Дневник начинающего художника про обыкновенные и невероятные события, которые случились летом в одном не очень большом городе

Художник Дмитрий Нарожный

© Малейко А. С., 2019

© Уткин А. В., 2020

© ООО «Издательство «Абрикос», 2023

Думаю, устройство Вселенной требует доработки.

Эта мысль пришла мне однажды по дороге из школы.

Дорога идет через парк. Листья, деревья, птицы. Иногда попадаются белки. Уток нет.

Это я к тому, что вопрос Холдена Колфилда: «Куда деваются утки в Центральном парке, когда пруд замерзает?» – меня не волнует. Этот Холден был странным парнем. Такой же, как сам Сэлинджер. Я даже нарисовал начало комикса про этого Сэлинджера – как тот живет в лесу и с ним происходят всякие вещи. Идет он, к примеру, в свой бункер, как обычно, утром – работать, новый рассказ писать. В бункер он ходил каждый день: позавтракает – и к себе в убежище. А по дороге к бункеру замечает странные следы ботинок с протекторной подошвой. Неужели кто-то из журналистов проник в его лес? Рисую вопрос в облаке, Сэлинджер смотрит в кадр. Затем он осторожно идет по следу. Ветки хрустят, птицы взлетают в тревожное небо.

В этот момент подходит Она и спрашивает, сделал ли я уроки. Сначала уроки, потом – Сэлинджер. И не важно, что тебе уже четырнадцать. Сама Она не делает уроки, а ходит по дому в шляпе или в пилотке, как стюардесса. Приносит с улицы кем-то выброшенные стулья и торшеры. Говорит, что это не мусор, а арт-объекты. Я возражаю: арт-объекты должны стоять в музее, а не в квартире, тем более если в ней всего две комнаты. А Она: музей может быть где угодно. Интересно, что бы сказал на это Сэлинджер? Сел бы в кресло. Прислушался к лесным шорохам. Рисую большое кресло среди деревьев, неподалеку – дом, чуть подальше – бункер. Ну, это только называется «бункер», а по-настоящему – еще один дом, выкрашенный в зеленый цвет. Зеленый дом. Так называет его дочь Сэлинджера Маргарет в своих воспоминаниях. Думаете, я читал воспоминания Маргарет? Нет, конечно. Это Она все читает, потому что работает на радио и ведет программу о писателях. Посмотрела на мои комиксы про Сэлинджера и говорит: «Здесь должен быть еще один дом. Зеленый. Там он работал». И опять пилотку надела.

Так вот, про Вселенную. Школу, думаю, надо отменить. Открыть секции по интересам. Вот есть у меня способность к рисованию комиксов – значит, я хожу в школу комиксов, и мы целыми днями рисуем. Комиксы – это лучшее, что есть в жизни и в искусстве. Никакая живопись с ними не сравнится. Вот цветок. Пусть будет пион. Или роза. Что может живопись? Натюрморт – вот что она может. Букет цветов в вазе на белой скатерти. А комикс про этот букет – история про то, как цветы сажали, поливали, срезали и ставили в вазу с водой. Или другая история – как кто-то купил вазу, поставил ее на стол, вышел в соседнюю комнату, а когда вернулся – там букет.

Сегодня я проснулся от громкого мужского голоса. Оказывается, Она включила аудиозапись рассказа «Любовь к жизни» Джека Лондона. Чтобы я с утра слушал про то, как один парень был до того голодным, что все время ел болотные ягоды, камышовые луковицы и сырых пескарей. А в конце убил больного волка. И выжил-таки. Иду, сонный, на кухню, делаю себе кофе, а он, тот, что ползет по канадской тундре на юг, все время отвлекает, не дает спокойно позавтракать. То он ногу поранил, то потерял ружье и шапку, в которой спрятаны спички, то преследует куропатку, то рыбку вылавливает из ручья… А Она ходит и многозначительно на меня смотрит. Это чтобы я глубоко прочувствовал весь ужас положения того, кто ползет, и всю безопасность своей четырнадцатилетней жизни.

Я, конечно, понимаю. Выживание, любовь к жизни и все такое. Хотя, когда я год назад сжег в ванне все ее деревянные палочки для мороженого, ей это не понравилось. А ведь я, может, тоже выживал. Представлял, что ползу по тундре на юг – и нет ничего, чтобы разжечь костер, кроме этих палочек. Но ей не понравилось, потому что эти палочки были как раз арт-объектами, воспоминанием о детстве. Но ведь если бы тот, из Джека Лондона, умирал в тундре от холода, то уж, наверное, сжег бы все свои арт-объекты вместе с воспоминаниями.

Она – это мама. Ей нужно, чтобы я отвечал ей ясно, четко и без запинки на все вопросы. На радио же как? Там не молчат, все время что-то вещают – то новости, то музыка, то передачи про путешествия, то встречи с интересными людьми. Она привыкла, что на все вопросы там известны ответы, и требует от меня того же – чтобы я отвечал и поражал всех своим интеллектом.

Вот совсем недавняя история. Проходили мы Чехова, «Толстый и тонкий».

Она спрашивает:

– Ну и как тебе?

Я говорю:

– Ничего, интересно, особенно концовка.

Она не отстает:

– А подробнее? Как тебе чеховский язык, стиль?

– Ну, – говорю, – стиль как стиль. Хороший стиль. Правдивый.

Она обиделась.

– Что значит «правдивый»? – спрашивает. – Да у Чехова нет ни одного лишнего предложения, ни одного слова лишнего нет! Каждая деталь о чем-то важном сообщает. И вообще, Федор, знаешь ли ты, как умер Чехов?

Федор – это я. Да, согласен, имя дурацкое. Разве можно называть человека Федором в двадцать первом веке? Ну так вот, знаю ли я, как умер Чехов.

– Как? – спрашиваю.

Молчит. Ждет, пока я сам докопаюсь до истины.

Докопался я довольно быстро, минут через пять. Даже не представляю, как бы искал про смерть Чехова, если бы жил в прошлом веке. Пришлось бы идти в библиотеку, рыться там в книжках и, может быть, к концу дня найти. А сейчас открываешь «черную коробку» – ноутбук. Или берешь в руки «черную ладонь» – телефон. Печатаешь в строке свой вопрос про Чехова – и готово. Чехов долго болел туберкулезом. В ночь с первого на второе июля 1904 года он был в Баденвейлере. Пришел доктор, велел дать шампанского. Антон Павлович сказал по-немецки: «Ich sterbe» («Я умираю»), выпил шампанское, лег на левый бок и умер.

Не знаю почему, из-за истории про шампанское или из-за ее слов про важные детали, но «Толстого и тонкого» я перечитал.

Деталей там было много. Губы, подернутые маслом, лоснились, как спелые вишни. Никогда бы такое не придумал. И главное – от одного пахнет хересом и этим… флердоранжем, а от второго, тонкого, – ветчиной и кофейной гущей. В «черной коробке» я нашел про херес. Это крепленое вино, которое делают в Испании, из винограда «паломино», «педро хименес» или «москатель». А флердоранж – белый цветок померанцевого дерева. Невест им украшали, духи делали и даже пили померанцевую воду.

«То есть Чехов сразу, с первых слов, дает понять, что толстый – человек не простой, херес испанский пьет и флердоранжем балуется, – вдруг зазвучал у меня в голове голос нашего учителя по литературе Евгения Евгеньевича. – Тонкий же – обычный, я бы даже сказал, стандартный. Потому что кофе и ветчина – вещи известные, всем знакомые».

В этом месте Евгений Евгеньевич задумался и замолчал. Он частенько так делает, и что происходит в голове у Евгеньича в данный момент – большой вопрос.

«И этот Нафанаил, – продолжает бубнить у меня над ухом Евгеньич, – сын тонкого, гимназист, то фуражку снимет, то за спину спрячется, а в конце – так вообще на все пуговицы застегнулся. Вот уж где выживание и любовь к жизни».

Без пескарей, куропаток и больного волка. И весь рассказ на одной странице помещается. Надо будет нарисовать комиксы к Чехову. Как только закончу с Сэлинджером – так сразу и нарисую. На тетради, в которой были наброски с бункером и Зеленым домом, написал печатными буквами: «КОМИКСЫ. СЭЛИНДЖЕР. ЧЕХОВ».

Полгода у меня в окне висит холодильник.

Нет, не так. Холодильник – на рекламном щите, а щит, три на шесть, висит на улице и смотрит мне прямо в окно. Около холодильника стоит женщина со светлыми волосами и улыбается. Она открыла холодильник и показывает всем, как там много всего умещается. На верхней полке – яблоки, виноград и бананы. На средней – что-то большое желтое, видимо дыня, зеленые огурцы, лимоны. На нижней – бутылки с водой и пучок зелени. На дверце – помидоры. Всегда думаю: неужели она ничего не ест, кроме того, что у нее на полках? Может, она вегетарианка?

Щит с холодильником и светловолосой очень хорошо видно из кухонного окна, поэтому вот уже полгода я сначала смотрю на щит, а потом только открываю холодильник.

Еще в окне зеленеет парк. В парке много деревьев, невест и колокольного звона. С деревьями так: есть сосны, ели, дубы, березы и даже несколько яблонь. Хочешь нюхать сосны – иди на сосновую аллею, смотреть на дубы – двигайся левее от главного входа. Березы попадаются повсюду. Летом они стоят зеленые, осенью – желтые, зимой и ранней весной – с голыми серыми ветками.

Невесты появляются по пятницам и субботам. Они ходят в длинных белых платьях, держат за руку женихов и фотографируются. Летом прохаживаются медленно, не спеша. Зимой перебегают от одного места к другому, чтобы не замерзнуть. Из парка слышен колокольный звон – по утрам, в половине девятого, и вечером, около пяти. Звонят с верхушки храма. Верхушка высоко, поэтому хорошенько разглядеть звонящего мне ни разу не удалось. Руки вижу, веревки с колоколами – тоже, а лицо, одежду не разобрать. Кроме храма в парке есть Дворец пионеров и школьников. Пионеров уже нет, а дворец – есть.

Внизу на дороге – машины. На тротуаре – люди. В общем, обычная картина.

Сегодня, как пришел с летней отработки, сразу сел в кресло около ее стола. Слушал то, что Она недавно написала. Я еще не говорил, что Она пишет всякие истории? Так вот, новая история была про то, как несколько молодых писателей ходят на занятия к профессору, а тот объясняет им, как нужно писать, про что и так далее. Ругает их, требует, чтобы было больше таланта, и все время ходит по классу от окна к двери и обратно. Ничего, в общем, интересно. Не Чехов, конечно, и не Сэлинджер, но увлекательно.

– А что дальше будет? – спрашиваю у нее. – Этот знаток их научит или они так и будут мучиться со своей писаниной?

Она говорит:

– Не знаю, пока не решила. Может, научит, а может, нет.

Меня это возмутило.

– Что значит «не знаю»? Вот Чехов сразу все знал – от начала до конца. Начинаешь с того, чем от кого пахло, а заканчиваешь немой сценой. И никаких описаний природы – только факты. У тебя же то солнце светит, то пасмурно, то дождик накрапывает, то сирень зацвела. А надо ближе к делу.

Она послушала и говорит:

– Иногда, мой друг, ближе к делу не получается, потому что в жизни не все так просто и ясно. – И поправила фотографию в рамке, где я, в пятилетнем возрасте, стою в белой шапке с ушами – изображаю зайца.

– Может, уже убрать эту заячью фотку? – спрашиваю.

– Нет, – говорит, – мне нравится.

После этих слов я пошел на кухню, потому что все утро мы мыли в школе пол и стены на четвертом этаже и очень хотелось есть.

Недавно Она научила меня делать яйца по-бирмингемски. Был, говорит, такой писатель, Теннесси Уильямс, и вот в какой-то его пьесе дают такой рецепт. Берешь кусок хлеба, вырезаешь из него середину, поджариваешь, а потом в эту середину яйцо заливаешь – получается бутерброд. Вообще, я не понимаю, зачем в театре про еду говорить. Люди же сидят в зале, может, голодный кто-то, а тут тебе со сцены про яйца по-бирмингемски рассказывают. Но в театре всегда так.

Помню, ходили с Ней на «Героя нашего времени». Актеры ходят по сцене, стараются, разговаривают, отношения выясняют, а позади них бревно подвешено и круглый диск светится. Это для выразительности. Как только один разговор закончен, так сразу бревно медленно слева направо плывет, а диск вращается. Потом – остановка, снова разговоры, и снова бревно идет – уже справа налево, а диск крутится. Я два часа сидел и считал, сколько раз они это бревно запустят. Очень мне хотелось посмотреть, кто там за кулисами на кнопку нажимает, чтобы все двигалось. Это правильно – надо зрителя увлекать, иначе скучно станет и все разойдутся.

После обеда пошел к диспансеру. Это мы так называем бывшую детскую больницу, которую вот-вот снесут. Желтый двухэтажный дом с выбитыми окнами, вокруг все заросло травой и кустарниками, а внутри чего только нет – тряпки, бутылки, мусор, и туалетом пахнет. Но все равно туда иногда тянет зайти, побродить по бывшим палатам – кто-то здесь лежал, тосковал, книжки читал, в карты играл, на процедуры ходил. А сейчас – просто заброшенный дом без окон.

И вот около диспансера, под деревом, сидит девчонка в наушниках. Книжку читает. Мне показалось это странным: обычно девчонки ходят в других местах – в парках, по аллеям. На скамейках сидят и о всякой ерунде болтают. А эта пристроилась к стволу и не боится ни бомжей, ни криминальных элементов.

Тут я неожиданно спросил:

– Хорошее место, да? – и сам удивился, что я это сказал.

Вы замечали, бывает, вдруг начинаешь что-то делать совсем не то, что надо? А надо мне было просто обойти пару раз диспансер кругом, найти в траве хорошую длинную палку, потом зайти внутрь, пройтись по бывшим палатам, спугнуть ворон и кошек, постучать палкой по стенам и выйти. Вместо этого я подошел к дереву и спросил про хорошее место, вроде как я интересуюсь, считает ли она это место хорошим. А она спокойно так наушники снимает и серьезно спрашивает:

– Вы мне что-то сказали?

– Я спросил, место хорошее?

– Это? – кивнула она на диспансер. – Да, мне нравится. Только я здесь, снаружи, люблю, внутрь не хожу.

– Зря, иногда можно сходить.

Я заметил, что на юбке у нее что-то нарисовано. Это, конечно, странно, что сначала я заметил рисунок на юбке, а не какого, скажем, цвета у нее глаза и волосы. В книжках всегда сначала про глаза и волосы, а потом уже про все остальное. Но, как говорит Она, одно дело – литература, другое – жизнь. Потом-то я разглядел: глаза вроде серые, а волосы рыжие, но ближе не к красному, а к золотому. На руке – браслеты цветные, рядом на траве – рюкзак и книжка, на ногах – синие кеды. Но это все я уже после увидел, а в первые мгновения обратил внимание только на юбку – длинная, и на ней много чего серо-желтым нарисовано. Картина, а не юбка. Она, видимо, заметила, куда я пялюсь, и снова серьезно так говорит:

– Это Брейгель. – Потом помолчала, сообразила, что раз я не реагирую, значит, не знаю, и добавила: – Художник такой.

– Ясно, – говорю. – А что читаем? – спрашиваю, чтобы перевести разговор на другую тему, потому что про Брейгеля я только слышал, но совершенно ничего не знал.

– Читаем Сэлинджера, – отвечает она и улыбается.

Тут я крылья расправил.

– «Над пропастью во ржи»?

Кивнула. Посмотрела с интересом – зауважала.

– Ну и куда деваются утки в Центральном парке, когда пруд замерзает? – задаю ей фирменный вопрос Холдена Колфилда.

Это ей понравилось еще больше – еще бы, если вам на шестидесяти страницах талдычат одно и то же, поневоле задумаешься.

– Пока не знаю, – отвечает. – Может, улетают куда-нибудь?

– Куда, интересно?

– Ну, орнитологи даже маленькие радиопередатчики прикрепляли к спинам уток, гусей и журавлей, – заговорила она, как будто только что читала параграф в учебнике биологии, – выясняли, куда же они улетают, когда холодно и есть нечего.

– И что? Выяснили? – спрашиваю, а она уже книжку в рюкзак положила, встала, отряхнулась.

– Выяснили. Ничего нового: утки летят в Индию, в Египет, в Африку. Наши на Каспий летят, на Средиземное море. Туда, где тепло.

– А зачем тогда они возвращаются? Вот и жили бы себе на юге, всегда тепло и пища есть.

– Видишь ли, – смешно так сказала, важно, словно я ей на симпозиуме вопрос задал, – я об этом много думала. Тебе, кстати, куда? – Она медленно пошла к выходу с территории бывшей больницы.

– Мне – туда, – показал я неопределенно рукой, не буду же я говорить, что мне в общем-то никуда, я бы и здесь еще поболтался, но очень уж интересно она про уток рассказывает.

– Тогда пошли, – она надела свой рюкзак, – мне в одно место надо. – Так вот. Утки есть разные. Некоторые так и живут всю зиму в городе, особенно если их подкармливают. Хотя… Знаешь, что им вредно есть хлеб? А их очень часто кормят хлебом. Это плохо действует на печень утки, и она живет в два раза меньше.

Я молчу, иду рядом, не ожидал, что утиная тема так разрастется, я же просто задал вопрос Холдена Колфилда, а попал на лекцию юных орнитологов.

– Понимаешь? – строго так спросила.

– Понимаю, – говорю – и тут вижу: по другой стороне улицы идет Она, несет какую-то огромную штуковину. Нас заметила, оживилась, перешла дорогу. Все это быстро, несколько секунд, хотя казалось, целый час мы сближались: с одной стороны я и рыжая девчонка, с другой – Она с громадиной в руках. Делать нечего, пришлось остановиться.

– Приветствую молодое поколение, – это Она сказала.

– Привет, – это я сказал. – Знакомься, моя мама.

А что я еще мог сказать, все давно расписано. Если двое знакомы и появляется кто-то третий, то надо этого третьего представить.

Она на девчонку уставилась, ждет, когда я назову имя рыжеволосой, но та молодец, быстро сообразила.

– Нина, – говорит. – Это у вас печатная машинка?

– Да. Ей сорок лет, – а сама рассматривает Нину сверху донизу. – Ну, – переключилась на меня, – ты мне поможешь, Федор?

