин делал при Диоклециане свою карьеру, но его постоянное пребывание при «старшем августе» превращало его в фактического заложника верности отца. Скорее всего, такое положение можно объяснить сохранением некоторого недоверия, какое питал Диоклециан по отношению к Констанцию. Надо отметить, что и сын Максимиана Максенций тоже был вызван ко двору Диоклециана. Видимо, при всем доверии к своим западным соправителям Диоклециан на всякий случай предпочитал иметь при себе заложников их верности.

Можно говорить, что Диоклециан и его соправители продолжили ряд «иллирийских императоров», начатый Клавдием Готским. Римский историк Аврелий Виктор говорил о цезарях, что недостаток культуры и образования у них компенсировался жизненным опытом и военными способностями. Это же можно отнести и к августам.

В науке также существует точка зрения, согласной которой Констанций был провозглашен цезарем действительно 1 марта, в то время как Галерий стал им только 23 мая.

В таком случае инициатором появления цезариата являлся Максимиан, таким образом стремившийся укрепить свое положение по отношению к Диоклециану. Последний же лишь под угрозой персидской опасности последовал примеру Максимиана. Однако эта точка зрения имеет слишком слабые обоснования, и большинство исследователей ее не принимают.

Елена, скорее всего, была все же лишь наложницей. Но в таком случае Константин оказывался незаконным сыном. Однако он являлся любимым героем и идеальным персонажем более поздней, особенно христианской историографии, сделавшей все возможное, чтобы доказать, что брак Констанция с Еленой был законным.

На одной монете Караузия содержится цитата из Вергилия, что говорит о том, что узурпатор, по крайней мере, этого поэта знал и читал.

Узурпации Караузия предшествовала его ссора с Максимианом из-за добычи: Караузий не захотел делиться ею с новоиспеченным цезарем, а тот в ответ заочно приговорил командующего флотом к смерти.

Панегирик в честь Максимиана, естественно, говорит только о буре.

Существуют неясные сведения о мире, заключенном между тетрархами и Караузием. Может быть, выпуск этой монеты и намекал на него. Но если это и так, то Диоклециан и его соправители явно видели в мире только небольшую передышку и легализоватьь положение Караузия не собирались. Никаких данных, ни литературных, ни эпиграфических, ни нумизматических, о признании Караузия тетрархами нет.

Время и ход восстаний в Египте, как и их связь с событиями, происходившими вне этой страны, неясны и очень спорны. Мы приводим ту версию, которая представляется наиболее соответствующей имеющимся источникам, в том числе папирусной документации.

Взаимоотношения Домициана и Ахиллея не совсем ясны. Существует точка зрения, что речь идея об одном и том же человеке (якобы Ахиллей провозгласил себя императором под именем Л. Домиция Домициана), однако едва ли она вероятна.

Позже эту должность обычно занимал евнух, но при Диоклециане, кажется, такого еще не было.

Труды Грегория и Гемогениана, известные под названиями Codex Gregorianus и Codex Hermogenianus, дошли только в отрывках, и это затрудняет их оценку и даже датировку. Существует мнение, что второй был составлен после правления Диоклециана. Но большинство историков права относят оба кодекса ко времени Диоклециана. В Гермогенианский кодекс, возможно, вошли и некоторые законы предшествующих императоров, начиная с Септимия Севера. Эти два кодекса позже послужили образцами для создания дошедших до нас кодексов римского права Феодосия и Юстиниана.

Точнее, существовало две канцелярии, каждая у одного из августов. Имелись ли свои канцелярии у цезарей, неизвестно. Учитывая, однако, что главная задача цезарей была все-таки военная, вероятнее всего, что канцелярии у них и не было.

Этот термин как обозначение подразделения императорской канцелярии появляется уже при Септимии Севере, но теперь становится постоянным.

Реально жалованье могло выплачиваться не деньгами, а натурой на соответствующую сумму.

Провинциализация Италии, произведенная Диоклецианом, явилась завершением довольно долгого процесса, начатого еще Септимием Севером и ускорившегося во времена «военной анархии». Это не меняет революционного смысла действия Диоклециана, ставшего решающим шагом в потере Италии своего места центра Империи, а в римском сознании — и всей вселенной.

Говорить о полном завершении разделения военной и гражданской службы все же кажется преждевременным. Так, Валерий Конкордий был президом Нумидии, а затем стал дуксом, возглавив всю пограничную систему на Рейне. Однако такие случаи становились все более редкими.

Исаврия была не только небольшой провинцией, но и весьма беспокойной, поскольку значительная часть ее населения еще жила разбоями и часто выступала против римской власти. Наместник такой провинции, с одной стороны, должен был быть готовым в любой момент к подавлению разбоя или очередного выступления, а с другой — в такой ситуации не мог поднять мятеж против императорской власти.

Детали налоговой системы, созданной Диоклецианом, не очень ясны и являются предметом многолетних дискуссий.

Позже налог взимался также с головы скота, но было ли это введено Диоклецианом, неясно.

Позже промежуток между двумя цензами был увеличен до 15 лет.

²⁸Так ранее порой называли самую распространенную римскую монету сестерций.

Ликвидация денария не мешала выпуску более крупной монеты в 25 денариев. Кроме того, в денариях оценивалась стоимость товаров и услуг.

При этом особо отмечалось, что долги, сделанные до 1 сентября 301 г., должны уплачиваться в старой монете, а более поздние уже в новой.

Цифры определялись в денариях, которые в результате монетной реформы превратились в чисто счетные единицы.

Некоторые исследователи полагают, что Диоклециан не собирался вмешиваться в экономику, а преследовал только цели восстановления морального климата, нарушенного жадностью некоторых производителей и посредников.

Часть этих фортов была восстановлена или создана заново еще Караузием.

