© Лужбина А.А., текст

© Корсакова Е.М., дизайн

© ООО «Издательство АСТ»

После танцев ныла поясница. Я ехала в вагоне метро, застыв возле поручня, и, когда освободилось место, не знала: легче сесть или остаться стоять. Вышла смуглая женщина-фламенко – я любовалась ею уже несколько станций: черные волосы, гордое лицо, тяжелые серьги и пальто до пола. Руки, покрасневшие и опухшие от какой-то грубой работы, резко подчеркивали красоту.

Я все-таки осторожно села на ее согретое место. Почти лысый мужчина рядом обнимал футбольный мяч. Три месяца после развода: все мужчины, способные проявлять ласку, привлекают мое внимание, а потом сразу же вызывают отторжение.

Напротив мальчик, играющий в телефон, громко смеялся и совсем не следил за тем, как выглядит. Красивая девушка читала бумажную книгу, задумчиво водила пальцем по губам. Обложка поверх книги кожаная, плотная – не увидеть ни автора, ни названия.

На Таганке я бережно понесла себя к выходу – двигаться иначе не получалось. Почти лысый мужчина с мячом встал тоже и улыбнулся, доставая смятую до комочка упаковку жвачки.

– Будете?

– Нет, спасибо, – я тоже сделала вежливую улыбку, а еще шаг в сторону.

– Ну и хорошо, а то последняя…

С мужем мы расстались по-взрослому: после обычного ужина он сказал мне, что надо пожить друг без друга. Быстро собрал спортивную сумку и ушел, хотя квартира была его.

Я уехала через несколько дней с небольшим чемоданом и уверенностью, что мы скоро помиримся. Разговаривая после этого с мамой по телефону, я сделала вид, что всё в порядке, даже передала мужу привет в то пустое кресло, на котором он мог бы сидеть. Мы обсудили, что скоро празднично поедем в глэмпинг. Важное дело: глэмпинг открыл младший брат Антон, ответственный за семейные успехи.

Я показывала радость. Помню, через открытое окно в комнату влетел жук, удивительный, как капля ртути. Я отвлеклась на жука и потеряла бдительность. Радость рассыпалась: я вмиг почувствовала себя жалкой. Хотелось обнять саму себя, осторожно уложить в кровать, укачивать, что-то нашептывая.

Наверное, всем можно было сказать о расставании вовремя. В конце концов, ничего особенного: раз что-то началось, то, значит, закончится. Мама отметила бы, что я хорошо держусь, – мама в целом умеет хвалить даже папу. После их развода все остались друзьями, и мои родители до сих пор поздравляют друг друга со всеми праздниками. Ставят реакцию «огонек» в семейном чате и отправляют мемы. Хоть папа все еще в Санкт-Петербурге, а мама сразу вернулась в Москву, забрав нас с собой. Сказала, что больше не может жить под угрюмым небом. Папа ответил, что вообще-то в Питере небо жемчужное.

Мой муж стал незнакомцем. Через месяц он привез мне оставшиеся вещи и забрал мои ключи от квартиры. Детей у нас не было, прожитые пять лет показались бессмысленными. Первое время я каждый день отправляла ему десятки яростных сообщений – отвратительных до тошноты.

Но все проходит, поле боя зарастает травой. Большой дом исчезает: вот он был, а вот ты живешь в старой маминой квартирке на Таганке, в «берложке», – так назвал ее папа.

После переезда я вела занятия как всегда – четыре группы подряд, – берегла тайну. От преподавания спина не болит. Можно сесть на стул и смотреть, что делают другие, размышляя о своей беде.

Но ирландские танцы нужно танцевать: стучишь хорнпайп ногами в пол – сбрасываешь обиду, танцуешь рил – забираешь из пола радость, а без улыбки не хватит воздуха. Танцуя после занятий самостоятельно, я отбила себе все ноги, тянулась и перетянула спину. Танцоры шутят, что проверяют тела на непрочность: стрельнуло так, что потемнело в глазах, онемела правая нога – видимо, защемило седалищный нерв. Так бывает, на всю школу ни одной здоровой ноги, и уж тем более – головы.

Потом я сидела в пустой раздевалке и смотрела на коробку с оставленными вещами. Забытые вещи танцоров быстро сиротеют, заостряются, как нос у покойника.

Боль елозила туда-сюда: от шеи по позвоночнику, от поясницы через бедро до большого пальца. Напоминала: тело живое, но прилепи-ка, пожалуйста, перцовый пластырь, а лучше выпей таблетки. Сухое тепло, но никак не влажное, осторожное потягивание, колючий шарф, добрый фильм с хеппи-эндом. Избавь меня от страдания, верни все как было.

Я вышла из вагона метро. Поднялась по длинному эскалатору чуть согнувшись и села на электробус. Не знаю, как у многих получается раскладывать время в памяти ровно, слоями, событие за событием.

Когда я открыла входную дверь – на лестницу выбежал кот. Он всегда встречал меня по-собачьи, но сразу же убегал. Я вытряхнула из рюкзака танцевальные вещи кучей: три пары обуви, пластыри, мази, бинты, канифоль, наколенники, голеностопники, черная изолента для заматывания шнурков, чтобы харды сидели плотнее, клей для носков, чтобы не сползали на выступлении. Миллион шпилек, заколок, губок и невидимок, парик и разогревающая мазь с муравьиной кислотой. Сегодня я вытащила всё из своего шкафчика и принесла домой, чтобы перебрать, почистить и излечить.

Заварив чай, села на кухне и вытянула ногу, как капитан Сильвер. Приоткрыла окно – поздний влажный октябрь, пахнуло сладкой землей. Под фонарем блестел то ли снег, то ли капли. С братьями и папой я переписываюсь, с мамой мы чаще всего созваниваемся. Хорошо, что хоть скрывать уже нечего.

– Он не звонил тебе, не писал? – осторожно спросила мама после всех формальных вопросов.

– Нет.

– А ты ему?

– Нет, – я встала и с грохотом достала из-под раковины щетку с совком. – Ну и мы сделали все возможное, чтоб не общаться.

– А что ты сейчас делаешь?

– Хочу подмести.

– Он так и не сказал, что ему не так? – мама увеличивала громкость.

– Не сказал.

– Женя, ну как он похож на твоего отца, вроде бы хороший, но какой же пенек, ты меня прости, – слышно было, как мама разворачивает фантик. – Но отец твой – детдомовец, а у этого что?

– Можно и не обсуждать уже, ничего не меняется. У тебя там карамелька, да? Лимончик?

Мама засмеялась, я почему-то тоже. Мир сбрасывал старую кожу, отшелушивал лишнее: я смела на совок пыль, кошачий ус и несколько кусочков яичной скорлупки.

– Все равно оно к лучшему, точно к лучшему, я тебе говорю, я знаю, – слышно было, как лимончик ударяется о мамины зубы.

– Кроме того, что мне тридцать четыре, – на секунду я застыла с совком над мусоркой.

– Женя, так ну и ладно! Всё так, как надо! Я Антона родила почти в сорок, и дело свое нашла после развода!

Мама действительно разобралась с последствиями развода радикально: пострадав полгода, открыла фонд по восстановлению объектов деревянного зодчества. В августе, когда разводилась я, мама уезжала в какую-то северную деревню, где договаривалась с новыми кровельщиками. Спасала древнюю избу и, кажется, каланчу. Чтобы получить сообщение о том, что все живы, она забиралась на гору, клала телефон в сумку и поднимала ее на шесте.

– Разрушишься хорошенько, а потом как пересоберешься, – подбадривала мама.

– Да, я читала.

– Нужно время. На все нужно время.

– И это читала. А сколько?

– Ну полгода, а может, год или два. Да и вдруг еще все наладится? – Мама закашлялась. – Поехали в ноябре ко мне работать. Деревня у нас сейчас такая, даже свет есть, правда. Надо переключаться.

– Едем же в глэмпинг – я не могу столько кататься.

– Четыре избы, голое поле, а в центре – храм, красивый и несчастный.

– Ну, я…

– Нет, у тебя, Женя, такой период, который ты преодолеешь. А храму четыреста лет: то зерно хранили, то в футбол гоняли. Но ведь не сгнил, выстоял!

– Может, уже зимой поеду, когда снег.

– Зимой не проехать, сейчас всё доделаем и законсервируем. И ноябрь там другой – чистый, сухой, ты же знаешь…

Дождь усилился, и я закрыла окно. Сразу стало слишком тихо – пришлось нажать кнопку чайника. Мама снова зашелестела фантиками.

– Я еще хочу собрать наши старые фотографии. И сфотографироваться точно так же, но уже сейчас. Ты видела в интернете, что так делают?

– Угу.

– Они в шкафу, там есть карельская коробка белого цвета.

– Да, найду.

– А я нашла нам нового плотника, Васю, – вот с ним сейчас вся работа. Потом Антон устроит его к себе, Вася как раз из Паданов.

– Как раз откуда?

– Где Сегозеро, там, где дом у нас был рядышком, и церковь где моя любимая.

– Поняла.

– У них там произошло такое, – мама вдруг стала говорить тише. – Я все думаю и думаю, тебе Антон не рассказывал?

– Нет.

Мое внимание уплывало: под окнами прошла парочка, державшаяся за руки. Возможно ли счастье без другого человека? Мама затихла, словно чувствуя, что мне важно что-то рассмотреть.

– Ну, так о чем? – я собрала в свой вопрос все оставшиеся для разговора силы.

– Там один рыбак взял сына и соседа, поехал с ними на острова. Доехали, вещи скинули, а дальше с островов уже уехали рыбачить, мы тоже так делали, помнишь? И в один из заходов они оставили мальчика, сами уплыли. И не вернулись. Осень карельская, снег уже лежит, а еще остров, волны вокруг и шторм. Почти неделю ребенок жил один, сейчас в Петрозаводске – в клинике, с обморожением. А рыбаки утонули. Ты представляешь, что вообще мы способны вынести? Ребенок! Один! То ли восемь лет ему, то ли девять. Боже мой, как в аду! Ты не подумай, что я его в пример ставлю, тут у каждого свое горе, конечно…

Мама сделала паузу, словно ждала какой-то моей реакции: возгласа, может быть, или удивления. Жалостливо пискнул правый наушник, попросив подзарядки. Я почувствовала, что пол подо мной покачивается, как на волнах, а ноги мерзнут. Подхватила семенящего мимо кота и насильно посадила на колени. Кот выпустил когти, вырываясь, – у него было время игры, а не ласки.

– С каждым в жизни должно что-то случиться.

– Он построил шалашик, – не сдавалась мама. – Добыл какую-то еду, рыбу, наверно, поймал, ягоды там, мороженые уже, костер разжег, господи… В деревне говорят – увалень увальнем, даже грибы не любит собирать, в телефоне сидит целый день, учится плохо. И я тоже думаю, ну почему его так долго искали? Неужели никто не знал, что уехали? И ведь там такие люди – никогда не бросят, я же знаю. А тут бросили, получается, и еще вот так…

Мамин голос стал тихим и гулким, словно она говорила из колодца.

– Ты тут?

– Антон сказал, что подарит отдых ему и его маме, в самом дорогом домике, после того, как мальчик восстановится…

– А ему это надо?

– Антону?

– Мальчику.

– Женя…

– Ну правда. Что он будет, в глэмпинге в телефоне сидеть? А мама что его там будет делать? В бассейн пойдет?

– Ну, все же отдохнут, перезагрузятся. Я когда думаю, что он там один был, в ледяной буре на клочке земли…

– Это понятно. Но зачем ему глэмпинг? Еще и с видом на озеро?

Я увидела перед собой мамино лицо: она прикрыла глаза, вздохнула и посчитала до какой-нибудь цифры, будто это сможет вернуть спокойствие.

– У отца твоего не получилось, – сухо сказала мама. – А у Антона – все получится, я знаю.

– Мам, ну я вообще о другом, я…

Наушники выключились на полуслове. Стало слышно, как за стенкой тоже кто-то ругается.

После разговора я легла в кровать, выпив обезболивающее, но боль осталась. Тянуло поясницу, бедро, ногу, стопу – невозможно было найти нужное положение. Я села – снова не то. Соседи продолжали ругаться. Дойдя до кухни, и я поругала кота, что он недостаточно меня лечит, а только охотится на голые ноги. Снова налила чай, травяной, успокаивающий. Посмотрела в окно, накинула пальто на пижаму, намотала шарф гнездом и вышла из дома.

На улице оказалось неожиданно тепло и влажно. По шоссе вдалеке промчался ночной электробус, справа мелькнула мужская тень с собакой на поводке. Кто-то, вероятно у «Пятерочки» за углом, разбил бутылку и закричал. Потом, видимо, пошел туда же за следующей – снова тихо.

Бывший муж сидел в голове квартирантом, пакостно царапая каждую мысль. Иногда ложился в ней спать, но был особенно активен вечером и утром. Я пыталась его убаюкать: ну ушел – будут другие, а вообще, и одной хорошо. Нормально. То, что со мной происходит, – обыкновенно. Банально. Скучно.

Мокрая девятиэтажка рядом была похожа на голландскую вафлю, залитую кленовым сиропом. Я вспомнила, что в детстве мечтала набрести на пряничный домик. Заглядывала во все парковые чащи: представляла шоколадные двери и вафельные стены, посуду из леденцов и кровати-зефиры. Как мне хотелось оторвать кусок домика и съесть его просто так, за бесплатно.

Мальчик на острове тоже о чем-то мечтал. А еще наверняка он ждал, ждал и ждал, что лодка вернется. Может, и сейчас он ждет: так долго не возвращаются, потому что поймали царя всех озерных рыб, да еще и с золотым кольцом в брюхе. Мальчик не верит, что лодка на дне, не может ведь случиться такой неподъемной беды. С кем угодно, но точно не с ним. И гонит мысли, что сделал что-то неправильно и поэтому остался один.

А еще наверняка было так, что мальчик злился. Он был в ярости, что эти взрослые говнюки его бросили. Он представлял, как будет орать на них, а они начнут извиняться. Потом подмигнут осторожно, поведут рукой, словно фокусники, и вытащат гигантское, во всю лодку, ведро. И скажут, раскрывая зубастую пасть побежденной царь-рыбы: ради этого ты страдал, твое страдание имело смысл. А потом прошел день, и второй, и третий. Пятый, шестой, неделя.

Я оценивающе посмотрела по сторонам: может, не голландская вафля, а белый шоколад «Риттер Спорт». Вот я откусываю его часть, как в старом голливудском фильме. Вот сжираю девятиэтажку целиком вместе с жильцами-орешками и перехожу на карамельные машины вдоль дороги. Машины бьются о зубы. Я всасываю шлагбаум, деревья, сахарных голубей, воробьев из песочного теста и подгоревших черных ворон. Запихиваю в себя электробусы, остановки и Покровский женский монастырь, пятизвездочную гостиницу при нем, магазины, салоны красоты с креслами-пирожками и напоследок сжираю Третье транспортное кольцо.

Кажется, я сжираю всю Москву, Россию, планету: не пережевывая, не выплевывая, не переваривая. Оставляю островок в Мировом океане, торчащее из-под воды колено: берложку, в которой вещицы, эвакуированные сегодня с трепетом, а еще совок со скорлупками и кошачьим усом. Но сытой не становлюсь.

Одинокая жизнь действовала отупляюще, но я прочитала, что так поначалу всегда. От недостатка движения тело скрючило еще больше: боль затихла, но я не могла разогнуться. Теперь сидеть было нормально, а ходить и лежать – не совсем.

В некоторые нерабочие вечера я выполняла мамино домашнее задание – искала фотографии. Аккуратные коробки – в них прошлое, отсортированное по цветам и годам. Я рассматривала пыльные альбомы, протирала их тряпочкой, расклеивала страницы. Нюхала: все, что имеет запах, живо.

В берложке даже остался дивиди-плеер – удивительный инаковый механизм. Я вставила диск с нашим оцифрованным семейным отдыхом и смотрела, как через слой пепла. Вот Черное море, вот поездки по Золотому кольцу с Ленобластью и даже заграничная Турция в самом начале 2000-х.

Прошлое виделось окаменевшей костью, по которой можно восстановить облик зверя. Сегозеро, Сегозеро: мальчик на острове вспоминает о том, как было хорошо в его Паданах. Когда настоящее кажется неустойчивым, мы становимся путешественниками во времени. Куда угодно – в прошлое или будущее, – но только не здесь. Я разложила перед собой диски – каждый подписан маминым твердым почерком. Я так давно не видела ее почерк, а почерк братьев вообще забыла.

Вот диск, на котором деревенские у Сегозера танцуют хоровод-змейку и закручиваются волшебной спиралью. Крууга: все связаны, а к концу ускоряются, несутся, кто-то с хохотом, а кто-то с ужасом.

Я будто подглядывала за самой собой. Вот красивые, яркие фотографии: у забора сидят серьезные старухи-плакальщицы, нарядные, словно куколки. Одна из них, самая дряхлая, смотрит в камеру настолько пристально, что хочется отвести глаза.

Вот мы всей семьей за круглым столом, в центре которого – банка варенья с летним светом внутри. Особенно видно, что я – старший ребенок, потом средний Лёша и младший Антон. В середине сложнее всего: Лёша не знает, где ему встать, и вот-вот заплачет.

Вот фото, где тощий мальчик лет десяти затягивается сигаретой. Лицо у него разбито. Сегозерский хор выстроился перед каким-то зданием. Мамина любимая церковь без крыши: мы стоим все вместе на ее фоне. Вокруг – метель.

Я ничего не помню. Разве что Сопливую гору рядом с нашей деревней, потому что смешно: говорили, что эта гора всегда течет и плачет – сопливится. Гора-плакальщица.

Отдельный пакетик – с документами, письмами от друзей и прочими фотографиями. Письма, письма, диплом финалиста в чемпионате по сбору белых грибов. На каждом документе – мамина подпись. Даты, даты, места и люди.

Еще на одной фотографии, где мы все вместе, снова мамин почерк: в годовщину Павлушиной смерти. На ней мы обнимаемся, а из-за двери, словно из шкафа, выглядывает чье-то лицо. Еще одна фотография: 2003 год, Павлуше было бы четырнадцать.

А сейчас могло бы быть тридцать семь. Каково это, иметь старшего брата?

Я осторожно сложила всё, что рассмотрела, обратно в пакет. Дальше – папка судебных разбирательств, к которой я сейчас не готова. Кот мешал, урчал и теперь требовал ласки. Займись уже делом.

Погладив кота, я достала ручной массажер и стала аккуратно водить по пояснице. Я ничего не знала о муже, ничего не знаю о маме, о папе, о братьях – да я о себе ничего не знаю. Я не могу даже позаботиться о теле, сделать так, чтобы не было больно. Я не могу позаботиться о мыслях и не думать о том, о чем не хочу думать. Я вижу дневную сторону, а ночную прячу под покрывало. Перекладываю ее с края кровати поглубже к шершавой стене. Как только хочу присмотреться – кто-то кидает волшебный гребень, и все на моих глазах зарастает непроходимым лесом.

Глэмпинг Антон строил на берегу Онежского озера, у самого леса. До Повенчанской лестницы Беломорканала километров пятнадцать. Некоторые домики готовы, но в основной части все еще стройка. Правда, удочек на ней было больше, чем инструментов, и когда рабочие уставали, то уплывали рыбачить. Если улов был удачным – праздновали. Антон жаловался, что без рыбалки уже давно бы всё сделали.

В Москве, когда я уезжала, стояла круглосуточная сероватая ночь, не обремененная правилами света. Здесь же голубое небо, морозный воздух. Проглядываемые насквозь дома, за ними – трогательно голый лес в пятнах рябины. В замерзшей траве – тоже ягоды, черника с брусникой, будто земля сберегла их для тех, кто никогда не приходит вовремя.

На пеньке рядом со стройкой стоял белый в красный горох чайник с отбитым носиком. Один из рабочих время от времени подходил к чайнику и пил прямо из носика. Другому беременная жена в расшитом платке принесла кулек с едой. Она посмотрела на меня и кивнула, я кивнула тоже и почувствовала себя маленькой рядом с ней.

Я вышла за территорию глэмпинга: у кого-то на соседнем участке краснела калина. Не сдержавшись, протянула руку и сразу же съела целую гроздь. Потом еще и еще. Кисловатый сок, мягкие косточки – самая вкусная ягода.