Если бы мы были одни, без свидетелей, Она бы сказала: «Федь, помоги мне, возьми эту громадину». Но мы были не одни, поэтому я снова – Федор.

И я взял громадину, а Нина пошла в сторону парка.

И вот мы идем, а я думаю про квантовую физику. Про то, что у любой микрочастицы могут быть тысячи траекторий движения. Почему, думаю, если вообразить себя частицей, мне выпала сегодня такая траектория? Почему меня занесло сначала к диспансеру, потом – к дереву с рыжеволосой в юбке с Брейгелем и, наконец, прослушав интересные факты про уток, я шагаю, прижимая к себе сорокалетнюю печатную машинку, а рядом шагает мама, веселая и довольная? Ответа нет. Из тысячи траекторий мне выпала эта.

А машинка оказалась ничего – красная, с белыми стучащими клавишами. Оказывается, кто-то эту машинку выбросил, выставил на улицу, а Она, естественно, подобрала и домой принесла. На ноутбуке, или в «черной коробке», как я его называю, печатаешь – все мягко, почти не слышно, а тут нажал на несколько букв, чтобы «привет» получилось, – и сразу как-то стыдно ерунду печатать с такими громкими стремительными железными звуками. Что-то важное надо печатать на машинке, тогда можно и стучать громко. Я завернул листок на валик и набрал: «НЕ КОРМИТЕ УТОК ХЛЕБОМ! ОНИ ОТ ЭТОГО МЕНЬШЕ ЖИВУТ!» Надпись вышла бледной, а «Н» и «И» почти не пропечатались.

Уже перед сном вспомнил про Брейгеля. Открыл «черную коробку», набрал «Брейгель», а их трое было, Брейгель-старший и двое сыновей. И все – художники. Нидерланды, XVI век. И куча картинок. Пейзажи в основном. Поле, косят траву. Или зима. Или вереница слепых идет. А вот то, что было у рыжеволосой на юбке. Маленькие человечки катаются на катке, а рядом – доска, крошки и много птиц. Называется «Зимний пейзаж с конькобежцами и ловушкой для птиц».

Вчера Она подарила мне кеды. Пошла в кладовку, попросила принести табурет, встала на него и с верхней полки, где лежат старый пластмассовый Дед Мороз, елочные игрушки и коробка со всякой ненужной ерундой, достала кеды. Не знаю, сколько они там хранились. Синие, с белой подошвой. Пыльные, но новые. И главное – мне как раз. Это у Нее так всегда. Ходит, шляпы старые раскладывает, а потом вдруг из шкафа или из кладовки вытаскивает мятый пиджак. Примерь. Широченный, в полоску. И никогда не признается, откуда у Нее это, говорит – волшебство, кто-то подбросил. Очень оригинально.

Я-то знаю откуда. Кто-то отдал. Или нашла на дороге. Это часто случается – Ей правда попадаются лежащие на земле сумки, шелковые платки и даже рубашки. Магический реализм. Это я недавно на одном сайте вычитал. Если в реальности происходят чудеса, которые нельзя объяснить наукой, значит, это магический реализм.

Вот и говорю Ей, как только кеды надел:

– Ну что, опять магический реализм?

Она:

– Нет, магический реализм – это когда лягушки с неба падают или стены становятся прозрачными, а это – обыкновенный секонд-хенд.

Ясно. Еще не хватало, чтобы с неба лягушки валились. Потом Она сказала, что это не просто кеды, это – чудо-обувь.

– Помнишь, – говорит, – у Рэя Брэдбери про теннисные туфли?

Брэдбери я читал прошлым летом, там еще одуванчики все собирали и в бутылки закатывали, чтобы зимой эти бутылки открывать и нюхать.

– А что там про теннисные туфли? – спрашиваю.

Зря я задал этот вопрос. Другой бы как ответил? Ну, там про одного парня, сказал бы другой, про то, как он увидел в витрине теннисные туфли, кеды по-нашему, и как он их хочет купить, но денег у него нет. Тогда владелец магазина предлагает парню работать помощником. И вот он работает месяц или два и в награду получает кеды-мечту. Но это – другой. Она же полезла в шкаф за книжкой «Вино из одуванчиков», стала листать ее, нашла место про кеды и прочитала вслух: «Люди, которые мастерили теннисные туфли, откуда-то знают, чего хотят мальчишки и что им нужно. Они кладут в подметки чудо-траву, что делает дыханье легким, а под пятку – тугие пружины, а верх ткут из трав, отбеленных и обожженных солнцем в просторах степей. А где-то глубоко в мягком чреве туфель запрятаны тонкие, твердые мышцы оленя. Люди, которые мастерят эти туфли, верно, видели множество ветров, проносящихся в листве деревьев, и сотни рек, что устремляются в озера. И все это было в туфлях, и все это было – лето».

А я в это время сижу в коридоре на низкой скамейке в новых синих кедах и слушаю. Красиво, конечно. Романтично. Чудо-трава, тугие пружины, твердые мышцы оленя… Тоже – магический реализм получается. Потому что никаких пружин, и трав, и мышц в кедах нет. Подошва – вулканизированная резина. Все остальное – из плотной ткани. Плюс шнурки. Сказочник был этот Брэдбери. Чехов бы так не написал, а дал бы точную картину – какого цвета, из чего, зачем.

Так Ей и сказал из коридора – сказки это. А Она с кухни – это не сказки, а образ. Одушевление предмета. Чтобы жить было интереснее.

– А вино из одуванчиков – тоже образ? – спрашиваю.

– Нет, – говорит, – это воспоминания о лете. Открываешь бутылку – а там травой пахнет и цветами, и ты сразу не дома с горячими батареями, а на зеленой поляне. Птицы поют, велосипедисты едут, солнце, мороженое и все такое.

– Зачем мне бутылку с одуванчиками открывать? – спрашиваю. – Я и так лето вспомнить могу, без бутылки.

Тут Она в коридор заглянула, посмотрела на меня внимательно и обратно в комнате скрылась. А мне расхотелось гулять, и я пошел к себе. В кедах.

Лежу, как в кино, в обуви на своем полосатом диване, размышляю. Смотрю на стену. А на стене – гитара и балалайка. Наверное, если бы в мою комнату вошел такой романтик, как Брэдбери, он бы подумал, что я музыкант. «О, молодой человек, – сказал бы он, – да вы любитель музыки!» Ну, как сказать, дорогой Рэй, как сказать. На балалайке я играю с семи лет – школа у нас такая, с музыкальным уклоном. «А гитара тогда зачем?» – спросит неутомимый Брэдбери. Видите ли, дорогой Рэй. Вам ли не знать, что, когда взрослеешь, хочется выглядеть солидно. Балалайка маленькая и смешная – особенно при моем росте в метр семьдесят два. Вот и пошел я учиться играть на гитаре во Дворец пионеров.

История про гитару, которую я вспомнил и записал 5 июня вечером

Дворец пионеров построили давно, лет пятьдесят назад. И хотя пионеров больше нет, название оставили. Его видно из нашего окна – большой, розово-белый, с огромным баскетбольным мячом на крыше. Внутри Дворца – много секций и кружков. Фотолюбители, собиратели конструкторов, вышивальщицы, туристы, художники, археологи… На втором этаже, в конце коридора, – дверь в комнату, где учат играть на гитаре. Аккорды я запомнил быстро, и пьесу первую тоже легко выучил, «Листопад» называется. Через два месяца устроили отчетный концерт. Все, кто занимался вместе со мной в кружке, выходили по очереди с гитарами на сцену, садились на стул, ставили ногу на подставку и с серьезным видом исполняли пьесу.

Пьес было две – «Листопад» и «Элегия». А участников концерта – девятнадцать. Десять человек играли «Элегию», а девять – «Листопад». Все приблизительно моего возраста, и сначала было странно смотреть, как участники тренькают с большой сцены одни и те же мелодии. Но наш руководитель Олег Палыч сказал, что отчетный концерт – это для закалки духа, ибо не каждый может на сцене сыграть так же, как в классе. Так и сказал: «ибо». Еще он сказал, что лучшему исполнителю достанется приз.

Ну вот, дорогой Рэй, если вам еще интересно меня слушать, я был пятнадцатым. Вышел на сцену, посмотрел в зал. Там сидят все наши, а горстка родителей – подальше, на галерке, чтобы не смущать. Сел я на стул. Поставил ногу на подставку. Уложил гитару на ногу. И замер.

Секунд тридцать прошло – все затихли, даже те, кто разговаривал. Ждут, когда я играть свой «Листопад» начну. А у меня не получается его играть, надоел он мне вместе с этой «Элегией». Вот представьте себе, Рэй, что у вашего героя много пар теннисных туфель – все шкафы и полки ими уставлены. Как вы думаете, мечтал бы он о них, увидев в витрине? А? В общем, посидел я на том стуле, посмотрел на всех в зале, а потом встал и вышел.

Олег Палыч вечером Ей позвонил и долго что-то объяснял – Ее на концерте не было. Сказал, что у меня страх сцены и что мне надо обязательно выступать, чтобы побороть этот страх. Она смеялась, а потом долго выспрашивала у меня подробности: как я сидел, о чем думал, какая тишина была – звенящая или не очень. И как это я додумался до того, чтобы просто встать и выйти. Ты, говорит, молодец. Ты настоящий. Горжусь тобой.

Никогда не знаешь, что именно Ей понравится.

С того концерта мои хождения на второй этаж Дворца пионеров закончились, и я стал учиться играть на гитаре по интернету. Вот такие у меня бутылки с одуванчиками, дорогой Рэй. Надо бы нарисовать к вашей истории с теннисными туфлями комиксы. Вот только с Сэлинджером закончу, потом – с Чеховым, а потом сразу возьмусь за вас.

B «Википедии» есть все. Раньше были книги, словари, энциклопедии. Сейчас есть «Википедия». Чехов, Пушкин, Лермонтов, Сэлинджер, Брэдбери, Брейгель – все там. И все, кто сейчас становится известным, тоже там. Получается, им всем, кто попал в «Википедию», никуда не скрыться от миллионов людей. Заходи в «черную коробку» и смотри: когда родился, кто родители, чем увлекался в детстве, где учился, на ком женился. А может, кто-то из них не хочет, чтобы вся его жизнь была как на ладони. Может, они, наоборот, хотят быть невидимыми и неуловимыми. По крайней мере, я бы не хотел светиться там круглосуточно. Если стану известным художником комиксов, постараюсь туда не попасть. Кто-то спросит:

– А он есть в «Википедии»?

– Нет.

– Как нет?!

– А вот так – нет.

– Как ему это удалось? Он что – легенда? Всех можно найти, а его – нет?!

Об этом я подумал сегодня, 8 июня, выдавливая немного пасты на зубную щетку. Немного – это с горошину, как нас учил во втором классе представитель стоматологической клиники. Как сейчас помню: сидим на классном часе, а перед нами парень в белом халате показывает, как нужно правильно чистить зубы. Для этого он принес большую челюсть с зубами. Для демонстрации. Чтобы всем было хорошо видно, как должна двигаться щетка, сколько раз и как прочищать сложные участки. Потом он раздал нам визитки с адресом их клиники, забрал челюсть и ушел. Я его частенько вспоминаю. Он по-честному старался вдолбить нам, восьмилетним, как важно правильно чистить зубы. И что жизнь будет идти, все вокруг меняться, но одно останется неизменным – утро, щетка, паста с горошину. И пошел сверху вниз! Правда, он тогда нам не сказал, что волосы и ногти могут отрасти, а зубы, если они не молочные, – никогда. Думаю, как и со школой, здесь Вселенную надо доработать.

Вчера приходила ее подруга, Рита. Она ездит на маленькой красной машине и продает квартиры. Квартиру продать очень сложно, «это длительный и сложный процесс», как говорит Она. Зато, когда Рита приходит к нам с тортом, в очках с большими круглыми стеклами и от нее пахнет духами, всем ясно – квартира продана.

– Невозможно ходить в субботу по парку, – слышу вчера из прихожей Ритин голос. – Кругом эти невесты! Они ведут себя так, будто, кроме них, никого нет. Как экспонаты. И все на них смотрят.

Я понял: Рите тоже хочется быть экспонатом или невестой – и чтобы на нее все смотрели.

Потом мы втроем пошли в театр на спектакль «Дон Жуан». Вообще, мы часто ходим в разные театры, считается, что это очень хорошо – смотреть и слушать разговаривающих на сцене людей. На этот раз снова много говорили, бегали, выясняли отношения, обнимались, плакали, смеялись, снова бегали, снова выясняли и так далее. Хорошо еще, что к концу первого действия вынесли бочки с водой и стали туда по очереди окунаться. Один кричит: «Я люблю тебя!» – и сразу в бочку. А она: «А я тебя нет!» – и тоже туда. Под конец на сцене был целый бассейн, все актеры и актрисы стояли по колено в воде. И снова, как тогда на Лермонтове, у меня не получалось следить за действием и разговорами. Думал про то, кто там за кулисами наполнял водой эту емкость, чтобы Дон Жуан и все остальные в ней стояли. И какой температуры вода – холодная или теплая, и как они после спектакля будут все это выливать.

– Авангардный спектакль, – подвела итог Рита после того, как все долго хлопали артистам.

– Пожалуй, – согласилась Она.

А я как раз недавно в «черной коробке» про авангард читал, поэтому разговор продолжил.

– Почему это «авангардный»? – спрашиваю. – Из-за воды, что ли? Авангардный – это когда спектакль двое суток длится и актеры на сцене едят, спят и даже в туалет ходят.

– Интересно, – спрашивает Рита, – откуда ты это все берешь? Из интернета?

– Из «черной коробки», откуда еще.

– Ну хорошо. Тогда скажи мне, что там, в «черной коробке», про двухминутные спектакли написано? Бывают такие?

– Наверное, бывают. Хотя нужно очень постараться, чтобы за две минуты что-то важное сделать. И придут ли зрители всего на две минуты – вот вопрос.

Потом Рита отправилась домой планировать рабочую неделю, а мы пошли покупать мороженое (Ей) и шаурму (мне). Когда мы идем вот так по улице, то похожи скорее на брата и сестру, а не на сына и мать. И мне это даже нравится.

– Брейгеля знаешь? – вдруг спросил я.

– Художника? Ну, слышала, – отвечает.

– «Пейзаж с фигуристами и ловушкой для птиц» видела?

– Не с фигуристами, а с конькобежцами. Шедевр.

– А по-моему, – возразил я, – никакого шедевра. Картина как картина. Пейзаж. Каток и птицы рядом.

– Подожди. – Она остановилась. Терпеть не могу, когда Она вот так останавливается посреди улицы. – У Брейгеля там что? Слева – катаются на коньках, так?

– Ну, так.

– А справа – ловушка для птиц.

– Ну.

– Думаешь, просто зимний денек? Люди катаются, а птички клюют, да? Слишком мелко для Брейгеля. Там про другое. Про хрупкость. Про то, что люди катаются на льду, а лед может в любую секунду треснуть, и все закончится. Или вьюга начнется, ветер – и тоже все закончится. То есть люди – они как птицы. Те тоже клюют и не подозревают, что это ловушка.

Я доел шаурму, вытер салфеткой руки.

– Странно это все, – говорю. – Грустная картина выходит. Живешь, живешь, а потом – бац, ловушка.

– А ты думал, искусство – веселье? – обрадовалась Она. – Где что-то важное – там обязательно грустно. Никуда не денешься.

Сутра пили чай с ее Другом. Он брал цилиндр из-под чипсов и стучал на нем. Звенел чайной ложкой о стакан. Шуршал пакетом. В общем, извлекал разные звуки из окружающих предметов.

Ее Друг – музыкант. Но не обычный гитарист или пианист. Однажды я смотрел видео. Запись была старая, черно-белая, сделанная тридцать лет назад. На видео Друг крутил привязанный к веревке мотоциклетный бак и ронял железные трубки. Получалась музыка. И это тоже был авангард.

После чая втроем вешали политическую карту мира. Точнее, они держали, а я вдавливал в стену специальные крепления. Пришлось надеть на правую руку две шерстяные перчатки, чтобы пальцы не болели. Все, сейчас будет заходить ко мне под предлогом карты. Когда повесили, Она полчаса стояла у стены, сначала около Норвегии, потом ушла вправо, к Австралии. Изучала. Я не против, пусть изучает, только недолго, а то нарушается правило одиночек: «Закрой дверь, и весь мир – твой». Даже если этот мир умещается в «черной коробке».

А потом я пошел в магазин за чипсами. Еще одно правило, только Ее, а не мое: не чаще раза в неделю, потому что – вредно. Это Она так считает. Еще Она считает, что все, что не котлета и не суп, не полезно и не желательно. То есть все вредное – раз в неделю, полезное – каждый день. Яблоки – каждый день. Лапша быстрого приготовления – раз в неделю. Творог, каша – каждый день. Чипсы – раз в неделю. Шоколад – каждый день, но понемногу. Суп – каждый день, и лучше побольше. Котлета, салат из овощей – каждый день и неограниченно. Сосиска в тесте – раз в три дня. Пицца – желательно раз в неделю, но бывают исключения.

Вообще-то это странно, когда тебе четырнадцать, а приходится просить деньги на мороженое или на шоколад. В мире много странного, я заметил. Хотя все говорят одно и то же и мало кому это кажется странным.

«Учись, и все будет хорошо». Что значит «хорошо»?

«У тебя тройки за год? Ты что, собираешься работать кондуктором?» А что плохого в работе кондуктора?

«Сначала получи нормальную профессию, а потом – рисуй, пой и занимайся остальной ерундой». А если я хочу заниматься только ерундой? Даже если придется работать кондуктором?

В общем, сегодня был как раз тот «раз в неделю» для чипсов. Я стоял в очереди на кассе и думал, как много странного в этом мире. И тут я заметил что-то знакомое. Цвет. Рыжий, но ближе не к красному, а к золотому. Рюкзак, синие кеды, браслеты на руке. Это была Нина. Юбка на ней, правда, другая, без Брейгеля. Покупала два яблока, банан и маленькую бутылку воды. Короче, все полезное, «на каждый день».

Она расплатилась, за ней шел выразительный старик, как написали бы в книжке. Дедушка, в общем. Соль, кефир, хлеб, молоко, яйца.