Созданные укрепленные полосы нельзя, разумеется, сравнивать с современными границами. В большинстве случаев они на деле не препятствовали контактам людей по обе стороны такой полосы и имели чисто оборонительное значение.

В науке, однако, существует мнение, что частные мастерские сохранились, а фабрики заменили собой именно легионные мастерские. Однако более тщательное исследование показывает, вероятнее всего, ошибочность этого мнения, что, разумеется, не означает полного исчезновения мелкого частного производства.

Первая цифра, возможно, относится к началу правления Диоклециана, а вторая — к его концу. Если это так, то за время правления Диоклециана армия увеличилась приблизительно на треть.

Эта практика применялась еще до Диоклециана, но им была, как кажется, значительно расширена. Впрочем, надо отметить, что вопрос о сущности категории летов дискуссионный и высказанная мысль только одна из гипотез, которая, однако, представляется наиболее применимой к ситуации.

Некоторые исследователи полагают, что легионы с сокращенной численностью воинов были созданы только позже, а при Диоклециане численность легиона оставалась той же, что и ранее, т. е. в среднем 5500 человек.

Иовианский легион, разумеется, входил в comitatus Диоклециана, а Геркулианский — Максимиана.

Это было, по-видимому, связано как с репутацией воинов-иллирийцев, считавшихся наиболее пригодными к военной службе, так и с особым доверием Диоклециана и его соправителей к своим землякам.

Размеры капитула варьировались в зависимости от местных условий, но в целом были довольно значительны — от двух до трех тысяч югеров.

Ранее примипил был центурионом самого высокого ранга. После того как при Септимии Севере примипилы стали включаться во всадническое сословие и привлекался к гражданской администрации, смысл термина стал меняться, и на рубеже Ill IV вв. он уже перестал относиться к чисто военной сфере, хотя связь с армией частично в нем сохранилась.

К Солнцу как покровительствующему богу апеллировал Караузий, и уже одно это молю подвигнуть Диоклециана на отказ от пропаганды солнечного культа.

Антиманихейский эдикт был издан 31 марта, но год издания неизвестен — либо 298 г. (после подавления восстания в Египте), либо 302-й. Существуют сторонники и той и другой датировки. Все же первая кажется предпочтительной, поскольку хорошо связывается с политическими событиями.

Впрочем, возможно, что такая оценка действий Констанция объясняется тем, что христианская историография ценила его как отца Константина. Однако, с другой стороны, после возвышения Констанция до положения августа, о чем будет сказано немного позже, антихристианские репрессии в его части Империи прекратились, и это может служить доводом в пользу того, что, будучи еще цезарем, Констанций пытался ораничить действие императорских эдиктов.

Правда, может быть, сам Галерий в этот момент в Рим все же не прибыл из-за ухудшения положения на дунайской границе, но были члены его семьи.

Возможно, некоторое влияние на это решение оказала болезнь Диоклециана, но преувеличивать ее значимость не стоит. После отречения Диоклециан прожил еще 11 лет, так что болезнь была совсем не смертельной и не требовала принятия срочных решений.

В данном случае абсолютно неважно, основан рассказ о Цинцинате на реальном событии или является чисто литературным и назидательным.

Этот взгляд разделяли также его современники и ближайшие потомки. Даже христианин Лактанций, ненавидевший Диоклециана за гонение на христиан, считал ею «счастливейшим императором».

Поскольку точный год рождения Константина неизвестен, ученые пытаются всякими сложными расчетами выяснить его и получают различные цифры — от 270 до 288 г.

Елена, по-видимому, была отправлена жить в г. Дрепан в Вифинии, где она в свое время и встретила Констанция. Существует также предположение, что Елена жила в Никомедии вместе с внуком Криспом, сыном Константина от его наложницы Минервины.

'Существует, однако, версия, что Галерий все же отпустил Константина, и в таком случае повествование о его бегстве является лишь литературным рассказом, возникшим позже и имевшим целью возвеличить Константина и унизить Галерия.

Возможно, что инициатором бегства был Констанций, прекрасно понимавший подлинную причину удержания сына Диоклецианом и Галерием. Однако не исключен и другой вариант. Языческие авторы, не столь восторженно относившиеся к Константину, как христианские, пишут, что тот издавна был охвачен стремлением к власти и бежал с целью приобрести ее, явно опираясь на войска своего отца.

Выбор имени сына Максенция был связан с тем, что бабушка Максиллы звалась Ромулой, и в этом выборе могла отразиться решающая роль в семье тестя. Однако совсем не исключено, что Максенций имел в виду и те коннотации, которые возникали в римском сознании при имени основателя и первого царя Рима. В дальнейшем Максенций позиционировал себя именно как римлянина и подчеркивал свою связь именно с Городом, и в этом имя сына могло тоже играть определенную роль.

Фауста родилась между 293 и 298 гг., так что к тому моменту ей было не больше 14 лет, а скорее еще меньше.

Есть предположение, что Минервина к этому времени умерла.

По другим сведениям, это событие произошло в сентябре 307 г.

Известен по имени один из этих командиров (duces) — Зеппа. В чем, однако, состояла его опытность, неизвестно.

Существует версия, что заговор Максимиана открыла своему мужу Константину его дочь Фауста. И это сообщение жены заставило Константина выступи ть против тестя.

Как кажется, никакого антихристианского эдикта Максимин Дая не выпускал, но он часто недвусмысленно подталкивал население того или иного города или провинции к погромам.

Возможно, что Сегусий уже заранее был избран Максенцием в качестве своеобразного укрепленного плацдарма, долженствующего если не преградить Константину полностью путь в Италию, то, во всяком случае, задержать его, чтобы дать время собран, более значительные силы в Северной Италии.