Вверх через изогнутые корни деревьев вела тропа, можно было выйти к горе Лысухе. В ней тут и там чернели огромные кротовые норы: финские доты. Глэмпинг у Антона почти на линии Маннергейма, и сюда возили туристов даже сейчас, в несезон.

С вершины Лысухи виден холмистый Медвежьегорск с зелено-красным вокзалом и серыми жилыми зданиями. Овал хоккейного поля, сделанного финнами, безграничная вода Онеги, кажущаяся куда сильнее земли.

Вдалеке – острова, и папа сказал бы, что это спины огромных рыбин. Чайка застыла в небе. Облако виделось не белым, а серебряным. Линия электропередачи вдалеке притворялась горнолыжным курортом. Через решетчатое небо над ней пробивался солнечный свет, он делал все глубоким и четким.

В глэмпинге Антон перемещался, тихо поругивая рабочих. Может быть, стеснялся кричать при нас, а может, кричать не было смысла: рабочие выглядели как люди, понявшие всё сразу же при рождении.

В трекинговых ботинках и ветронепродуваемой куртке Антон и напоминал чужака или чудака, но никак не начальника. В его домике стояла лампа, похожая на волшебное солнце, – ее было видно через панорамное окно. Наверняка вечерами Антон сидит, подставив лицо этому свету, обнимает его и загадывает желания.

Папа приехал первым, после него – мы с Лёшей. Мама приехала последней на «жигулях» того самого плотника из Паданов: он, высадив ее рядом с папиным «ауди», не выходя, уехал.

Когда мама разложила вещи, мы решили выполнить ее задание и повторили одну из старых фотографий. Вот только там было Сегозеро, а не Онега, но никто об этом ничего не сказал. Мы встали, будто морские фигуры в игре, но Лёша снова не мог изобразить нужную позу. Мама стала ему объяснять, как правильно встать, и все сразу же от нее устали.

– Как местные на тебя смотрят? – спросил папа Антона негромко, пока мама показывала Лёше, каким образом ему нужно растопырить пальцы.

– Город же, тут рады туристам. А туристы будут. Много.

Домики Антон и правда сделал современными и лоснящимися, каждый – с панорамным окном и подогреваемым полом. Семейные домики побольше – с сауной и купелью. Я уже видела здесь большие машины, детей в ярких комбинезонах, так же позирующих на каменном берегу.

– Пойдемте, покажу, где сделаем ресторан.

Мы подошли к самому дальнему зданию. Перед тем как войти внутрь, Антон старательно вытер ноги о тряпку, словно хотел отделаться от собственной тени.

– Все случается тогда, когда должно случиться, – вот в чем самый главный секрет, – сказала мама, догнав нас и по-музейному оглядываясь сначала вокруг, а потом на папу. – Это к твоему вопросу о местных.

– А ты, Антох, как говоришь: ло́сось по-местному или лосось? – снова спросил папа.

Часы завибрировали: напоминание, что пора делать растяжку. Оно и к лучшему, я помахала рукой и вернулась в домик. Внутри было холоднее, чем мне бы хотелось. Панорамное окно местами покрылось изморозью, тонкой и витиеватой космической грибницей. Смогу ли я общаться с бывшим мужем так же, как папа общается с мамой? Нужно ли это? Мама объясняла, что они с папой были вместе так много лет, что не способны испытывать друг к другу ни любви, ни ненависти.

Я разложила оставшиеся теплые вещи с прицелом на холодную ночь. Постелила на полу коврик для йоги. Подошла к окну, но не увидела штору.

Снова открыла дверь.

– Антон! А где штора? – крикнула так громко, что где-то с шумом взлетели птицы.

– Еще не установили! И можно так не кричать, тут звукопередача отличная… Воздух потому что чистый! Дыши!

Солнце садилось рано, и закат был красным, растянутым на все небо. Мы собрались за столом: пока расставляли еду, стало совсем темно. Мама зажгла свечи и поставила какую-то тихую музыку типа джаза. Антон включил лампу-солнце. За окном у черной воды призраками мелькали длинноногие тени рабочих, снова с удочками. Их силуэты казались магическими существами.

Мама рассказывала о фонде и как прошлой весной ее отвозили на мотоцикле до нужной деревни. На половине пути закончился бензин, и они шли вместе с водителем, катили мотоцикл почти пять часов. Была ранняя весна: мама сказала, что на севере земля зимует так крепко, что весной вибрирует и возбужденно дрожит, собирая все силы. Что в одном месте ее водитель лег на землю, приложил ухо к земле и лежал, улыбаясь. Мама решила тоже послушать. Она выбрала голое место, легла и приложила ухо, и земля урчала.

Папа молчал, хотя был единственным из нас, кто здесь родился. Лёша с мягким хлопком открыл шампанское, и мы выпили за дело Антона. Рядом с мамой стоял лишний стул, и иногда во время разговора она клала руку на его спинку.

После ужина я вышла к воде: волны шелестели книжными страницами. Звезд над этой чернотой неестественно много, почти как на юге. Сейчас земля явно не вибрировала, а уже берегла сон тех, кто зимует.

Через стеклянную стену я посмотрела на наш стол и достала телефон, чтобы сделать фотографию. Чик. Быть может, еще через двадцать лет мы снова повторим эти снимки. Какими мы будем тогда?

На фотографии мы – как в аквариуме: Лёша скроллил что-то, прикрывшись бахромой скатерти. Папа отсел подальше в кресло вместе с бокалом вина. Антон с уставшей улыбкой слушал маму, осторожно кивая. Снаружи холодно, а внутри тепло и светло от волшебного солнца. Папа часто говорил мне и братьям, что мы – желанные дети. Все меняется, но что-то навсегда останется неизменным.

Всю ночь леденели ноги, и я, натягивая в темноте все теплое, что у меня было, изо всех сил ругала Антона. За то, что позвал нас сейчас, а не тогда, когда все будет доделано. Словно с нами можно потренироваться, а потом позвать уже настоящих людей.

За стеклянной стеной пошел крупный снег. Недалеко от меня на парковке горел фонарь, и снег сыпался в его свете удивительно, как овечья шерсть. Я прочитала где-то, что человеку хорошо жить тогда, когда он может сам себя выручить. Встала и налепила сразу три перцовых пластыря. Кожа разгорелась, стало чуть теплее. Засыпая, поймала себя на том, что переживать о чем-то новом приятно. Даже мерзнуть приятно, потому что меньше думаешь о спине.

Проснувшись, я приподнялась в кровати. Взглянула на экран телефона: уже почти восемь, но ощущается, я бы сказала, на пять. Присмотрелась: на туманном берегу стоял папа и преступно курил.

Я сняла с одеяла пуховик, который грел меня ночью, надела его и тоже вышла. Но папы уже не было, остался только туман. Я стала оглядываться в каком-то необъяснимом страхе, что ночью мой домик перенесли, и я теперь в другом месте. Прошла вперед и наконец увидела вдалеке папу, скользнувшего из одного облака в другое. Я пошла за ним: он бодрой походкой двигался к парковке. Наверняка решил съездить за кофе и отогреться в машине.

– Так уж и быть, я тебя не сдам, – осторожно сказала я, подходя со спины.

– И что хочешь взамен? – папа не повернулся.

– Возьми меня с собой. Ты за кофе?

Папа повернулся. Брать меня с собой ему не хотелось.

– Конечно, сгоняю за кокосовым рафом и пончиками.

Папа стал чистить машину, хотя этого можно было и не делать, а потом замер. Я уже давно выучила: папа замирает так перед тем, как надо выкручиваться и отвлечь внимание. После того как мы решили не возиться с деревенским домом, папа почти каждый вечер возвращался из офиса, еле держась на ногах. Братья этого не замечали, а мама не выходила из комнаты. Я встречала папу вместо нее. Спрашивала: ты что, пьяный? Папа замирал, а потом, старательно подбирая слова и краснея, отвечал, что пьян понарошку, чтобы меня удивить. А на новогодней «Балтике» был значок – колпак. Папа говорил, что пиво безалкогольное, потому что Деды Морозы на службе не пьют.

– Знаешь, почему бычок называется бычком? – краснея, спросил папа.

– Почему?

– Папиросы в честь этих мест – «Беломорканал». Сокращенно – БК. «Дай мне бэка, быка». И если целая сигарета – бык, то окурок, соответственно, – бычок.

– Ну, буду знать. Так ты за кофе?

Папа закинул щетку в машину. Удивительно, как мы растем и меняемся, а отношения остаются такими же, как были.

– В этих местах, кстати, все подходят неожиданно, имей в виду. Как из леса. И духи, и звери, и люди. И я всегда к этому готов, между прочим. Поэтому не испугался.

Я осторожно попробовала разогнуться. По утрам тяжелее всего: нужно расхаживаться. Тогда к обеду можно распрямиться полностью.

– Тебе надо хороводы водить – безопасно, спина не будет болеть, – продолжал папа. – Даже бабульки вон танцуют и радуются, каждой лет по триста… И в хоре петь. Какой тут хор был, ты бы знала!

– Я видела в записи. И хор, и как танцуют.

– Да и вживую видела, неужели не помнишь? Мне только такие танцы и нравятся. Идешь, куда поведут, ничего не видишь и не понимаешь, смотришь только в одну сторону, на впереди идущего, споткнешься – все пропало, но все равно куда-нибудь да дотащат.

Мы так и стояли, замерли: вокруг туман, папа не мог сесть в машину из-за меня, а я не хотела уйти.

– Карельские я плохо помню.

– Странно. А свадьбу помнишь? Мы смотрели как-то.

– Свадьбу помню. И церковь мамину помню, как ездили.

– Там сейчас камни одни, нет никакой церкви…

– Сопливую гору помню.

– Ну, это само собой. – Папа сложил на груди руки – закрылся окончательно. – А похороны?

– На похороны меня не пускали.

– Мама?

– И не только. Значит, ты не за кофе, а в деревню?

Иногда в папе виден ребенок. Я вообще подмечала ребенка во всех, и в бывшем муже тоже. Заглядываешь в глаза, а в них – комнаты. И ребенок обиженный в уголке, а за окном – такой же туман.

– Хотел проверить, ага, как оно… Но там дороги нет, считай. Тоже поедешь?

– Поеду. Согреюсь, в конце концов.

Папа посмотрел куда-то в пол.

– Поехали, но если соберешься быстро.

– Там, кстати, есть фотка, где мы с тобой вдвоем на дереве, – зачем-то сказала я. – Вот ее надо повторить.

– Ладно, ладно. Жду тебя.

Я вернулась в дом и спряталась в туалете, чтобы переодеться. Мельком посмотрела в мамин домик, в домики Лёши и Антона – кажется, все спали, волшебное солнце выключено. Я налепила под глаза патчи. Взяла все фотографии и бумажки, что у меня были, и скинула в карман пуховика.

Тумана стало меньше, появилась вода. У парковки папа снова курил, как будто хотел накуриться на весь день вперед. Когда увидел меня – кивнул глазами. Мы сели, и я расслабленно выдохнула: горячее сиденье, теплая машина.

– Слушай, – папа вцепился бледными руками в горячий руль. – А что такое «глымпинг»?

– Глэмпинг, – я пристегнулась. – Глэмпинг – это когда красиво…

– Но не тепло?

– Тепло тоже. Но в первую очередь – красиво.

– То есть ты тоже не знаешь?

– Ну прям вот так точно – нет, если честно.

– Ну вот, а налепила себе под глаза эти штуки…

Папа, цокнув, достал из кармана телефон и какое-то время изучал что-то.

– Glamour camping, между прочим, – он посмотрел на меня снизу вверх, как недовольный учитель. – Есть даже статья в «Википедии». То есть вот это им, получается, было нужно? У нас просто слова такого не было, Жень. А теперь оно есть! И стало понятно, что и как делать.

Ехали молча. Хотели заехать за кофе, но нашли его только недалеко от вокзала, в пластиковом мягком стаканчике. Там же съели сосиски в тесте и калитку с вишней. Заспанный продавец убирал за кем-то пластиковые тарелки и высыпал с них крошки в рот.

Потом проехали насквозь весь Медвежьегорск и свернули на извилистую гравийку, ведущую через лес. Я написала маме отложенное сообщение, что мы скоро вернемся. Связь то появлялась, то исчезала совсем.

Сначала я смотрела в окно, потом достала конверт с фотографиями. Вперемешку с ними старые, полупрозрачные бумажки, фантики, ошметки сухих листочков и розовых лепестков, детские письма – как открытые, так и даже нераспечатанные. Я вспомнила, что готовилась тогда к экзаменам, а скучающие деревенские писали какую-то ерунду.

– Женя! – папа стал ехать тише. – Смотри.

Перед нами петлял белый заяц. Не убегал в лес, а несся по дороге перед машиной. Папа не разгонялся.

– Главное, что петляет.

– Надо тут ехать очень осторожно, – сумничала.

– Да я понимаю. Ты, когда маленькой была, – всех насекомых спасала. Антон ловил бабочек, а ты их ночью выпускала.

– Я вообще тогда все знала, как правильно.

– Это ты за мамой повторяла.

– Ну уж!

Заяц наконец юркнул в кусты, и папа разогнался снова. Дорога шла серпантином. Я отложила бумаги, потому что стало мутить. Повернулась к папе и увидела, как он сосредоточенно смотрит на дорогу, наморщив мягкий лоб, собрав брови. Я чувствовала, что он волнуется. В сегозерском детдоме папу еще шестилетним выбрала бездетная семья питерских бизнесменов, мои будущие некровные бабушка с дедушкой. Папа говорил – за васильковые глаза, обожженную руку, а еще за то, что мало ругался матом.

В Питере его отдали в лучшую школу, куда он чаще всего ездил с водителем. Выделили ему красивую мальчиковую комнату с машинками и солдатиками, а еще с такими же васильковыми стенами. Папа говорил, что никогда не играл в ненастоящее, – он не понимал смысла игрушек. Рассматривал солдатиков и щупал, но совсем не знал, что с ними делать.

Бабушка и дедушка оставили папе огромный фармацевтический бизнес, который за несколько лет он привел к уверенному банкротству. Продал все, что было, и только после этого как будто и выдохнул.

– Сопливая гора, – кивнул папа в сторону.

– Ага.

– На карте она, кстати, не отмечена, только местные знают. А еще мы Остречье проезжали – там старообрядцы жили.

– Ты никогда не рассказывал.

– А чего рассказывать? Я сам плохо знаю.

– А ты слышал про мальчика на острове?

– Конечно. Везучий.

– В смысле?

– Мог утонуть, а выжил.

Я молчала и смотрела в окно. Вдоль дороги шел белобородый дед с почтовой сумкой наперевес. Он показался мне очень знакомым – я рассматривала его в зеркало заднего вида, пока мы снова не повернули.

– Я тоже везучий. Помню, мелким, уже в Питере, услышал странные звуки ночью, взял нож с кухни и пошел проверять. Вышел из кухни, всюду включил свет, а в комнате грохот: вернулся – на кровати книжный стеллаж лежит. Завалился, все детские книжки-сказки на меня бы посыпались, дверцы стеклянные битые на простыне.

– Да, эту историю ты рассказывал… Я в ней, конечно, ярче всего запомнила, что ты с ножом пошел преступника ловить.

– Защищался, никому вокруг не доверял. Но это в самом начале было, пару месяцев, может, с переезда. Но, видишь, успокоился. Ни один из моих дружбанов так не успокоился, защищались всю жизнь. Кто-то выжил из них, не забухал, не скололся, не снюхался, но тогда в тюрьме сидит. Такое было время еще, знаешь… Дичали детдомовские быстро. Хотя я и не совсем детдомовский, выходит. Незнамо что. Знаешь, кстати, что с ножами тогда сделали кухонными? Меня же спалили сразу, что нож в руках.

– Что?

– Ничего. Как лежали ножи на кухне, так и оставили их лежать. Доверяли мне, ты понимаешь? Вот это – уже не везение. Это – чудо, на котором меня вытянули. Я это понял чуть позже, но тогда тоже понял, просто не головой, а как-то по-другому.

Кажется, папа никогда не говорил так много. Не отвлекаясь от дороги, он разблокировал экран и включил музыку. Снова молчали, и снова я смотрела в окно. Папа всегда мечтал сделать что-нибудь в Сегозерье, рядом с детским домом. Выросший Антон же говорил, что вода в Сегозере коварная, дороги ужасные, места неудобные. Онега известнее и надежнее, ближе к железнодорожному вокзалу и главным карельским местам. Рядом водопад Кивач, Кижи и место съемок фильма «Любовь и голуби». До Петрозаводска можно доехать на такси, а к Сегозеру такси из Петрозаводска просто так не поедет. Антон смотрел на место расчетливо и цепко, с точки зрения бизнесмена. Мама и папа – с точки зрения то ли совести, то ли стыда.

– А вот тут деревня Евгора – сейчас уже и нет там никого как будто. У меня кровный дед был отсюда, тоже не выжил, но по глупости. Потом говорили, что он пошел на зимнюю рыбалку и не мог отвлечься никак, пописал в лунку. Так делать ни в коем случае нельзя.

– Примета, что ли, плохая?

– Он обоссал стол водяного. Говорили потом, что весь стол ему залил, прямо в блюда. Оскорбил хозяина Сегозера. А тот болезни насылает на раз. Дед ходил даже извиняться потом, наклонялся к лунке и просил прощения… Не простили.

Через час серпантина мы проехали те самые Паданы. На зеленом здании администрации реял карельский флаг. Свернули, Паданы кончились: по бокам от дороги разрушенные дома, умирающие под снегом. Сгоревший лес за ними черный и страшный.

– А ты знала, что Паданы хотели сделать столицей Беломорканала? Сухонос об этом постоянно говорил, помнишь такого? Вечно им тут чуть-чуть да не хватает до большой славы…

– Мокронос он был, а не Сухонос. Это я точно помню.

Остановились. Я оглянулась и не увидела ничего знакомого. Сделала несколько шагов в сторону и поняла, что папа припарковался у старого кладбища, в самом конце деревни. Папа сразу же подошел к одной из могил.

– Смотри, слабо?

Я прочитала: «Ирма Архиповна Киеливяйнен. 1902–2002»

– Помнишь ее? – спросил папа.

– Помню, но скорее по фото.

– Память у тебя, конечно, как у рыбки. Хотя, может быть, это достоинство.

Папа вернулся к машине и достал грабли. Стоял в задумчивости, словно знал каждого, кто был здесь похоронен, и приехал в гости.

– Папа.

– А?

– Тебе помочь?

– Нет, точно нет. Я немного разгребу только и посмотрю, кто здесь как поживает.

– Я дойду до озера пока, хорошо?

– Конечно. Женя?

Я обернулась.

– Всё здесь сейчас так, как должно быть. Так – правильно. И, наверно, если лезешь, а что-то тебе не поддается, то просто не надо лезть. Все было правильно.

– Наверно.

Я прошла немного вперед. Сегозеро пахло иначе: не так, как Онега, – я спустилась к воде. У берега бились льдины. Рядом с Паданами озеро кажется небольшим, а здесь воды много. Я достала фотографии: дошла до нужного дерева, на котором мы сфотографировались с папой. Потрогала и его тоже: каждый изгиб теперь казался знакомым. Заглянула в дупло, крикнула туда зачем-то: а-а-а! В ответ оттуда: о-о-о!

Из кармана достала письма и посмотрела на еще сохранившиеся номера домов. Один дом тут, совсем разрушенный, все остальные – дальше. Из этого дома писал мальчишка, которого моя мама мечтала перевоспитать. Безбашенный. Все взрослые его боялись. Где он теперь?

Я подходила к домам и заглядывала в незаколоченные окна. Всюду пусто. Участки заросли – за двадцать лет деревня превратилась в лес.

Только у одного из домов – роскошные калины, усыпанные ягодами. Я сорвала гроздь и застыла. Под кустами, на земле, спиной ко мне, до ужаса близко, сидела женщина со взъерошенными светлыми волосами, в тулупе и огромных валенках. Женщина вязала рыболовную сеть.

Я, задержав дыхание, осторожно пошла дальше, туда, где меня не будет видно. Почувствовала себя подглядывающей за кем-то через прозрачные стены. То ли охотником, то ли диким зверем, выпрыгивающим из-за угла.