Нина уже складывала яблоки в рюкзак и кивнула мне – узнала. Дед расплатился. Я приготовил деньги. И тут произошло то, что обычно случается в кино. Неожиданность, внезапность. Но в кино понятно, зачем все это происходит, – чтобы двигать сюжет, чтобы зрители не уснули. А в жизни зачем случается – не знаю. Если только кто-то сверху смотрит и тоже заботится, чтобы было интересно…

Внезапно!

В общем, дедок этот грохнул упаковку яиц. Ну не удержал. Яйца упали и разбились. Все сразу забегали – уборщица, администраторы. Продавщица спрашивает:

– Вам принести еще одну упаковку?

А он:

– Не надо, у меня денег больше нет, взял ровно. Позже зайду.

Спокойно так сказал, тихо. Как будто не расстроился совсем. Ну и я ляпнул:

– Принесите еще упаковку, я заплачý.

Вот зачем я это сказал – не понимаю. Снова, как тогда у диспансера, когда спросил Нину, считает ли она это место хорошим. Денег у меня было тоже почти ровно. Пришлось от чипсов отказаться. На этот раз все обошлось, и упаковку с яйцами дед положил в тряпичную сетку. Старые люди всегда почему-то ходят с этими сетками, а не с пакетами. Сказал мне:

– Спасибо, молодой человек.

Так же тихо и спокойно. Может, он буддист? Я вчера в «черной коробке» про них читал – ничто не может вывести их из себя. Всегда спокойные и безмятежные. Даже если землетрясение и все с криками бегут в убежище, буддист никуда не торопится и не паникует. А здесь – яйца разбились, ерунда какая.

Нина ждала меня у выхода. Ты, говорит, крутой, уважаю. А я – да ну, мелочи. Как будто я каждый день от чипсов отказываюсь. А ты, говорит, хочешь со мной на репетицию пойти?

Оказалось, она ходит в тот самый Дворец пионеров, только не на второй этаж, где учат на гитаре играть, а на третий, где театральная студия. И я пошел с ней. Только не подумайте ничего такого, Нина еще во дворе у диспансера мне показалась настоящим другом. То есть сердце у меня стучало спокойно. С ней просто было легко и надежно. И вот я пошел с ней. Наверное, если бы я не пошел, со мной бы не случилось всего, что случилось этим летом. Поэтому знайте: если вас зовут туда, где вы никогда не были, – идите, вас ждет что-то новое и странное. И иногда непонятно, чего там, куда вы идете, больше – нового или странного.

Сесть за дневник удалось только вечером. Дневник – это мои комиксы. Могу рисовать то, что происходит вокруг. Или то, что не происходит, но увлекает. Сэлинджер и Чехов, например. В голове у меня – целый роман, постоянные слова и диалоги. Но все это не на бумаге, а в мыслях. В воздухе. А на бумаге только картинки.

Она складывает из бумаги конверты, а я рисую. Каждый – в своей комнате. Конвертов уже много, целая стопка. Это не для писем, а просто так, для мыслительного процесса. Когда Она думает, грустит или сердится, то складывает конверты. Узкие прямоугольники. Квадраты с треугольными клапанами. Средние, маленькие, очень маленькие, величиной с пол-ладони. Оригами. Это значит – без ножниц и клея.

Сегодня весь день, начиная с колокольного звона, то есть с половины девятого, я читал в «черной коробке» про Шекспира. А Она, как только узнала, что я участвую в сцене из трагедии «Ромео и Джульетта», тут же открыла шкаф и достала пыльную серую книгу. Уильям Шекспир. Трагедии. Книга старая, толстая, с желтыми страницами.

– Трагедия – это вообще про что? – спрашиваю.

– А вы что, «Гамлета» не читали?

– Нет. Только Наталья Сергеевна говорит все время про Гамлета, когда кто-то не может найти на карте горы или океаны. Не надо, говорит, ходить около карты, как тень отца Гамлета.

– Понятно. Трагедии Шекспира – про разное. Про убийства, месть, любовь, ревность.

И с этими словами ушла на кухню. А я открыл «Ромео и Джульетту».

Так вот, рассказываю по порядку.

В общем, мы пришли с Ниной в тот самый зал, где год назад я так всех удивил, когда не стал играть на отчетном концерте «Листопад». Оказывается, они здесь репетируют сцены из разных пьес. Они – это пятеро плюс режиссер. Трое парней, две девчонки.

Сначала у них было что-то вроде разминки. Надо было правильно упасть. Не просто рухнуть на сцене, как мешок, а упасть свободно и естественно, при этом не сломать себе руку и не удариться головой. Я сидел в пустом зале и смотрел, а они – все пятеро вместе с режиссером – падали на сцене.

– Ноги поставить на ширине плеч. Согнуть правую ногу в колене. Присесть вправо. Потом упасть влево на заранее приготовленные руки.

Режиссера их звали Борис. Он был молодой, наверное студент. Лучше всего падать получалось у него и у парней. Видимо, тренировались много. У девчонок выходило так себе. Но все старались. Падали они долго. Минут сорок.

Мне надоело просто так сидеть, и я говорю:

– А вы знаете, как падал Бас Ян Адер?

Все остановились. Режиссер повернулся и уставился на меня. Я продолжил:

– Бас Ян Адер – один из загадочных художников двадцатого века. Падал специально. Падал с крыши. Падал с дерева в воду. Падал, завернув на велосипеде, в реку. И снимал все на камеру.

Пауза. Все молчат и смотрят в темный зал – на меня.

– Ты кто? – спрашивает один в красной майке.

– Как, ты сказал, его зовут? – спрашивает режиссер.

– Бас Ян Адер, – мой голос звучал хорошо и громко. – Голландский художник и режиссер. В возрасте тридцати трех лет отправился на лодке из Америки в Англию. Через три недели связь с ним пропала. Пустая лодка прибилась к берегам Ирландии. Считается исчезнувшим.

Это был эффект. Все стояли и задумчиво смотрели в пустой зал. Все-таки полезно читать в «черной коробке» статьи о концептуальном искусстве.

– А зачем он падал? – снова спросил тот, что в красной майке.

– Не знаю. Изучал земное притяжение. Или хотел понять суть падения. Это было в семидесятые. Можно найти на видео, как он падает.

Очень я их всех заинтересовал этими падениями. Настолько, что они предложили мне роль брата Лоренцо в «Ромео и Джульетте». Им не хватает нескольких актеров, а тут я так удачно вставил про падающего художника.

И вот толстая книжка с желтыми страницами передо мной.

Сегодня приснился сон, который я хорошо запомнил.

В этом сне я пришел на кухню и, как обычно, прежде чем открыть холодильник, посмотрел в окно. Щит был на месте. Светловолосая улыбалась и держала открытую дверцу. Но внутри рекламного холодильника не было винограда, яблок и бутылок с водой. Там даже полок не было. В открытом холодильнике висела картина. Натюрморт. На ярко-желтом фоне – ваза. В вазе – цветы синего цвета. Я перевел взгляд с картины на светловолосую. Она мне подмигнула, и я проснулся.

Утром встал и сразу открыл «черную коробку». Почему я был уверен, что найду здесь эту картину? Просто знал – и все.

Набираю в поисковой строке «картины с синими цветами», и сразу появляется много синих бутонов на желтом, белом и розовом фоне. Синие цветы в поле. Синие цветы в прозрачной стеклянной банке. Синие цветы в бутылке. Все не то!

– Ты что? – заглядывает Она в мою комнату. – Проснулся – и сразу в компьютер?

– Мне сон приснился. С синими цветами. Какие есть синие цветы? – спрашиваю.

– Синие цветы? Васильки есть.

– Еще?

– Голубые розы бывают.

– Еще?

– Еще? – Она задумалась. – Цветок цикория с сиреневым оттенком.

– Не то.

– Ирисы еще есть. Тебе зачем?

Ирисы!

Да, это были ирисы в глиняной вазе на фоне желтой стены.

И я набрал: «картины с ирисами».

Через минуту я знал, какая картина висела в рекламном холодильнике в моем сне. Это был Ван Гог, «Ваза с ирисами на желтом фоне». 1890 год. Холст, масло. 92 × 73,5 см. Музей Винсента Ван Гога, Амстердам, Нидерланды. Как она из этого музея оказалась в моем сне?..

Bстудии мне сказали нарисовать черно-белые комиксы на больших картонных листах. Сцены будут меняться, и мои картинки тоже. Одни будут уносить, другие приносить.

А история там такая. Италия, Верона, лето. Семья Монтекки и семья Капулетти. Между ними – война. Ромео встречает на балу Джульетту, они влюбляются, и ничто не может разрушить эту любовь. Даже то, что Ромео убил в поединке шпагой двоюродного брата Джульетты – Тибальта. Не просто так, конечно, а за то, что Тибальт перед этим убил друга Ромео, Меркуцио. После этого Ромео приходится уехать из Вероны и скрываться в Мантуе. Тут появляюсь я, брат Лоренцо, и предлагаю план.

– Между прочим, знаете, какие сцены мы возьмем сегодня? – начал Борис, когда мы все собрались.

Он достал из кармана своих ярко-синих джинсов мятый клочок бумаги, тщательно его расправил и торжественно сообщил:

– Сцена, где Лоренцо убеждает Джульетту выпить чудо-зелье из склянки и уснуть. И сцена, в которой Ромео в аптеке покупает яд, узнав о том, что Джульетту похоронили в склепе.

Борис обвел всех взглядом. В этом месте парень в красной майке, Гриша, стал яростно чесать колено, видимо, под сильным впечатлением от слов «Джульетту похоронили в склепе».

– Дорогие мои! – неожиданно продолжил Борис. – Никакие костюмы не сравнятся с вашей фантазией. Представьте, что Шекспир сидит в зале и смотрит на вас. Вообразим, что мы не здесь, а в знаменитом театре «Глобус» в Лондоне. Именно там Шекспир работал драматургом и актером.

После ободряющих слов Бориса мы все посмотрели в пустой зал, и я попытался представить, что где-то посередине, ряду в пятнадцатом, сидит сосредоточенный человек и, не улыбаясь, смотрит на нас. То, что он сосредоточенный, с усами и с белым воротником, я видел вчера в «черной коробке».

Сначала репетировали сцену со мной. Я достал распечатанные листы с текстом и принялся выразительно читать, чтобы тот, в пятнадцатом ряду, остался доволен:

– У нас есть что-то с капюшоном? – прервал меня Борис. – Брат Лоренцо – это же монах, должен быть капюшон.

– Только белая ткань есть, – ответил Герка Железный, играющий Меркуцио. Железный – это его прозвище, но он не обижается. До репетиции Нина сказала, что каждый вечер Герка ходит качать мышцы, подтягивается и отжимается. Чтобы мышцы были железными.

– Давай сюда ткань, – попросил Борис. – И дай ему в руки бутылку с водой. Потом найдем что-нибудь подходящее.

Через минуту на мне была принесенная из-за кулис большая простыня, окутавшая меня, как плащ. И вот я стою в белом одеянии, с бутылкой и говорю с Ниной-Джульеттой про то, что спасение от брака с нелюбимым Парисом есть. Нужно просто выпить содержимое склянки. И тогда наступит сон на сорок два часа, такой крепкий, что все подумают, что Джульетта умерла, и похоронят ее в склепе. Я старался говорить низким, заунывным голосом:

Это моя первая роль на сцене. Никогда не чувствовал себя так по-идиотски. Стоять в простыне и говорить про «оцепененье смерти» в самый разгар лета – это и есть авангард. Плюс еще декорация – мы почему-то стояли на фоне фанеры с окошком внутри, сделанной для новогодней сказки. Нина при этом очень старалась и говорила взволнованным голосом, особенно когда выхватывала из моих рук «склянку».

Джульетта

Лoренцо

– Мы просто вживаемся в предлагаемые обстоятельства, – настраивал нас Борис в перерыве. – И пусть мы не в Вероне, мы погружаем зрителя туда, куда поместил персонажей Шекспир. Туда, где Джульетта скоро уснет на сорок два часа, а Ромео подумает, что она умерла.

Короче, эту сцену мы прошли раз десять. То Нина недостаточно испуганно вскрикнет, то я стою улыбаясь, то простыня падает. После нас Аптекарь и Ромео – Гриша и Паша – смотрелись просто блестяще. Шекспиру бы понравилось. Особенно хорошо получался момент, когда Гришка, тот самый парень в красной майке, строго отвечал Ромео, просившему продать яд:

Ромео в ответ на это подходил к Аптекарю ближе и восклицал:

Во время этих слов Гришка виновато смотрел вниз, потому что ни ввалившихся от голода щек, ни лохмотьев на спине у него не было. Он даже был в меру упитан, наш Аптекарь. И вполне прилично одет. Но яд он все-таки продал.

После репетиции я взял и нарисовал к первой сцене парня в капюшоне и девчонку в длинном платье. Всем понравилось. Прикрепили к стене в гримерке. Для настроения – так сказал Борис.

Сегодня Ей звонили из родительского комитета, просили сдать деньги на ремонт раздевалки. Сказала, что сдавать не будет, потом долго молчала в трубку, а в конце буркнула «хорошо». Оказывается, пока Она молчала, Ей говорили, что все дети, родители которых отказываются участвовать в ремонте раздевалки, будут переодеваться в школьном коридоре. И Она согласилась.

Нарисовал себя в трусах у двери спортзала.

Потом посмотрел в окно. Там по-прежнему улыбалась женщина со светлыми волосами. Только стояла она уже не у раскрытого холодильника. Позади нее в воздухе висел плазменный телевизор, на экране которого она же, светловолосая, с русалочьим хвостом, лежала на песке. В руках той, что не на экране, был пульт управления.

– Холодильник убрали, – сказал я Ей, когда мы завтракали.

– Холодильник?

– Там сейчас русалка в телевизоре.

– А, ты об этом. – Она встала и посмотрела в окно. – Да, действительно. А что, красиво.

Сегодня на Ней коралловая футболка. Она любит коралловый.

Коралловый – это если оранжевый смешать с розовым. Отличный цвет. Оттенок красного. Кармин, киноварь, бургундский, малиновый, бордо – тоже оттенки красного. Когда я иду в магазине мимо холодильников с заморозкой, всегда останавливаюсь возле ягод. Они лежат в больших отсеках, как краска в маленьких капсулах.

Облепиха – янтарно-желтый с добавлением оранжевого. Вишня без косточек – разбухшая, понятное дело вишневая. Брусника – маленькая, темно-красная. Клюква – крупнее брусники, почти алая. Ежевика – фиолетовая с изморозью. Виктория – ярко-красная с черными точками. Черная смородина – темно-синяя, несмотря на то что называется «черная».

После ягод – грибы. Желтоватые опята, бело-серые шампиньоны.

Потом креветки. Весовые – бледно-розовые. Королевские – большие, ярко-коралловые.

Стручковая зеленая фасоль. Рядом – мексиканская смесь: зеленый, белый, оранжевый, красный перемешаны, как в абстрактном экспрессионизме.

Я думаю, цвет похож на звук. Громкий, тихий, мягкий, пронзительный…

– Ты меня слышишь? – Оказывается, пока я думал про оттенки красного и магазинную заморозку, Она меня о чем-то несколько раз спросила.

– Что?

– Ты нашел свои ирисы?

– А, да. «Ваза с ирисами на желтом фоне». Ван Гог. Холст, масло. 1890 год. Музей Винсента Ван Гога, Амстердам.

– Тебе приснился Ван Гог? – удивилась она.

– Да.

– Странно.

– Ничего странного. Просто сон. У тебя футболка цвета коралла, – зачем-то добавил.

– Что? – Она вечно переспрашивает. – Коралла? Это мне соседка принесла сверху. Она работает в банке, и у них там сувениры: футболки, ручки, пакеты. У нее много накопилось футболок, и она мне принесла. Нравится?

Тут я заметил на коралловом квадрате слева эмблему и телефон.

– Нормально, – говорю. – Цвет хороший. И вообще. Квадрат цвета коралла.

– Какой квадрат? Я разве квадратная?

– Нет, ты не квадратная.

Она открыла морозильник и стала шуршать там пакетами. Где-то между замороженными ягодами и варениками лежит небольшая стеклянная банка. В ней – свиристель. Он лежит там уже полгода, с февраля. Была пятница, я шел, как всегда, через парк. Проходил мимо рябины, смотрю – красные пятна от ягод на снегу. И рядом с одним пятном вижу мертвого свиристеля. Серый, с розовым отливом, с желтой полосой на крыле и на хвосте. Почти оранжевый хохолок на голове. Потом еще увидел таких же, лежащих на снегу возле ягодных пятен. Но сохранил только одного. Прочитал, что они часто гибнут оттого, что любят ягоды, а если их много съесть, то ягоды в желудке объевшегося свиристеля начинают бродить, птица теряет ориентацию, врезается в дерево или в стену и падает замертво. Бывают целые стаи опьяневших свиристелей.

Она продолжает шуршать в морозильной камере, наконец вытаскивая оттуда мешок с просвечивающим красным.

– Свиристеля, между прочим, пора похоронить. – Вздохнула и высыпала из мешка в глубокую тарелку замороженную клюкву. Клюква стучала о стекло.

Борис говорит, что надо выбирать себе не ту роль, которая тебе подходит, а совсем наоборот. Чтобы был рост. То есть если я играю Лоренцо, монаха, придумывающего план спасения влюбленных, значит, я на него не похож. А похож я, к примеру, на вежливого, аккуратного Париса, жениха Джульетты. Пашка, по-моему, очень похож на Ромео. Ему шестнадцать, он хочет быть актером и часто спорит с Борисом.

– Лоренцо должен быть артистичным, – говорит он, намекая на мою вялость. – Ты можешь быть не таким занудным? Он же рискует, спасая их.

Я задумался.

– Наверное, могу, – отвечаю.

– Артистичным, понимаешь? – продолжал он, когда после репетиции мы стояли в парке. – Ну, как этот твой. Бас Ян.

– Бас Ян Адер.

– Во-во.

– А с чего ты взял, что он был артистичным? – спрашиваю.

– Ну а кто будет падать с крыши, чтобы изучить механизм падения? Только артист.

– Или художник, – добавил я.

– Правильно, Лоренцо. – Он засмеялся и хлопнул меня по плечу. – Ничего-ничего, я с тобой поработаю. Будешь лучшим Лоренцо всех времен и народов. Лучше, чем в «Глобусе», будешь, понял?

– Понял.

Я смотрел на то, как сверху плывут облака, и думал про комиксы. Там есть такая штука – текстовый пузырь. Кто-то что-то говорит, и изо рта рисуют облако. В облаке – слова.