Максенцию было предсказано, что тот, кто находится вне Рима, потерпит поражение. Будучи в духе эпохи весьма суеверным, он счел, что нахождение внутри римских стен совершенно безопасно. Впрочем, у Максенция мог иметься и разумный расчет: укрепления Рима уже дважды спасли его от врагов, и он мог вполне надеяться на удачный исход и этой кампании.

По другим сведениям, битва произошла у Красной скалы (Saxa rubra) в восьми милях от Рима.

О значении этого эдикта в религиозной истории речь пойдет позже.

По другим сведениям, Максимин Дая неожиданно умер от болезни, подготавливая новую линию обороны в горах Тавра.

В этом плане императорская власть несколько напоминала иранский фарн или ближневосточную абстрактную царственность.

Сказанное не означает, что Диоклециан основывался на какой-то заранее продуманной теоретической модели. Эти принципы появились в ходе различных мероприятий, многие из которых могли быть проведены ad hoc.

Ординарными консулами были Константин и Максимин Дая. Но выступление последнего против союзника Константина Лициния привело к официальному исключению Максимина из списков и замене его Лицинием.

Раньше эту войну датировали 314 г., но более поздние исследования, в том числе основанные на нумизматическом материале, показали, что война происходила в 316 г.

Все литературные источники называют Валента цезарем, но на монетах, где дается официальная титулатура, он именуется августом.

Источники называют виновником казни Валента его бывшего союзника Лициния, в то время как Константин якобы хотел довольствоваться только возвращением бывшего августа в ряды частных лиц. Каковы были в таком случае мотивы решения Лициния, неясно.

Мартиниана называют то августом, то цезарем. Однако на монетах, хотя их и немного, он именуется августом.

^Предлогом для убийства стало обвинение Лициния в заговоре с целью возобновления войны, хотя в условиях, в каких он находился, это представляется совершенно невероятным. Константин обещал не проливать кровь Лициния, и тот был повешен. Более поздняя христианская историография, любя Константина и весьма недолюбливая сю сына Констанция, сделала виновником казни Лициния нс Константина, а Констанция.

У Лициния был еще сын от рабыни. Ему была сохранена жизнь, но позже он был обращен в рабство и сослан на работу в Карфаген.

Это изменение в титулатуре имело и религиозное значение, но об этом речь пойдет несколько позже.

Некоторые ученые считают этот факт переломным пунктом в истории Рима и началом существования христианской империи.

Эдикт называется в историографии Миланским по современному названию города — Милан. Кто был непосредственным инициатором принятия этого эдикта, спорно. Позднейшая христианская историография приписывает эту заслугу обожаемому ею Константину. Однако более ранний христианский писатель Лактанций, современник этих событий, писавший до разрыва Константина и Лициния и возобновления последним нападок на христиан, говорит о главной роли именно Лициния, а местом принятия ною документа называет столицу Лициния Никомедию.

Эта проблема возникала в христианских общинах после каждого гонения. В середине III в. она привела к фактическому расколу, который с большим трудом был преодолен.

В Риме гладиаторские игры время от времени устраивались вплоть до правления императора Гонория (395–423).

Такой быстрый выбор места новой столицы показывает, что идея создания Нового Рима, который не был бы резиденцией ни одного из предыдущих императоров, созрела у Константина еще до завершения объединения Империи.

Основание Константинополя было столь значительным событием, что некоторые рациональные историографии XIX — первой половины XX в. рассматривали Никейский собор и создание Константинополя как конец древней истории вообще.

Существует весьма распространенное в науке мнение, что Константинополь лишь постепенно приобрел роль второй столицы Империи, а долгое время его положение не отличалось от положения других неримских резиденций императора, таких как Никомедия или Антиохия. Однако основание Нового Рима именно как новой столицы столь органично вписывается в общую политику Константина, что это мнение все же надо отвергнуть.

Крисп был женат на некоей Елене, от которой имел сына, родившеюся в 3221 Какова судьба вдовы и сына Криспа, неизвестно.

Ходили разговоры, что Елена отправилась в святые места замаливать свои грехи, связанные с убийствами при дворе Константина.

После поражения Лициния Юлиан перешел па службу к Константину и продолжи । делать карьеру.

Иллирик, правда, появился уже после смерти Константина. По и тогда он довольно часто объединялся с Италией в одну префектуру.

Само слово «солид» для обозначения монеты встречается и раньше, в том числе в эдикте о максимуме Диоклециана. Однако конкретная монета соответствующего веса и пробы была введена именно Константином.

Эти должности, скорее всего, были созданы уже к концу правления Константина.

Снабжение армии, однако, находилось в руках гражданских чиновников.

Вопрос о статусе готских воинов сложен и спорен. Готский историк Иордан говорит, что они стали федератами. Однако большинство исследователей полагают, что федераты как особая группа варварских воинов появились только в последней четверги IV в., и, следовательно, приписывание такого статуса готам времени Константина является анахронизмом. Для окончательного решения этого вопроса пока нет никаких оснований, и его надо считать открытым.

Имя этого германца неизвестно, он не встречается в консульских фастах. Видимо, речь идет о консуле-суффекте.

В честь Ариариха в Константинополе была воздвигнута конная статуя. Эго ясно говорит о каких-то его заслугах перед Империей.

Константин стал первым римским императором, чье тело было нс сожжено, а ш-хоронено, как предписывали христианские правила. В то же время он был официально обожествлен в соответствии с языческими римскими традициями,

Это очень ясно выражено Евсевием.

Точная хронология этих событий не ясная.

По поводу реальной роли Констанция в этих событиях у античных и церковных авторов существуют противоречия. Однако Констанций столь хорошо этими событиями воспользовался, что подозрения в его активной роли представляются наиболее соответствующими реальности.

Такая точка зрения, высказанная некоторыми учеными, кажется наиболее предпочтительной.