Ружье было завернуто в детское одеяло. Ярик крутил ружье, нюхал, иногда осторожно облизывал. Вкус у ружья был такой же, как если приложить язык к разбитому колену: только коленка теплая, а ружье – ледяное.

Ярик брал ружье в руки, подходил к мутному оконному стеклу и ловил в нем свое отражение. Хотя видно было только ружье, а он сам в стекле оставался невидимым. Через окно с отражением целился в небо, солнце, а еще в такие облака, в форме которых можно отыскать голову.

В комнате не убирались: на окне дремали паучки, сохли мухи, кучковалась пыль. Из окна было видно, как мама спешит по извилистой тропинке. Платочек – яркое пятно на зеленом, капля сливочного мороженого на траве. В маму Ярик не целился. Иногда целился в дерево у тропинки, и оно будто в страхе поднимало корни-юбки, растягивало еще больше черное дупло и тянуло: о-о-о-о-о…

Каждый раз Ярик прятал ружье обратно в шкаф, пересчитывал патроны. Кончик патронов напоминал ему острый кошачий хвост. После щелкал замком, подходил к отцовскому столу: открывал самый крохотный ящик с разноцветными огрызками карандашей и клал туда ключ, завернутый в салфетку. Там же хранился высохший клещ, который напился когда-то отцовской крови. Отец вывернул его из ноги и сохранил, чтобы сдать на анализ, но так и не сдал.

А Ярик всегда умел находить. Мамины мятные сигареты в ящике с постельным бельем. Обрезанные прядки рыжих волос – в коробочке из-под финской карамели. Пахнущую розой и дымом иконку. Покрытую пылью абрикосовую косточку. Отцовское ружье и просроченные документы на его имя.

Когда ищешь – в животе просыпается чуйка, что точно найдешь. Такая же чуйка была у отца: он видел больше других. Отец говорил Ярику, держа за плечи, внимательно глядя в глаза: будь наблюдательным, собирай и тренируй память – так прошлое навечно живо. Чуйка сидит в животе и щекочет, когда хочет включиться.

Память закручивалась, как хоровод: вот он идет медленно, еле-еле, а потом кто-то в самом начале оборачивается с хитрой улыбкой и бежит вперед – поспевай.

Тысячу раз Ярик представлял, что дом обыскивает милиция. Не деревенский милиционер Славик, уезжающий на зимовку в город, а настоящая милиция, как в кино. Уиу-уиу-уиу – муравьями собирались орущие машины. Настучать должен был кто-нибудь из соседей, они подглядывали через занавески: вот их сизые носы, полосатые майки-тельняшки, а внизу трусы в цветочек.

Милиционер снимал солнечные очки и прятал их в нагрудном кармашке, под значок, удивленно переглядывался с напарником. Ярик смотрел на них сверху вниз, широко расставив сильные ноги в берцах. От возбуждения было тяжело дышать, руки нужно держать за спиной: за веревкой-поясом спрятан черный коготь медведя.

– Что не так? – басил Ярик. – Это мое охотничье ружье, вы же видите оленьи рога на стене?

– Какие рога? Где?

– А кабанью голову?

Милиционер был похож на Шварценеггера, а его напарник – на Дукалиса[1]. Они всё уже поняли, можно не объяснять: Ярик – не просто мальчик.

– Хотя и дурак застрелит крупняка, а сложно попасть в мелкого…

– Ты не шути с нами, сынок. – Дукалис улыбался по-доброму, с привычным прищуром.

– Я стреляю лучше всех. Из окна попаду в преступника, если он будет идти по дорожке, с любого расстояния. Или в того, кто меня обидел… Здесь есть такие пацаны, так они у меня все под прицелом.

– Так, может, тебе к нам, в милицию? – Шварценеггер кивнул Дукалису. – Нам нужны такие стрелки. Кто научил тебя стрелять?

Ярик улыбался: в этой истории – его самое любимое место.

– Стрелками рождаются, вы чего, не знаете?

– Как же, знаем.

– Я вам дорого обойдусь.

Ярик кусал губы. Пусть еще раз.

– Стрелками рождаются, вы чего, не знаете?

– Как же, знаем.

– Я вам дорого обойдусь. Тут живет мой напарник Еся, он работает под прикрытием. За него ручаюсь, мы в таких передрягах бывали вместе…

По-кошачьи скрипнула задвижка калитки, от забора – четыре секунды, если маминым шагом.

– Подожди-ка, а не тебя зовут Пирожком? – Шварценеггер потянулся к кобуре за оружием, блеснул золотой цепью, но Дукалис выстрелил первым.

Хлоп!

Падающая ручка бидона, мамин кашель, пустая ступенька крыльца. Ярик выскочил из отцовской комнаты, сделал три длинных шага, потом спрыгнул по лестнице на первый этаж и резко распахнул дверь.

– Ой, как напугал! – мама вскинула руки.

Пахнуло нагретым садом, из неба лениво просыпались капли. Ярик вышел на крыльцо и обернулся на чей-то свист: по тропинке-змейке между участками шла Урсула в коротком платье. Солнце подсвечивало ее красивое, почти кукольное лицо. Деревья вежливо топорщились по сторонам, уступая дорогу.

– Урсула! – хрипло крикнули со стороны.

Урсула махнула рукой. На секунду остановилась и засунула в рот сигарету, закуривая. Потом затянулась и, поправив что-то такое, спрятанное под платьем, пошла дальше. Сигарету изо рта не вытаскивала – дымила просто так.

В школе все говорили: Урсула – ведьма, на груди носит перевернутый крест, ночами ходит в лес и спит с черным королем-медведем. Проходя мимо Ярика, Урсула надула щеки и выпятила живот. Ярик спрятался за дверной косяк, поднял взгляд – мама стояла напротив.

– Там в сумке, ты посмотри, халва, но я же за молочком ходила, Пирожок, не в магазин. Так устала, это солнце жарит – дышать нечем, как в адском пламени, хорошо дождь теперь… – Мама всегда начинала говорить громко, а потом тише, тише, будто от громкой речи слишком быстро кончались силы. – Много не ешь, а то пойдет диатез, хотя халва лучше, чем шоколад, что это у тебя?

Она выросла совсем рядом, опустилась к лицу. Ярик почувствовал мамино дыхание: доброе, с молочной кислинкой. Дождевая капля упала маме на щеку, притворилась слезой. Ярик заглянул маме в глаза и расстроился: в них всегда много тихой грусти. Наверное, виноват, но все равно не узнаешь в чем.

– Комар укусил? Смотри как вспучилось, надо ж так, – она крепко схватила Ярика за подбородок. – А нам сегодня обязательно быть на свадьбу красивыми, надо смазать медом…

– Не надо, ма.

– Я намажу, чесаться не будет, на мед аллергии нет, господи боже, да хоть на мед нет у тебя аллергии, потому что все у тебя не как у людей!

– Нет!

– Тогда не чеши, – мама резко убрала руку. – У тебя ведь кожа, как у младенчика – вот и болезни идут такие, и пухнет все. Но это у вас, у рыжих, у особенных…

Мама ушла на кухню – слышно, как поставила на стол стакан, налила молоко. Висящие во дворе пододеяльники растянулись ветром, как пузыри. Над ними вылезла едва заметная радуга, а за ней – еще одна, почти прозрачная.

– Две радуги!

– Видела, да. Та, что прозрачная, – детка, значит.

Ярик с сомнением посмотрел на небо.

– Волосы вчера взяла хорошие, а до конца месяца еще три парика на заказ, ты представляешь?

Ярик посмотрел во двор: на сарайке блеснула вывеска парикмахерской. Мама прибила вывеску сама – она все могла сделать сама. Говорила, что ее парикмахерская – душа поселка, потому что к ней перед праздником самые длинные очереди. И туристы ходят, и местные, и дачники, и даже историк как-то тоже пришел. Внутри уютно, так же, как дома, и даже у входа – разноцветные тапочки.

Ярик вздрогнул от резкого звука: крохотные птицы с животами-желтками вспорхнули в сторону леса. В деревне говорили, что в них путешествуют детские души, – присматривают, в какой семье им родиться. Значит, он тоже летал: с мамой повезло так сильно, что на простую жизнь удачи почти не хватило.

Ярик вернулся в дом, у его места за столом – наполненный до самых краев стакан. Надо пить.

– Посмотри, Пирожок, как тебе? – Мама, сидя рядом, вытащила из кармана сороку[2]. – На свадьбу пойду.

Завязала ее на голове, свесив по бокам тряпичные рожки. Над верхней губой у мамы тоже теперь белые молочные усы, а глупая сорока делала ее похожей на игрушку. Мама приложила руку к лицу и улыбнулась – усы переливались на солнце. Стало от этого не смешно, а стыдно.

– Ма, вытри рот, – попросил Ярик. – Пожалуйста.

Рука мамы до маленьких деталей знакомая: от ненужного обручального кольца палец до ногтя чуть темнее. Этого пальца Ярик боялся: мама говорила, что палец волшебный, и когда Ярик баловался, щелкала этим пальцем по его носу – к беде.

– Сейчас пойдем невесту одаривать, – сказала мама, вытирая рот полотенцем. – А потом будет пир, и чем голоднее будем – тем больше съедим, поэтому пока без обеда, а еще познакомлю тебя кое с кем…

Ярик отпил молока, не касаясь, стакан лучше было не поднимать – точно прольешь. Свистнул ветер, потому что в доме все было открыто: и окна, и двери. Мимо проехал трактор, и на несколько секунд стал слышен чей-то громкий, свободный смех.

Мама-радуга росла на глазах, набирала цвета. Сверху было ярче, чем внизу, мир переливался цветами – от такого света все люди щурятся и улыбаются. Летом так хорошо, что кажется, оно не закончится. Все горожане приезжают сюда как на дачу. Тепло, белые ночи, праздники, туристы, рыбалка. Было бы куда приезжать.

– Ты мимо Женькиного участка шла – ничего там не делают? – осторожно спросил Ярик, выглядывая в окно.

– Не делают.

В кусты шмыгнул рыжий пушистый хвост. Отец держал лису Василису в вольере, но потом ее выпустили в лес. Лиса возвращалась иногда, мама говорила – по старой памяти, не может уйти тот, кого сильно любили. Когда не любят – сваливают.

Отец рассказывал, что на лисах ночами катаются лесные духи, как на пушистых маленьких лошадях. Что лисьи норы – дома этих духов, бесконечный городок-лабиринт. Если глубоко копать, можно провалиться в чужой незнакомый мир.

Ярик подошел к маминой сумке, куснул ноготь.

– Не грызи ногти. Я все в этом доме вижу и слышу.

– Я не грызу.

– Ты грызешь.

– Не грызу!

– Не спорь!

– А письма в ящике нет?

– Что ты спрашиваешь и спрашиваешь? Не пишет тебе – так напиши ей сам!

– Я не знаю, куда писать…

– Тогда почитай книжку. Или вон иди посмотри, как флоксы цветут! Видел?

Ярик взял халву из маминой сумки. Пальцы всё еще пахли железом, но халва от этого только вкуснее.

– Видел.

Ветер хлопнул дверью и скользнул в окно, Ярик проводил его взглядом. Добрые ветки деревьев в саду приглашали к себе: залезай, а мы тебя покачаем. От дома шла главная улица, которую все называли Арбатом. Оттуда доносилось все больше разных голосов, лая собак, гудения машин и мотоциклов. Гости собирались на свадьбу.

Ярик присмотрелся: у дерева с дуплом толкались теперь пацаны. Вот среди них Еся: тоже рыжий, но очень худой. Как-то раз Еся сказал Ярику, что хотел бы быть его братом, даже согласен стать жирным трусом. Он пытался тогда уснуть на корточках у их забора, прикрывшись пакетом, и с завистью наблюдал за Яриковой мамой. Пережидал, когда его родители заснут, чтобы беспроблемно вернуться домой. Мама вынесла ему тогда что-то из еды, позвала на обед, но Еся не захотел. Оставил потом после себя горку шелухи и плевки, но пакет забрал.

Ярик закрыл ближайшую штору, лег на мамину кровать и открыл книжку сказок, прочитанную уже столько раз, что мог бы свободно листать ее в памяти.

– А бабки на свадьбе снова будут рыдать? – спросил Ярик, приложив палец к тому слову в книге, от которого отвлекся, – мама сказала, что без пальца слово затеряется.

– Ну будут и будут, пускай рыдают, чего ты? Сколько им еще, плачеям? – Мама ходила туда-сюда с нарядным платьем, переброшенным через локоть.

– У меня от их воя уши болят…

Одна из плакальщиц – бабушка Еси. Еся болтал, что та сначала плачет на кладбище, а ночью достает ступу и летит куда-то в сторону леса. Свежие покойники летят за ней – прямо в гробу, как в лодке, гребут по воздуху костлявыми руками. Ярик представлял их иногда перед сном, успокаивая себя тем, что наверху, у отца, есть ружье. Хотя Еся говорил, что бабкина смерть спрятана на дне Сегозера – всю воду нужно выпить, чтобы найти. Пуля ее не возьмет – бабушка словит пулю зубами.

Оказалось, что пока думал, мама говорила и говорила.

– …уже умрут все скоро от старости, Пирожок, и все это забудется, сколько людей ездит к нам, и только для того, чтобы такое увидеть. Смотри, пока можно смотреть, уедешь в город – там ничего этого нет, только офисы и люди – стеклянные человечки… Ярик, помоги.

Мама в платье с поднятыми руками зашла в комнату. Вся спина у нее в родинках разных форм и размеров, как рассыпанные по полу ягоды. В прорези платья виден кусок шеи, на который та постоянно жаловалась: называла его вдовьим горбиком и растирала перед сном березовым массажером. Ярик аккуратно, боясь откусить молнией мамину родинку, застегнул платье до самого верха. Мама показалась вдруг беззащитной и маленькой, захотелось ее пожалеть.

– Красивое? – она посмотрела с надеждой в зеркало, втянув живот и разведя в стороны руки, как Гагарин на почтовой марке.

– Очень красивое. Зачем такое?

– Скоро узнаешь.

Ярик отвел глаза: одно из окон в комнате всегда плотно закрыто. На подоконнике у этого окна готовые парики на продажу ждали, когда их заберут. Рядом с одной из голов занавеска топорщилась так, будто за ней на подоконнике прятался кто-то. Ярик, не дыша, отодвинул занавеску: на подоконнике стояла ваза, а в ней дутые багровые розы. Такие цветы в саду не вырастут, даже если этого захочет мама.

– Откуда такие? – спросил Ярик.

– Клиент подарил, приходил ко мне стричься к празднику, – соврала мама. Ярик чувствовал, когда мама врет.

Она подняла руки, и оглушительно треснула ткань.

Когда вышли наконец из дома – людей вокруг было много, а у соседских заборов непривычно стояли пустые машины и мотоциклы. Съехались и туристы, и местные, и историки с Медгоры. На дороге лежала шляпка, и все ходили по ней, не замечая. На листьях блестели круглые капельки – рассыпанное солнце. Люди смеялись, и казалось, что просто так, без шутки, из-за хорошего настроения.

– Бабушечки тут, ну какие чудесные, как с картинки! – сказал детский голосок где-то над ухом.

Среди нарядных людей и правда – скрюченные старухи-плачеи, и бабушка Еси по сравнению с остальными казалась Ярику самой доброй и безопасной. Больше прочих пугала Ирма, у которой нос ложился на губы, а у другой, помоложе, был такой большой живот на худых ножках, что мама втайне называла ее чупа-чупс. Ярик смеялся, а потом закрывал ладонью рот – от ужаса. Все говорили, что старухи читают мысли, даже такие, которые только хотел подумать, но не подумал.

Старухи были невысокие, как дети, и смотрели на Ярика вровень: так, чтобы он мог разглядеть их корнеобразные руки и страшные черты лица. Разглядеть, а потом вспомнить все это белой ночью, когда окна закрыты и душно.

Потрясли березу, и она окатила водой, до общего визга, – так часто делали, чтобы стало еще веселее. Мама со всеми разговаривала: кто-то из гостей жил рядом, а кого-то Ярик не знал, хоть они и выглядели смутно знакомыми. У многих гостей блестели красивые чужие волосы, а у мужчин на висках были выбриты узоры – мамин знак. Мама и сама надела под сороку светлый парик, который готовила кому-то другому, и перестала быть на себя похожей.

Пахнуло рыбой: мимо прошел Слива с удочкой на плече. Кто-то позвал его, но Слива только махнул рукой. Все местные знали, что ему не нравятся праздники, он приходит уже после, к накрытому столу. Слива – православный, ездит в дальнюю церковь на скрипучем ржавом велосипеде, когда подсыхают дороги. Если что-то кажется ему языческим – он сразу же уходит, а если нельзя уйти – молча сидит и дуется.

Время застряло и маялось от жары. Ярик тоже стал улыбаться, но от беспричинной улыбки быстро устали губы. У дома невесты мама достала из пакета туфли-босоножки и переобулась, а привычные тапочки спрятала в пакет. Ярик заметил, что носки у мамы надеты наизнанку и что она явно перед кем-то хорохорится.

Когда мама наклонилась, ткань платья снова треснула.

– Это подклад, никому не видно, – она осторожно оглянулась и улыбнулась горбатому дяде с фотоаппаратом. Дядя не изменился в лице, только стал еще строже. – А раз не видно, то, значит, и нет этого.

– Двойная радуга, двойная! – крикнули в толпе.

– Я однажды видел восемь радуг одномоментно, вот это была красота!

– Это в Сариолу дороги вам указали, – включился в разговор кто-то за спиной.

– Куда?

– На тот свет!

– Неправда!

– Я есть хочу, – Ярик всматривался в какое-то движение на участке невесты, но увидел только злую курочку с черными перьями на голове.

Руки хотелось куда-нибудь деть, и он просунул их через рукава под футболку, к животу.

– Сейчас тут немного, потом подарочки – и все, можно пировать, а еще искупаться. – Мама неприятно оглядывалась, как будто потеряла кого-то. – У Сегозера накроют, я, правда, плавки тебе не взяла, Пирожок, но можно в трусиках… Ну какая же красивая курочка, ты посмотри… Павловская, привезенная. А Оля опять пьяная стоит, ты посмотри, не женщина – промокашка.

Очень хотелось есть, и Ярик раскачивался туда-сюда. Сосед Бочка заснул прямо стоя, люди расступились, чтобы он на них не свалился. Из-за этого стало видно ближайшие кусты шиповника: в них торчали гадкие лица пацанов. Ярик рассматривал их, сощурив глаза. Тоже заметив Ярика, пацаны сразу же стали смеяться.

Главный из них – Гудрон, самый твердый и широкоплечий. Тут же его родители – крохотные, потерявшие цвет и силу. Все говорили, что Гудрона им подбросили великаны из дальнего леса, а настоящего ребенка съели.

Гудрон сидел на колодезной крыше, широко раздвинув битые, перепачканные землей колени. Он всегда был в черной шапке с козырьком, напоминающей вороний клюв. Вверх, в небо, поднималось облако сигаретного дыма, и казалось, что это земля горит от его мощи и гадости.

Рыжий Еся рядом выглядел совсем маленьким, почти незаметным. За ухом у него была сигарета. В стороне – Брехун, Ярик учился с ним в одном классе. Брехун почему-то никогда не мог сказать правду, он сочинял даже тогда, когда отвечал на уроке. Сочинял про царей, придумывал новые революции и войны – и все эти глупости не выходило потом забыть. Поймав взгляд Ярика, Брехун приподнял пальцем нос, чтобы получился пятачок.

– Не обращай внимания, – мама положила Ярику теплую ладонь на затылок, а потом опустила ее на глаза. – Ты – тихий мальчик, любимый мальчик, совсем не такой, как они… Да и ты знаешь, что они тебя никогда не тронут. Да что же это, как распухла щека, дай мне ее сюда, не крутись-ка. Не плохо тебе? Не тошнит?

Мама мягко щелкнула застежкой сумочки, похожей на маленький сундук, и вытащила какую-то баночку. Открутила крышку и, набрав мизинцем меда, мазнула Ярику щеку.

Ярик так и смотрел вперед: дыма становилось больше, дыхания меньше. Не такой, как мальчики, не такой – тихий, спокойный, любимый. Гудрон отвернулся, заговорил с Есей. У Еси на лбу блестела круглая шишка, потому что он шебутной, без любви.