Я много чего изучал про комиксы. Про то, что переходы в них бывают разные. Например, от действия к действию: вот только что мы репетировали, а сейчас стоим под облаками.

Или от места к месту: сначала на сцене душного зала со старыми креслами для зрителей, потом – под деревьями, рядом с аллей, где гуляют дети и мамаши с колясками.

Есть еще от объекта к объекту: от Пашкиных кроссовок – к моим синим кедам и обратно.

А на Востоке, в Японии к примеру, показали бы сверху квадрат Дворца пионеров и нас – две точки посреди зеленого. Птицу бы нарисовали на ветке. Какое значение имеет здесь птица? Да никакого. Восток – это состояние. Не важно, что ты делаешь, главное – где ты сейчас по отношению к космосу.

– Смотри сюда, Лоренцо, не отвлекайся, – говорит Пашка. – Сейчас я сделаю «падающую башню». Тебе тоже надо научиться. Пантомима помогает развить артистизм, понял?

– Понял, – отвечаю и смотрю, как он склоняется влево, будто столб толкнули и он пошел в сторону, оставаясь вкопанным в землю. Потом так же вправо.

– Делаешь упор на ноги, прижимаешь руки к телу и качаешься.

Он качался что надо. Казалось, вот-вот упадет, но в критический момент останавливался и начинал «падать» в другую сторону.

– Смотри еще. Вот «птичка». Это легко, смотри. – Он перекрестил руки и стал плавно махать ладонями. – Крылья, понимаешь? Попробуй!

Я попробовал. Крылья у меня получались механическими, как будто их сделали из металла для большой железной птицы. Хотя я следил за Пашкиной «птичкой» и повторял за ним как мог.

– У тебя нервная птица, – говорит, – она так далеко не улетит. Не делай резких движений, ладони двигаются плавно!

Две женщины, проходя мимо, с интересом уставились на «птичек» – мою нервную и плавно летающую Пашкину.

– Не обращай внимания, ты же артист. – Он их тоже заметил. – Пусть смотрят.

А женщины эти, довольно молодые кстати, остановились. Одна из них спрашивает:

– Это пантомима? А «стенку» можете?

Ну, думаю, сейчас он им ответит.

А он – ничего, улыбается.

– Можем, – говорит, – кто же «стенку» не может? – И стал делать «стенку», как будто перед ним не воздух, а стена из настоящего кирпича, и эта стена ему страшно мешает, он даже пробует ее сдвинуть, но ничего не выходит.

– Ого! – засмеялись эти две на аллее. – Класс! – И захлопали.

А рядом пронеслась белка. Она была такой же нервной, как моя «птичка», хоть и не железная.

B первой половине дня я думал о персиках. Ее Друг принес их целый мешок.

Мытые персики лежат на белом блюде. Цвет – светло-желтый с переходом в красно-сиреневый. Сверху – бархатистая кожица. Внутри – бледная мякоть и большая кость с выпуклостями. Ван Гог бы, наверное, сразу же их нарисовал. А я их не рисовал.

Я медленно ел большой персик и прикидывал, кто их придумал. Откуда берутся желтые бананы, оранжевые апельсины, твердые зеленые яблоки? У ответа есть два пути. Первый – простой. С пальмы, с дерева, из сада. Или – из Эквадора, из Египта, из Краснодара. В прошлом году обклеил весь пенал банановыми этикетками – маленькими синими овалами с надписью «Ecuador».

Второй путь сложнее. Откуда они взялись в Египте? В Краснодаре? В саду? Почему семена одинаковые, а плоды разные? Она говорит – это и есть Бог. Ответ слишком простой, чтобы успокоиться.

В этом месте звучит музыка. Она здесь не звучит, но когда-нибудь, когда книги комиксов будут мультимедийными, сюда вставят небольшую музыкальную пьесу. Про тайну персиков и все остальное. Например, про прачечную, которую открыли у нас в соседнем доме.

– Давай отнесем туда что-нибудь, – говорит Она мне.

– Что отнесем?

– Что угодно. Плед, например. Представляешь, мы придем, а там все как в кино.

В кино, я видел, люди часто ходят с мешками в прачечные. Усаживаются на диваны. Смотрят, как в иллюминаторах стиральных машин вращаются их майки, джинсы и носки. В одном иллюминаторе – розовое с зеленым, во втором – только белое, в третьем – вишневое, синее и лиловое.

В нашей прачечной диванов не было. Вышла строгая тетка, взяла наш плед и велела приходить за ним завтра.

– Ну? – спрашиваю Ее, когда мы вышли. – Как в кино?

– Может, они стирают очень хорошо, – говорит. – Или только открылись, диваны еще не поставили.

Она всегда всех защищает. Если в магазинах швыряют сдачу, это значит, «у кассира дома нервная обстановка или даже несчастье». Если учитель неинтересно ведет уроки, значит, «ты не очень внимательно слушаешь, отвлекаешься». Если Рита усаживается у нас на кухне и закуривает, то «это от напряжения на работе». Спорить бесполезно.

Сегодня вместо репетиции смотрели фильм «Ромео и Джульетта».

– Это 1968 год, лучшая из экранизаций, – предупредил нас Борис, увидев наши кислые физиономии.

Он принес проектор, мы натянули белую ткань, сложенную вдвое, выключили свет, задернули шторы. Сидели в пустом зале и смотрели это старое-старое кино. Как будто мы не в настоящем, а в прошлом. И нет еще ни компьютерных игр, ни интернета, ни мобильников – ничего. Борис сказал, что нам нужно знать классику, а это – гениальная классика. И сказал, как зовут режиссера. Режиссера звали певучим словом – Дзеффирелли.

Когда говорят «гениальная классика», я часто не верю. В школе на литературе что бы ни проходили, сразу – гениальная классика. Как будто нельзя произведение назвать тихо и скромно – обыкновенная повесть. Или – вполне приличные стихи. Не все же гениями были. Некоторые просто способными, талантливыми. Но как только попал в учебник – все, гений.

В общем, Дзеффирелли, конечно, был ничего, с размахом. Костюмы с бархатом, Верона, балкон, стихи. И та, что Джульетту играла, ничего так, симпатичная. Пашка спросил в темноте:

– Это что за актриса? Что-то я ее не знаю.

А Борис ему отвечает:

– Это Оливия Хасси. Сыграла Джульетту в шестнадцать лет.

– А сейчас она где?

– В кино, наверное, снимается. Ей сейчас больше шестидесяти.

Поверить, что этой девчонке, которая бегала у нас на экране, сейчас шестьдесят лет, было не так просто. Мы все стали внимательнее смотреть эту классику. С чувством, что ли. С сожалением, что ей здесь шестнадцать, а сейчас – шестьдесят. И вообще, 1968 год уже давно в прошлом, а мы – вот они, сидим, смотрим. Шекспир, Верона, Оливия Хасси…

Но надолго нас не хватило. Минут через сорок после начала фильма мы с Пашкой стояли на крыльце, жевали арбузную жвачку и смотрели на прохожих.

– А ты портреты рисуешь? – спрашивает Пашка.

– Не пробовал. Я больше комиксы.

– Надо рисовать, – говорит. И опять начинает «падающую башню» делать. – Как художник без портретов? Никак. Давай сейчас и начнем. На улице. Я сяду на траву, а ты станешь меня рисовать.

Бумагу и карандаш он стрельнул у проходящих мимо девчонок: что-то долго им говорил, они смеялись, потом оценивающе глянули на меня – и вот он возвращается с тетрадкой и карандашом. Я бы никогда не подошел к незнакомым на улице и не стал бы у них ничего просить. А он – легко. Это, говорит, и есть артистизм. Научишься делать «стенку» и «птичку» – сам будешь таким.

Рисовал я долго. Час, наверное, а то и два. Получалось так себе. Выходил кто-то похожий на героя детской сказки, но никак не на Пашку-Ромео. Но он сидел спокойно, не жаловался. Терпеливо позировал. Потом к нам подошли наши, только без Бориса, – Джульетта, Кормилица, Меркуцио и Аптекарь. То есть Нина, Катя, Герка Железный и Гришка. Как выяснилось, все они старше меня на год, Пашка – на два, поэтому слегка меня опекают, жалеют, что ли, стараются помочь.

Железный с Гришкой садятся рядом, на траву, Нина – на пень, а Катя тащит фанеру для сиденья.

– Ну как там Оливия Хасси? – спрашиваем с Пашкой почти одновременно, не сговариваясь.

Гришка-Аптекарь ложится на траву и бормочет:

– Как-как. Как и у Шекспира, ничего нового. Померли они. И Ромео, и Джульетта, и Парис. Джульетта выпила жидкость из склянки и уснула. А Ромео подумал, что она мертва, и выпил яд, который, между прочим, я ему продал. Джульетта, естественно, проснулась, все поняла и закололась кинжалом.

– Да-а-а, тоска, – потянулся Железный. У него, оказывается, во время просмотра затекли его драгоценные мышцы.

– А по-моему, романтично, – говорит Катя и начинает шуршать прямо над моим ухом. Раскрывает мороженое, рвет обертку.

– Ну, не знаю, дорогая Кормилица, – отзывается Ромео. – Если ты находишь романтичным, когда умирают в шестнадцать лет…

– Джульетте было без двух недель четырнадцать, – вставляет Нина. – А что им оставалось делать?

– Что-что… Жить. Сначала жить – потом все остальное. – Пашка встает и идет ко мне. – Ну что, Лоренцо, как там у тебя? Получилось?

И все как по команде тоже встали, подошли, наклонились над моей тетрадкой. А у меня там – Ромео. Лицо вполоборота.

– Не похож, – говорит Нина. – Особенно верхняя часть.

– Не занудствуй, дорогая Джульетта, – миролюбиво замечает Пашка, листая тетрадку и рассматривая варианты своего портрета. – Лоренцо у нас только начинающий художник. У него все впереди. Может, я через двадцать лет эти рисунки за большие деньги продам.

Это он, конечно, завернул. Рисунки были плохие. Ничего похожего на реального человека. Можно было в два счета раскритиковать и посмеяться. Но в этот момент внимание переключилось с моей тетрадки на фанеру. Сейчас объясню почему.

Значит, дело было так.

Катя стояла, смотрела в тетрадку и ела мороженое.

Эскимо таяло на солнце и капало на ее сиденье-фанеру.

Белая капля. Еще одна. Потом кусок от шоколада – сюда же.

Я, еще не понимая, почему и зачем, беру эту фанеру и начинаю травой размазывать белое и коричневое.

Катя понимает, что эскимо – это краска, и специально держит остатки мороженого над фанерой – раскрашивает.

Сыплю сюда же песок.

Нина вытаскивает из рюкзака шуршащий пакет и высыпает оттуда маленькие разноцветные леденцы. Некоторые прилипают на растаявшее мороженое, другие – отскакивают в траву.

– Картину делаем? – спрашивает Железный и рвет над фанерой траву.

– Надо зафиксировать, – говорю я, – сейчас все впитается, леденцы и трава отлетят.

– Не бойся, Лоренцо, зафиксируем. – И Пашка фотографирует фанеру с коричневыми разводами, желтыми и малиновыми леденцами, мелким прилипшим песком и травой.

– Абстракционизм, – проговорил я медленно. – Не Джексон Поллок, конечно…

– Это кто? – Пашка фотографирует еще раз с другой стороны.

– Это художник. Разбрызгивал краску на огромных холстах.

– Известный?

– Очень.

– Живой?

– Уже нет.

– Тоже ушел, как этот твой падающий, в море и не вернулся? – Гриша аккуратно поставил фанеру в тень, прислонив к дереву.

– Нет. Погиб в автокатастрофе.

– И его знают во всем мире? – спрашивает Катя, вытирая липкие руки о траву.

– Еще бы. Он в лучших галереях мира. И его картины страшно дорогие, – зачем-то добавил я.

Наступила тишина. Так всегда пишут в книжках, но это правда – наступила тишина, и мы снова посмотрели на нашу фанеру.

– Я-я-ясно, – протянул Паша. – Тогда я знаю, что тебе надо делать, Лоренцо. Тебе нужно завязать с комиксами и стать как этот… Джексон Пол.

– Поллок.

– Да, Поллок. И тебя тоже все узнают. И твои картины будут страшно дорогие.

И все с интересом посмотрели на меня.

Четыре дня репетиций не было, а на пятый позвонил Борис и торжественно объявил:

– Завтра идем в терапевтическое отделение, к детям. Каждый выступит с номером. Ярким и захватывающим. – Он остановился. – Ты будешь включать нам музыку…

Мы, шестеро плюс Борис, долго и печально шли по длинному коридору больницы за женщиной в белом халате в их зал для занятий лечебной физкультурой.

Вообще, там было мрачновато, в этом зале. Лежали коврики, пахло лекарствами. Все было чистым и страшно тоскливым. В зале сидело человек десять разного возраста. Все недоверчиво ждали, что им будут показывать. Почему их было всего десять?

– Потому, – сказала женщина в белом халате, – что остальные ребята сейчас на процедурах и обследованиях.

Пашка выступал первым. С белой физиономией и красными губами, он грустил, смешил, делал «птичек», «стенку» и «падающую башню». Десять зрителей сидели не шелохнувшись, а я стоял за кулисами и включал музыку. Потом на сцену вынесли скамейку, и мимо меня скользнуло что-то странное. Пышная юбка, высокая шляпа и такое же белое лицо с нарисованными бровями и губами. Села на скамейку. Пашка стал перед ней выделывать всякие фокусы: стоял на руках, танцевал, смешно дергался. Но Нина – а это странное, скользнувшее мимо меня, оказалось Ниной – сидела не двигаясь и смотрела в одну точку. Тогда, устав от хождения по воображаемому канату и от драки с невидимыми бандитами, мим Пашка сел на скамейку рядом с девушкой в шляпе. И даже сейчас она сидела с каменным лицом. И только когда наш Ромео провел ладонью перед ее глазами и лицо Нины не изменилось, все поняли: героиня на сцене – слепая! Это было примерно так, когда сначала чего-то не понимаешь, а потом вдруг понимаешь все и сразу.

Я глянул в зал – десять лиц стали другими. Шестилетки сидели, застыв от напряжения. Те, кто постарше, завороженно следили за Ниной и Пашкой, будто это не сцена, а настоящие «парк-скамейка-парень-девушка».

– Она слепая! – не выдержал кто-то из малолеток. – Слепая, она тебя не видит!

Пашка посмотрел на крикнувшего, изобразил на белом лице удивление и взял замершую Нину за руку. Та сразу очнулась, вздрогнула и ожила. Когда он осторожно уводил слепую, но счастливую Нину за кулисы, десять, точнее, двадцать рук хлопали им изо всех сил.

– Лоренцо, – внезапно услышал я сквозь аплодисменты, – включишь, когда дам знак рукой. – И Борис вставил диск в проигрыватель.

Быстро, даже молниеносно, как написали бы в книжке, на сцене появились Борис, Гришка-Аптекарь и Герка-Меркуцио. Все трое в спортивных штанах, растянутых майках и кроссовках. Они оказались брейк-дансерами. Вот почему так здóрово падали, когда я заворачивал им тогда про Баса Яна Адера. Еще бы! Они не только умели падать, они свободно крутились на спине, на руках, на голове. И это была гениальная классика.

– Что, брат Лоренцо, нравится? – усмехнулась рядом наполовину белая физиономия. Пашка стирал грим, держа в одной руке зеркало, в другой – салфетку.

– Нравится, – говорю. – А зачем вам ставить трагедию, если вы так много всего умеете? Там же у Шекспира нет ни пантомимы, ни брейк-данса.

– Вот поэтому и ставим, что там нет ничего такого, что мы уже умеем. Чтобы взять другим. Психологизмом, актерской игрой. Чтобы все сидели в зале и думали: что же будет, что же будет?.. И никто бы их, зрителей, при этом не развлекал.

Завершала концерт Катя-Кормилица. Она вышла с микрофоном и стала петь какую-то детскую песенку про море и чаек. Ничего, весело. Все хлопали и кричали «браво». Еще кричали: «Где слепая?» А слепой уже не было. Была Нина, без грима, без шляпы и в обычной одежде.

А потом нас позвали в столовую обедать. Куриный суп, плов, компот, ватрушка. «Как в садике», – подумал я. Но ничего, вкусно, ели молча. Гришка еще ватрушку попросил, и двое дошколят и одна Мальвина нашего возраста отдали ему свои. Это я ее про себя назвал Мальвиной, она сидела в первом ряду с голубыми волосами и хлопала громче всех. Ватрушку Мальвины Гришка взял, от остальных отказался.

– Ты кто? – спросил он Мальвину.

– Я Герда, – ответила та.

– Так и зовут – Герда? – удивился Пашка.

– Раньше звали Аленой. Я, как паспорт получила, изменила имя.

– А хочешь к нам в студию? Мы тебе роль выделим. Интересную. У нас как раз человека не хватает. Сыграть мать Джульетты, синьору Капулетти.

– Синьору Капулетти, – повторила Герда, как будто это что-то для нее прояснило. – Нет, не получится. Некогда мне.

Потом вздохнула и добавила:

– Замуж я выхожу. Ясно?

– Замуж? – присвистнул Железный. – Во дает. За кого?

– А тебе какое дело? – Она нервничала и действительно подходила на роль властной матери Джульетты, о которой нам постоянно твердил Борис, говоря, что «роль маленькая, но очень важная». В этот момент наш режиссер увлеченно вытаскивал большой ложкой со дна стакана желтые сваренные абрикосы и в разговор не вникал.

– Приходи, мы собираемся каждый вторник и четверг, – вдруг сказал я, и все замолчали. Тут вступил Борис.

– Федя, неужели ты что-то сказал? – пробормотал он в стакан и внимательно посмотрел на Герду.

– Ничего-ничего, он хорошо включал музыку, – вступился за меня, как всегда, Пашка. – В следующий раз будешь участвовать.

– А что, будет следующий раз?

– А ты как думал. И не один. Только номер себе придумай. Яркий и захватывающий.

И нас снова повели по длинному коридору больницы к выходу. Мы шли по двое – впереди Боря с Железным, за ними – Нина с Пашкой, потом я с Гришкой, в конце – Катя. И было уже не так мрачно и тоскливо. Все-таки позади оставались десять наших зрителей, включая загадочную Герду. Но самое главное – в этот день я наконец понял, с кем я связался. Это была не просто театральная студия. Это было что-то большее. Я шел по коридору больницы и радовался, что я часть этого большего.