Официальным именем Галла было Юлий Флавий Констанций. Галлом его называли по имени его матери. Его отец Юлий Констанций был женат дважды. Его первой женой была знатная римлянка Галла, а второй — сириянка Базилина, сыном которой был Юлиан.

Убийство Оптата и Аблабия, не являвшихся родственниками ни Константина, ни его сводных братьев и уже потому никак не замешанных в предполагаемом отравлении покойного августа, как кажется, показывает, что подлинным инициатором бунта был Констанций, стремившийся избавиться не только от ненужных друзей своих противников. Однако существует также предположение, что действительным инициатором или подстрекателем солдатского бунта был именно Аблабий, надеявшийся править за спиной своего воспитанника Констанция и своего будущего зятя Константа, перехитрил его и сначала устранил из Константинополя, а затем и убил.

Вопрос о точном разделе Империи между братьями остается спорным. Существует мнение, что Константу досталась только Иллирия, в то время как Италия и Африка перешли к Константину II. Согласно другой точке зрения, всей западной частью Империи должны были управлять совместно Константин и Констант, но под верховной властью первого как опекуна второго.

Вопрос о точном разделе Империи между братьями остается спорным. Существует мнение, что Константу досталась только Иллирия, в то время как Италия и Африка перешли к Константину II. Согласно другой точке зрения, всей западной частью Империи должны были управлять совместно Константин и Констант, но под верховной властью первого как опекуна второго.

Этот закон считается первым в ряду юридических актов, официально запрещавших язычество.

Павла и Макария обычно считают нотариями, хотя в источниках никаких сведении об их точном ранге нет.

Полагают, что инициатором этого эдикта был кордубский епископ Оссий. Ранее он являлся главным советником Константина I в религиозных делах и сохранил свой авторитет и после его смерти.

Префект претория Константина Амбросий умер вскоре после гибели императора, но был он казнен Константом или умер естественной смертью, неизвестно.

Несколько позже его дочь Евсевия станет женой Констанция.

Было высказано мнение, что реформа проведена в 346 г., и она стала еще одним результатом примирения и компромисса между Константом и Констанцием.

Аврелий Виктор пишет о грубости и суровости Магненция. Эти слова можно интерпретировать как свидетельство о принятии узурпатором каких-то мер, направленных против знати. Однако все же такая интерпретация кажется чрезмерно вольной.

Этот переход Сильвана мог быть следствием интриг Филиппа и ею речи перед солдатами Магненция.

После победы над Непоцианом многие римские сенаторы были убиты или бежали к Ветраниону. Это ясно говорит о том, что, по крайней мере, часть сенат поддержала племянника Константина.

Имя явно неиудейское. Можно ли из этого заключить, что к восстанию примкнули и другие жители Палестины?

Юлиан не мог сам посещать лекции Либания, но посылал своих друзей, которые их записывали, а он потом их тщательно изучал.

Решающую роль в назначении Юлиана цезарем сыграла императрица Евсевия, женщина очень умная и оказывавшая значительное влияние па своего мужа. На такой поступок Евсевию могла толкнуть ее бездетность, и она могла питать, к Юлиану что-то вроде материнских чувств. Как и в случае с Галлом, назначение Юлиана делало ею потенциальным наследником, и этот вопрос тоже, возможно, был решен при советах Евсевии.

Правда, и об этом речь пойдет немного ниже. Либерии при этом был вынужден согласится с требованием императора официально осудить Афанасия.

Позже, уже после смерти Констанция, Фаустина родила дочь.

Саллюстий был среди ближайших советников Юлиана во время его пребывания в Галлин, и император ему всецело доверял.

Разумеется, члены комиссии использовали свои большие полномочия и для удовлетворения своей личной мести. Так, был казнен comes largitionum Урсул, возглавлявший императорскую казну и ненавидимый военными.

«Коронное золото» и до этого официально было добровольным, но никто в Империи не сомневался в его обязательности и не пытался ускользнуть от его уплаты.

Юлиан избегал называть христиан принятым именем и предпочитал именовать их галилеянами, намекая на провинциальное и недостойное для настоящего римлянина происхождение их религии.

Даже языческие сторонники Юлиана считали этот закон несправедливым.

Характерно, однако, что эти почитатели Юлиана были уроженцами грекоязычного Востока. На латинском Западе Юлиан пользовался гораздо меньшим авторитетом даже среди интеллигенции и языческой аристократии, не прощавшей императору его «эллинизм».

Иногда говорится, что Иовиан был командиром корпуса доместиков, но эго неточно.

Позже возник рассказ, будто Иовиан долго отказывался от власти, дабы не возглавлять языческую армию, и согласился якобы только тогда, когда солдаты закричали, что они христиане. Все его действия, однако, ясно показывают неправдоподобность ною рассказа.

Это, как уже говорилось, соответствовало желанию самого Юлиана.

Возможно, Иовиан рассчитывал видеть своим коллегой своего отца (недаром пошли слухи о предсказании Варрониану высшей власти), но Варрониан-старший умер еще до этого.

Снова всплыла кандидатура Саллюстия, который вновь отказался от избрания, сославшись на преклонный возраст. Когда же пурпур был предложен его сыну, он опять отклонил предложение, заявив, что тот, наоборот, слишком молод для трона.

В это время префектурой Иллирик часто управлял префект претория для Италии.

Распад Римской империи на две части обычно датируется 395 г., однако принципиальных отличий между событиями 364 и 395 гг., как представляется, не было.