Гудрон сплюнул так много, будто до этого набрал в рот целый стакан воды. Медленно развернулся круглой спиной и сказал что-то с гадкой улыбкой, глядя снова на Ярика. На козырек к Гудрону села лимонная бабочка, и он согнал ее тяжелой грязной рукой. Мир сужался, Ярик топтался внутри прозрачной пластиковой трубочки из-под магазинного сока.

– Ты потом с ребятками иди-ка на танцы, там будет хорошо, заодно познакомитесь с молодыми гостями, – мама достала духи из сумки и пшикнула себе на запястья – Ярик привычно задержал дыхание и закрыл глаза. – Пора когда-нибудь начинать: и мне, и тебе. Может, и Женю свою забудешь. Не приедет она, скорее всего, не приедет.

Ярик терпел, не дышал, но все-таки шумно выдохнул: по стенам трубочки заскользили цвета.

– Говорят, опасно им приезжать, ма…

– Так сами наворотили делов-то. Невиноватых не бьют.

Гудрон все смотрел, и внутри все застучало, затикало. Ярик вытащил руки и заткнул уши, но тикало все громче, как внутри гигантского механизма. Людей становилось больше – кажется, ни на одной свадьбе еще не было столько.

– …так что я тоже найду, чем себя занять, – продолжала мама, опуская Яриковы руки. – Ты, главное, вспомни, что я говорила: перед тем как сунуть что-то в рот – понюхать. Если пахнет испорченным – не есть, напиток со спиртом если – не пить. После туалета вышел – ручки помыть с мылом, плохие слова не говори, потому что я потом по черному языку догадаюсь…

От маминых духов заслезились глаза – воздуха бы.

– Я всех бы их перестрелял, – сказал Ярик не тем голосом, которым привык разговаривать с мамой.

– Что ты сказал, Пирожок? Из чего бы ты их перестрелял, из рогатки? – мама спрятала духи и заговорила еще тише обычного. – У нас вот был такой хулиган в городе, он попал одной девочке в глаз, так вот, та осталась без глаза, с дыркой в голове, – на всю жизнь, а хулигана усадили в тюрьму. Ходила потом ко мне стричь челку такую, чтобы закрывала половину лица… фух… воздуха бы побольше, господи… ты же – такой тихий мальчик, спокойный мальчик, умный мальчик… да начнут они когда-нибудь, чего застряли? Все здесь вечно сикось-накось! Не умеют начинать вовремя, так и не брались бы! Созвали людей, гады, и что нам, торчать здесь весь день, без еды?!

– Из ружья бы перестрелял, – шепнул Ярик почти беззвучно, глядя снова на пацанов, но они теперь говорили друг с другом – не замечали Ярика, как всегда, уж куда лучше, чтоб били до крови.

– Из какого еще ружья? – мама резко повернула Ярика к себе, и парик у нее съехал набок. – Не было бы людей вокруг – надавала бы тебе люлей, Ярослав!

– Из того самого ружья!

– Ты только меня слушай! – Мама опустила к Ярику незнакомое лицо, все в красных пятнах. – Нет ружья! В милиции оно! Славик пришел и забрал! Нет! И не было. И даже не думай о нем!

– В папиной комнате ружье.

Мама, ахнув, замахнулась, поджала губы и шлепнула Ярика по щеке. Ярик прикусил язык, во рту появился привкус крови. Задрал голову повыше: каша из облаков, не разобрать, белоснежное месиво. Солнце будет светить еще долго, пока не закончатся белые ночи. Пошел бы дождь, спасительный дождь, стало бы хмуро – так, как в правильный день, а не в праздник, чтобы сидеть дома и не высовываться.

– Сейчас начнется! – проорал кто-то сзади.

Мама стояла спиной и чесала глаза. Старухи-плачеи откашливались, прикладывали к горлу стаканы с чаем, распевались, пряча голос в слезные платки. Все вокруг перемешалось, осыпалось по краям черными точками.

– Делаю я, делаю, а не такое все, как тебе надо! – обернулась мама. – Почему, ты скажешь мне, почему? Почему ты все портишь?

Кто бы знал почему, но, чтобы помириться, – достаточно взять за руку или обняться. Ярик протянул к маме руку, глядя куда-то в сторону, но быстро отдернул: оказалось, рука чужая, сухая и мозолистая, – какого-то деда.

В небе – две радуги, в углу участка невесты – баня, и вот резко открылась узкая дверь. Все вокруг сразу же подняли камеры и фотоаппараты. Пригнувшись, из бани вышла невеста в нарядном платье, в ленточках и колокольцах. Она вышла как будто на сцену: задрав высоко руки в ожидании, что сейчас ей похлопают. Ветер подул ей в лицо – потянул за ленты.

Но вокруг нее завыли, запричитали старухи, а вслед за ними – люди в толпе. Ярик сам вдруг почувствовал, как наполняются слезами глаза, как дерет горло. Когда слезы потекли – Ярик начал смеяться, чтобы, если кто-то на него смотрит, не разнесли потом пацанам. Турист в первом ряду повернулся и осмотрел толпу с каким-то испугом. Ярик встретился с ним взглядом, скривил лицо. Потом сплюнул и испугался – слюна была красной.

Плачеи, закрыв лица слезными платками, причитали вокруг невесты, и невеста тоже теперь то ли плакала, то ли смеялась. И вроде бы Ярик знал ее всю жизнь, мама ласково называла невесту чурочкой за слишком смуглую кожу и черные брови и иногда по имени, но сейчас его не получалось вспомнить.

Кто-то за спиной начал пихаться, пробиваясь в первый ряд.

– Ничего не видно! – Еся уколол Ярика острым локтем. – Дай пройти, сисян!

– Куда лезешь? – один из туристов загородил Есе дорогу. – Ну встал бы сразу. Да что за шакалята здесь: все по тюрьмам разойдутся, ты только посмотри на его лицо битое, и сигарета, ты видишь, видишь?!

– У меня лицо битое – и тебе набить смогу! – Еся выставил крупный, не по размеру кулак. – Подставляй вот сюда!

– Не надо так, это же дорогие гости! – ахнула женщина в карельском сарафане. – Елисей!

– Где у вас милиция? – снова спросил турист.

– Так покричите Славика. Только громко кричите.

– Внимание!

К невесте вышел высокий человек с блестящей косой в руке – патьвашка[3]. Тут и там защелкали фотоаппараты-мыльницы – невесту так, как его, никто не фотографировал. Плачеи заговорили слова на незнакомом языке. Патьвашка потряс в небо косой, поймал ею луч солнца. Потом повернулся к дому, открыл дверь со скрипом и вывел раскрасневшегося жениха.

Кто-то в толпе восторженно выругался матом. Жених давил губы, наверное, тоже хотел рассмеяться или держал что-то такое во рту, что боялся выплюнуть. Еся вырвался вперед и сел прямо на забор, сгорбив тощую спину. Прогонять его никто не решился – Еся умел делать так, что даже взрослым не хотелось с ним связываться. Ярик посмотрел на него с завистью: если делать то, чего никто от тебя не ждет, то всем страшно.

Патьвашка поднял теперь чугунную сковороду – закрыл ею солнце. Потом положил ее на землю. Жених встал одной ногой на сковороду, а невеста в окружении старух и подружек подошла к нему со спины.

– Еще можешь уйти, но коли уверена, что обживешься, шагай на сковороду! – хрипло проорал патьвашка, глядя на невесту, и все люди вокруг затихли.

Невеста встала ногой на сковороду и кивнула, крикнула: да! Кто-то захлопал в ладоши, а человек с косой обошел жениха и невесту кругом, приколол булавками их одежду в нескольких местах.

У дома стояла соседка с пирогом в руках и ждала, когда ее позовут.

– И две радуги на большое счастье, к богатству! – крикнули из середины толпы.

– Да я только их и вижу, эти ваши радуги! – взвыл кто-то сзади. – И пацана на заборе!

– А еще один, жирный, сразу за троих стоит.

– Тихо!

Одна из плаче́й сняла с головы невесты налобную повязку и пошла прикладывать ее к головам девушек, которые стояли у бани. Урсула стояла там же и криво улыбалась, подняв голову к заходящему в тучу солнцу. Все девушки слегка пританцовывали.

Женщина с пирогом подошла к невесте, и та коснулась его лбом.

– Ой, не могу, как долго! – снова крикнул кто-то. – Идемте фотографироваться, пока все не побежали!

Еся спрыгнул с забора и затерялся в толпе, как в воде. Солнце зашло за тучу, задул ветер, стало темнее. Ветер шевелил волосы стоящих рядом людей, и не было видно лиц – все становились одинаковыми.

– Ну, теперь одаривать, а то сейчас польет! Быстрее!

Толпа зашелестела пакетами и поползла вперед. Посыпался дождь-труха, и он казался почему-то горячим. Вроде дождь, а праздник не заканчивался, не становилось легче. Ярика течением несло к колодцу: Гудрон еще сильнее раздвинул ноги, расправил плечи. В руках у него были сигареты: но курил он не одну, а сразу три. Из кармана у него торчало горлышко прозрачной бутылки – и крышки на ней не было. Ветер развевал его одежду. Он звучно, с удовольствием харкнул.

– Пирожок!

Из такой бутылки пацаны делают розочку. Один раз Ярик гулял по деревне с Женькой и увидел, как Гудрон порезал такой розочкой взрослому мужику руку. Ярик до этого никогда не видел чужой крови. С тех пор за Гудроном следил милиционер Славик. Он за многими ребятами тут следил, ждал, пока вляпаются, но всегда опаздывал. На Ярика милиционер даже не смотрел: для него существовали лишь те, кто ведет себя смело. Да и Славик приезжал в деревню, как на дачу, – только летом: с первым снегом возвращался в Медгору, где богато жил в четырехэтажке у магазина.

Кто-то хрустнул прямо над ухом Ярика то ли огурцом, то ли яблоком. Ноги не слушались, его больно схватили за руку, пытаясь вытащить из толпы. Стало нечем дышать, и все вокруг закрутилось, как в ускоренной съемке. Снова засмеялся Еся, загоготал Брехун. Где сейчас можно спастись? Ярик покрутил головой, чтобы найти безопасное место. Хорошо было тем летом, с Женькой, – вот бы туда сейчас, на безлюдный пляж, к молчаливой воде.

Может, она объяснила бы, почему всем весело, а ему плохо? Может, у него поломка внутри, что-то треснуло незаметно в подкладе души, так же как в мамином платье? Вот что нужно было спросить – так много говорили, а всё не о том, не о том. Не нужно было вообще расставаться – нужно было держать крепче. Нужно было всегда разговаривать. Знать бы заранее, когда так хорошо, что нельзя даже на сон тратить время.

– А теперь угощаться, петь, танцевать!

Ярик снова начал сердиться, сжал кулаки. Резко сделал шаг в сторону, где не было людей, и от этого потемнело в глазах, потянуло вниз. Ярик упал в сырую траву, и после падения стало легче, потому что можно было просто лежать.

В глубине земли кто-то тоже плакал, причитал. Ярику показалось, что это в животе у нее так урчит. Наверное, это потому, что земля его съела: проглотила, не прожевав, и вот он в ее черном желудке – падает.

Женька приезжала на летние каникулы, а вообще жила в Санкт-Петербурге. Ее семья делала все не так, как надо: они отдыхали, рыбачили, веселились и катались на белые острова для удовольствия.

Ярик иногда проходил мимо, невнимательно здороваясь, рассматривая ладонь или камень. Отмечал детали, поглядывая осторожно, боком: что очки у Женьки болтаются на ярком зеленом шнурке – цвета гусеницы, но она не надевает их, а просто щурится, оттягивая пальцами уголки глаз в стороны. Или что одежда у нее такого цвета, как у тропической птицы с картинки.

– Это вот – наш местный дурашка, – объяснила соседка Глафира Женькиному папе, когда Ярик крутился рядом. Женькин папа, держа сигарету подальше от нее, выпустил из уголка рта дым струйкой и ничего не ответил.

Сначала за Женькиной семьей Ярик наблюдал на расстоянии. Он запомнил, как они фотографировались в праздник Троицы на фоне воды. Вода замерла в ожидании бури, а солнце прикрыла темная туча – от этого все вокруг стало колючим.

Сначала фотографировались просто так. После Женьку поставили на белесый пень, и она была самой длинной. Потом с писком плюхнулась в озеро – Ярик заткнул уши. Где-то вдалеке сразу же ругнулся Слива – он рыбачил на берегу. Ярика бы за это наказали, а Женька после падения сняла резиновый сапог и, хохоча, вылила из него воду.

Потом они нашли гриб – «клюкву в сахаре» – и рассматривали его так же, как любые туристы. Ярику и самому этот гриб нравился, его собирали все местные знахарки: на блестящей шляпке то ли капли крови, то ли красные ягоды. Но разве стоит он того, чтобы рассматривать вот так, всем вместе?

С Яриком Женька заговорила первая, может, потому, что была везучей, а значит, легче находила друзей. Сначала он не запоминал ее слов: они выпадали изо рта, как легкие камушки, и совсем не имели силы. Женька осторожничала, сказала что-то ненужное о погоде.

Папа Женьки мастерил на Арбате качели, а Ярик размышлял о том, что не станет на них качаться. Соседка Глафира говорила, что Женькин папа рос в детдоме недолго, в соседней деревне, а потом его усыновила богатая городская семья. Что все это время он здесь не появлялся, не было ему никакого дела, а теперь «метит во власть»: хочет всех задобрить качелями, чтобы наворовать побольше. Ярик не понимал, зачем воровать тому, у кого все есть, но все равно тоже сердился.

Вокруг бегали Женькины братья: она была старшей сестрой и вела себя словно маленькая мама. Наблюдая за ними, Ярик не мог понять, почему они настолько другие. Один из братьев тоже был в очках, но с оранжевым шнурком, и особенно раздражал. Уши у него были такие, как если к голове приставить детские ладошки. Он падал на мягкую траву и выдавливал из себя слезы, но только если это видел кто-то из взрослых.

Один раз он бегал за братом и что-то у него выпрашивал. Оказалось, что тот, что старше, переступил через него, но только в одну сторону. Теперь младший боялся, что перестанет расти. Плакал так сильно, что даже начал икать.

– Лёша, перешагни через Антошу обратно, – сказала Женька и сразу же стала сильной.

– Не стану. Пусть остается такого роста навсегда!

– Лёша. Перешагни!

Брат с оранжевым шнурком улегся на траву прямо у ног другого.

– А то что?

– Я измажу все твои игрушки козявками, – холодно ответила Женька.

И Лёша перешагнул, а потом ушел в дом, хлопнув дверью.

Женькина мама ходила в смешных платьях и сандалиях на каблучке, а пятки заклеивала пластырем. Все за спиной называли ее почему-то штучкой.

Может быть, потому, что на одном из платьев у Женькиной мамы бант, а в саду у нее ничего не росло, кроме травы и однолетних цветов. Все смеялись над тем, что она посеяла траву и покупает овощи задорого в магазине.

Она выходила с книжкой и валялась в гамаке, а рядом ставила столик со стаканчиком кофе. В городе она работала в офисе, а летом отдыхала вот так, потому что вне города другое время – так потом объяснила Женька. Ярику за деревенское время после ее слов становилось стыдно. Как будто их время не заслуживает того, чтобы наполнить себя важным делом.

Все местные любили ходить мимо дома Женьки, заглядывая на участок и здороваясь. Чаще всего мимо проходил Еся и сразу же становился тихим подлизой. Женькина мама дарила ему конфеты, жалела, а как-то даже налила кофе. Говорят, потом и Гудрон тоже пришел пить кофе, но ему не понравилось, потому что несладко.

В один день папа Женьки сколачивал качели, а ее братья нашли на участке странный мох лимонного цвета и сразу же с визгом разбежались. Кто-то сказал им, что этот мох – макушка, и если потянуть – из земли вытащишь голову, а потом и все существо целиком, как гигантскую морковь. Когда вытащишь хвост – существо схватит тебя этим хвостом и утащит в болота.

Женька стала мох изучать и неожиданно позвала Ярика для подстраховки. Хотя подстраховка нужна была самому Ярику: он привычно сидел в стороне и просто наблюдал за всеми. Он не верил в такую ерунду и напоминал себе, что морковь убирают по осени. Но от страха начал задыхаться – из-за ветра казалось, что мох дышит, хотя скорее дышала трава вокруг. Ярик никогда не видел такого же яркого цвета: мир до этого дня был серо-мшистый с синевой, небесной и водной.

– Не надо стесняться, Ярослав, – сказала Женька и как-то по-особенному вздернула подбородок. – Мы никого не обидим, на нас можно положиться. Сколько тебе лет?

– Одиннадцать, – Ярик сделал шаг в сторону Женьки. – А тебе?

– Мы помладше. Так что ты нас охраняй. Если тоже боишься – можно играть. Играть никогда не страшно, ведь это как бы не на самом деле. Понимаешь?

Ярик кивнул, потому что и правда понял, и сразу же почувствовал себя сильнее. Почему бы и не поиграть.

Женька срезала садовыми ножницами мох и рассматривала его, держа на открытой ладони, как раненую птицу. Ярик, понизив голос, предложил сжечь мох, как всегда сжигал тополиный пух, если не видит мама. Женька сказала, что засушит мох, чтобы показать учителю природоведения в петербургской школе. У нее была уже целая коллекция маленькой природы: она собрала ее на берегу.

Мимо них шел Брехун: он удивленно остановился, чтобы посмотреть на Ярика. Какое-то время стоял, а потом побежал так быстро, что через несколько секунд его уже не было видно. Ярик представил, как он рассказывает об увиденном пацанам. Те, конечно же, как всегда, не поверят, хотя, может, Брехун впервые расскажет им правду.

Потом Ярик с Женькой сели рядом на поваленную березу и вместе молчали. Вдалеке собиралась гроза, и ветер усиливался, пахло невыпавшим дождем и опилками. Солнце светило неправильным цветом, вокруг летали пушинки и возбужденно квакали невидимые жабы. Отец Женьки бросил качели и курил на крыльце – отдыхал.

Какое-то время сидели просто так, и Женька рассказывала о своих братьях: когда им страшно – они всех запугивают, и еще страшнее от этого становится им самим. Ярик ничего не понимал из ее слов и зачем-то сделал браслет из палочки.

Вдруг Женька положила ему голову на плечо – просто и незаметно, как по привычке. Ярик так же привычно хотел отодвинуться, но Женькина голова не была обычным прикосновением. Если от прикосновения руки незнакомого человека было тошно, то от Женькиной головы по коже пробегали мурашки, ласково щекоча.

– Хорошо нам сидится, – просто так сказала Женька через какое-то время и расслабленно вытянула вперед длинные ноги. Скинув сандалии, она расправила пальцы на ногах веером. – Здесь, конечно, самое лучшее место на земле: я раньше не верила, а теперь вот верю. Мы обязательно приедем на Новый год, папа говорит – надо найти северное сияние и сфотографироваться, а еще зимой нет комаров и мошек.

– Так зимой все, наоборот, уезжают.

– А мы не как все. Мы приедем.

Женька посмотрела на своего папу: он снова занялся качелями, но яростно кинул молоток в кусты, прокричав что-то матом. Женькины братья стояли рядом с ним, хихикая и толкаясь, и не верили в папину злость.

– Мы будем приезжать сюда часто-часто. Папа любит эти места. А еще тут волшебная церковь рядом, где вместо купола – небо, ты там был?

Тот, что с оранжевым шнурком, поднял футболку и показал всем глупо надутый живот. Другой брат хлопнул первого по животу ладонью, захлебываясь тупым смехом.

– Был.

– А северное сияние ты видел? – Женька вздохнула.

Казалось, что других людей не должно быть, что они здесь по какой-то случайности заблудились.

– Видел.

– И какое оно?

– Изумрудное.

Ярик запнулся, потому что никогда не произносил это слово. Женька заинтересованно подняла голову и посмотрела ему в глаза. Потом достала из кармана маленький игрушечный домик. Внизу домика торчал рычажок: она покрутила его, и внутри заиграла музыка, смазанная и фальшивая, как если открыть музыкальную открытку с уже и не вспомнить какого праздника.

– Такого больше ни у кого нет, – Женька загадочно задвигала бровями и спрятала домик обратно в карман.

Ярик засунул руки в свои карманы: иногда там хранились камушки с дыркой посередине или найденные древние пули, но сейчас было пусто. Не готов. Удивить было нечем. Но он еще что-то найдет.