Июль начался в пятницу, и пятница была обычной. Светило солнце, пели птицы, в парке по длинным сосновым стволам бегали белки, а трава была такой зеленой, что можно было целые газоны вставлять в рамы и продавать вместо картин. В эту пятницу я поехал к отцу на работу в офис. Пять лет назад они, мои родители, сели, поговорили и решили развестись. Сначала было странно, непривычно общаться с каждым из них по отдельности, а потом ничего, даже понравилось. Иногда неделю живу с отцом, и никто не включает мне с утра Джека Лондона «Любовь к жизни». И про Чехова не спрашивает. Зато мы делаем то, что не принято у мамы, – заказываем большие квадратные коробки с пиццей. Открываем, разрезаем на четыре части, наливаем чай в большие зеленые кружки и молча, с удовольствием жуем. После этого садимся на велосипеды и едем по городу в лес. И в это время, я уверен, отец, как и я, ни о чем не думает, потому что это счастливые моменты. А в счастливые моменты все мысли исчезают. Поэтому, как только заметите, что ни одной, даже самой маленькой мысли у вас в голове нет, знайте – скорее всего, вы счастливы.

Так вот, в эту июльскую пятницу я поехал в офис к отцу. Его офис – маленькая комната на четвертом этаже синей высотки. В комнате расставлены стеклянные столы. Это для того, говорит отец, чтобы создавать ощущение прозрачности и уверенности. За стеклянными столами сидят три юриста, самый главный из них – отец. В пятницу здесь не так много дел, как обычно, можно спокойно поболтать, спуститься на лифте вниз, съесть по куску пиццы. Лифт тоже прозрачный, и из него видно все, что происходит на этажах. На втором этаже – галерея цветов: повсюду букеты, горшки с зелеными стеблями. На третьем – магазины одежды. На четвертом, пятом и шестом – офисы. Всего этажей – девятнадцать, и я был на каждом. Наверх ездить интереснее. На десятом, например, тренажерный зал, и когда проезжаешь на лифте вверх, видишь, как кто-то выполняет упражнения, а он тебя не видит, и от этого еще интереснее. Или двенадцатый этаж – там книжный магазин, огромный, с креслами-мешками. Однажды я сел в один из таких мешков с книжкой и уснул. Проспал часа три, проснулся, а в окне уже фонари.

Сегодня в высотке поднялся на четырнадцатый, где стоматология. Народу не было, поэтому я бродил по круговым коридорам, читал плакаты про зубы и десны. Наконец сел на подоконник и стал смотреть в окно. Вдруг, откуда ни возьмись, женский голос:

– Вы тоже сюда?

Оборачиваюсь. В трех метрах от меня, у двери кабинета с цифрой «6», сидит женщина в желтой кофте. Я и не заметил ее потому, что стены тоже были желтыми, оттенка одуванчика. Не кукурузы, не цыплят, не банана и не лимона, а именно одуванчика. Она сидела, сливаясь со стеной. Еще я сразу заметил – она была испугана.

– Нет, я не сюда. Я просто в окно смотрю.

Она помолчала, а потом говорит:

– Везет. А мне сегодня зуб будут удалять. Зуб мудрости. Вот, сижу. – Она улыбнулась, хоть улыбка у нее была слабой и какой-то натянутой.

В окне было небо, и облака, и зеленые листья деревьев. Мне стало неловко: сижу здесь, наслаждаюсь видом, а она скоро сядет в кресло стоматолога, и какой-нибудь хирург возьмет огромные щипцы, чтобы рвать ее несчастный зуб.

– Скоро не надо будет удалять зубы, – говорю. – Ученые уже работают над этим. А если и придется, то ничего страшного – будут вырастать новые.

– Да? Это шутка? – спрашивает меня, а сама видно, что обрадовалась.

– Какая же это шутка, – отвечаю, – самая настоящая правда. Вы разве новостей не читаете? Уже первые эксперименты провели.

– Какие эксперименты?

– Ну, наблюдали людей с выросшими зубами.

Она снова улыбнулась, уже увереннее. В этот момент открылась дверь, и медсестра радостно крикнула в коридор: «Заходите!» Как будто в этой комнате с цифрой «6» выдают билеты на море, и мороженое с шоколадным соусом, и букеты цветов.

Женщина в желтой кофте цвета одуванчика на секунду задумалась. Потом посмотрела на меня, подмигнула, встала, взяла сумку и зашла в кабинет. Мне кажется, я ее немного развеселил этими вырастающими зубами. Может, она даже поверила. А может, и правда есть на планете люди, у которых на месте вырванных зубов вырастают новые, еще крепче прежних. Спускаясь с четырнадцатого этажа на четвертый, я снова вспомнил того парня с челюстью, который учил нас чистить зубы. Еще подумал, как много ученым нужно совершить открытий, чтобы у людей не было страха. И как бы мы все зажили, почти ничего не боясь! И что Вселенную нужно дорабатывать еще во многих вопросах.

Приходила Рита. Мама рассказала ей про наши репетиции, про мою новую жизнь и новую роль.

– Класс! – выдохнула Рита и зазвенела своими блестящими браслетами. У нее всегда на запястье много тонких и широких колец, и когда она что-то рассказывает, размахивая руками, кольца тихонько позвякивают. – Шекспир – это класс, – повторила она. – А какие у вас будут декорации?

Дело в том, что Рита по образованию дизайнер. Когда она не продает квартиры, она чертит комнаты и расставляет в них мебель. Поэтому, видимо, у нее появилась мысль, что у нас на сцене тоже необходимо расставить стулья и диваны.

– Это какое время? – спрашивает меня.

– Не знаю. Наверное, век шестнадцатый-семнадцатый.

– Наве-е-ерное, – передразнила она. – И где все происходит?

– В Вероне. – Это я запомнил. – Там еще площадь есть, где Ромео Тибальта убил в поединке.

– Верона… Италия.

Рита проговорила это торжественно и строго, после чего замолчала. Как детектив, приступающий к расследованию важного преступления. Что творилось в ее голове в течение двух минут? Она искала в своем невидимом каталоге карточку со словами «Верона, Италия»? Или сортировала диваны, стулья и кресла, выбирая подходящие модели?

– Действие происходит в разных местах, – подсказываю ей я. – В доме у Джульетты, на балу. На площади. У аптекаря. У монаха в келье. А в финале – вообще в склепе с гробами.

– А что с этим делали во времена Шекспира в «Глобусе»? Как они все это на сцене ставили, ты знаешь? – спросила Рита и с достоинством посмотрела на меня.

Ничего такого я не знал, поэтому ждал продолжения. И оно последовало.

– Между прочим, Федор, я тоже занималась в театральной студии. Это было давно, в школе. И даже играла Офелию. Так вот, в «Глобусе» почти не было декораций, нам это рассказывали, – не торопясь, с расстановкой объясняла Рита. – Все было очень условно.

– «Условно» – это как? – спрашиваю.

– Две тысячи?! – это мама переспросила, проводя пальцем по нашим старым лимонным обоям в крапинку. Даже она, человек с радио, этого не знала.

Я тут же открыл «черную коробку». Несколько секунд – и мы втроем уже разглядывали, как выглядел «Глобус» во времена Шекспира. Фотографий, конечно, не было, только рисунки. Сцена с актерами, вокруг нее много людей. Слева и справа – галереи-балконы. Зрители стоят настолько плотно друг к другу, что кажется, там нет воздуха. Но это только кажется. Воздух там был, да еще какой…

Под одним из рисунков я прочитал краткую справку: «Первый шекспировский театр просуществовал недолго, около четырнадцати лет, и сгорел дотла, когда театральная пушка дала осечку, в результате которой воспламенились деревянные балки и соломенная крыша над сценой. В этот раз обошлось без жертв, пламя попало лишь на брюки одного из зрителей, и он быстро потушил огонь».

И мы уставились на выпирающий в зал квадрат сцены, где стоял актер с поднятыми руками.

– Гамлет, наверное, – задумчиво произнесла Рита. – Читает «Быть или не быть?». А рядом стоит Офелия…

– Настоящее искусство, – подтвердила мама, хотя ни Офелии, ни какого-то особого искусства на этом рисунке видно не было.

Я оставил их с «черной коробкой» и рисунками театра «Глобус». Сам ушел к себе. Думаю, Борису бы понравился такой подход к декорациям. У нас тоже не было ни кельи монаха, ни зала в доме Капулетти, ни площади, ни склепа. У нас не было даже шпаг. И все-таки, подумал я с удовольствием, у нас тоже было настоящее искусство.

Дома у всех все по-разному. У меня откроешь холодильник – а там стоят одноразовые контейнеры с готовой едой. Что внутри, можно определить не открывая, по цвету. Я так всегда и делаю. Стою у раскрытой дверцы и считаю. Капустный салат – раз. Винегрет – два. Рыбные котлеты – три. Картошка с укропом – четыре. Перловка – пять.

Потом вытаскиваю, со скрипом вскрываю, выкладываю на тарелку, разогреваю, ем.

Интересно, что потом происходит с этими контейнерами? Их закапывают? Сжигают? Делают из них новые одноразовые контейнеры?

Она готовит редко и что-то простое. Гречневая каша. Яичница. Рис. Нас спасают контейнеры с готовой едой и полуфабрикаты.

Первое, что «накрыло» нас у Пашки, когда мы зашли в прихожую, – это запахи. На маленькой кухне готовили ужин. Плита заставлена кастрюлями: вареная картошка, жареная рыба, компот. Я почему-то думал, что компот готовят только в садике, в школе или в больнице. А здесь – пожалуйста, целая кастрюля. Рядом с кастрюлей – Пашкина мама, Антонина Сергеевна. На мой вопрос, чем она занимается, Ромео ответил:

– Когда чем. Бухгалтером была. Костюмером. Цветы продавала. Сейчас таксисткой работает. Вместе с отцом.

После этого я уважительно замолчал, и нас позвали на кухню ужинать.

Ели мы втроем, вместе с младшим братом Ромео, Саней. Мы ели, а Пашкины родители ушли в комнату смотреть сериал. Мы дома не смотрим сериалы. А зря. По звукам это похоже на авангард – все постоянно шутят, подкалывают друг друга, много смеха. Потом переключили, а там другой сериал, про бандитов и следователей. Уже никто не смеется, говорят тревожно и сдержанно.

– Пашка хочет стать актером, – говорит восьмилетний Саня. – Известным. А то и пробовать не стоит.

Паша легонько дает ему подзатыльник:

– Ешь давай.

– А мама говорит, что эта профессия ненадежная, – продолжает Саня, а сам не отрывается от экрана телефона.

– Что там у тебя? – спрашиваю.

– Много всякого, – говорит. – Например, сейчас мне нужно срочно спасти Фею, освободить город от зомби, построить мост, найти пещеру с кладом.

Если бы, думаю, все это было в жизни, времени бы на еду, работу и сон просто не осталось. Говорю это вслух, на что Саня, отложив телефон в сторону, серьезно отвечает:

– Игры бывают разные. Действие может происходить на острове, а может и в старом заброшенном театре. Герои ставят, к примеру, как вы, «Ромео и Джульетту». Один из актеров исчезает, и остальным приходится искать его в театральных цехах и подвалах.

Это была таинственная, захватывающая компьютерная игра, только что сочиненная Саней. Я попытался представить, кто бы из нас мог исчезнуть в этой игре и как бы мы его искали. Хотя получалось плохо – в нашем бывшем Дворце пионеров и школьников нет театральных цехов и подвалов.

Потом я прощаюсь, и Пашка идет со мной до остановки.

– Скоро, наверное, уедем отсюда.

– Куда? – спрашиваю.

– В Питер. Мне же поступать на будущий год, Лоренцо. На актерский. А здесь ничего подходящего нет.

То, что в нашем городе для Пашки-Ромео нет ничего подходящего, я не сомневался. Еще я не сомневался, что для меня и еще для пятерых это плохая новость. Грустная.

Такая сегодня траектория микрочастицы: пустой троллейбус, июль и я с грустными мыслями.

Доехал до дома, а там Она. Сидит, пьет чай с бергамотом. Увидела меня, обрадовалась. Давно, говорит, не виделись, как ты вырос, где ты днями пропадаешь и так далее. Хотя всего несколько часов назад мы сидели с ней на кухне и ели разогретый в микроволновке плов.

Я взял и включил телевизор. Внезапно. Сел на диван, внимательно смотрю. Она тоже села и стала смотреть. Сериалов не было. На экране кто-то быстро играл на рояле. На другом канале играли в баскетбол. На третьем шел старый фильм про разведчика, который задумчиво ходил по комнате и анализировал. Разведчик этот был похож на того, кто на другом канале играл на рояле. Я об этом подумал, а Она вслух говорит:

– На пианиста похож.

Потом я пошел к себе, а Она так и осталась смотреть анализирующего разведчика.

Интересно, что сейчас смотрят у Пашки? Что смотрят соседи? Рита? Старик-буддист?

Если посмотреть сверху на город, наверное, можно увидеть много включенных светящихся экранов с разными картинками. Все что-то смотрят и о чем-то говорят. За окнами летают птицы. И это похоже на японский комикс.

Снова, по настоянию Бориса, смотрели гениальную классику. На этот раз «Летят журавли». Про то, как сначала всем было хорошо, а потом всем стало плохо. Потому что началась война. Я подумал про картину Брейгеля с конькобежцами: вот все живут, веселятся, влюбляются, празднуют дни рождения, а потом – раз, и ловушка. Война. На этот раз досмотрели до конца, до самых последних титров. Всем страшно понравилась актриса, играющая Веронику.

– Татьяна Самойлова, – сказал Борис. – Звезда Каннского кинофестиваля 1958 года.

– Не хуже Оливии Хасси, – заметил Гришка, продолжая хрустеть попкорном, без которого смотреть гениальную классику он отказывался.

– Лучше, – отозвался Пашка. – Гораздо лучше. Жива?

– Уже нет, – ответил Борис.

– Жаль, а то бы я ей письмо написал.

Кто-то из девчонок хмыкнул. Кто именно – не ясно, мы сидели в темноте. Но думаю, хмыкнула Катя, потому что через минуту она продолжила тему письма:

– И что бы ты ей написал, Ромео?

Паша встал, подошел к пианино, взял стоявший рядом стул с высокой спинкой. Поставил перед нами и сел спиной к экрану.

– Дорогая Татьяна… А как у нее отчество?

– Не помню, – откликнулся Борис.

– Сейчас посмотрим, – это Железный открыл свой смартфон. – Евгеньевна.

– Дорогая Татьяна Евгеньевна, – серьезно проговорил Пашка и запнулся о Гришин громкий хруст. – Может, хватит хрустеть? – Гришка послушно убрал пакет под сиденье. – Дорогая Татьяна Евгеньевна. Я и все мои друзья искренне восхищаемся вашей актерской игрой.

– И красотой, – добавил Гришка.

– И красотой. Если бы мы составляли список самых красивых актрис мира, то вы были бы первой.

Во всем этом было что-то торжественное. За Пашкой висел черно-белый экран с застывшими титрами. Мы сидели и смотрели на Пашку, на экран позади него. Как будто от того, насколько внимательно мы смотрим, зависит, дойдет письмо до актрисы или нет.

А вечером случилось еще одно. И случилось оно не где-то, а около мусорных контейнеров. Вообще, место значения не имеет, я давно это понял. Можно в каком-нибудь хорошем месте у моря сильно заскучать, а в месте не очень хорошем, например под лестницей в школе у туалета, – очень даже вдохновиться. Это я вам точно говорю! Я однажды под этой лестницей нашел синий блокнот. Пустой, с разлинованными страницами. Принес его домой, подарил Ей, а Она – как же так, вдруг его кто-то потерял и сейчас расстраивается? Отнести, говорю, назад? Нет, говорит, не надо, мне как раз такой нужен.

Ну так вот, мусорные баки. Я выбрасывал пакет, до отказа набитый контейнерами из-под еды. Так и не выяснил, что происходит с ними дальше. А он, тот старик, что уронил упаковку с яйцами, стоял чуть подальше, под деревом, и бросал семечки голубям. Прямо как в кино. Голуби клевали и подходили к нему ближе. На скамейке рядом лежала его тряпичная сетка с продуктами. «Опять купил кефир и яйца, – подумал я. – Хотя, кто знает, может, у него там устройство для чтения мыслей. А сам он гениальный физик, о котором все забыли. Живет один, среди своих изобретений. Ходит в магазин, покупает яйца».

В этот момент старик подозрительно посмотрел на меня. Не узнал.

Когда я уже уходил, кто-то проскрипел мне в спину:

– Молодой человек.

Он что, мне? Останавливаюсь, оборачиваюсь.

– Я вам, вам. У вас шнурок развязался.

Наклоняюсь, завязываю. А он мне:

– И хватит сочинять на ходу всякую дребедень. Я не физик.

Поднимаю голову – стоит как ни в чем не бывало. Так он это сказал или мне показалось? Бросает семечки. Голуби кругом, серые, белые, пестрые. А вокруг голубей и старика – зеленый квадрат. Если подняться хотя бы на высоту голубиного полета, можно будет увидеть картину – «Квадрат июльской травы». Как вам название? Или – «Июльская трава в восемь часов вечера». Или так: «Зеленый квадрат со стариком и голубями».

– Уильям Шекспир будет счастлив, – сказал я 12 июля, не помню, в какой день недели. Но до того, как я это сказал, произошло вот что.

Репетиция шла второй час. Пашки не было – опаздывал, поэтому взяли сцены, где нет Ромео. Наконец дошли до места, когда Джульетту обнаруживают спящей, но думают, что она умерла. Сначала Кормилица пробует ее разбудить, а когда ничего не выходит, зовет всех, кричит: «О, злополучный день!» А потом: «Вот смотрите, поглядите. Беда, беда!»

И на это мать Джульетты должна тоже громко закричать, как полагается в таких случаях:

Раньше эти слова выкрикивал Железный – нужно же было кому-то их выкрикивать. Сначала он отказывался, говорил, что он совсем не мать Джульетты, а Меркуцио, которого убили на площади. Но Борис на это сказал, что ничего страшного, сыграешь. В «Глобусе», между прочим, все роли играли мужчины, актрис не было.

– Как так? И Джульетту – мужчина?