Это была вторая серьезная болезнь Валентиниана. В 364 г. почти сразу после взятия власти он и Валент, еще не разделив между собой Империю, заболели, и по их приказу было начато следствие, не является ли это результатом колдовства друзей Юлиана. Действительно ли оба августа были столь суеверны, что подумали о колдовстве, что было бы, впрочем, не удивительно, или использовали этот повод для расправы с ближайшими соратниками Юлиана, сказать трудно. Однако, если последние соображения и имелись, дело кончилось ничем, ибо следствие никаких следов колдовства не обнаружило. Возможно, даже проводившие его близкие сотрудники Валентиниана еще не были уверены в прочности власти братьев и не решились обострять ситуацию.

К этому времени, по-видимому, уже давно забыли о ничком происхождении основателя этого дома Констанция Хлора. К тому же представление о его происхождении от Клавдия Готскою укоренилось, и эго придавало династии отблеск благородства.

Говорили, что решающую роль в замене Секунда Небридием сыграл Петроний. Это вполне возможно, но в любом случае эта замена полностью соответствовала курсу нового правительства.

Правда, Агилон был членом комиссии, судившей сторонников Констанция, но это не спасло его от отставки.

Личность готского короля и число войск, им присланных, являются предметом спора. Некоторые ученые отрицают, что этим королем был именно Атанарих. Также не совсем ясно, сколько готов было направлено на помощь Прокопию. Возможно, что их было не 10, а 3 тыс. Но не исключено, что 3 тыс. — это была только часть готскою кор пуса, оставшегося в Империи после разгрома Прокопия.

Жителям и гарнизону Филиппополя была показана отрубленная голова Прокопия.

Однако, чтобы не лишать личную казну рабочих рук, Валентиниан запретил набирать в армию колонов из императорских имений.

¹⁵ Позже были произведены некоторые изменения, и круг лиц, принадлежавших к соответствующим рангам, был фиксирован более точно.

Официально она была оформлена позже.

Максимин был уроженцем Валерии, провинции, выделенной Диоклецианом из Панонии. Он был низкого происхождения, и говорили, что являлся потомком карпов, переселенных в Паннонию Диоклецианом после их разгрома.

Надо, однако, заметить, что и в армии Валентиниан покровительствовал своим землякам. Так, видную роль играл паннонец Эквиций, которого иногда, явно чрезмерно, даже называют «серым кардиналом» при Валентиниане.

Не надо его путать с упомянутым выше Флавием Симплицием.

Ночные службы были весьма опасны, потому что могли быть использованы для организации антиправительственных выступлений и заговоров.

Только в одной церкви, правда одной из самых крупных, после прекращения столкновений было найдено 157 трупов.

Численное соотношение между арианами и никейцами (католиками) в Медиолане точно установить, конечно, невозможно. На основании косвенных данных некоторые ученые полагают, что никейцы все же составляли меньшинство, хотя назвать их доводы убедительными сложно.

В источниках имеется указание, что Грациан и Валентиннан И разделили между собой западную часть Империи, так что Грациан стал править только се заальпийскими территориями, а Валентиниан — Италией, Африкой и Иллириком. Однако исследователи справедливо отвергают это указание, поскольку ход событий показывает, что Грациан реально управлял всей той частью государства, которая находилась под властью его отца.

Есть одно указание, что готам было при этом запрещено взять с собой оружие. Эта статья соглашения вызывает споры в науке. Многие ученые склоняются к тому, что в сложившихся условиях такая статья едва ли была выгодна императору, который явно хотел использовать своих новых подданных как вооруженную силу. Да и ментальность готов не позволила бы им принять такое условие. Надо иметь в виду и то, что за год до этого соглашения Валент постановил, как было сказано ранее, призывать в армию монахов, чтобы усилить ее. Требовать в этих условиях полного разоружения новых подданных было бы нелогично.

Впрочем, возможно, что гунны каким-то образом участвовали уже в битве при Адрианополе.

Юлий это сделал с согласия константинопольского сената. После гибели императора сенат, по-видимому, попытался стать более влиятельным органом.

Правда, позже весь Иллирик снова вернулся под власть западного августа. В последующие годы статус Иллирика неоднократно менялся.

Атанарих был торжественно похоронен, ему была воздвигнута статуя, и все это, несомненно, оказало психологическое воздействие на готов.

Имеются сведения, что договор с готами сначала заключил Грациан, а Феодосий только последовал его примеру. Однако об условиях договора Грациана почти ничего неизвестно. Может быть, это было просто мирное соглашение, и условия поселения готов (видимо, не вестготов, а остготов) не отличались от условий прежнего времени. В таком случае договор Грациана принципиально отличается от договора Феодосия.

Эдикт был издан и от имени Валентиниана II. Разумеется, ни он сам, которому не было еще и девяти лет, ни его мать нс могли, будучи арианами, быть его соавторами. Но Валентиниана II явно никто и не спрашивал, а его имя поставили потому, что официально он являлся соправителем Грациана и Феодосия.

На Западе принятые на этом соборе догматические положения были приняты позже, и только с VI в. западные христиане стали считать Константинопольский собор вселенским.

Начало такой организации было положено Никейским собором, а теперь было окончательно утверждено и проведено в жизнь.

На этом основании александрийский епископ пытался поставить на константинопольскую кафедру своего протеже Максима вопреки воле Феодосия.

Правда, оговаривалось, что привилегии антиохийской церкви, данные ей Никейским собором, сохраняются. Это было сделано, скорее всего, в пику александрийским епископам.

Окончательно это соглашение было заключено после полного урегулирования западных дел, но основные принципы договоренности были приняты уже в эго время.

Впрочем, уже в своем послании собравшимся в Бурдигале епископам Максим довольно ясно дал понять, что для него лично ересь Присциллиана несомненна.

Рассказывали, что Юстина подослала дочь к Феодосию, чтобы та соблазнила его и побудила восстановить власть брата на Западе. Сам по себе такой поступок Юстины вполне вероятен, но все же главным для принятия Феодосием своего решения были не красота юной Галлы, а зрелые политические расчеты. К этому времени Юстина и ес дети отреклись от арианства и стали ортодоксами, ибо в противном случае Феодосий едва ли мог жениться на Галле.