– Прикол, – сказал Ярик.

Он не догадался сразу, но додумал потом: Женька не хотела хвастаться, она просто показала сокровенное и как будто предложила ему теперь сделать ход.

– Ярослав! – крикнула мама.

Она стояла на дороге – большая и сильная, и встревоженное небо над ней закручивалось в кулак.

– Будет дождь, замерзнешь, заболеешь! Надо домой!

Уже через неделю Женька знала о Ярике то же, что он сам знал о себе.

Ярик начал так: у него было шестнадцать счастливых воспоминаний, семь несчастливых, одно совсем несчастливое и много средних. Женька выставила большой палец и довольно кивнула: счастливых больше. Перед тем как Ярик начал говорить, она надела очки, и ее глаза стали еще добрее. Ярик вытащил из кармана черный блестящий камень.

– Шунгит.

Женька положила шунгит в кармашек розовых шорт и снова приготовилась слушать. Ярик хотел начать с другого, но почему-то сразу же рассказал, что отца нет, хотя он был очень хорошим, не бил, не ругал, а еще водил в горы конные походы. Что в горах он был слишком счастливым, а дома – наоборот, пустым: и безрадостным, и безгрустным.

Что отец всегда ждал чего-то и говорил об этом. Ждал, когда можно будет уехать. Ждал, когда наступит лето. Ждал, когда наконец вырастет Ярик и можно будет его отпустить, а самому уехать в леса, где свобода – навсегда.

Что он водил походы и здесь, и у другого большого озера, Сейдозера, и чтобы туда попасть – нужно ехать в сторону Мурманска, далеко-далеко, а потом еще от ближайшей деревни идти пешком очень долго. Северный ковбой – так называли отца за большую шляпу, громкий свист, сапожища, рыжие усы, за красивое имя Тайсто и белую кусачую кобылу Марфу.

Еще отец говорил, что у Ярика особенная память, фотографическая, что такая же была у прадеда, которого в живых Ярик не застал. Никто, кроме отца, в такую Ярикову память не верил. Прадеда расстреляли за неподходящую национальность, и у отца в старом паспорте тоже была национальность – карел. Хорошо, что теперь паспорта у всех новые.

Ярик рассказывал, а Женька молчала, и Ярик удивлялся, что она не перебивает. Никто еще и никогда Ярика так не слушал. Когда остановился – Женька смотрела с грустным интересом, так и не говоря о своем. Нос у нее был такой маленький, будто не успел еще достаточно вырасти.

Стало страшно: вдруг Женька исчезнет так же внезапно, как появилась. От повисшего молчания Ярик рассказал, что в комнате отца осталось ружье и патроны, но мама не знает, что Ярик копается в отцовских вещах и играет с ними, – это огромный секрет.

– Мне всегда можно доверять, – сказала Женька, наклонив голову вправо. – Никто не умеет дружить так хорошо, как я дружу, и особенно с теми, с кем больше никто не дружит. И секреты я хранить тоже умею лучше всех.

Ярику сразу же захотелось рассказать еще что-нибудь важное, но он отвлекся на жука-носорога. Тот сел на садовое ведро и ходил теперь по кругу, нелепо раскачиваясь.

– А зачем оно вам нужно? – спросила Женька, тоже рассматривая жука.

– Что нужно?

– Ружье. Вы охотитесь?

Ярик сел на корточки рядом с жуком и перенес его на землю. Потом зачем-то стал отрывать клочья травы, подкидывая ее над головой.

– Слива рассказал, что его отец жил в Костомукше, – продолжала Женька, заплетая косичку. – Так он даже в школу ходил с ружьем и отстреливал по дороге зайцев. Твоя мама что, тоже ходит на охоту?

– Она смогла бы!

Трава залетела в рот: захотелось плюнуть, но рядом с Женькой плевать было невозможно, и траву пришлось проглотить.

– Мама говорила, что ей опасно одной, может, поэтому, не знаю, – сказал Ярик. – У нас мало у кого такое ружье, а так выйдешь с ним – и даже если ты слабый, все испугаются.

– А если не испугаются?

– Что?

– Выстрелишь?

– Как не испугаются, если ружье есть? Его как увидят – сразу руки поднимают, без сопротивления… Ты чего?

Женька сняла очки и убрала их, мягко щелкнув футляром. Лицо у нее было серьезное, будто Ярик рассказал что-то ценное. Ярик говорил бы и дальше, но уже было нечего говорить. Он задрал голову и выгнулся еще больше: в небе белые линии от самолета, как перья маминых любимых куриц.

– Выходит, в тебе много боли, – задумчиво сказала Женька. – Во мне тоже. У людей много боли, когда исчезают любимые.

Часто ходили в гости. К Женьке реже, потому что в ее доме орали братья и все в нем было голо и твердо, как на табурете. Может, потому, что дом огромный, на полу и стенах – ни тряпочки, ни ковра. Мебели слишком мало, любой звук – пещерное эхо.

К Ярику ходили чаще – за уютом. Уюта в его доме много, особенно на втором этаже, у отца, потому что тихо. Даже если прислушаться – ничего не слышно: ни голосов, ни шелеста листьев, только жалостливый скрип досок под ногами. Женька, едва поднявшись, сразу же чихала от пыли.

Еще удивлялась тому, что первый этаж вылизан, а второй такой затхлый. Ярик и сам это чувствовал, но выкручивался, что лестница сломана и что мама боится упасть, да и ремонтировать некогда. А про себя думал, что здесь все так и будет стоять – навсегда. Почему? Потому что так надо.

Часто обедали вместе, и мама следила за тем, как Женька аккуратно ест суп и вытирает рот краешком салфетки. Ярик за столом Женькой особенно любовался. Ходил потом и смотрел на мамины вещи, представляя, что все они – Женькины.

Как-то после обеда мама даже подстригла Женьку бесплатно: стригла и спрашивала о чем-то с застывшей улыбкой. Такая улыбка – когда при соседях нужно быть вежливыми, а из рук на пол валится суповая ложка. Ножницы чирикали, блестели на солнце, казались живыми. Мама отрезала Женьке птичью челку, как хохолок – торчком, хотя ей шло, ей бы все подошло, даже кургузая Ярикова панама.

Женька потом мочила челку водой и прятала под пластиковым ободком. Высохшие волоски поднимались к солнцу крохотными антеннами: Ярику хотелось дотронуться до них тоже, но руки деревенели.

Почему-то вместо этого прикосновения он собрал репейника и понацеплял Женьке на одежду и на волосы. Ненавидел себя потом за это до слез, так сильно, что все вокруг давало сдачи, наказывало: и дверная ручка, и запахи, и шум на соседнем дворе.

Гулять разрешали до дикого пляжа у озера с одной стороны, до лесного водопада – с другой. К пляжу ходили через голубой лесок: чаще всего Женька шла впереди, размахивая палкой, а Ярик шел за ее спиной – защищал от зверей.

Хотя оба знали, что звери сюда не ходят, потому что звери живут в чаще, где нет человеческих тропинок. А здесь камни собраны в кучи: говорят, много лет назад тут начинали строить военный аэродром. Свезли зеков, они расчистили территорию, но аэродром так и не построили – в Москве передумали, зеков увезли в новое место.

В две оставшиеся стороны гулять было невозможно из-за валунов, покрытых шерсткой, и мшистых деревьев. Там и правда бродили медведи и оставляли в грязи косолапые следы, а волки оставляли следы-пятилистники. Ярик откуда-то знал, что если лес становится непроходимым, холмистым, то, значит, человек пересек границу и бродит по чужой территории.

Много раз Женька рассказывала, что ее папа мечтает сделать на Сегозере турбазу и разводить на продажу лососевых. Что он продал огромный бизнес и хочет вложить деньги в землю. Когда она говорила о будущем, то сразу же становилась незнакомкой из автобуса, идущего в Паданы.

Женькино время шло по плану, поэтому она загибала пальцы: надо дать работу местным, потому что никто больше так хорошо не собирает ягоды и не знает клюквенные болота, надо оживить эти места, пока они совсем не умерли, не обезлюдели, надо проложить тропы туда, куда человеку не пройти, а еще дать человеку деньги. Алкоголиков лечить, а таких, как Еся, отдать на время лечения в счастливые богатые семьи.

В Паданах родился известный лыжник Терентьев – так нужно сделать в его честь лыжные соревнования. Терентьев катался в карельских варежках на три пальца – так нужно продавать их как сувениры. Здесь так много красивых мест, но почти все они недоступные: ни гостиниц, ни дорог, ни условий. Медведи живут свободно, а люди мыкаются и не могут себе ничего купить. Вот Женькин папа вырвался в люди – и место надо теперь спасать. Все у него было плохо, а теперь стало хорошо – в Петербурге.

Ярик только молча кивал, потому что особо не слушал. Ему просто нравилось ходить по лесу с Женькой, она могла говорить о чем угодно, хоть на другом языке. Когда перед сном он повторял прожитый день, чтобы все получше запомнить, то такие разговоры о будущем выплевывал, словно косточки из вишни.

На перекус останавливались у валуна, залезали на самый верх. Снимали обувь, чтобы та чуть просохла, вешали ее на пушистые ветви деревьев. На валуне из разноцветных лишайников вырисовывались веселые глаза и рот, и Ярик тоже ему улыбался.

В августе здесь всё в бруснике: она дозревала в белом мхе яркими леденцами. Ярик для перекуса брал с собой чаще всего булочку-посыпушку и бутылку молока с ягодным соком. У Женьки в карманах всегда находились конфеты, а нормальной еды никогда не было.

Несколько раз видели лису, и Ярик мечтал, что это отец присматривает за ними. Один раз наткнулись на ученых, работавших в Сандармохе. А однажды встретили заблудившегося жителя из Шалговаары и отдали всю еду ему: тот ходил несколько дней, но грибов не бросил, верил, что все равно выйдет. Вся одежда у него была грязной и уже покрытой ведьминым мхом с деревьев. Борода торчала лопатой и смоталась валенком.

– Когда сделают дороги – и мы будем ходить еще дальше, и люди заблуждаться не будут, – лопая пузыри из жвачки, сказала Женька. – Ты что, хочешь жвачку? Что ты так смотришь?

– Мне жвачку нельзя.

– Почему?

– Пятна пойдут.

– А если не пойдут? – Женька вытащила жвачку изо рта и придавила ее краешком кофты, чтобы не было слюны. – Новой у меня нет, уж извините.

– Спасибо.

Всматриваясь в чащу, Женька вдруг подняла указательный палец.

– Смотри, кстати, вот что придумала.

Она спрыгнула с валуна и стала неожиданно танцевать.

– Так танцует Шакира! – крикнула Женька и стала чудесно трястись.

Ярик засунул жвачку в рот, но жевать не стал. Все деревья наклонились к ним, а за деревьями спрятались любопытные звери, лешие и водяные. Ярик слышал музыку, и Женька танцевала безумно, но в такт, и больше никто, кроме них двоих, точно ничего не слышал и не понимал. В этой внутренней музыке, под внимательным взглядом леса, Ярик почувствовал, что ему нравится быть человеком.

Жвачку он так и не смог ни прожевать, ни выкинуть: спрятал незаметно в карман, а принеся домой, перепрятал. В жвачке поселилось важное воспоминание, и внутри оно было ценным, а в словах ничего не значило.

В праздник коренных народов России приехали репортеры из Петрозаводска – целый небольшой автобус. Местные собрались у библиотеки, чтобы попасть в кадр или просто поглазеть на съемки.

Сама библиотека закрылась много лет назад, но встречаться у нее было привычно: под козырьком приятная тень, чтобы сложить вещи, а напротив – полянка для танцев с зависшей линией Сегозера. Сосны тут стояли ровные, как карандаши, среди них красиво снимать – и почти не видно кладбища и неказистых домов на окраине.

Женькин папа давал интервью где-то в стороне, на фоне черных камней и водорослей. Там плохо говорить: ветер залетал прямо в рот, воровал слова и разрывал их в воздухе. Кто-то из мимо проходящих пробубнил, что еще чуть-чуть – Женькин папа станет тут самым главным. Хоть и чужак, но зато богатый и добрый, жаль правда, что никакой в нем нет силы.

Из окон пахло вареной курицей – от этого запаха урчало в животе, и Ярик сдавливал его рукой. Сидели просто так: Женьку не взяли в кадр из-за неместного вида и майки с голым животом, Ярика – из-за полноты. Есю тоже не взяли: он снова ходил с битым лицом и ко всем приставал. Женька позвала Есю к лавочке, но он только махнул рукой и улыбнулся. Подлиза. Есю явно интересовали репортеры: он принюхивался и крутился, мама бы сказала – ужиком на сковородке.

Для съемки танцевали круугу – закрутили веревку-хоровод, взявшись за руки, плавно ходили друг за другом, огибая деревья. Фоном пел сегозерский хор. Линию замыкала светловолосая Урсула, улыбаясь на камеру, а вели ее серьезные маленькие плачеи. Есина бабушка нарисовала себе помадой красные круги вокруг впалого рта и казалась игрушкой.

Скоро подошел усатый ведущий с микрофоном: на подошвах ботинок у него комья озерной грязи, черные брюки испачканы до самых колен. Так бывает, когда летом для съемок ищут живописное место.

– Низ, помнишь, не снимай, – крикнул ведущий оператору и встал на фоне поющих и танцующих. – Так нормально?

Оператор поднял большой палец, а потом, хлопнув комара на шее, с сомнением покосился на Есю, вылезшего из кустов.

– У Урсулы интервью берите! – крикнул Еся, пытаясь перекричать пение хора. – Она у нас ведьма – видишь, шепчет? Беду вам кличет! Птички прилетят скоро, будут зыркать, кого в гроб звать! Дашь мне сто рублей – уговорю не шептаться!

Ярик покосился на Женьку: та рассматривала какие-то наклейки с певицами, но свернула их трубочкой и спрятала в карман.

– Отойди, – неуверенно сказал оператор и устало закатил глаза. – Вот рыжих тут – жопой жуй.

– У-у-у, ну смотри, пельмешка, придет твоя калма с кладбища!

– Что за калма? – тихо спросила Женька.

– Это если в бане не попариться после похорон, то пристать может… – шепнул Ярик. – Пролезет в дом, как комар.

Женька в ужасе округлила глаза.

– Но мама не верит.

К соснам слетелась стая маленьких запыленных птиц: Ярик часто подмечал их летом в деревне.

– А мертвых видно в камере? – Еся подошел к оператору еще ближе, но тот делал вид, что не замечает. – Тут, если через камеру присмотреться, весь воздух вокруг – как кисель, в мертвецах.

Ярик устало посмотрел по сторонам. Надо уходить. В голове – не кисель, а выцветшие ягоды из компота. Так случается всегда, когда съезжаются горожане, а Еся начинает их донимать.

– Круугу ведь и мертвые пляшут, просто мы их не видим! – Еся деловито сел на корточки в метре от камеры, расставив по сторонам коленки. Хор отдыхал не вовремя, как всегда, и вокруг стало тихо, как в снежной крепости. Только птицы чирикали, летали над Есей туда-сюда. – Крууга без начала и без конца! Мертвые впереди ведут, мертвые сзади. Крууга круглая, как луна, просто ту ее часть мы не видим, слыхали такое? Мне так бабуля моя говорила, а она все знает – вон она у вас, видите, самая расфуфыренная? А я не хочу с мертвыми танцевать. Лучше в сторонке постою! На фиг надо – у меня жизнь будет длинная. Не то что у вас. Жизнь любит сильных, жизнь жрет слабых, а?

Ярик посмотрел на Женьку: она испуганно округлила глаза и открыла рот, и на языке у нее сидела жвачка.

– Пойдем отсюда? – спросил Ярик, пытаясь голосом показать безразличие. – Нечего тут делать…

– Я тебе все-таки сейчас вломлю, – раскрасневшийся оператор сделал вперед резкий шаг и застыл. Ярик всегда чуял, когда кто-то рисуется: оператор – не Шварценеггер, конечно, да и даже не Дукалис, и оружия у него нет. С оружием так не краснеют – бьют бледно.

– Ну давай, давай, – радостно оскалился Еся и вскочил на ноги, почти выпрыгнул, как из волшебной коробочки. – Подходи! Камеру поставь на нас – заснять, как я тебя бить буду… Думаете, боюсь вас, палочки «Твикс»? Хочешь зубастым ходить – убегай!

– Господи, почему никто не вмешивается? – захныкала Женька.

Еся пошел на оператора – хоть и был в половину его роста. Началась возня: кто-то крикнул, и сразу же появились соседские мужики, оттащили Есю к дальним кустам.

– Круугу правда мертвые танцуют? – снова спросила Женька испуганно.

– Конечно, – Ярик ответил, а потом только понял, что снова сказал неправильно. – Но это же хорошо, что они с нами? Да и чего ты Есю слушаешь? Он денег хочет, всегда к городским лезет…

– Ой не хорошо, Ярик, не хорошо, как может быть хорошо? Вдруг живые и правда с мертвыми? Не отпускают? Получается, что там и мой старший брат, я думаю о нем, часто-часто думаю. И мама о нем думает и постоянно хочет о нем рассказать что-то, вспомнить…

Ярик осторожно отвел взгляд от Женьки: ведущий достал из кармана бумажник и вытащил сто рублей.

– Он сильно болел, очень сильно, – продолжала Женька. – Может, и он за нами так ходит? Может, и он тут танцует, раз у него кровь карельская? Я однажды нашла у мамы его ботиночки, почему она их хранит, зачем они ей?

– Я не знаю зачем… – Ярик куснул губу: и дураку ясно зачем.

Еся снова подошел поближе – за деньгами. Тут и там хлопали комаров и мошек: они явно слетелись на съемки, как на большой обед.

– Комаров терпите, не хлопайте! – крикнул кто-то из репортеров. – Танцуйте!

– Пойдем отсюда? – Ярик для самого себя неожиданно протянул Женьке руку. – И мертвых никаких нет, не бойся. Они в Манале[4] – и все у них там хорошо. Зачем им тут танцевать?

Женька взяла Ярика за руку, но быстро отпустила. Ее рука была такой мягкой, какой Ярик никогда не трогал.

– Мир злой, – сказала вдруг Женька, остановившись и уперев руки в бока, как мама. – И Бог тоже злой, раз допускает такое.

– Ты так лучше не говори. Разве можно так говорить?

Какое-то время шли молча: Женька ускорила темп, и Ярик с трудом поспевал.

– Почему пацаны тебя не трогают? – спросила вдруг Женька. – Еся на всех огрызается, а нам ничего не сказал. В Питере бы тебя обзывали, почему здесь нет?

– Так пусть только подойдут, – Ярик зачем-то потер правый кулак о живот. – Знают, что по зубам дам…

– Ну уж…

Женька какое-то время молчала, шла просто так. Видно было, что о чем-то думает: Ярик боялся мешать, только заглядывал иногда ей в лицо.

– Когда я вырасту, – наконец сказала Женька, – сделаю здесь и детдом, и школы, и какие-нибудь кружки. Будем исправлять, бороться – как можем. Тогда не будет ни хулиганов, ни сирот, а бедным мы будем раздавать еду и деньги. Еся будет спокойным, потому что родители у него перестанут пить. Гудрона отдадим на перевоспитание. И всюду можно будет ходить свободно. Мертвые уйдут. Танцевать будут только живые – и не такие грустные, как сейчас, и без комаров! Умирать будут только от старости – в сто с лишним лет. Ой, ты смотри, еж, еж!

Ярик посмотрел в кусты: непонятно, почему ежи вызывают у девчонок такую радость. Даже мама ищет у них всегда нос и хвостик. Женька сняла кофту и посадила в нее ежа.

– На тебя похож, – улыбнулась Женька, и Ярик пнул ногой лежащий на дороге голыш. – Отнесем домой, накормим. Выпустим в лес.

– А он здесь живет. Я этого ежа давно уже запомнил, в лицо. Он тут каждый вечер ошивается…

– Так ему в лесу куда лучше будет, там – свобода.

– Нет.

– Что нет? – Женька перестала улыбаться.

– Пусть он сам решает, – Ярик чувствовал, что краснеет так же, как оператор, как еще никогда не краснел. – Он тут живет, а в лесу ему хуже.

– Не понимаю тебя.

Ярик почувствовал, что снова сказал неправильно и надо переговорить.

– Делай, как хочешь.