– И Джульетту. Женщинам запрещалось играть в театре.

После такого Железный, конечно, согласился. Держа в одной руке лист со словами, другую приложив к груди, он страдал и жаловался:

– Синьора Капулетти винит себя, – стал анализировать Борис вслух. Он называл это «поиском ключей к пониманию произведения». Обычно эти поиски превращались в длинные рассуждения о героях и событиях. И чем дольше мы о них рассуждали, тем, по словам Бориса, лучше понимали, как играть. – Да, винит себя, – еще раз повторил он. – Она сама заставила Джульетту выйти замуж за Париса, зная, что та его не любит.

– И при этом она, как любая мать, желает ей счастья, – подхватила Нина, лежащая на составленных стульях и изображающая спящую Джульетту.

– Все-таки в смерти дочери она не виновата, – заявил Гришка.

Он сидел рядом со мной, у пианино, с закрытыми глазами, и до этой минуты казалось, что спит. На самом деле Гришка не спал, а «созерцал», как он мне однажды признался. Просто закрываешь глаза и впитываешь звуки, очень помогает сосредоточиться.

– Все дело в этом письме брата Лоренцо, – продолжил Гришка. – Ну, там, где он Ромео все объясняет про сон Джульетты.

– Дальше. – Борис вел нас к пониманию финала.

– А дальше появляется слуга Ромео Бальтазар, – услышали мы голос Пашки из зала. Он шел по проходу к сцене и декламировал:

Прямо за ним кто-то шел. «Неужели слуга Бальтазар?» – подумал я. Но эта мысль не успела развиться в моем мозгу, потому что Пашка, как фокусник, отошел в сторону и объявил:

– Смотрите, кого я привел! Внимание – синьора Ка-пу-лет-ти!

И вот – рядом с ним стоит Герда из терапевтического, в рваных джинсах, в рубашке в полоску и с волосами цвета голубой дымки. Гришка открыл глаза и внимательно на нее посмотрел. Созерцает! Я тоже созерцаю – не каждый день такое бывает. А Железный обмахивается бумажным листом и спокойно так интересуется:

– Тебя что, выписали? Ты же вроде замуж выходишь.

Герда довольно ловко забралась на сцену, осмотрелась.

– Я пошутила. Я не выхожу замуж.

– Вот и хорошо, – проговорил невозмутимый Борис. Как будто знал, что все будет именно так и к нам в последний момент свалится девчонка из больницы. – Мы как раз обсуждаем мать Джульетты. Твою роль. Сейчас будем проходить сцену. Поможешь? Железный, дай ей текст. Ты говоришь слова за синьору Капулетти.

– Спасибо, конечно, – Герда взяла листы и положила их на пианино, – но вообще-то я знаю слова. Выучила за пару дней, там немного.

Это был хороший момент. И, как любой хороший момент, он был внезапным. Это как сидишь зимним вечером за столом, делаешь уроки, фонари на улице горят, темно и в школу завтра опять вставать. А потом вдруг – раз, и все меняется. И ты сначала не понимаешь, что не так. А это, оказывается, снег пошел. Хлопьями. А еще бывает, кот внезапно на колени прыгнет – и всю тоску как ветром сдуло. Стыдно становится – вот он, кот, живет себе дома, сходить ему особенно некуда, и каждый день одно и то же. И ничего, не тоскует. Спит себе и мурлычет.

Хороший внезапный момент заметили все. Пашка стал насвистывать. Борис, Железный, Гришка и я, не сговариваясь, зааплодировали. Нина с Катей тоже отреагировали – воскликнули: «Вот это да!» Или: «Ух ты!» Или: «Круто!» Ясно одно: когда из ниоткуда неожиданно появляется девчонка с голубыми волосами, да еще говорит, что выучила роль, все происходит быстрее и стремительнее.

– Давайте отсюда: «Джульетта умерла, скончалась!» Кормилица, начинай. Нина, ложись на стулья. Гриша, ты за отца, синьора Капулетти. Все, кто не участвует, садимся в зал.

Мы спустились в зал и стали смотреть, как все бегают вокруг лежащей на стульях Джульетты.

Кормилица

Капулетти

Кормилица

Синьора Капулетти

Они неплохо бегали, и Джульетта лежала не шелохнувшись, даже захотелось ее разбудить. Потом Борис крикнул: «Пройдено!» – и настала очередь моей сцены: брат Лоренцо и монах Джиованни. Я накинул, как всегда, белую простыню, вообразил, что я в келье, и стал ждать Джиованни, которого изображал Железный.

Джиованни

Лоренцо

Джиованни

Лоренцо

Джиованни

Лоренцо

– Стоп! – Борис запрыгнул из зала к нам на сцену. – В целом все в порядке. Но есть несколько деталей, – начал он. – Джиованни, – обратился он к Железному, – не переигрывай. Ты так медленно рассказываешь, как вас закрыли на карантин, как будто Лоренцо глухой или плохо соображает.

Железный тут же повторил историю с чумой и карантином в два раза быстрее.

– Да, вот так. Лоренцо, – переходит ко мне, – ты вообще-то у нас кто? Спасающий влюбленных? Или прохожий?

– Я монах Лоренцо, – говорю. – Я придумал, как их спасти. И я дал склянку с лекарством Джульетте, чтобы она уснула на сорок два часа.

– Вот. А разговариваешь так, будто тебе все равно, – заявляет Борис. – А ты сразу понял – письмо не дошло до Ромео. И все из-за того, что монаха с письмом закрыли, двери опечатали – чума в городе. А раз письмо не дошло, значит, Ромео думает, как и все, что Джульетта умерла. И ты просишь лом, чтобы проникнуть в склеп и разбудить Джульетту. – Он остановился. – Тебе ясно?

– Ясно.

– Давай еще раз скажи: «Но кто ж отвез письмо мое к Ромео?»

– Но кто ж отвез письмо мое к Ромео? – говорю как можно громче, с нажимом.

– Да не ори ты так, – вмешивается Пашка из зала, – скажи спокойно, но так, чтобы было понятно: это очень важно для тебя. Вот так: но кто ж отвез письмо мое к Ромео?

Он был убедителен в любой роли.

– Но кто ж отвез письмо мое к Ромео? – повторяю за ним, копируя интонацию и жесты.

– Пойдет, – говорит Борис. – И что у нас дальше?

– А дальше я говорю, что пойду в склеп будить Джульетту.

– Ну, говори.

Я поправил простыню и мрачно стал читать:

– Джульетта, иди ложись снова на стулья, ты в склепе, – говорит Пашка.

И Нина уже встала, чтобы пойти, но тут, как в зимний вечер, вдруг пошел снег. Никакой снег, конечно, не пошел, но произошло неожиданное и странное. Герда, тихонько сидевшая в зале, вдруг очень отчетливо спрашивает:

– А может, не будем ее убивать?

– Кого? – недоумевает Борис.

– Джульетту.

Все молча уставились на синие волосы Герды. Первым возмутился Железный:

– Как не будем? В трагедии у нас что? Ромео со слугой взламывают склеп, а там уже Парис, несостоявшийся жених. У них поединок. Парис убит. Ромео смотрит на Джульетту и выпивает яд.

– Который я ему продал, – вставляет Гришка.

– Погоди, не мешай. Так вот, Ромео выпивает яд. Тут заходит Лоренцо – двери уже открыты, ничего взламывать не надо. Видит мертвых Париса и Ромео. А тут как раз Джульетта просыпается! И он ей такой – пойдем со мной, я тебя в монастырь пристрою…

Я не выдержал и подтвердил:

– Во-от, – продолжает Железный. – А она – нет, никуда не пойду, берет у Ромео кинжал и закалывается.

– Да, и вскрикиваю, – завершает Нина. И она вскрикнула, закрыв рот руками и сделав испуганные глаза.

– Ну? Все же известно, – говорит Борис Герде, – Шекспир нам все написал. Влюбленные умерли, а семьи помирились.

– Да, так, – не слишком уверенно начала Герда. – Но…

– Что?

– Это как-то грустно… Шекспир же не знал, что его пьесу так полюбят. И так много раз ее будут играть. И каждый раз Джульетта с Ромео будут умирать.

– И что? – спрашиваю. – Как нам быть?

– Ну зачем ей закалываться? – У Герды был низковатый тембр, чуть треснутый где-то посередине. – Нам надо ее спасти.

Снег шел уже огромными хлопьями. Происходило то, чего происходить не должно, и если бы я сам там не был, ни за что бы не поверил. Но я там был, поэтому слушайте дальше.

– Интересно. Как же мы ее спасем? – спрашивает Борис.

– А вот так.

Герда забралась на сцену и сейчас была главной.

– Она просыпается? Просыпается. И Лоренцо говорит ей скорее бежать, помните? Потому что уже подходит стража, медлить нельзя. У Шекспира Джульетта ему говорит – иди, я не пойду, и он уходит, а она закалывается. А мы сделаем так, что она уйдет с Лоренцо.

– И будет всю жизнь жить в монастыре? – спрашиваю.

– Этого мы не знаем. Может быть, в монастыре, а может, нет. Наше дело – ее спасти.

– Это хорошо, что неизвестно, что с ней будет дальше. Тайна – это хорошо, – говорю я, потому что догадался о планах Герды сразу, как только она предложила спасти Джульетту.

– И пусть в финале Монтекки и Капулетти стоят над Ромео и гадают, куда исчезла Джульетта, – радостно добавляет она и благодарно глядит на меня. Почти созерцает.

– И в этом месте – занавес, – заканчиваю я.

Вы спросите, как все отреагировали на спасение Джульетты? Все молча, то ли в восхищении, то ли в раздражении, смотрели на синеволосую синьору Капулетти, которая так странно появилась на нашей репетиции и так лихо перекроила судьбу главной героини.

– Ну а как же Уильям Шекспир? – не сдавался Борис. – У него же этого всего нет. Мы его, получается, исправляем?

И вот тут я сказал:

– Уильям Шекспир будет счастлив.

А Катя, Кормилица, которая все это время сидела в зале и молчала, добавила:

– Ромео, конечно, тоже жалко. Но спасать двоих – это, наверное, слишком, да?..

– Давайте постепенно, – задумчиво произнесла Нина. – На этот раз Джульетту. В следующий раз – Ромео.

А Пашка усмехнулся:

– Да уж, милая Джульетта. Придется мне валяться в склепе одному. Со склянкой из-под яда в руке.

– Который я тебе продал, – пробормотал Гришка и снова закрыл глаза.

Так мы спасли Джульетту и изменили финал великой трагедии Уильяма Шекспира.

И мне кажется, Уильям действительно был бы счастлив.

Вчера Пашка стал художником. Как это произошло, сейчас расскажу. Было все так.

Он зашел к нам в прихожую, поздоровался с мамой, сказал ей про меня что-то типа: «Талантливый у вас сын». Или: «Приходите на премьеру, не узнаете Федора». Или: «Он у нас знаете как играет!»

Затем прошел на кухню. Выпил чаю из большой белой кружки. Посмотрел в окно.

– Русалка, значит, – пробормотал задумчиво, глядя на щит. – Кого-то она мне напоминает. Ну, показывай, что рисуешь. – Как будто русалка и мои рисунки были тайным образом связаны.

Мы сделали семь шагов до моей комнаты. То, что между кухней и комнатой семь шагов, я посчитал давно. Я достал свои тетради в клетку, потому что именно там, в клетчатых тетрадях, у меня хранятся комиксы.

– Это кто? – сразу спросил Пашка, открыв верхнюю тетрадь из стопки.

– Ван Гог, – отвечаю. – Он здесь не очень похож, давно рисовал.

– Ясно. – Он перевернул страницу. – А это что за старикан среди деревьев?

– Это Сэлинджер в кресле.

– А это?

– Это пока только бокал, – разъясняю я. – Потом там будут пузырьки – признак того, что налили шампанское. А потом Чехов выпьет это шампанское.

– Зачем Чехову пить шампанское?

Вопрос был логичным.

– Затем. Ты вообще знаешь, как умер Чехов?

– Нет.

– Ему стало нехорошо, вызвали врача. Врач посмотрел, понял, что дело совсем плохо, и велел дать шампанское. А Чехов сам был врач и тоже сразу все понял. Выпил шампанское, сказал: «Я умираю», лег на левый бок и умер. Но я нарисую только бокал и Чехова. Пусть останется живым.

– Да? – удивился Пашка. – Ты его спасешь? Как Герда спасла Джульетту?

Интересный поворот. Вообще, я об этом не думал, но раз уж мы спасли какую-то выдуманную девчонку из пьесы XVI века, то Чехов нуждался в спасении в сто раз больше.

Не успел я сказать это вслух, как неутомимый Ромео задал мне следующий вопрос:

– А сразу нельзя нарисовать, как он пьет? Зачем сначала один бокал показывать?

– Сразу нельзя. Это последовательные изображения. Принцип комикса. Вот смотри. – Я перевернул страницу и нарисовал три небольших квадрата. – Картинка первая – яблоко. Вторая – человек смотрит на яблоко. Третья – человек откусывает от яблока. То же самое с бокалом.

– Ясно. Сначала бокал, потом шампанское, потом – Чехов. – И он взял другую тетрадь, где на первой странице были крупно нарисованы кеды из Брэдбери.

С кедами, видимо, ему все было ясно, потому что он сразу, без комментариев, перешел к следующему рисунку.

– А это что за тетка? Что у нее за лепешка в руке?

– Это не лепешка, это тарелка, – терпеливо говорю я. – Вообще-то это мама. Она моет посуду и придумывает сюжет. Иногда, когда моют посуду, что-нибудь придумывают, понимаешь?

– Вроде да.

– Ну вот.

– На тарелку совсем не похоже.

Я промолчал. Действительно, в круглом предмете довольно сложно было увидеть тарелку. Вышла не тарелка, а лепешка.

От тетрадей Пашка перешел к разной мелочи, разложенной у меня на столе. Обертки от конфет. Пластмассовые линейки. Пружины. Несколько старых пуговиц. Сломанные карандаши. Остатки ластика. Кусок пластилина. Обрывок газеты. Все это лежало и особенно меня не волновало. Я привык, что у меня скапливается всякая мелочь.

Ромео внимательно рассмотрел каждую вещь.

– Это ты специально все здесь собираешь?

– Нет, конечно. Просто порядок не люблю наводить, – говорю.

Но он на этом не остановился.

– Вот это зачем? – И показал на обертки.

– Просто так. Забыл выбросить.

– А это? – Он взял пуговицу и поднес к окну – в надежде рассмотреть что-то редкое.

– На улице нашел.

– И эти тоже?

На столе лежало семь пуговиц. Каждый раз, видя на дороге, в парке, в школе, в магазине потерянную пуговицу, я поднимал ее и приносил сюда. Зачем? Ответа нет.

– И эти. Только в разное время.

Спросив еще про пружины, пластилин, газету и получив мои ответы, откуда, зачем и сколько времени это здесь лежит, Пашка ушел.

Через час зазвонил мобильник.

– Лоренцо, я здесь посмотрел кое-что. Из того, что у тебя валяется на столе, тоже можно сделать произведение искусства.

Я молчал и слушал, как сквозь голос Ромео просачивается звук телевизора.

– Ты Илью Кабакова знаешь?

– Нет, – отвечаю.

– Зря. – По доносившимся возгласам из телевизора Пашкиной квартиры можно было догадаться, что смотрели сериал, где было много смеха. – Так вот, слушай. Илья Кабаков – известный художник. В 1988 году сделал инсталляцию «Человек, который никогда ничего не выбрасывал». Слышишь?

– Слышу.

– Вот у тебя там пружины лежат, пуговицы, фантики, да?

– Ну да.

– А ты их возьми, оберни в пленку, к стене прикрепи и подпиши. Например: «Пуговица. Найдена 2 мая такого-то года в таком-то месте». И тогда это не мусор, а искусство. Ты понял, брат Лоренцо?

Я его понял. Еще я понял, что Пашка-Ромео сегодня стал художником-концептуалистом. Может, раздумает поступать на актерский? Синий блокнот, найденный под лестницей в школе, тоже можно было прикрепить к стене. Но Она не отдаст. Скажет: «А как я буду записывать туда важные вещи? Подходить к стене?» А что, можно и к стене подойти, если блокнот – часть выставки, а выставка – часть искусства.

У Герды есть мечта. Узнали мы об этом позавчера после репетиции, когда стояли в парке вчетвером и думали, куда бы пойти. Вчетвером – это Пашка, Нина, я и Герда.

Сначала наша синьора Капулетти закурила. Медленно вытащила тонкую сигарету. Поднесла к ней зажигалку. Щелкнула. Затянулась. Все молчали. Я смотрел, как она выпускает дым, и думал про текстовые пузыри в комиксах. Зато Пашка не думал про текстовые пузыри, он двумя пальцами забрал у нее сигарету, точным быстрым движением, как в пантомиме, выхватил зажигалку и выбросил все в урну.

– Актрисы не курят. – Он протянул ей ладонь: – Давай остальное.

Актрисы не курят. Вот что было бы написано в текстовом пузыре.

Минуту Герда молчала и не двигалась. Или это было пять минут – точно уже не скажешь. Никто не засекал время, все просто стояли под кленом и ждали.

Утром прошел ливень, трава блестела, и пахло дождем. Вокруг летали птицы, шелестели пока зеленые июльские листья, мимо шли люди с собаками и с колясками. Невест, женихов и фотографов не было – значит, это была не пятница и не суббота. В колокола никто не звонил – значит, еще не было пяти. Парк жил своей жизнью.

В кармане у Герды тоже была своя жизнь. Кроме пачки сигарет там лежали монеты, помада, ключи, влажные салфетки, свисток, упаковка жвачки, несколько сосательных конфет в розовых обертках. Все это выпало на асфальт, когда она резко достала сигареты и отдала их Пашке. Выбросив пачку в урну, он вдруг уставился вниз и сказал:

– Смотри, даже трава стала расти быстрее.

– Какая трава?

– Ну трава! Она радуется, что ты больше не куришь, и растет быстрее.

Мы стали смотреть на траву. Не потому, что поверили Пашке, а просто так надо было – смотреть на траву. А она росла по каким-то своим законам, может быть, чуть-чуть поторапливаясь. Налюбовавшись травой, мы отправились в большой магазин.

Это бывает интересно – гулять по супермаркету. Проходить между рядами, разглядывать полки и людей, которые ходят с тележками вдоль этих полок. Мы ходили вместе, квартетом, и охранники подозрительно за нами присматривали.