Ранее эту военную реформу Феодосия относили к первым годам его правления, но последние исследования показали, что оба мероприятия Феодосия должны относиться ко времени подготовки войны против Максима.

Возможно, что Рихомер уже выступал как magister utriusque militiae. Во всяком случае, именно он первым документально засвидетельствован как носитель этой должности, хотя и в более позднее время — 27 мая 391 г.

Его последняя должность при Валенте — магистр конницы.

Есть сведения, что Феодосий даже удочерил Серену. Таким образом, Стилихон становился зятем императора.

Поэтому, как кажется, нельзя говорить, что вокруг Феодосия собралась испанская камарилья, как это было с паннонской группировкой при Валентиниане I.

Говоря о победе никейского варианта христианства, надо сказать несколько слов о терминологии. После решений Константинопольского собора Церковь стала ортодоксальной и католической, т. е. православной и вселенской. В восточной традиции утвердилось название православная церковь, в западной — католическая.

Христиане Италии тоже признали Евгения.

Христианские писатели, чтобы подчеркнуть великодушие Феодосия, пишут, что тот хотел спасти Евгения, но не успел. Трудно сказать, каковы были замыслы Феодосия. Скорее всего, он просто не стал мешать солдатам совершить это убийство. Такой оборот дел ему был очень благоприятен: он и избавлялся от узурпатора, и снимал с себя всякую вину за убийство пленника. Не исключено, конечно, что вся история с попыткой Феодосия спасти жизнь Евгения является выдумкой апологетов этого императора.

В повествовании о смерти Феодосия говорится, что он commendaret своих родственников Стилихону. Commendatio в данном случае имеет, скорее всего, не правовое, а бытовое значение: умиравший император поручил заботу о детях наиболее доверенному человеку. Поскольку Аркадий находился в Константинополе и там доверенным человеком Феодосия являлся Руфин, то родственниками, упоминаемыми Феодосием, были, видимо, Гонорий и Галла Плацидия, которой на тот момент исполнилось то ли четыре, то ли шесть лет.

Степень ослабления или исчезновения местного самоуправления, как и роста автаркии, является предметом оживленной научной дискуссии. Многие исследователи, основываясь на результатах археологических раскопок, настаивают на сохранении довольно высокой степени городского самоуправления. Однако их доводы опровергаются многочисленными литературными свидетельствами и законодательными актами.

То же самое можно сказать и об узурпаторах. Неясным, но, во всяком случае, низким было происхождение Магненция. Mai и Максим, возможно, даже являлся клиентом семьи Феодосия.

Поэтому представляется, что надо отказаться от определения Поздней империи как «военной монархии».

Феодосий официально запретил являться в столицы для подачи апелляции но истечении года после вынесения судебною решения.

Поскольку решающий вклад в формирование высших органов имперской администрации сделал Константин, то подробнее о них говорится в посвященном правлению этого императора материале.

Для сравнения можно сказать, что во времена Антонинов во II в. чиновников было всего несколько сотен.

Нежелание воинов покидать свои семьи, остававшиеся в Галлии, стало причиной (или, по крайней мере, одной из причин) солдатского мятежа, приведшего к власти Юлиана.

Так, Валент установил, что пограничники получают свое жалованье девять месяцев натурой, а три месяца — деньгами.

О значимости Меробауда говорит тог факт, что он дважды являлся консулом, что было в то время довольно редким явлением. Более того, он был назначен консулом третий раз, но умер до вступления на этот пост.

В то же время в Скифии имелся только один епископ — в Томах. Это отражало малую христианизацию этой черноморской провинции.

Некоторые исследователи даже говорят о языческом монотеизме.

Впервые это произошло еще при жизни Константина в 335 г. по решению епископов, собравшихся в Тире, и он ничего не сделал, чтобы не допустить изгнания Афанасия, несмотря на его призыв.

Точная дата этого собора не установлена. Иногда его датируют 344 или 347 г.

Детали этого установления Константина спорны, но общее направление вполне понятно.

Впрочем, такая строгая иерархия возникла не сразу, и сначала она укоренилась на Востоке.

На Западе патриархом позже считался также епископ Аквилеи, но это было лишь почетным титулом, не дававшим никакой власти над другими епископами.

То, что каждый август имел своего префекта претория, несомненно, но имели ли таковых цезари, спорно.

Как говорилось в свое время, сначала к части Феодосия был присоединен Иллирик, но позже (неизвестно точно, в каком году) он снова перешел под власть Грациана.

Традиция приписывает Аврелию Виктору создание четырех сочинений, но вопрос о принадлежности ему трех из них спорен. Несомненным произведением историки является «О цезарях», в кагором кратко, но емко изложены биографии императоров от Августа до Констанция (и Юлиана, который еще был цезарем).

Старыми» сейшорами были здесь только очень немногие, происходившие с Востока и перебравшиеся в Константинополь.

Некоторые из варваров все же достигали очень высокого положения, становясь не только сенаторами, но и консулами. Так, в 362 г. Юлиан сделал консулом своего соратника Флавия Невитту. Первый консул варварского происхождения появился при Константине.

Некоторые военные командиры и чиновники, особенно высокого ранга, как говорилось выше, или были сенаторами сами, или становились ими, но в целом наличие грех групп в имперской элите несомненно.

Это побуждало многих молодых людей становиться монахами. Нуждаясь в солдатах и являясь приверженцем арианства, Валент, как об этом упоминалось, многих монахов из монастырей отправлял в армию.

Подробнее о ней говорилось ранее.

Деление Римской империи на латиноязычную и грекоязычную части не полностью соответствует разделению между западными и восточными императорами.