Весь вечер потом был мягко-розовым – следы варенья в тарелке манной каши. Завернувшись в пуховый платок, Ярик скрутился в протертом кресле и не мог никак устроиться удобно. Было новое, взрослое ощущение беды: в груди сидело что-то и билось – мерзкая птаха, просящаяся наружу.

На другой стороне деревни грустно пела певица Мария. На косогоре специально для нее сделали небольшую сцену: Мария пела на фоне неба, а выдохшиеся после танцев люди слушали ее, развалившись на маленьких тюках сена. Скоро Мария уедет вместе с милиционером Славиком – ее мужем, и некому будет петь.

Ярик открыл окно пошире и нашел взглядом маму, ее голова в белой кепочке торчала из малинника, но спокойнее от ее вида не стало. Она беззвучно подпевала, потому что тоже знала грустную песню Марии.

Ярик скинул платок и через окно выбрался к малиннику. Открыл уже рот, чтобы спросить что-то важное, но не успел.

– Малинка вся уже налилась красным, – сказала мама, засыпав ему в открытый рот полную ладонь ягод. – Значит, белые ночи заканчиваются и дело к осени, Пирожок.

Мария затихла. Ярик дожевывал, сидя на ступени крыльца, а после пил чай со смородиновыми листьями и мятой. Клоп, потревоженный мамой в малине, теперь сердито бодался с небом. Ярик переложил его на листочек и вернул обратно в малину.

К концу недели наступила такая погода, когда пора уже надеть шапку. Ветка дерева у окна спальни, раздевшись, превратилась в веник черной ведьмы и стучала в стекло. Часто шел дождь, и страшное болотце в углу участка в одну из ночей покрылось мягким льдом. В нем замерзли насекомые: Ярик пытался отогреть их большим пальцем, но не вышло.

Женькина семья возвращалась в Санкт-Петербург: он казался городом из мультфильма. В нем не было ничего карельского: снег там похож на сахарную пудру или сладкую вату. Люди ходят в красивой одежде и улыбаются, потому что в их городе всегда праздник. Кругом магазины, школы, кружки, в Петербурге все заняты делом и бегают туда-сюда. Только вместо лиц у людей размазанные облачка: как Ярик ни старался – лица не получалось придумать.

Ярик представлял Невский проспект в магазинах и каруселях. Он приедет туда на черном поезде, спустится на ледяную платформу, а поезд фыркнет и поедет дальше – через закрученные снежные узоры. Ярик поставит кожаный чемодан у ног в блестящих ботинках и посмотрит по сторонам, а потом со спины его напугает Женька. Она всегда умеет подкрадываться незаметно. Ярик повернется к ней – и в небе над ее головой разлетится зеленый салют.

– Привет, Ярослав, – скажет Женька. – Я на все, что ты только скажешь, согласная.

В простуженное августовское утро мама с трудом застегнула на Ярике тесную куртку. Потом заставила надеть резиновые сапоги на толстый носок, который скатывался и застревал где-то под пяткой. Они пошли собирать ягоды на угрюмые болота: мама – с грабилкой, а Ярик – с гигантской корзиной. Капал дождь, и ясно было, что он скоро превратится в снег, а между ничего больше не будет ни хорошего, ни плохого.

Деловые утки готовились к тому, чтобы улететь, куда потеплее. Людей не было: только Гудрон прошел с каким-то мешком – Ярик опустил глаза. Наворовал, наверно, чего-то к зиме… Милиционер Славик уехал – можно вот так воровать.

Мама ягоды собирала, а Ярик только давил их пальцами. Он, может, и хотел бы что-нибудь сделать, чтобы не давить ягоды, но пальцы были главней и крушили все слабое, что в них попадало.

Вечером мама запретила идти куда-то за плохое поведение. Мир вокруг стал похожим на набухший водой серый гриб. Ярик скучал в комнате отца и черничными руками рисовал чудовищ, посматривая иногда в окно. Проскрипел ржавый велосипед Сливы – зимой Слива церковь не посещал, молился дома, поэтому к концу лета ездил чаще обычного. Проковыляла плакальщица Ирма – ее палка тонула в грязи, зато краснел платок – Ирма говорила, что красный цвет заметнее Богу. Родители Урсулы возвращались с вахты, покачиваясь от сильного ветра. Соседка Галя прошла с корзиной красивых грибов, но без радости.

Женька подошла к забору позже всех и спряталась за старый колодец. Видно было, как она надевает очки и высматривает. Ярик сразу же открыл окно и спустился через крышу крыльца, как был, в домашних тапочках и маминой вязаной кофте. Спустился сбоку: знал, что мама всегда засыпает перед холодной грозой. Она и правда спала, расслабленно раскинув руки, уложив голову на плюшевую таксу.

Следом за Яриком вылетели рисунки: Ярик собрал их наскоро и спрятал под садовые кирпичи, но какие-то рисунки поймать не успел, и они так и полетели тихими чайками.

– Я думала пойти к пляжу, – сказала Женька, когда Ярик подбежал к ней в ожидании услышать что-то совсем другое. – Мне сегодня рассказали, что не поймали рыбу, потому что ее подъели русалки. Но я не знаю, как тебе идти туда вот так, нехорошо…

Ярик молчал и искал подходящие слова, но найти их не мог. Нужно было, чтобы Женька сказала что-то важное, но она все говорила мимо.

– Ты в тапочках. И в этой кофте…

– И что? Что с того?

– Я думала, тебе понравится про русалок, – это же шутка.

– Я не буду искать русалок! – Голос не слушался, становясь похожим на писк Женькиного младшего брата. – А в тапочках мне нормально, уж куда лучше, чем в сапогах!

Они пошли к озеру: от серости все дома выглядели старыми и сутулыми, а с их крыш капали слезы. Казалось, что в окна смотрят соседи, чтобы потом все разболтать или посмеяться – хоть чем-то себя повеселить.

На дороге у болота лежало гнездо с птенцом, и птенец выглядел переросшим. Женька хотела взять его с собой, но на деревьях зло закричали птицы, да и сам птенец зашипел. Ярик накручивал и накручивал пуговицу маминой кофты, пока пуговица не оторвалась, не упала на землю, и тогда он принялся накручивать следующую. Деревья ворчливо шелестели и скидывали листья. Ветер дул прямо в лицо, плевался каплями – как будто из вредности, и только в Ярика.

– Так чего ты такой сердитый? – Женька была в капюшоне, и ее лицо выглядело картинкой, вырезанной из журнала. – Моя мама говорит – «наэлектризованный»… Ну не хочешь искать русалок – так идем просто так. Ну плохая погода, и что с того? Кстати, а что у тебя с руками?

Ярик угрожающе поднял черные руки.

– Чернику давил! – снова писк.

– В сахаре?

Ярик сжал кулаки.

– В лесу.

– Мама говорит, что чернички уже мало в этом году, вообще хороших ягод мало.

– Места надо знать, а вы, не местные, не знаете, мы ягоды ведрами гребем!

Ветка мокрого дерева хлестнула Ярика по щеке. Женька вышла вперед и так и шла до воды, не оборачиваясь.

У волнующегося темного озера Женька сердито собирала шишки для школьных поделок, а Ярик достраивал шалаш. Строительству шалаша учил отец, хотя почти все тогда делал сам, а Ярик только надевал его шляпу и кидал в воду камни-блинчики.

Упавших деревьев, к которым можно было бы приложить ветки, не было, поэтому пришлось строить по-другому. Еще в июле Ярик воткнул четыре ветки прямоугольником и положил несколько горизонтальных веток поперек, а потом отвлекся на что-то. Тогда казалось, что шалаш строить очень легко, а теперь ни одна палка не слушалась.

Шалаш стоял на возвышении, а вниз от него – ступень берега и закрученные песочные ленты. Ярик собирал, ломал ветки, и стало жарко: он разделся до футболки, закатал брюки и снял носки с тапочками. Женька то ходила вокруг, то садилась рядом, надевала очки и наблюдала за Яриком. Когда она смотрела – все особенно валилось из рук.

– Почему всё вот так, почему? – Ярик ругался на самого себя тихо, чтобы Женька не слышала. Горло драло, но нужно было сделать хоть что-то.

Шалаш выглядел хлипким, дрожал от ветра. Ветки приходилось собирать голыми руками, Ярик расцарапал себе ладони. Заноза воткнулась куда-то под ноготь большого пальца – Ярик, вздрогнув от боли, оступился, завалился и рухнул на шалаш спиной. С таким же звуком на пол вываливаются из коробки деревянные скучные фигурки.

Может, тогда в голове все и застучало впервые, затикало. Гигантские часы, которые отмеряли, подсчитывали, напоминали. Ярик вскочил и со всей силы стал закидывать ветки в волны. Палец болел, Женька кричала что-то, но часы были громче ее голоса. Когда закончились ветки – Ярик стал кидать камни, хотелось выкинуть в воду весь берег.

– Дурак! – прорвался через шум воды Женькин голос. – Успокойся! Я сейчас уйду!

Ярик поднял камень и ударил им себе прямо в лоб. От этого стало легче, но вдруг перестало хватать дыхания – Ярик плюхнулся на холодный песок. Ногами попытался достать до воды, но так просто было не дотянуться.

– Дурак! Ты такой же, как Еся! Такой же деревенский дурак!

Озеро смеялось, волны поднимались всё выше. Мамина кофта валялась на песке – мертвая мохнатая рыба. Ярик почувствовал, что провинился и что если вода унесет его – то поделом. Голова трещала, пульсировала. Место удара ощущалось так, будто кто-то давил в лоб острым указательным пальцем.

Женька стояла у леса, потом развернулась к нему спиной, но никуда не пошла. Вернулась и осторожно села рядом, положила Ярику руку на лоб. Заставила его сесть на бревно, сняла свою куртку и накинула ее на Ярика.

– Надо идти домой, – сказала Женька очень тихо. – Ты заболеешь.

– Я все испортил.

– Все равно шалаш нужно было строить дальше, в лесу, а не у воды…

– Все сломал!

– И все выкинул… Я думала, что ты тихий и добрый, – Женька убрала руку и спрятала ее в карман. – А ты вот какой. Ты меня напугал.

– Я всегда все порчу! – Ярик отвернулся. – Почему ты уезжаешь?

– Что?

– Почему уезжаешь?!

Женька достала платочек и вытерла нос. Ярик перевел взгляд от волн к расплывающейся Женьке: от холода нос у нее стал острым. Он хотел, чтобы она положила ему голову на плечо, – как тогда, когда познакомились. Чтобы вытащила из кармана что-нибудь ценное и спросила бы потом, что не так.

– Я приеду на Новый год, – сказала она.

Ярик слегка коснулся рукой головы – на лбу раздувалась шишка. Голова показалась чужой. Взглянул на Женьку – она смотрела на него теперь по-другому. Глаза стали другими: незнакомыми, непривычными. Лениво из-за тучи вылезло солнце – все вокруг стало розовым.

– Мы нарядим красивую елочку, а папа будет Дедом Морозом. – Продолжила Женька точно таким же голосом, которым говорила со своими братьями, а с Яриком никогда так не говорила. – Что тебе привезти?

Все было не то, все не то – нечего привозить. Хотелось только так, как было раньше. Мерзкая птаха вырвалась из груди, хотя сделала вид, что вылетела из леса. Криво пронеслась над берегом, размахивая мелкими крыльями. Влетела в луч солнца – на миг стала красной. Полетела в сторону озера – пускай летит, не зная, как приземлиться. Когда ее накрыло голодной волной, внутри стало пусто и просто.

– Лего, – ответил Ярик. – Привезите мне лего.

За семейным столом Тома всегда сидела слева от бабки, перед мисочкой с малосольными огурцами. От разваристой картошки к потолку поднимался пар.

Рядом – окно, в него можно смотреть на тяжелые облака и заводские трубы. Когда летом окно было открыто, вся пыль от завода летела на стол, и никто, кроме Томы, не замечал этого.

Местный дворник с заячьей губой как-то выдал, что в пыль превращается бессмысленно прожитое время. Больше дворник ничего особо и не говорил, только плевался и кашлял. Все обсмеяли его, а Тома эти слова запомнила: в конце концов, о пыли дворник должен знать больше всех.

За семейным столом сидели только женщины, ловко опрокидывая рюмки. От их рук пахло укропом, а от волос – поселковой дорогой. Пили за любовь, за семью и за деньги. Всю жизнь Томе хотелось выйти из-за стола, казалось, именно стол приносит беду, указывая: сиди, пугало, здесь твое место.

Уехать бы, убежать от этого «здесь» на самый край света. Взять с собой старшую сестру Катю, осеннее пальто с хлястиком и острые парикмахерские ножницы. На краю света будет счастье – ведь счастье измеряется расстоянием: чем дальше от семейного стола – тем счастья больше…

Но здешняя пыль навсегда оставалась тенью: между глаз, возле губ и в сердце. Пыль приносили с улицы домой, возили ее под языком, как в кармане, куда бы ни убегали. Больше здесь ничто не держало: Катя подшучивала, что в городочке отсутствует гравитация.

Но во сне Тома часто летала: в ее теле не хватало такого веса, который был у всего земного. Пролетала над зданием завода, где, как в муравейнике, копошились люди. Двигались шестеренки, скрипели рычажки, из труб тянулся белый пар – земля курила.

Зато летом по выходным Тома и Катя сбегали на дальний пруд-блюдце. Ждали желтый автобус № 1 на остановке, обклеенной объявлениями от земли до крыши. Ехали мимо горбатых домишек и вечно закрытой ярмарки, выезжали за высокий забор с кудрями колючей проволоки.

Уже на конечной остановке по небу быстрее двигались облака, Тома выпрыгивала из автобуса и бежала, размахивая руками. Если забраться на холм, посмотреть издалека – городочек казался слабым, собранным из бракованного конструктора.

У пруда Томе нравилось заглядывать в цветы и рассматривать их сердцевину. Родиться бы Дюймовочкой, питаясь не пылью – пыльцой, а после улететь на изумрудном жуке в сторону неба… Улететь, улететь и больше никогда не приземляться.

Тома говорила, как хочет улететь, но Катя слушала ее невнимательно, грызя ногти, ковыряя дырочки в свитере. Может быть, ее и так все устраивало, ведь Катя смогла бы жить даже в мятой коробке. Один раз только сказала, что городочек и семейный стол Тома увезет с собой вместе с пылью, а никакого края света не существует, как не существует ничего, чем человек себя утешает.

Тома заспорила, а Катя уже и не отвечала: только делала вид, что слушает, и смотрела в какую-то дальнюю точку. Катя умела равнодушно спорить, ей не нужна была никакая победа, так что она всегда оставалась в выигрыше. Поэтому договаривала Тома уже дома, над унитазом, а высказавшись, нажимала кнопку слива.

Но у пруда-блюдца сестры радостно сбегали на маленький пляж с прохладным песком. В песке стояла старая лодка, в нее скидывали одежду и вещи. Несколько раз хотели сдвинуть лодку в воду, но она не поддавалась, застряла намертво. Катя шутила, что лодка стала обратно деревом, и Тома жалела деревья, что те не могут выбрать другую землю. В итоге на лодку махнули рукой, испугавшись, что та совсем развалится.

Тома купалась, фыркая от удовольствия, доставая до дна, собирала в кулак песок и поднимала наверх. Над водой кулак оказывался пустым: песок не хотел подниматься. Переплывала на другую сторону: во влажной грязи можно было найти аммониты.

Закрученные спиралью, перламутровые, они блестели монетками, брошенными на счастье. Кто-то объяснял Томе, что много миллионов лет назад здесь было большое море, в котором они плавали живыми и свободными, а потом окаменели. Тома сердилась: тут все лучшее произошло тогда, когда людей еще не было.

Катя чаще всего заходила в воду только по колено – холодно, а потом сидела в лодке, как рыбак, зажав неподвижные руки с веслами-невидимками.

– Хочу уехать туда, где лодки не стоят в песке! – Снова и снова рассуждала Тома, заворачиваясь в обрывок простыни вместо полотенца. – А плывут по прозрачной воде, и вокруг воды – лес и горы!

Она разложила на краю лодки найденные аммониты, чтобы те просохли. Пруд-блюдце наполнился солнечным светом – в нем теперь самое важное, а больше ничего в мире нет.

– И что ты там будешь делать? – Катя засунула палец в рот и куснула ноготь: мало что раздражало в ней больше. – Это, значит, в деревне жить, а в деревне жить тяжело, коровам хвосты будешь стричь, работяжка?

– Не грызи ногти!

– Я и не грызу.

– Ты грызешь! Я все слышу!

Тома накинула простыню на голову и отвернулась. С Катей невыносимо было говорить, невыносимо молчать, а иногда и смотреть на нее невыносимо.

– Открою свою парикмахерскую, – буркнула Тома спиной. – Для людей! Буду хозяйкой.

– А еще?

– Выйду замуж за красавчика, – Тома вернулась к лодке, покачивая бедрами, и достала из кармашка скинутого платья горстку семечек. – Чтобы он меня носил на руках и любил так же сильно, как я его буду любить.

– А еще?

– Сыночка рожу.

– А зачем?

Тома щелкнула семечкой и звучно плюнула шелуху почти в Катю, но та даже не моргнула.

– Мужа буду любить! Дом свой буду любить! Подоконник весь у меня будет в фиалках! Кашпо будет. Этажерка! Буду мамой самой хорошей, потому что знаю, как делать не надо…

– А так что, можно? – Катя взяла один из аммонитов, но он сразу же рассыпался в ее руках. – Блин, ну столько миллионов лет держался, а тут…

Тома посмотрела на городочек: от него всегда дул такой сильный ветер, что текли слезы и краснели глаза. Над городочком клубился дым, а здесь небо легчало, как марля, и его подпирал холм – зелено-выцветший коврик, по которому гуляли коровы. Солнце спряталось за тучу, но его отражение запуталось и осталось в пруду – вслушивалось.

– Коровы целуют землю, – с улыбкой сказала Катя и кивнула куда-то в сторону горизонта.

Тома удивленно открыла рот: всегда, каждый раз, когда она привыкала к тому, что ее старшая сестра – наглая, выросшая и чужая, Катя сразу же показывала нежное место.

– Стихи иди попиши, – отвечала Тома и садилась с ней рядом в лодку. – Дура.

Каждая женщина в семье приносила пользу, но больше всех пользы было в Томе. Самая младшая, а какая умница: учится и в школе, и на курсах для парикмахеров, вечерами подрабатывает, еще и деньги приносит в дом, а сама почти ничего не просит.

Сил столько же, сколько было у бабки: та, правда, стояла на заводе так много, что ноги на пенсии не поместились в домашние тапочки. Но лучше стоять, чем лежать, как отец-бездарь пролежал, пока не спился совсем, окончательно.

Мастерил ажурные филигранные подстаканники – вся антресоль в этой филиграни, а в простой жизни так ничего и не накрутил. Подстаканники бесплатно не отдашь – жалко, за настоящую цену никто не покупает, а дома никто ими не пользуется. Только Тома каждую весну доставала подстаканники и протирала их хлопковой тряпочкой.

Тома появилась, потому что понадобилась: необходимого вида и со вложенным знанием, как надо. Стала жить так, как работают на заводе, то есть строго следуя инструктажу – во избежание травм и несчастных случаев на производстве. Пыталась заработать любовь послушанием, но росла от этого только польза – что-то противоположное от любви.

Мать говорила, что Тому родили, чтобы ухаживать за Катей, ведь у всего должна быть задача. Катя родилась щуплой, с голубенькой венкой на лице: часто болела, билась в припадках, после которых не могла идти ни в сад, ни в школу. Кате нужно было время взрослых, но кто тогда будет работать?

И дома с Катей было хорошо – плохо было на свободе. Катя вела себя, как бродячая кошка: подкрадывалась к незнакомцам, втягивала щеки и смотрела жалостливо. Незнакомцы разглядывали Катину голубую венку, давали деньги, конфеты или печенье, а иногда просто гладили по большой голове, с извинением улыбались. Катя сразу же нападала, плевала маленькую каплю слюны на асфальт – большой не было. Потом жаловалась сгорающей от стыда Томе, что это не то, что ей нужно, но что на самом деле нужно – не говорила. И так было неправильно, некрасиво, вот и бабка сердилась: ноги ходили неважно, голос до смешного каркал, поэтому в наказание она снимала могучими руками дверь с петель. Уносила дверь, пока сестры не заслуживали уединение.