А мы смотрели на замороженную рыбу. Она лежала среди кусков льда, поблескивая открытым глазом и серебристой чешуей. Каждый думал о своем. У меня перед глазами проплыл комикс про рыбью жизнь. Вот она живет в море. Вот попала в сеть. И вот оказалась среди льда в супермаркете. Тоже, как у Брейгеля, ловушка. Это грустный комикс, я бы не стал его рисовать.

Пашка думал о другом.

– Хемингуэй, – медленно проговорил он. – «Старик и море».

– Там про рыбу? – спросила Нина.

– И про рыбу тоже. Как одна рыбина, пять метров в длину, борется за жизнь. И старик борется, хочет ее поймать. Жалко и рыбину, и старика.

– Ну и что, поймал он ее? – спрашиваю.

– Поймал. – Пашка взял в руки маленький кусочек льда. – Привязал ее к лодке. Но появились акулы и съели ее. И старик вернулся домой с привязанным к лодке огромным рыбьим скелетом. Еле жив остался. Вот так, Лоренцо.

– Где Герда? – вдруг спросила Нина, когда мы отошли от рыбы и подошли к ананасам.

Все оглянулись. Герды не было. Когда она ускользнула, во время моего комикса или во время разговора о Хемингуэе, – неизвестно. Ясно было одно: рядом ее нет и хорошо бы ее найти.

Мы разбрелись по разным проходам с полками. Бытовая химия, зубная паста, салфетки. Крупы, макароны, консервы. Овощи, фрукты, соки. Целые длинные улицы с кофе, чаем и печеньем. Это был большой магазин, совсем не такой, как на первом этаже моего дома.

Ты идешь долго, как по тоннелю, смотришь вперед, ищешь макушку с голубыми волосами. Мимо мелькают бутылки с красным кетчупом, с желтым и оранжевым соусом, яркие коробки с чаем. Бананы, гора апельсинов, ящики с темной черешней. Очередь у весов – люди взвешивают виноград. Виноград белый (хотя он, конечно, зеленый), виноград черный (темно-черничного цвета). Ты идешь и ищешь голубое облако. Вместо него натыкаешься на красные помидоры, сталкиваешься с продавцом в синей униформе, идешь мимо витрины с бледными и желтыми сырами и сворачиваешь на следующую линию.

И – натыкаешься на Герду. Внезапно я ее увидел.

Она стояла на линии со сладостями. Это было странно. То есть ничего странного, конечно, в том, чтобы стоять у сладкого, нет. Но Герда стояла не шелохнувшись, будто боялась спугнуть бабочку. Я осторожно подошел сзади, тронул за плечо.

– Ты чего?

Да, это был дурацкий вопрос, но я его задал.

– Запах шоколада, – сказала она и закрыла глаза, сделав глубокий вдох.

– Понятно, – говорю.

Справа были отсеки с конфетами, которые нужно накладывать в полиэтиленовые пакеты. Слева – большие цветные коробки, плитки шоколада, батончики.

– Здесь пахнет горьким шоколадом, – говорит она, не открывая глаз, – потому что я стою близко к нему. Если сделать два шага вперед, – она переместилась, – то почувствуешь запах карамели. Но это не карамель, это мармеладная начинка.

– Ясно. – Я тоже переместился вместе с ней.

– Закрой глаза, – сказала она.

– Закрыл.

– Сделай четыре шага вперед.

– Один, два, три, четыре.

– Что чувствуешь?

Я сделал вдох. Это был запах новогоднего мешка с конфетами, который раньше я каждый год находил под елкой. Ни мармелада, ни горького шоколада я различить не мог.

– Здесь пахнет миндалем, – тихо проговорила Герда.

– Миндалем?

– Да, миндалем. – Она открыла глаза и протянула руку к полке. – Потому что вот здесь, – она взяла маленький шуршащий пакет с круглыми блестящими шариками, – внутри каждой конфеты спрятан орешек миндаля.

И она с таинственным видом поднесла к моему носу кулек.

Ну что я могу сказать? Я не чувствовал миндаля. Я видел золотой цвет фольги, вдыхал шоколадный запах – и это все. Если честно, было здорово и без миндаля. Просто стоять с Гердой между полками супермаркета и двигаться с закрытыми глазами в сторону мармелада, спрятанных в шоколадную скорлупу орехов, розового зефира и еще чего-то, что чувствует только она. Звуки исчезли. Никого рядом не было. Мы словно застыли в капсуле.

– У тебя есть мечта? – спросила Герда и поднесла к лицу другой кулек с золотистыми шариками.

– Мечта?

Герда засмеялась.

– Ты странный. Ты постоянно переспрашиваешь! – Она вернула кулек на место. – Здесь внутри не миндаль, а фундук. – И снова повернулась ко мне. – Да, мечта.

Я задумался. Уж кто бы говорил про странности.

– Есть.

– Какая?

– Стать художником комиксов. А у тебя?

Я торопился. Чувствовал, что в любой момент придут Пашка с Ниной – просто свернут на сладкую линию и увидят нас. И тогда – я знал это точно – капсула, в которой мы стояли среди шоколадного запаха, исчезнет. Ворвутся звуки, мы снова станем компанией, гуляющей по супермаркету.

– Художником комиксов, – повторила Герда. Она, в отличие от меня, не торопилась. – У меня все проще. Я хочу прокатиться на одной из этих тележек. – Она кивнула в сторону, где стояло много продуктовых тележек, в которых возят продукты и иногда катают детей.

Я посмотрел на тележку, затем перевел взгляд на охранника.

Первая мысль – Пашка-Ромео. Он сможет уговорить кого угодно. Поймать на улице прохожего, разговорить его, рассмешить, попросить ручку с блокнотом – и тот подарит ему и то и другое. Легко и быстро забрать сигарету из пальцев Герды. Изобразить «стенку», «птичку», «будильник» и все что угодно.

Внезапно!

Я не обратился к Пашке. Я пошел к охраннику сам. И он разрешил взять одну тележку и прокатить на площадке около магазина «вон ту девушку с синими волосами».

Не сразу, конечно. И не так просто, как если бы попросил Пашка. Но все получилось.

Это была лучшая траектория микрочастицы в это лето. Вынырнуть из шоколадного запаха, незаметно ускользнуть от своих и исполнить мечту Герды.

Вечером – звонок от Ромео:

– Как ты это провернул, Лоренцо?

– Просто очень захотел.

Сегодня было два случая, о которых стоит рассказать. Вы спросите, а почему только два? А как же птицы за окном и все такое прочее? Все было – и птицы, и прочее, но интересных эпизода было два. Первый случился утром, на репетиции, когда мы долго ждали Бориса. Это было на него не похоже, он никогда не опаздывал.

– Может, будем падать? – предложил Гришка. – Потренируемся заодно.

И он упал – так, как надо, идеально, согнув одну ногу в колене и правильно подставив руки. Но дальше падать не получилось, потому что мы увидели Бориса. В бархатном зеленом камзоле, в узких штанах и в туфлях с вытянутыми носами с пряжками.

Немая сцена. Как в «Ревизоре», которого мы читали в конце года.

Мы все были на сцене и смотрели в зал. Гришка не успел встать и тоже, не двигаясь, лежал на боку и смотрел на Бориса. А Борис, стуча каблуками, расстегивая на ходу камзол, шел к нам.

– Ну что, заждались?

Мне показалось, он вот-вот достанет из кармана кружевной платок и станет вытирать капли пота на лбу. Но он ничего не достал.

– Что за рожи у вас, как будто вы увидели живого бегемота? – Борис быстро переодевался за ширмой, бросая на стул узкие штаны, рубашку с жабо и камзол. – Не видели никогда мужскую одежду девятнадцатого века?

Борис засмеялся и вышел в привычных трико, футболке и кроссовках.

– Подрабатываю я, понятно? В магазине «Богемия».

И он рассказал нам, как два раза в неделю стоит у витрины магазина с люстрами из богемского стекла и раздает прохожим рекламные буклеты. А чтобы его и люстры запомнили, для него специально заказали одежду и обувь, такую, какую носили при королевском дворе в XIX веке. И Бориса запоминали. Подходили специально, чтобы с ним сфотографироваться. Просили дать на минутку камзол. Говорили: «Эй, джентльмен, хочешь мороженого?» И на все это Борис, как настоящий актер, улыбался и предлагал зайти в магазин, чтобы познакомиться с люстрами из необычайно красивого богемского стекла.

Оказывается, Борис совсем не профессионал. Он оканчивает исторический факультет, а театр – его большое и давнее хобби. Несмотря на это, каждому из нас казалось, что уж кто-кто, а наш Боря точно станет когда-нибудь настоящим режиссером. И будет одинаково серьезно относиться и к Шекспиру, и к люстрам из «Богемии».

Второй случай произошел вечером.

Возвращаюсь я из магазина, гляжу – Рита. Стоит у нашего подъезда с тонкой, как у Герды тогда, сигаретой. Я подошел, взял у нее из пальцев эту сигарету и выбросил в урну.

– Актрисы не курят, – говорю.

Она остолбенела.

– Федор, ты чего? Заболел?! – крикнула в подъезд, а там – эхо от стен.

Потом они с мамой долго обсуждали этот эпизод. Так и говорили: «интересный эпизод». А я все слышал через стенку.

– Раньше он был совсем другим, – сказала мама. – Вчера пришел в шляпе. Говорит, купил за пятьдесят рублей в каком-то странном магазине.

– Что ты хочешь. Нормальный процесс. Переходный возраст.

– Да. Надо, кстати, сходить в этот магазин.

– Обязательно.

Про магазин я расскажу отдельно. Когда? Очень скоро. Чуть-чуть терпения – и вы узнаете про магазин, где продаются шляпы за пятьдесят рублей.

Стех пор, как я не замечаю, какой сегодня день недели, прошло двенадцать дней. А началось это с того Дня спасения. А может, это совсем не потому, что мы спасли Джульетту, а потому, что на репетицию пришла Герда. И вот сегодня, 24 июля, у нас завязалась переписка. Ничего удивительного, конечно. Я не писал на листах длинные письма, не складывал их в конверты и не шел на почту, чтобы наклеивать марки и отправлять. Евгений Евгеньич, наш учитель по литературе, если вы еще не забыли, всегда говорит: «Да что вы знаете о переписке!» Говорит он это тогда, когда кто-то, уткнувшись в телефон, оправдывается важной перепиской. Для Евгеньича это любимая тема. И вот мы слушаем, как писали письма во времена Пушкина, складывая листы треугольником и заклеивая сургучом. А если письмо было личным, то запечатывали облаткой – такой липкой смесью из муки или клея. А потом доставляли на лошадях или пешком. И писать их нужно было старательно, красиво, четко и ясно. И не задавать бестактных вопросов.

– А сколько я ходил на почту, – продолжает Евгеньич, – чтобы наклеить марки и отправить письмо! Потом ждал ответа. А когда ответ приходил, то сначала долго нюхал конверт, чтобы почувствовать запах других городов, а уж потом вскрывал.

– А что это был за запах? – обязательно спрашивал кто-нибудь с задней парты.

– А ты попробуй, завяжи с кем-нибудь переписку в конвертах, узнаешь, какой запах, – советовал Евгеньич.

И никто после этого до конца урока в телефон не утыкался. Все думали о запахе этих конвертов и о том, как Евгеньич, который тогда был просто Женей, ходил на почту и не подозревал, что он будет нас учить.

Ну так вот, 24 июля Герда добавила меня в друзья и написала: «Как дела? Чего делаешь?»

И мы стали кидать друг другу сообщения на разные темы. Она спрашивала, почему я рисую только черно-белые комиксы, а цветные картинки не рисую. «Потому», – написал я. Ей этого было недостаточно. Оказывается, у фиолетового цвета сто девяносто шесть оттенков, а я их пропускаю. Потом спросила, есть ли у меня список дел до конца лета. Пока она лежала в больнице, они составляли такие списки. И вообще, больница, – это такое потрясное, по ее словам, место, где в палате лежат балерины, а по ночам ходят инопланетяне. Тут я решился и задал бестактный вопрос, почему она лежала в этой самой больнице. Герда ответила – из-за головы, а если честно, из-за школы. И рассказала, что как-то раз, весной, ей в школе стало ужасно скучно, и она прекратила туда ходить. И придумала причину – кружится голова. Когда голова кружилась третью неделю, Герду отвели к врачу, и врач посоветовал лечь на обследование. И это было интереснее, чем ходить в школу, даже не хотелось выписываться.

Еще Герда спросила, не хочу ли я ее нарисовать, только красками, и обязательно с вишней. Почему, спрашиваю, с вишней? А что тут такого, говорит, есть же «Девочка с персиками».

Наша переписка продолжалась часа два. В конце она спросила, снятся ли мне сны. Вот ей, к примеру, приснилось, что она стоит на сцене и забыла слова. А мне, отвечаю, приснились ирисы Ван Гога. Она решила, что мой сон гораздо гениальнее, и вообще я талантливый. А я зачем-то снова задал бестактный вопрос, почему у нее синие волосы. Она взяла паузу, а потом написала: «Чтобы производить впечатление». Я тоже взял паузу и написал: «У тебя это неплохо получается».

И это было совсем не так, когда у тебя спрашивают домашку или пересылают дурацкие ролики. Это было почти так же, когда рисуешь новый комикс. Захватывает. И не знаешь, что дальше. И завтра хочешь продолжить.

Вчера болтались по городу. Нас снова было четверо. Нина, Пашка, Герда и я. Джульетта, Ромео, синьора Капулетти и брат Лоренцо. Как я узнал позже, Нина с Пашкой часто ходят пешком из одного района в другой. Идут долго, так чтобы устать и возвращаться на трамвае.

– Идешь с нами? – позвонил утром Ромео.

– Куда?

– Болтаться по городу. Герда тоже идет. Встречаемся в парке в десять.

Если бы меня кто-то попросил рассказать подробности этого дня, я бы вспомнил вот что.

Сначала шли по парку. Нина с Гердой бегали к киоску, покупали мороженое. Снова шли по парку. Мороженое таяло на солнце. Елки пахли елками. Рядом с разноцветными клумбами стояла поливальная машина. В парке попадались люди с газетами (сидели на скамейках), с собаками (гуляли по аллеям), со шлангами (поливали цветы), с колясками (стояли в тени деревьев, одной рукой катая коляску, другой – держа телефон). Выйдя из парка, мы шли вдоль длинных серых девятиэтажек. Начинается дом на одной остановке, заканчивается уже на другой. Потом пошли домики с заборами и собаками. Кое-где сидели и продавали горки фруктов. Герда купила четыре сливы. Понадобилась вода, чтобы эти сливы помыть. В итоге они оказались кислыми и были выброшены в урну.

Снова шли – болтались по городу. Встречали кошек, голубей, собак, людей, деревья, камни, обертки от мороженого. Много оберток от мороженого. Они лежали под ногами, как цветные вставки на асфальте. Говорили про лето, про кино, про то, что будет дальше, когда спектакль будет готов, и про то, кого мы пригласим на премьеру. Говорили про то, что мир похож на странное, непонятное место, но все в нем устроено вполне удобно. Например, лифты. Например, вода. Например, Гималаи. А кто придумал кондиционер? А микроволновку? А морозильную камеру? А что там нового в космосе? А что будет с нами лет через двадцать? А вдруг это наше лучшее лето? Если записать все, о чем мы говорили, когда шли вдоль больших и маленьких домов, то получится целое море слов, где рядом со словом «Марс» – слово «сливы», а после слов «будущее» и «Джомолунгма» – слова «жарко» и «стерла ноги».

Да, было жарко. И мы зашли в магазин с вывеской «Ретроман», где было прохладно и тихо. Всюду стояли старые вещи. Полки с хрустальными вазами, витрины с темными от времени вилками и ножами. Самовар. Стопки старых пластинок. Черно-белые фотографии с советскими актерами. Куклы. Старые тикающие часы. Тарелки, подносы, патефон, шкатулки, торшеры… В центре магазина, окруженный этажерками и стульями, сидел парень в кепке и смотрел в телефон. Казалось, он ничего вокруг не замечает. Но это только казалось. Неожиданно мы услышали: «Фото актрис по двадцать рублей». Это он сказал Нине, перебирающей открытки.

– Татьяна Самойлова есть?

– Должна быть.

Парень подошел к открыткам, как фокусник, вытащил из пачки одну и протянул Джульетте.

На нас смотрела Вероника из фильма «Летят журавли».

– Идите сюда, – позвал голос Герды где-то рядом.

Оказывается, она обнаружила отсек со старой одеждой. Настоящая машина времени. В больших старых шифоньерах аккуратно развешаны рубашки с огромными воротниками, пальто и пиджаки с широкими плечами, костюмы и платья, в которых расхаживают в старых фильмах.

– Здесь все по пятьдесят. Распродажа. – Парень в кепке появился в отсеке внезапно, словно из воздуха. Он кивнул на угол с вещами, сложенными горой на стуле. Такая же одежда из прошлого. Видимо, ее некуда было повесить, поэтому все продавалось по пятьдесят рублей. В этой горе Ромео нашел себе синий двубортный пиджак без единой пуговицы. Нина раскопала настоящий медицинский халат. Герда вытащила с самого низа старое, порванное в нескольких местах, но вполне симпатичное зеленое платье. Я взял себе фетровую шляпу. Там висело на стене большое овальное старинное зеркало – во весь рост. И мы встали, глядя в зеркало, как на фотографии. Паша в пиджаке, Нина в белом халате, Герда в зеленом и я в шляпе. Через щель в плотных шторах пробилось солнце, и в луче сразу стала заметна пыль.

Молча, прямо в одежде, подошли к кассе, чтобы расплатиться.

Я был последним.

– А за вас уже заплатили, – говорит мне парень в кепке.

– Кто?

И тут слева, около торшеров и пластинок, я увидел старика. Того самого, буддиста, у которого грохнулась упаковка с яйцами. Он стоял со своей тряпичной сеткой и осторожно доставал что-то, тщательно упакованное в бумагу. Посмотрел на меня. Подмигнул. Надо же.

– Нравится шляпа? – спрашивает. – Бери. Я все равно тебе должен.

– Спасибо, я сам, ничего не надо, – начал я, но он уже вернулся к своей сетке, словно нас и не было.