Об этом свидетельствуют имена пограничников и надписи латинскими буквами, но на ливийском языке.

Вопрос о захвате готами Алариха Афин спорный, вполне возможно, что варвары захватили и Афины. Во всяком случае, эти события нанесли и так находившемуся в упадке городу новый тяжелый удар.

Есть сведения, что вернулся в столицу и снова стал illustris Тациан. Однако другие авторы говорят, что он так и умер в опале и бедности.

Причиной неожиданного согласия Стилихона на спокойный уход готов в Эпир явились, по-видимому, волнения в Африке, о которых будет сказано ниже.

Впрочем, вопрос этот еще спорный, и некоторые исследователи полагают, что Цезарий в действительности предшествовал Евтихиану.

Источники по-разному сообщают о составе войск Радагайса. По одним, это был только готы (остготы), по другим, войско Радагайса было разноплеменным.

Возможно, Юстиниан идентичен с одним из действовавших в Британии командиров (praepositus), который успешно занимался строительством прибрежных фортов, защищавших Британию от нападений пиратов. В таком случае ясно, что Константина признали не только солдаты, но и офицеры британской армии.

Их называли багаудами, как и повстанцев III в.

Константин, таким образом, восстанавливал институт цезарства, но характерно, что сделал это не законный император, а узурпатор.

Не исключено, что подстрекателем этого вторжения был Стилихон.

Вообще-то вестготы Алариха уже были федератами Империи, но признаны таковыми они были договорами с восточными императорами Феодосием и Аркадием. Фактически их таковыми признавал и Гонорий, но теперь Аларих, по-видимому, хотел и формального признания со стороны западного императора.

Одно время считали, что но тот же Лампадий, который протестовал против договора Стилихона с Аларихом, однако большинство современных исследователей отвергают такую идентификацию.

Такое представление сохранялось в течение долил о времени. Итальянские гуманисты эпохи Возрождения, рассматривавшие Средние века как эпоху сплошного варварствa, назвали стиль средневекового искусства, который они отвергали, готикой.

Есть сведения, что бургундов призвал в Галлию узурпатор Константин, который и заключил с ними договор. Если это так, то договор, заключенный Констанцием, являлся возобновлением в новых условиях прежнего договора между Константином и бургундами.

Возможно, что это была уже вторая свадьба Атаульфа и Галлы Плацидии. Первая могла состояться еще в Италии вскоре после его пленения, но она была тогда совершена по готскому обычаю, что не давало Атаульфу никаких прав по римским законам. Теперь же брак был заключен по римскому праву.

Первый раз он был консулом в 414 г.

Среди женщин, активно поддерживавших Галлу Плацидию, называется некая Спадуса. С большим основанием полагают, что в действительности речь идет о Пандусии, жене Феликса. Ею дальнейшая судьба показывает, что он являлся сторонником Плацидии.

Покойный Констанций тоже задним числом был признан августом. Надо заметить, что в это время возрождается институт цезарства. Однако его содержание изменилось. Теперь речь ни в одном случае не идет о соправителе, хотя и меньшего ранга, но только о наследнике трона.

Сообщается, что гуннов было 60 тыс., однако многие ученые считают эту цифру преувеличением.

Возможно, из-за его роли в возвышении Валентиниана Гелион в следующем году был возведен Феодосием в ранг патриция.

С этого времени не раз оба консула были представителями Востока.

В науке было высказано мнение, что Феликс нс имел никакого отношения к старому «кругу Плацидии», а бил восточным генералом, приставленным Феодосием II к Валентиниану и ею матери, как в свое время Феодосий I поручил Арбогасту кош роль за деятельностью Валентиниана II.

Сигисвульт был арианином. Это показывает, что женитьба Бонифация на арианке (тем более перешедшей в католичество) была лишь предлогом для нападок на него.

Есть также сведения, что Феликс был убит во время военного мятежа, инициированного Аэцием.

Во время осади вандалами Гиппона умер его епископ, знаменитый христианский деятель, мыслитель и писатель Августин.

Вопрос об официальных отношениях между Тулузским королевством вестготов и Римской империей остается дискуссионным. Приведенная версия является не единственной, но нам она представляется наиболее вероятной.

Кодекс Феодосия дошел до нас полностью и является одним из самых важных источников римскою права.

Остатки римских войск и даже некоторые чиновники еще находились в Британии до 30-х гг.

Большая часть Нумидии и мавританские провинции остались в составе Империи, но они были так разорены, что правительству пришлось пойти на резкое сокращение налогов с них.

Конечно, этот феномен не надо преувеличивать, как это было распространено в советской науке, но и отрицать его существование также нельзя.

Возможно, образцом для Аэция послужил брак Пульхерии с Маркианом.

В науке была высказана мысль, что Гейзерих мог приложить руку к заговору Петрония Максима. С другой стороны, существует предположение, что последний вообще не имел никакого отношения к заговору против Аэция. Поскольку источники, рассказывающие об этих событиях, довольно скудные, то все утверждения остаются на уровне гипотез. И все же ход событий, как кажется, подтверждает участие в них Петрония Максима.

Тогда, правда, дело ограничилось помолвкой, но она, естественно, подразумевала будущий брак.

Правда, ни в коем случае варвар не мог стать императором. Принципиальное различие между императором как главой вселенной и варварским королем, который властвовал только над своим народом, сохранялось в умах не только римлян, но и самих варваров.

Варвары и раньше пытались поставить своих кандидатов на трон, как это делали вестготы с Атталом, а затем с Максимом и бургунды и аланы с Иовином. Однако, хотя Аттал был впервые провозглашен императором в Риме, в Равенне оставался законный император Гонорий, и авантюра Аттала оказалась очень короткой. Его второе «правление» вообще было скорее комическим. Иовин с помощью варваров пытался захватить власть в Галлии. Теперь же впервые варвары навязали свою креатуру Западной Римской империи, и она была признана если не в Риме, то в фактической столице Империи Равенне.