Мать Катю за попрошайничество лупила, а Тома, прислушиваясь, сгорала по чуть-чуть от жалости и того, что, значит, не справилась. Уберечь Катю не получалось ни от жестокой улицы, ни от жестокого наказания – всюду мимо. Уже в средней школе Катя ответила: обгрызанными, едва заметными ноготками расцарапала матери лицо и руки, а бабкину дверь заколотила гвоздями.

В городочке нельзя было плакать открыто, люди здесь плакали, спрятавшись в церкви. Церковь стояла за самым дальним заводом – маленькая, покрытая копотью. Тома копила слезы неделями и выпускала их в самом темном церковном углу. Со старых икон на людей смотрели внимательно, а слезам всегда нужно, чтобы их кто-то видел. Под потолком, в радости, красные серафимы – после слез Тома улыбалась им и возвращалась домой.

К окончанию школы Тома совсем перестала справляться: когда мать и бабка ложились спать, Катя выбиралась на улицу. По морщинистой дороге шла все к тому же желтому автобусу № 1: и на остановке, и в автобусе сидели мужички, опустевшие к ночи после рабочей смены. Катя смотрела на них тем же голодным взглядом, выжигала искру в их пыльных мозгах и вылавливала одного – для развлечений.

Они пили на лавочке у табачного ларька, а после елозили в траве под рваной тенью деревьев. Возвращаясь наутро, Катя шептала об этом Томе на ушко и показывала исцарапанную спину. В волосах у Кати было так много пыли, что она казалась седой.

Но в городочке все появлялось по плану и во всех жителях была особенная польза. В Кате польза тоже присутствовала: она носила в себе все грехи. Каждый заглядывал в Катю и видел то, чего очень боялся.

Первой в доме просыпалась бабка: измаявшись бессонницей, она громко кашляла и кряхтела. Раскрывала все шторы и шла проверять Катину кровать. Если Кати не было – бабка начинала охать, а все подхватывали, включая заспанную Тому. Вся семья жаловалась на то, какой уродилась Катя: бестолковой, своенравной, дикой. В кого же она такая, в кого?

Только шляется где-то: не учится и не работает, днем не выгонишь из дома, ночью не загонишь. Сопьется потом, как отец, дочь рыбака – рыбачка.

– Что я лежу, что вы ходите – нет никакой разницы, – Катя переворачивала карандаш и остатком ластика стирала ответы в кроссворде.

Стерев, заполняла заново, пока Тома гремела посудой, чтобы не слышать ни слова. Терла, терла ржавую сковороду: Катя злила, пугала, мучила, но в ее безразличии ютилась сила. Катя охотилась, как зверек, обмазывалась пылью земли для защиты. Тома покрывалась пылью бессмысленного времени, а существовала лишь потому, что другие люди были ею довольны.

Догремев посудой, Тома ложилась на кровать и от усталости не могла пошевелить даже пальцем. До церкви нет сил идти, глаза – пустые русла, изголодавшиеся по воде. Как-то Тома закрыла глаза – увидела широкую сильную воду. Взлетела: поднимаясь над чужим городом, лениво сосчитала человечьи шапки. Потом – вдоль воды и над полем, щекоча живот кончиками травинок. Касаясь ладонью овечьих спин, собачьих затылков, легкая, как пушок одуванчика. В горы: на вершинах буйно цвели свободные фиалки, вырвавшиеся из домашних горшков.

Очнувшись, Тома перебрала отцовские подстаканники, протерла ласково тряпочкой и разложила на солнце.

– Школу закончила, молодец, а дальше что? – Мать села рядом, положив ногу на ногу, и рассматривала Томино удовольствие.

– Стричь буду.

– А на завод?

– Не хочу.

– Понятно, – тихо сказала мать. – Никакой он тебе не отец. Катя от отца родилась, а ты – нет. Он на второй раз уже был негодный.

– Надо же, а кто мой отец? – спросила Тома, засмотревшись почему-то в зеркало.

– А никто. Непорочное зачатие. Или почкование: от женщины – к женщине.

– Понятно, – Тома сняла постельное белье с сушилки, понесла его гладить, а к филиграни так больше и не вернулась.

Запомнила отражение навсегда: тело у нее человечье – крепкое, здоровое, а глаза коровьи. На своем же пододеяльнике прожгла дырку размером с копыто.

На бабкин день рождения 1 мая мать открыла все окна. Приехали подруги бабки, принесли дорогое печенье в жестяной банке и букет ландышей. Ландыши поставили в вазу: комната запахла весенним лесом, нагретой солнцем смолой. Одна из подруг вытащила из клетчатой сумки аккордеон, положила его на Томино место, за стол.

– Посидит пока тут, отдохнет, родимый.

Разлили первые рюмки – в шутку налили и аккордеону.

– И телевизору налейте! – засмеялся кто-то.

Сама Тома села на подоконник и стала разглядывать горизонт. На закате он был шершаво-рыжего цвета, заводы повзрослели вместе с Томой, стали шире и выше. В шерстяном небе светилась крохотная дырочка: если много работать – можно выскочить в нее и родиться заново. Тома посмотрела вниз: или забраться повыше и прыгнуть. Вдруг в следующей жизни повезет куда больше, и она родится не почкованием, а от бескрайнего озера.

За спиной выдохнул аккордеон, одна из подруг тихонько запела песню – сначала нужно размяться.

– Тома, ну ты не свались-ка, пугало! – крикнула бабка. – Чего на окне сидеть?

Тома выглянула еще дальше. Под окном розовела ее любимая яблоня: та не давала яблок, но каждую весну покрывалась цветами, скидывала вокруг себя лепестки. Каждый, кто проходил мимо яблони, останавливался, чтобы ею полюбоваться. Лица людей, любующихся деревом, сразу же становились добрыми. Даже дворник подметал лепестки по-другому.

Тома присмотрелась: к весне он отрастил большие усы, но из-за заячьей губы казалось, что усы у него растут на зубах. В петличке мышиного пиджака – цветущая веточка. Если Тома рухнет из окна и будет лежать рядом – дворник уберет ее так же, как лепестки.

– Нет, ну опять у нее руки во рту! – бабка хлопнула ладонью по столу. – В детстве недодали соску…

Аккордеон затих, и Тома обернулась: Катя задумчиво вытащила изо рта руку, но как только бабка отвела взгляд – снова вернула руку в рот.

– Яблоня цветет у подъезда, Томочка? – мягко спросила мать. – Я каждый год пропускаю.

Мать ходит мимо цветущей яблони с завода домой туда-сюда уже неделю, так ее и не увидев. Тома кивнула и слезла с подоконника, села за стол.

– Райские сады, – сказала бабка, пристально глядя на Тому. – Такая у нас красота.

– В соседнем городочке-то, в Чегодыме, угольные шахты, так там снег черный, козы черные, дома черные, цветы тоже… А у нас – город-сад.

– Споем? Надо что-нибудь про любовь.

Тома расправила складочки юбки. Кто-то из соседей заработал дрелью, все сердито прислушались. Мать цокнула языком, и за столом наступила тишина: если сейчас не сказать, то уже никогда не скажешь. Сначала все будут петь. Потом мать встанет и уйдет на кухню за новой бутылкой, бабка начнет охать, сосед загудит дрелью, а к следующей тишине разговаривать о серьезном уже будет невозможно – пьяными включат телевизоры, растекутся по диванам и креслам… Побежит время, Тома подрастет, станет такой же, как мать, а мать станет бабкой. Душа без смелости не живет, переходит только из матрешки в матрешку.

– Мы с Катей хотим уехать, – тихо сказала Тома и выпрямила почему-то спину. – Я скопила немного денег. Мы поедем в пансионат – на Волгу. А после я куплю себе этажерку с фиалками. А горшки я хочу поставить в кашпо. А платье хочу лимонное.

На бабкином мягком лбу от удивления собрались морщинки. Где-то на уровне переносицы они завязались в плотный узелок. Мать продвинулась на самый краешек стула и застыла: вот-вот упадет.

– Как уехать? – спросила она. – А мы?

– Куда?

– Бог мой!

– Зачем?

– А фиалки тебе зачем? За ними ухаживать нужно умеючи.

– Лимонный цвет зеленит!

– Почему с Катей?

– Катя не заслужила…

– А кто будет следить за квартирой?

– А убираться?

– Здесь же все есть, что тебе вообще еще надо?

– Это в Чегодыме вот…

– А деньги чьи? Наши, получается, деньги? То есть нам голодать – вам отдыхать?

– Вот уж рыбачки, это все филигрань… Где филигрань, там и фиалки, и мать брошена.

Тома прикрыла глаза, набрала побольше воздуха. Ухватилась пальцами за коленки, словно именно в них хранились желания.

Уже много раз парикмахер Елена Сергеевна рассказывала Томе о пансионате на дивной реке Волге. Родственники Елены Сергеевны пускали в номера пансионата за полцены: в ту его часть, что была закрыта на ремонт из-за аварийного состояния. Елена Сергеевна уверяла, что номера очень чистые, хотя Томе было все равно, куда ехать. Там та самая Волга – много-много воды, не видно другого берега, лес вокруг, а еще разные птицы. Все то, что Тома видела только на картинках и иногда перед сном.

У Елены Сергеевны розовые щеки, смеющийся внук, работа не на заводе – так для Томы выглядели доброта и сила. На путешествие Тома откладывала деньги по чуть-чуть, с самой первой зарплаты, когда еще ходила стричь после школы. Что-то платили из кассы парикмахерской, что-то оставляли клиенты. Тома прятала деньги и хранила их на работе, не дома, – дома не было безопасного места.

Тома хотела прочитать что-то о Волге в энциклопедии, но нашла только птичий справочник. Аист, бормотушка, жаворонок, королек, ласточка, пуночка… Больше Тома о Волге ничего не знала, да и это было неважно.

– Никуда нельзя ехать, – сказала мать. – Я не разрешаю.

Катя встала и задела тарелку, тарелка упала на мягкий ковер и выплеснула остатки маринада. На секунду все отвлеклись, замолчали, разозлились – сразу же стало легче. Тома вдруг тяжело задышала, наполнилась силой – как никогда еще не было. Живая, живая! Пусть отпочковавшаяся, но такая же живая, как Катя. Если не сделать сейчас – и смерть, сразу же смерть, ведь что-то важное отпадет – розовые лепесточки, а потом Бог нажмет кнопку слива.

– Мы уедем на неделю и вернемся! – Затараторила Тома, кинувшись убирать маринад. – В пансионате есть телефон, я буду звонить домой каждый вечер. Там живут родственники Елены Сергеевны. Там территория ограждена забором. Нас там встретят. Там полностью безопасно. Там нет мужчин, одни бабули и дети. Там нас будут кормить, первое, второе и третье. Там…

Тома чувствовала, что, может быть, врет, – ведь все знали: из городочка не уезжают для путешествий, из него уезжают только вырвав корень. Но сознаться в этом против инструкции она не смогла бы ни Елене Сергеевне, ни матери, ни себе. Наверное, существуют две Томы: одна тянет вперед, а вторая назад. Если одна что-то решила, то вторую важно не испугать. Тома зажмурилась и снова села за стол.

– Нет, – повторила мать. – Пойду принесу еще. Люба, сыграй нам.

– А чего ж нет-то? – спросила та подруга бабки, что принесла ландыши.

– Да потому что, – вздохнула бабка. – Ну ты глянь на них, какая Волга? Потеряются, наберут проблем, пугала. Да и на нашем блюдце куда лучше, чем на Волге.

Тома резко встала, уронив за собой стул, и все вокруг замерли – посмотрели на нее, будто Тома вышла на сцену.

– Если вы нас не отпустите, – голос Томы был звонким и сильным, – я залезу на самую высокую крышу и спрыгну! – она поймала вдруг Катин взгляд. Та сидела и смотрела на нее с таким интересом, с каким не смотрела, кажется, никогда.

– Не спрыгнешь, – тихо сказала бабка. – Пугало.

– Спрыгну!

– Не спрыгнешь.

– Спрыгну!

– Нет.

– Да!

– Ты – верующая. Верующим прыгать не положено.

– Спрыгну. А если не умру после того, как спрыгну, то… то… стану, как Катя! Стану, стану! Но сначала – спрыгну! А потом по мужикам пойду!

Бабкины подруги переглянулись, жалостливо выдохнул аккордеон. Тома рванула к окну и закинула ногу на подоконник. Бабка каркнула, к Томе кинулась мать и схватила за лямки платья. Завязалась борьба: мать тянула Тому в дом, Тома тянула мать за окно.

Внизу стихли звуки метлы – дворник присвистнул, и в небе вылезла радуга.

– Она спрыгнет, – крикнула вдруг Катя. – Отпустите нас!

Тома с матерью рухнули на пол. В руках у матери остался поясок от Томиного платья. Она с ужасом посмотрела на поясок, а после – на взъерошенную Тому.

– Я свою сестру хорошо знаю, – сказала Катя. – Она спрыгнет. Точно спрыгнет, не сейчас, так потом. Тома ведь – отличница, своего добьется, вы только взгляните на нее, не человек – бронепоезд!

В поезде Тома сразу же бегло осмотрелась. На багажной полке – черный мешок – мягкий гроб. Напротив – безопасная тихая пара. Наверху кто-то спал, завернувшись в простыню, – мумия. Из-под простыни торчали мужские ноги с темным кружком мозоли на пятке – не болел бы какой-нибудь гадостью. Верхняя полка над Томой почему-то свободна. Может быть, опоздали, а может, – вернутся пьяными.

Тома никогда не ездила в поездах, да и мать, провожая, вела себя неуверенно, сутулилась и мелко дышала. Звери вышли из леса: Катя села себе и сидит, а Тома с матерью косились на то, что делают другие, старались сделать то же самое. Мать заглянула в сумку, как соседка, но та вытащила пакет мясистой черешни, а матери вытаскивать было нечего.

– Провожающие – на выход! – крикнула проводница и стремительно пролетела мимо, уворачиваясь от ног.

Тома занервничала еще больше. Стали прощаться: мать обнялась сначала с Катей, потом с Томой.

– Не очерствей, – шепнула на самое ухо.

– Чего?

– Жду вестей, говорю. Ты же найдешь, как позвонить?

– Найду, как не найти-то.

– И вернешься? – Мать теребила пуговицу своего халатика, который называла платьем.

– Вернусь, конечно, как можно с отдыха-то не вернуться?

Мать коснулась руки Томы неожиданно мягкими пальцами и вышла. Встала у мутного окна и стояла там просто так, как длинный ребенок. Тома приложила ладонь к стеклу, поезд по чуть-чуть набирал скорость.

В последний момент Тома увидела, как некрещеная мать крестит то ли их, то ли весь мир вокруг и как-то тоже не так, как надо: может быть, – не в ту сторону, а может, – просто по-своему. После чешется или плачет, вытирает глаза сумкой…

Проводница пронеслась в обратную сторону, попросила приготовить билеты.

– Ты не вернешься домой, – сказала Катя.

– Да что ты говоришь?

Катя лениво пожала одним плечом.

– Боишься, что разок свезло уехать, а еще не выйдет, не будет больше удачи. А я не боюсь, что захочу – то сделаю.

Поезд стремительно разгонялся. Тома снова посмотрела в окно: из-за Кати она пропустила то, что так важно было увидеть. Ряд тонких запыленных березок, стаю черных ворон над ними и домики – просроченные конфеты, выброшенные из коробки. Когда стоишь рядом, ненавидишь, но на расстоянии – так любишь, что саднит сердце.

Катя, прикрыв глаза, заткнула волосы за уши и стала обмахиваться газетой. Тома повернулась к ней, открыла рот, но вдруг заметила, какие у Кати аккуратные уши и ровная тонкая шея. Если бы Катя пришла к ней на стрижку, то Тома сразу же предложила короткую. Елена Сергеевна объясняла: скрывать нечего, так надо подчеркивать. Помыть бы только: на шее у Кати потный след липкой пыли. Почему Тома никого не стригла из своей семьи? Где вообще они стриглись?

– А я вернусь, – сказала Катя и поджала губы.

Тома закинула ногу на ногу: кожа скользила, но открывать окно самой было страшно. Билетами протерла лицо, и те сразу же потемнели.

– Зачем ты сейчас все вот это говоришь? – прошипела Тома. – Конечно, я тоже вернусь, я вернусь, просто надо подышать свежим воздухом, без этой пыли, отдыхают же люди, ездят в отпуск, господи, надо же продышаться! А если я тебя не вывезу, то кто тебя вывезет? Я же о тебе забочусь, глупая, ну почему ты такая неблагодарная?

– Ты всех ненавидишь.

– Чего-чего?

– Ты слышала.

Тома сидела в оцепенении, как после пощечины, и понятно было, что сейчас шлепнет еще.

– А я тебя не просила, – добавила Катя.

– Что?

– Я тебя не просила, везти меня никуда не просила, трогать не просила. Ты все сама себе напридумывала, а я согласилась. Это не ты такая добрая и умная, а это я знаю, что откажешь тебе – так тебя разорвет, а одна бы ты никогда и не уехала!

Тома снова посмотрела наверх: сосед почесал рыжую голову и крутанулся, приоткрыв глаза. Значит, подслушивал.

– Я…

Все вокруг подслушивали и подсматривали: Тома чувствовала, как они смотрят, как шелестят взгляды, и не могла ничего сказать. Сосед резко вытянул руки к окну, опустил его с оглушающим грохотом. Тома зажмурилась: в вагон вместе с ветром залетело облако пыли. Городочек хотел ухватить Тому за лямки платья, за поясок, но не успел.

Сосед спустился с верхней полки, когда совсем стемнело. Сел напротив, на край Катиной постели: та спала, смешно посапывая. Без сил Тома смотрела на быстрые ели, на людей в отражении, на маленькие затерянные станции. Под стук колес крутила в голове Катины слова, обдумывая, что скажет ей утром так, чтобы не возразить. Увидела в своем отражении мамины глаза: растерянные и тоже коровьи.

Сосед слишком громко чихнул. Каждое его движение было резким и угловатым: он растер ладони, почесал их о колени, выдохнул, хрустнул пальцами, потянулся, сжал и разжал кулаки. В мерцающем свете он стал выглядеть моложе и почему-то добрее, а рыжие волосы показались красными.

– Тайсто, – неожиданно он протянул Томе крупную руку.

– Чего?

– Меня зовут Тайсто.

– Тома, – ответила Тома, хотя не хотела ничего отвечать, и руку протягивать не стала.

– Вы шепчете одними губами, знаете? Давайте лучше я с вами поговорю.

Тома покачала головой и еще больше развернулась к окну. Прислонилась горячим лбом к холодному стеклу – смотрела, как поезд изгибается полумесяцем. Но Тайсто тоже видела, изучала его самым краешком взгляда. Когда у человека такое имя – нельзя не смотреть.

Мир вокруг казался игрушечным. Остановились на какой-то станции в черноте: почти никто на ней не выходил и не заходил. Только женщина в домашних тапочках продавала пирожки, крутила по сторонам головой. Тома тоже вытянула шею: через открытое окно виднелось звездное небо.

– С капустой! – кричала женщина и смотрела направо, налево – никого. – С картошкой, с повидлом…

Стук каблуков: единственный вышедший из поезда пассажир в хороших ботинках прошел мимо, глядя в другую сторону. Поезд двинулся, у Томы в груди кольнуло: женщина с пирожками так и останется здесь навсегда. Некуда бежать. В поезде живые и радостные, за поездом – ледяная вечность.

И ты вечно торгуешь пирожками, и вечно ночь, и вечно из поезда никому пирожки не нужны, а у тебя их так много, что саму уже воротит и от капусты, и от повидла. Так и доживать потом, как бабка, интересоваться только чужими похоронами и говорить каждый раз, что не умер – отмучился.

– А куда едете, раз так волнуетесь? – Тайсто блеснул ровными зубами.

– Неважно.

– Почему?

– Я не хочу с вами разговаривать.

– Понятно.

Сидеть стало неудобно, мир вокруг покрылся заусенцами, мелкими ранками. Тома задумалась, как разложить постель так, чтобы не вилять бедрами перед этим Тайсто. Мимо прошла проводница, и он попросил чай. Тома снова развернулась к окну, как шторкой прикрыла лицо ладонью.