Мы все молча следили за его движениями, пока он медленно снимал слой за слоем бумагу и пока перед нами не появилась еще одна ваза, какие стояли на полке с надписью «Хрусталь». Видимо, старик был здесь не впервые, потому что парень заговорил с ним как со старым знакомым. Мы тихо вышли и пошли на трамвайную остановку.

Так закончился этот странный день. Возвращались в красном полупустом трамвае, почти не разговаривая, а мимо проносились длинные девятиэтажки и цветные домики с заборами. На нас смотрели с интересом. Еще бы. Не так часто увидишь компанию подростков в странной одежде из магазина, про который вы наконец все знаете.

Был у Герды. Точнее, у ее бабушки, у которой она живет до приезда родителей из отпуска. Оказывается, это совсем близко от меня – пара кварталов. Минут двадцать неторопливым шагом – и ты уже стоишь у пятиэтажного кирпичного дома. Это был образцовый дом. Так бы сказала мама: «Это образцовый дом, сразу видно, не то что у нас». Я тоже научился различать образцовые дома, с аккуратными дворами, клумбами, цветами и обязательно со скамейками из деревянных реек у подъездов. В таком доме на втором этаже жила бабушка Герды Екатерина Павловна.

– Здравствуй, Федор. Ну, проходи сюда, посмотрю на тебя.

Я шагнул из маленькой прихожей в небольшую светлую комнату. Екатерина Павловна сидела в кресле и внимательно меня изучала. Она вся будто светилась изнутри серебристым светом. Хотя почему «будто»? Она светилась. Серые глаза, седые волосы, платье с бледно-лиловыми разводами. На пальцах несколько широких серебряных колец. На запястье – часы с металлическим браслетом. Рядом с креслом Екатерины Павловны стояло кресло поменьше, в нем устроилась Герда. Сначала казалось, что Герда занимается йогой: она сидела, подогнув под себя ноги, с прямой спиной и тоже смотрела на меня. Чуть позже я заметил на подлокотнике ее кресла глубокую тарелку, а в ней – вишню. Герда сосредоточенно брала крупную темную ягоду, мгновенно с ней расправлялась и выплевывала косточку в маленькую чашку.

Сколько я стоял под их пристальными взглядами – не знаю. Может, минуту. Может, пять минут. Наконец Екатерина Павловна произнесла:

– Садись, Федя, хватит стоять. Ты похож на одного моего ученика. Ему сейчас, наверное, по меньшей мере сорок пять. Будешь вишню?

– Нет, спасибо.

Она снова внимательно посмотрела на меня, видимо, взвешивала, можно ли Герде со мной иметь дело.

– Я вишню тоже не очень люблю. Особенно после одного случая.

Здесь Герда повернулась к ней и, не прекращая поедать вишню, деловито спросила:

– Это после какого? Когда Марка похоронила?

– Нет. Еще раньше. Марк – уже потом.

И неторопливо, будто она меня знает сто лет, бабушка Герды, поблескивая часами и кольцами, стала рассказывать истории про вишню. Их было две.

Первая – как в детстве, «давным-давно, когда вас не было даже в прогнозах», Екатерина Павловна, которая тогда была просто девочка Катя, играла с ребятами в прятки. Дело было в деревне, на улице, летним вечером. Солнце уже начало садиться, легкий ветер шелестел листвой, и каждый из детской компании должен был найти укромное место, чтобы его искали как можно дольше. Если найдут – исполняй желания. Беги до леса, жуй подорожник, изображай петуха, вставай в бочку с ледяной водой… Прятались всюду – в сараях, на деревьях, в зарослях, «однажды один компактный мальчик даже залез в собачью конуру».

– Нашли? – вдруг спросил я.

– Конечно, – отозвалась Екатерина Павловна. – Еще как нашли.

И вот много лет назад, когда нас не было даже в прогнозах, настала очередь прятаться девочке Кате. И она спряталась. В переулке между домами.

– Там были заросли вишни, переулок заканчивался тупиком, никому и в голову не пришло меня там искать. Это было слишком легко, почти на виду.

– Тебя нашли, ба? – спросила Герда, отставив чашку с косточками.

– Нет. Они меня не нашли. Я сидела прямо у них под носом, под вишневыми деревьями, а они ходили вокруг и ничего не замечали. Хотя, может быть, просто стемнело.

В тот вечер Катя просидела в укромном месте до полуночи. Уже все разошлись по домам, забыли про игру, а она все сидела, ела вишню и ждала. И звезды были рассыпаны по ночному небу, и комары кусали, и собаки лаяли, звеня цепями. Катя сидела и ждала. Ей было обидно. Ей так хотелось показать, какое прекрасное невидимое место она нашла! Рассказать, как странно и смешно было сидеть на корточках и смотреть сквозь листья на тех, кто ищет, и как она чуть не схватила того, кто прятался в собачьей конуре, за руку – так близко он стоял и ничего не видел!..

Но никто не видел ее победу. Наконец она встала и пошла к своему дому.

– Мне было грустно. Наверное, тогда заканчивалось мое детство, – сказала Екатерина Павловна.

– А собака? – спросила Герда. Она уже не ела вишню. – Расскажи про собаку.

– Хорошо. Это вторая история с вишней, – начала Екатерина Павловна и погладила пальцами свои часы. – Была у меня собака. Мне было тринадцать лет, почти как вам сейчас. Собаку звали Марк, овчарка, настоящий породистый немец. Он прожил долгую собачью жизнь и был моим другом. А потом, как любое живое существо, умер. И мы похоронили его под вишневым деревом.

– И каждый раз, – продолжила Герда, – когда ты собирала ягоды или просто смотрела на цветущее дерево, говорила: «Привет, Марк!»

– Да, – «серебряная» девочка Катя улыбнулась. – В вишне что-то такое есть. Важное. Печальное. Почему бы Чехову не написать пьесу про яблоневый сад? Или грушевый? Нет, он написал про вишневый. Ну, вы еще это будете проходить. – Она встала и пошла на кухню ставить чайник.

– Всю жизнь преподавала литературу, – прошептала мне Герда.

– Я понял.

Чай мы ждать не стали, а пошли болтаться по городу. Вдвоем. Теперь я знаю, почему Герда просит нарисовать ее с вишней. Потому что ей нравятся вишневые истории.

Прикрепить к стене и подписать все, что валяется на столе. Ладно, не все. Хотя бы что-то.

Сходить с Гердой в супермаркет и попробовать еще раз почувствовать запах миндаля.

Еще раз прокатить Герду на тележке.

Придумать номер для выступлений в больнице. Яркий и захватывающий.

Выяснить, где можно научиться звонить в колокола.

Сказать Рите, что ей не обязательно быть невестой, чтобы на нее смотрели и фотографировали.

Научиться делать «птичку», «стенку» и «падающую башню».

В следующий раз, когда встречу деда-буддиста, познакомиться и спросить, не нужна ли ему помощь.

Нарисовать у мамы в руке тарелку, а не лепешку.

Раскрасить рисунки. Нет. Раскрасить один рисунок и посмотреть, что получится.

Разрешить Ей подолгу стоять у карты мира в моей комнате.

Попробовать нарисовать «Герду с вишней».

Выяснить, куда деваются одноразовые контейнеры для еды и вообще весь мусор.

Научиться падать так, как надо.

Похоронить свиристеля. Желательно под вишней.

Найти в городе прачечную, как в кино, с диванами.

Вынуть из рамки на ее столе мой снимок в заячьей шапке и вставить туда себя в роли Лоренцо.

???

Сегодня утром, часов в десять, позвонила Герда.

– Где ты живешь? – спрашивает меня.

– Я? – Это не потому, что я не понял, а потому, что страшно удивился ее звонку.

– Ты. Говори адрес. Быстро.

Через полчаса Герда давила пальцем на белую кнопку нашего звонка. Зашла. Поздоровалась с мамой. Ни слова не говоря, прошла на кухню. Посмотрела в окно. Взяла стакан, налила воды. Выпила его. Все это – не говоря ни слова.

Мы стояли и тоже молчали. Как будто у нас такое каждый день случается и мы привыкли к тому, что откуда ни возьмись врывается девчонка с синими волосами, молча проходит на кухню, оглядывает из окна достопримечательности и пьет воду.

– Здравствуйте, – еще раз сказала Герда маме, наверное забыв, что уже здоровалась. – Я к Федору по делу.

– Очень хорошо, – почти не удивившись, ответила Она. – По делу так по делу. Проходите.

И мы пошли ко мне, в комнату с полосатым диваном, гитарой, балалайкой и письменным столом. На столе все еще лежали пуговицы и остальной мусор, на который Пашка возлагал большие надежды. На Герде было красное платье с большими карманами. Она села на стул и достала из кармана книгу. Вот что значит «карманное издание», подумал я. Надо шить одежду с карманами, в которые обязательно поместится книжка.

На обложке было написано: «Письма к брату Тео». И напоминающий мне кого-то портрет. Мужчина с рыжей бородой, в желтой соломенной шляпе, на синем фоне.

– Читал? – спросила Герда.

– Нет. А что это?

– Это письма Винсента Ван Гога своему брату Теодорусу, более известному как Тео.

Я снова взглянул на обложку. Теперь я его узнал. Обычно, когда говорят о Ван Гоге, показывают его автопортрет с трубкой, в шапке и с перевязанным ухом. А это – обычный человек в шляпе, только взгляд пристальный и хмурый.

– Здесь письма разного времени. Из Парижа, Лондона, Брюсселя, Гааги, Антверпена. И последние – из больницы Сен-Реми и из Овера, где он умер.

Она остановилась, провела пальцем по желтому срезу страниц.

– Федя, он был гений. И он так страдал, как нам и не снилось.

– Я знаю.

– Здесь есть несколько строк про твои ирисы. В самом конце.

– Ты что, прочитала все его письма? – спросил я, а сам уже не сомневался. Конечно, прочитала. Если Герда приходит к тебе домой, пьет воду, а потом вытаскивает из кармана книжку, значит, она ее прочитала.

– Да, за ночь проглотила. – Она взяла книжку в руки, и я заметил две тонкие полоски-закладки. – Вот смотри. Девятое мая, 1889 год. Лечебница для душевнобольных в Сен-Реми. Читай.

Беру книгу, а там, в середине страницы, подчеркнуты строки:

«Получил ли ты уже ящик с картинами? Очень беспокоюсь, не пострадали ли они в дороге.

У меня в работе два новых сюжета, найденные здесь в саду, – фиолетовые ирисы и куст сирени.

Мысль о том, что я должен трудиться, все сильнее овладевает мною, и я надеюсь, что моя работоспособность вскоре полностью восстановится»1.

– И еще в одном месте.

Я открыл вторую закладку.

«24 июня, 1890 год, Овер.

Прибыли полотна из Сен-Реми. «Ирисы» высохли, надеюсь, они тебе понравятся. Кроме них я получил «Розы», «Хлеба», небольшой пейзаж с горами и «Кипарис со звездой».

– Это все, что он пишет про ирисы.

Герда была серьезной и в то же время взволнованной. Такой же она была на сцене, когда предложила спасти Джульетту.

– Он написал две картины с ирисами. Одну – на розовом фоне, другую – на желтом.

Это было в апреле 1890 года. А в июле Ван Гога не стало.

– Он выстрелил себе в живот и через два дня умер. Это я знаю.

Вообще, биографию некоторых людей запомнить легко. Не надо никакой «Википедии». Винсент Ван Гог прожил тридцать семь лет. Пробовал продавать чужие картины. Читать проповеди. Учить. В конце концов занялся живописью. Написал много, тысячи картин, страдал приступами безумия. Его почти не знали при жизни и очень полюбили после смерти.

– Как ты думаешь, почему тебе приснились ирисы Ван Гога?

Я посмотрел на Герду. У нее были красные глаза. Ночь с письмами Винсента Ван Гога к брату Тео что-то в ней изменила. Ее лицо хотелось рисовать, с вишнями или без – не важно.

– Не знаю. Может, это предупреждение? Что я тоже плохо кончу?

Она встала.

– Ты что, рехнулся? Ку-ку? – И она покрутила у виска. Это было так по-детски, что я улыбнулся. – Ему приснилась картина Ван Гога, а он думает о каких-то там предупреждениях!

– Хорошо. Тогда скажи, если знаешь, зачем мне приснилась эта «Ваза с ирисами на желтом фоне».

Герда подошла к стене, где висела гитара. Тронула струны. Вернулась к столу с моим коллекционным мусором. Взяла в руки пуговицу.

– Тебе приснилась эта картина, потому что тебе тоже надо нарисовать ирисы.

Она мяла в ладонях пуговицу, как будто хотела ее раздавить. Но пуговица была пластмассовой и никак не давилась – здесь даже Герда ничего не могла изменить. Пластмасса плавится при температуре… Не знаю я, при какой температуре плавится пластмасса.

– Положи пуговицу, она мне нужна.

– Я же не говорю тебе нарисовать так же, как Ван Гог.

– Он не рисовал, он писал, – поправил я.

– Пусть будет «писал». Так вот, попробуй нарисовать свои ирисы. Комикс про ирисы. Только цветной. – Она провела рукой по синим волосам. – Пожалуйста. Для меня.

Синьора Капулетти, она же Герда, просила меня нарисовать ирисы. С ума сойти.

– Хорошо. Я попробую.

Тут в дверь постучали.

– Федя, вы будете вишню? Я купила целое ведерко.

Мы, не сговариваясь, посмотрели друг на друга и расхохотались. Вишня преследовала нас повсюду, даже здесь, рядом с письмами Ван Гога и его ирисами.

Сейчас я точно знаю, что напишу в своем плане дел под номером восемнадцать.

Ирисы.

Здесь и ниже – два фрагмента из книги «Винсент Ван Гог. Письма к брату Тео».

Она шла на нас вся в белом, с цветами в волосах.

Белое платье на фоне зеленых листьев.

– Дай прокатиться, пожалуйста. – Невеста остановилась около Гришиной доски, на которой он приехал сегодня на нашу пробную премьеру спектакля.

– Сейчас? – недоверчиво оглядел ее Гришка-Аптекарь.

– Да, сейчас. Ты не волнуйся, мне только пару кругов, для фотосъемки. – И, не дожидаясь ответа, она подняла подол платья, встала белыми кедами на доску, оттолкнулась и поехала по асфальтовой аллее. Вдалеке ее ждали кучка гостей, жених и фотограф.

Мы стояли у большого клена, где два дня назад Борис прикрепил афишу:

ВПЕРВЫЕ!

В парке

на поляне с тремя кленами

15 августа, в субботу, в 13:00

начинающие актеры сыграют фрагменты

трагедии Уильяма Шекспира

«Ромео и Джульетта».

Финал неожиданный!

Вход свободный.

Сегодня суббота, 15 августа.

Утром, глядя в окно, Она сказала:

– Смотри, русалку убрали. Даже жалко.

Ставлю синюю кружку с кофе на стол. Подхожу – в окне белый прямоугольник. Светловолосая больше не будет показывать, что там у нее в холодильнике. И картину Ван Гога сюда тоже никто не вставит. Зато я уже сделал наброски для комикса про ирисы. Специально для Герды. Интересно, на что мы будем смотреть из окна следующий месяц? Как-то на щите висела реклама кроссовок. После этого были джинсы. Потом долго – разрезанная на восемь частей пицца. Что будет сейчас – неизвестно.

Это я подумал в половине девятого, как раз в тот момент, когда звонили в колокола. Сейчас без четверти час. Мы стоим у дерева с афишей и смотрим вслед невесте, которая катится по аллее, отталкиваясь от асфальта белыми кедами.

На поляне пока нет зрителей. Но это сейчас изменится.

Через восемь минут придут родители и брат Пашки, Саня.

Через десять здесь окажется старик-буддист. Он будет случайно проходить мимо и остановится на поляне с тремя кленами, я это знаю точно.

Через шесть или семь – из красной машины выйдет Рита. На ней будут темные круглые очки и много звенящих браслетов. Она будет идти спокойно, не глядя на невест.

Через пять минут мы увидим Екатерину Павловну. Она посмотрит на часы, подойдет к трем кленам и не вспомнит ни одной печальной вишневой истории.

В это же время подойдут родственники. Борис так и сказал: «зовите родственников». Я позвал троих – маму, ее Друга и отца. Железный, говорят, пригласил семь человек! А у Гришки все разъехались, кроме деда. Больше всех удивила Нина, сказав, что приглашать она пока никого не будет, ей легче выступать перед незнакомой публикой. Борис понимающе кивнул: раз так, то, конечно, главное – правильный настрой.

Еще через четыре минуты по тропинке между соснами, по той, что ведет прямо к нашему дому, придет Она. Мама. Издалека я увижу приближающийся квадрат цвета коралла, потому что Она наденет именно эту футболку.

Когда мы начнем, сюда сбегутся дети и гуляющие с собаками.

Борис торжественно и громко объявит:

– Эта история, написанная гениальным Уильямом Шекспиром, вот уже четыреста лет многим не дает покоя. Не думайте, что мы будем играть большой настоящий спектакль. Нет, мы взяли лишь несколько сцен. Мы не предлагаем вам сесть, потому что большинство зрителей в театре «Глобус» стояли. И даже если вы видели эту историю в театре или в кино, не сомневайтесь, такого вы еще не видели!

Вокруг будет светло, солнечно и весело. Но мы будем изображать Верону, где Ромео, предчувствуя тревожное будущее, все-таки придет на прием в дом Капулетти и встретит Джульетту. Потом я обернусь в простыню и дам Нине склянку. А Гришка продаст Ромео яд. Борис после каждой сцены будет показывать зрителям мои черно-белые рисунки, где есть и герои Шекспира, и текстовые пузыри… Все это будет очень скоро, через несколько минут, за две недели до начала осени. Все это было и будет летом, когда я встретил Нину, Пашку, Бориса, Гришку, Железного, Катю. Когда я встретил Герду – с синими волосами и мечтой прокатиться на тележке из супермаркета.

Я пытаюсь задержать мгновение, как тогда, на шоколадной линии. Очень скоро все быстро покатится дальше – осень, школа, новый спектакль, новые комиксы. Пока все не покатилось, пусть сейчас произойдет невозможное – все мы очутимся там, где никогда не были. А сосредоточенный Уильям с белым воротником будет стоять где-то неподалеку, за сосной, и, прищурившись, наблюдать, как мы спасаем его юную Джульетту.

Здесь и далее – В. Шекспир «Ромео и Джульетта», перевод Д. Л. Михаловского.