Через сравнительно небольшое время Авит умер, и пошли слухи, ничем, впрочем, не подтвержденные, но и не опровергнутые, что в действительности он был задушен.

Немногим позже Майориан в ответ на панегирик, произнесенный Сидонием Аполлинарием, отменил наказание города.

Ни мотивы предательства, ни сама фигура предателя неизвестны. Однако в создавшейся ситуации единственным, кроме, конечно, вандальского короля, кто был заинтересован в провале экспедиции Майориана, был Рицимер, поэтому было бы совершенно не удивительно, если бы за предателем, предупредившим вандалов о готовившемся походе, стоял именно он.

Попытка свевов привлечь к решению испанских проблем Антемия была безуспешно

Сохранился рассказ, что Лев, желая избавиться от Олибрия, в котором подозревал вандальского шпиона, направил его к Антемию с секретным посланием, содержавшим просьбу казнить Олибрия, но Рицимер перехватил Олибрия и раскрыл тому коварные замыслы Льва и Антемия. Однако этот рассказ носит ясный литературный отпечаток и является римейком известного библейского повествования о Давиде и Урии, полому мало шансов на его истинность, хотя некоторые исследователи признают его вполне правдоподобным.

По другим сведениям, это произошло 11 июля.

По некоторым сведениям, Лев I планировал сделать императором Зенона, а не его сына, но столкнулся с резкой оппозицией и был вынужден изменить свои планы.

Эти города будут захвачены вестготами позже.

Его имя передано в источниках по-разному: Одоакр, Одовакр, Одовакрий и др. В отечественной литературе принята форма Одоакр.

Для сохранения иллюзии, будто сенат принял свое решение самостоятельно, а не под давлением Одоакра, посольство было направлено от имени уже фактически свергнутого Ромула Августула.

В заговоре с целью убийства Непота участвовал (а может быть, его и инициировал) его бывший соперник Глицерий, являвшийся в это время епископом Салоны.

Такое совладение имен поражало уже ближайших потомков. Через несколько десятилетий восточный хронист и чиновник Марцеллин, первый, как кажется, кто воспринял смещение Ромула Августула как ликвидацию отдельной Западной империи, уже сопоставлял первою и последнею императоров.

Обычно такую связь устанавливали путем брака с той или иной представительницей прежней династии. Это явилось одной из причин возросшего влияния женщин при позднеимперском дворе.

Исключением являлись жившие в городах иудеи, а также те солдаты из числа варваров, которые оставались либо язычниками, либо еретиками (главным образом арианами).

Весготское королевсто го признавало федератские отношения, то объявляло о своем суверенитете в зависимости от политической ситуации.

Размеры налогов, уплачиваемых варварским королям, точно неизвестны, но они, вероятнее всего, были меньше имперских, и это обстоятельство могло привлечь значительную часть местного населения к поддержке варваров.

Соотношение восточной и западной армий определяется как 7:5.

Поселения варваров на имперской территории существовали, но они находились под более жестким контролем, и дело нс доходило до создания фактически, а тем более официально независимых государств.

По другим сведениям, Аспар был готом.

Исаврийское имя Зенона передано различно, но наиболее правильным считается Трасикодисса, и оно принято учеными.

Сейчас некоторые исследователи отвергают этот факт, но он хорошо объясняет всю цепь последующих событий, Само вторжение Аттилы в Галлию произошло уже после смерти Феодосия при Маркиане.

Вопрос о подчинении папе христиан Иллирика был дискуссионным.

Разногласия между Римом и Константинополем в церковной сфере, несомненно, углубили раскол римского мира на западный и восточный. Различными были и внутри-церковные разногласия в каждой из этих частей. Однако все эти проблемы заслуживают самостоятельного рассмотрения и поэтому, какими бы важными и интересными они ни были, остаются вне рамок данной книги.

Мы оставляем в стороне борьбу патрициев и плебеев, которую тоже можно рассматривать как кризис, но это был «кризис роста».

Разумеется, и причины кризиса, и его суть были более сложными и разнообразными. Речь шла о глубоких изменениях в экономическом, социальном и даже идеологическом бытии Римской империи. Но нас в данном случае интересует лишь политический аспект кризиса.

Можно заметить, что римский сенат продолжал существовать и после падения Западной Римской империи — и в правление Одоакра, и в период существования Остготского королевства в Италии.

Мы допытались выяснить причины разного исхода кризиса для обеих частей Империи ранее.

Название «Византия», как известно, возникло под пером итальянских гуманистов после падения Константинополя, так что жители этого государства чрезвычайно удивились бы, узнав о таком названии. Это не мешает в художественной литературе или кинематографе активно его использовать.

Эта идея была выдвинута в лекции Л. А. Мациха «Мистика Северной столицы», прочитанной в рамках телевизионного проекта «Академия». Мне она представляется чрезвычайно интересной и совершенно правильной, великолепно вписывающейся во все, что нам известно о Петровской эпохе.

Литература о Поздней Римской империи столь же необозрима, что и посвященная Ранней империи. В обоих случаях в данный список включены только непосредственно использованные монографии. Кроме того, активно использованы многочисленные статьи, опубликованные в различных журналах и сборниках, таких как «Вестник древней истории», «Античный мир и археология», «Мнемон», «Studia historica», «Chiron», «Historia», «The Journal of Roman Studies», «Latomus» и др., а также авторефераты некоторых докторских и кандидат ских диссертаций. Упомянуть их все не предоставлястея возможным, поскольку это намного бы увеличило объем книги. Но, разумеется, резульгагы исследований, опубликованные в этих статьях и рефератах, учтены с наивозможнон полнотой.