Мелькали фонари и деревья, стучали колеса. Куда она едет? Зачем уехала? Кто она вообще такая? Неделя в санатории с соплячкой Катей, а что дальше? Никакого плана, никакого будущего, ни одного решения. Все, что было сказано о ее будущем, – ложь.

Нужно было оставаться дома, Елене Сергеевне скоро на пенсию – Тома продолжила бы ее дело. Накопила бы на морской отдых попозже – Томина богатая одноклассница, дочка заводского начальника, ездила как-то на море. Потом рассказывала: волны шипят, галька раскалена – не наступишь, и всюду раковины. Одноклассница говорила, а Тома блаженно представляла себя вместо нее.

Та привезла зеленые морские стекляшки, подарила несколько, и Томе нравилось их сосать, словно они мятные леденцы. Катя тоже пробовала, но сказала, что соленые, то есть – орешки. А в одно утро все море было в медузах, словно его разбавили молоком, и одноклассница купаться в медузах не стала. А Тома бы плавала с ними, обязательно под водой, гладила бы их рукой, улыбалась им в светящиеся животы. Есть ли в Волге медузы? Прозрачное ли у Волги дно?

Но Кате Тома больше помогать не станет и даже стекла пососать не даст.

– Выпить не хотите? – Тайсто зашелестел пакетами. – Вот это карельская настойка, на травах, успокаивающая. Пьется с заботой о здоровье.

Как мужика ни назови, а все одно и то же. Тома поджала губы. Можно ли будет вернуться? Можно ли будет не вернуться?

– Мы с вами завтра расстанемся, – говорил и говорил, – и никто ничего не узнает, а подружка ваша спит, если проснется – я сразу все спрячу и прикинусь, что мы не знакомы.

Звезды, фонари, кукольные домики, заросшие станции. Еще одна женщина с пирожками. Сколько же их, одиноких, уставших, наготовивших ненужное? Голос такой, что всем слышно, а на лице – отчаяние.

Тома повернулась к Тайсто. Вспотевшие ладони незаметно вытерла о платье. Маньяк или не маньяк? Тайсто осторожно улыбнулся и налил настойку в походный стаканчик, поставил на Томину сторону столика. Руки у него поджарые и веснушчатые.

– Что там за мешок у вас? – вопрос выскочил изо рта неловко, со стуком, как мятная стекляшка. Нельзя разговаривать ни с кем незнакомым, не знаешь, чего ждать от людей, слово за слово, выхватит нож – прощай, жизнь.

– Байдарка, – Тайсто налил и себе – до краев – и наклонился, чтобы чуть-чуть отпить, – показал чудные, красные ресницы. – Всего лишь байдарка.

Тома поднесла стаканчик к носу и понюхала. За праздничным столом пили водку, а здесь что-то совсем другое – так, значит, правильное. Сделала маленький глоток – внутрь скользнуло травянистое тепло, горячее и сухое, нагретая солнцем солома. Васильки у пруда, желтый автобус, открытые окна, забытая лодка. Сдавило горло – Тома сделала еще один глоток, побольше, чтобы неожиданно не разрыдаться. Глаза заслезились от горечи.

– Хотя на Волге, конечно, скучная вода, – задумчиво сказал Тайсто. – И чего еду – не знаю.

– Скучная вода?

– Ну, для сплава медленная, тяжелая… А мне нужна быстрая, от которой страшно.

– Страшно?

– Ну да, решил посмотреть, каково здесь, но ничего еще не нашел.

– А где вам нравится? – Тома сделала еще глоток и еще. – Мне нравится на море. Вы бывали?

– Конечно.

– И я бывала.

– А где? На Черном? Может, в одном месте отдыхали? Я в Якорной щели был.

– Вот я тоже где-то рядом с ней. Щель точно какая-то была… Я плавала с медузами. Люблю плавать с медузами. Их, знаете, почему-то не ценят. В щелях особенно много медуз.

Лицо разгорелось так сильно, что Тома подставила его ветерку. В небе икринками толкались звезды разных форм и размеров.

– Необычно. Хотя мне вообще на Кольском нравится. Тоже так странно это, почти как плавать с медузами.

– Где?

– На Кольском, на севере.

Тома хотела ответить, что и на Кольском тоже была, но успела лишь набрать для ответа воздуха. Разговор не клеился, не складывался, становился острым: еще немного – царапнет.

– А вообще, знаешь, какая у меня мечта? – Тайсто сел рядом, и Тома с трудом удержала себя на месте – захотелось снова выскочить в окно. – Я уже много лет хочу зайти на Поной. Огромная река, сложная, непроходимая.

– А живешь-то ты где?

– Я учусь сейчас в Петрозаводске, живу там, – пока живу, потому что отчислят меня, наверно, тяжело мне слушаться… – Тайсто с улыбкой расправил плечи. – Чего в аудитории можно выучить?

Тома сделала еще один глоток настойки: травы в горле осторожно прорастали цветами.

– А только учитесь? Или еще занимаетесь чем? – еще глоток.

– Походы вожу.

– Ого, прям походы?

– Ага, вот месяц назад был на Сейдозере.

– А это где?

Проводница принесла чай, звякнула подстаканником и смерила неодобрительным взглядом. Ну и пусть смотрит.

– Кажется, с чаем я поспешил… Но ладно. Сейдозеро – это рядом с Мурманском.

Тайсто заглянул в окно и показал Томе ровный и узкий нос в профиль. Потом все-таки стал пить чай. Долго дул, дул, а потом захлюпал. Если хлюпать чаем, то сразу же получишь газеткой по лбу от бабки. Но выходит, что раз газеткой бить некому, то и хлюпать можно.

Снова внутри загорелось что-то, задвигалось: сейчас или никогда, потому что некому бить, некому выносить дверь, каркать на ухо тоже некому. Черная земля, усыпанная звездами: по ней катится карета Золушки, и скоро рассвет.

– А вот этот Пуной? Или еще какое место. Я могу поехать с тобой?

Тайсто удивленно приоткрыл рот, и Тома почувствовала на лице его горячее чайно-травное дыхание.

– На Поной? – он посмотрел на Тому по-новому.

– Да. Я очень хочу путешествовать. Больше всего хочу вот так, как ты. Чтобы не дома, а свободно, по всему миру, как в кино!

– На Поной без подготовки? – Тайсто все больше всматривался, а Тома радовалась: сказала все правильно. – Ну ты удивила, Тома! Это ж не море. Там уже на сплавах знаешь сколько человек померло, ты наверно не представляешь просто, что это. Четвертая категория по сложности, безлюдье на сотни километров…

– Я могу в любых условиях, – Тома выпрямила спину: в любых условиях – сильное место, страдать страдала, но и похвастать этим можно. – Я могу работать так и столько, что любой Поной в теньке отдохнет.

– Я в последний раз, когда был там поблизости, – ноги знаешь какими становятся? Тертыми, пухлыми, цвета мяса, потому что никогда не просыхают до конца, не согреваются…

Тома поморщилась, а Тайсто рассмеялся и слегка толкнул Тому коленом. Все тело сразу же напряглось, захватило дыхание, стало жарко. Катя, шикнув, сердито накрылась одеялом с головой.

– А зачем сначала привлекаешь, а потом говоришь – не надо? – Тома поставила перед Тайсто пустой стаканчик. – Хотя мясом меня тоже не напугать. Меня ничем не напугать. Я очень смелая. Меня воспитали так, что я всюду выживу.

– И зверей не боишься?

– Ну а кто там? Медведи? Волки? Люди – самые опасные, так говорят. Но я не боюсь.

– На Кольском вообще зверей больше, чем людей, они там главные. И они за тобой следят! Вот медведя не видно, но запах его чувствуешь рядом, постоянно.

– А как спастись от медведя? Говорят – надо удивить.

– Да никак, инструкции не существует. – Тайсто вытащил из кармана барбариски и высыпал на стол. – Но вообще он ведь мирный, медведь, в лесу пасется – большой и мохнатый конь, ягодки собирает, корешки всякие… Ты пей, пей, у меня еще есть.

Тайсто встал, засунул руку под свою подушку и вытащил еще одну бутылку.

– А можно потише? – снова шикнула Катя.

– Да-да, извините, пожалуйста… У нас в деревне охотники приносили огромного медведя, короля-медведя, я из детства помню – размером с баню. – Тайсто поставил на стол настойку, сел обратно, но как будто еще ближе, чтобы шептаться. – И когда шкуру сняли, так он похож на человека, только голова у него другая, чужая голова… У нас говорили, что одичавший человек уходит жить в лес и со временем становится королем-медведем. Знаешь, на востоке в горы уходят, а у нас – в лес. Мы поэтому медведей очень уважаем – это странники, поумневшие люди. Пускай ходят и стерегут наш мир. Я бы и сам так ушел, превратился бы в зверя…

Тома посмотрела Тайсто в глаза: от алкоголя она становилась сильнее и радостнее, а Тайсто – почему-то грустнее.

– А жена как же одна?

– У меня нет жены. Кто меня такого выдержит?

– Сильная женщина все выдержит! И мужа, и Поной, и любую щель…

Тома снова взглянула на звезды и вспомнила, как хотела однажды уйти из дома. Шла, шла, добралась до парка, до колючих кустов шиповника, а потом вдруг поняла, что идти-то и некуда.

– А еще у нас был в деревне охотник, который мечтал медведя руками убить, – сказал Тайсто с еще большей печалью. – Один на один.

Тома вздохнула. Может, Тайсто напоил ее лишь для того, чтобы не пить в одиночку, но она отогнала эту мысль подальше.

– И что ж, не смог?

– Не смог, конечно, куда ему? И всегда есть такая сила, которая человека победит. Может, он и жив будет до того момента, пока с этой силой не соприкоснется… А тут уж каждому свое: кого медведь съест снаружи, кого собственная голова – такой же медведь, но внутри, – Тайсто постучал себя по лбу.

Тома придумала шутку и повернулась с улыбочкой, чтобы ответить, но в лицо ей полетела подушка.

– Задолбали трепаться! – зашипела Катя. – Дайте спать!

Тайсто вышел вместе с Томой и Катей в послеобеденную тугую жару. Звуков не было, ветра не было, только гудел наэлектризованный воздух, а вдалеке стрекотали кузнечики. Пахло нагретыми шпалами и обгоревшей до пыли землей. Катя выжидающе смотрела на Тому. За все утро она не сказала ни слова.

У Томы на бумажке, вложенной в паспорт, был адрес, написанный твердой рукой Елены Сергеевны, но на станции никто о санатории ничего не знал. И простых домов толком нет, какой еще санаторий?

– Имени Ленина, – осторожно сказала Тома, но ей так и не поверили.

Вышли к магазину, стали всех расспрашивать: так оказалось, что нужный санаторий закрыт уже много лет, потому что вот-вот рухнет. Уставший водитель «Оки» сначала покрутил пальцем у уха, а потом все-таки предложил отвезти, но уточнил, что ехать долго и дорого. Тома верила, что все сложится: Елена Сергеевна не могла обмануть.

Перед тем как расстаться, Тайсто написал на билете свой телефон и даже адрес общежития. Пообещал, что возьмет Тому когда-нибудь в поход: не на Поной, но хотя бы туда, для начала, где тоже свободно.

Тома забралась в раскаленную солнцем «Оку» и невежливо хлопнула дверью. Высунулась из окна, чтобы махнуть Тайсто рукой еще раз. Он махнул ей в ответ.

Катя прощаться не стала, только трясла коленкой и постоянно вздыхала.

– Он больной, ты неужели не видишь? – сказала она, когда «Ока» выехала на разбитую дорогу. – Философ. Зануда. Пьяница.

– Зато свободный, вон сам решает, куда ему ехать, еще и других ведет.

– Работы нет нормальной.

– Ну, на меня будет время, чего пристала?

– Ехал-ехал, а вышел с нами.

– Так я ему важная.

– Наклюкался – затосковал. Такую тоску в дом нагонит – не выдержишь.

– Сильная женщина все выдержит!

– И пошел непонятно куда.

– Говорю ж тебе, потому что свободный! Отстань!

– Тома?

– Да чего?

– Вот ты дура. Он и сам тебя отговаривал, сам сказал, никто не выдержит.

– Я все выдержу, – Тома ойкнула, подпрыгнув на очередной кочке. – И больного вылечу. Я без бабки нашей в любом месте буду счастливая. Человек любовью лечится! Да и обожди еще планы строить… Наслушалась, тоже мне, змеюка. А сама еще шикала.

Катя отвернулась. Ехали мучительно долго. Остановились неожиданно и просто так, у запутанных деревьев. Тома вышла: крыша какого-то здания вдалеке была сокрыта зеленью и стала частью голодного леса.

– Вот там ваш санаторий, дальше тут до Саратова ни одного подходящего здания. – Водитель помог с сумками, а потом встал, сложив руки. – Скажите честно, я никому, что там на самом деле?

– Санаторий.

– Да ладно?

– Просто без процедур.

– Ясно, – водитель задумчиво вгляделся в лес. – Головы тогда берегите, девушки.

Тома и Катя прошли по тропинке и уперлись в забор с затертым портретом Ленина над калиткой. Открыли калитку со скрипом, на пальцах осталась ржавая чешуя. Пройдя немного, остановились.

Под ногами – каменные плиты с проросшей через них вековой травой. Почерневший, неработающий фонтан. Разрушенные временем статуи, некоторые спрятаны под пакеты – со стыда.

Впереди – здание с колоннами, напоминающее заводской ДК. В городочке в таком проводили концерты, на которые Тома никогда не ходила.

– Кто вы? – невидимый женский голос – резкий и звонкий.

– Это мы!

– Кто?

– От Елены Сергеевны!

В здании с колоннами открылась дверка, из которой вышла маленькая аккуратная женщина.

– Проходите!

Когда Тома подошла поближе, то увидела у женщины в волосах пыль.

– На многое, конечно, не рассчитывайте, – сказала женщина, вежливо пропуская внутрь. – Но зато у нас очень экономно.

В просторной комнате Тома легла на кровать и сверху на нее привычно просыпался потолок – бессмысленно прожитое время. Дверь толком не закрывалась, но на их этаже больше никого и не было.

В мутное стекло снаружи бились диковинные бабочки, изнутри пытались вырваться мухи. Хотелось попросить их быть осторожнее: санаторий рушился, и мир вместе с ним. Надо беречь головы, голова пригодится – водитель был прав.

По утрам кормили манной кашей. Наевшись каши, Тома с Катей шли загорать: до берега пешком не меньше часа через влажный и жаркий лес, напоминающий джунгли. Волга была широкой и безграничной, но вода у берега пряталась под ярко-зеленой ряской.

– Вот такая тебе свобода, – без остановки бубнила Катя. – Плесневелая. Будешь купаться?

Тома молчала и делала вид, что не слышит. Набрав газет в санатории, рассматривала в них теперь объявления о знакомствах.

– На нашем блюдце было куда чище, Томочка. – Катя скрутила лицо, раздражающее больше всех прочих.

Тома молча намазала обгоревшую кожу кремом.

– Можно было и не уезжать, права была бабка, напрасно потратили деньги…

Тома встала в полный рост, потянулась и смело вошла в зеленую воду – провалилась сразу же по колено. Не оборачиваясь, поплыла на глубину, где ряски не было, а другой лесной берег стал ближе, чем Катя.

– Хочу выйти замуж, сыночка хочу родить, дом такой, чтоб у воды! – крикнула Тома громко-громко и нырнула на дно с головой.

Вынырнув, плыла потом долго, спокойно, чтобы показать Кате, как хорошо. Вспомнила, какие житейские мудрости рассказывала Елена Сергеевна: у любой женщины есть потребность в том, чтобы ее любили. Но красивых и богатых не любят больше, их больше используют. А любят тех, кто готов к любви, кто готов ей открыться.

Тома погладила Волгу рукой и почувствовала, что та ее любит, что вода любуется, радуется, а может быть, – даже гордится.

Санаторные дни шли пусто, как в городочке, поэтому разговаривать почти перестали. Пляжный отдых поделили поровну: пока Тома плавала – Катя загорала на берегу.

В один из последних дней Катя кинула полотенце и села, привычно закопавшись в песок ногами.

– Песок тут такой, – снова сказала она, просеивая его между ладоней. – Ни камушков красивых, ни аммонитов. Хоть монетку бы какую найти.

Тома, покосившись, стала раздеваться, чтобы уплыть от разговоров подальше.

– А что ты решила? – спросила Катя и посмотрела с прищуром.

– Что?

– В санатории нам еще два дня. Дальше что?

Тома стояла молча и смотрела на воду. Где-то вдалеке проплыла лодка – маленькая, легкая, как лепесток.

– Останемся вместе? – Тома повернулась к Кате. – Поедем в Саратов, снимем комнату, я пойду работать… Тут лодки плавают, Катюша, смотри, плавают!

– Не хочу.

– Почему?

– Мушки тут кусачие – наши так не кусаются, – Катя хлопнула себя по руке и посмотрела сердито, снизу вверх. – В песке ничего не найдешь. И так во всем!

– Можем поехать дальше. Я позвоню Тайсто – он отведет нас в настоящий поход. Что-нибудь придумаем втроем, что скажешь?

– Мне Тайсто твой не нужен, даже за деньги, я философов стороной обхожу, – Катя собрала ладонями песочную горку. – Еще и с именем таким – как с табличкой. Или, думаешь, я без тебя не могу?

– Ну уж, Катя…

– А я могу без тебя, Тома, и всегда могла. Бабке зато восемьдесят лет. Помрет скоро. Мать молчит, а все чувствует – она если работать не будет, мы голодать начнем, а ее вот-вот вытурят. Помогать надо.

– Там они одни, а тут я одна, – Тома села рядом с Катей. – Кто тебе дороже? Они нас мучили, лупили, обижали, Катюша. А я за тобой всегда ухаживала, хоть и младшая! Всегда тебя жалела. Всегда доброй была, кто еще с тобой таким будет добрым?

Ресницы у Кати выцвели. Лоб был гладким. Голубая венка на ее лбу появлялась, когда Катя сердилась, и тогда Тома пряталась. Сейчас Катя была спокойна и смотрела в Тому, как в зеркало.

– Я сама разберусь. А ты решила прыгать, так прыгай. – Катя отвернулась, открыла сигаретную пачку. Внутри было пусто.

– Я и не думала прыгать, но сейчас так сложно решиться…

– Тогда, может, не время решать, – Катя пожала обгоревшим плечом. – Все равно сидим тут, чего изменится-то? Все встанет на свои места. И я встану на место. И ты.

В тот же вечер Тома вышла из санатория, чтобы поплакать в лесу. Открыла калитку, а до леса так и не дошла, всмотрелась в портрет. Но взгляд на портрете был не такой, как привыкла Тома, – в нем не было жалости и любви, при нем не хотелось плакать. Лицо было слишком худым, взгляд – строгим, как у матери. Тома смотрела на него и только кусала губы – слезы не появлялись.

И решения не было: Тома считала на ромашках, гадала на картах, молилась, крестилась, просила увидеть вещий сон, но кончились ночи. Может, Катя права: не время решать.

В вечер перед отъездом Тома собрала все вещи. Но когда ранним утром прозвенел будильник – притворилась спящей.

Катя уехала точно так же, как уходила гулять, быстро собравшись, почти беззвучно, без единого слова. По кривой облезлой стене мелькнула ее тень, кажущаяся четвероногой. На одеяле Томы лежала пыль с потолка – Тома хотела стряхнуть ее, но не стала. С пылью было не так одиноко.

– Не вернусь, – сказала Тома тому месту на стене, где недавно еще виднелась тень.

Денег не было. Дома не было. Только билет с адресом и телефоном, бездна будущего без дна и берегов. Черное одиночество, бесконечный колодец – ничего с собой не поделать, когда падаешь.

Тома легла снова, закрыла глаза и увидела городочек – маленький, слабенький. Картонный дом, в нем горящие окна квартиры подсвечивались изнутри, как янтарь. Гремела посуда, бубнил телевизор, свистел чайник.

Уставшая мать вытерла руки кухонным полотенцем и открыла шкатулку, обитую красным бархатом, заглянула внутрь.

Девочкой Тома бесконечно рассматривала хранившееся в шкатулке. Несколько колечек, можжевеловые бусы, камушки и сережки (на одной сломан замок). В этой шкатулке хранилась любовь к Томе, надежно и нежданно спрятанная, как смерть Кощея.

Тома всхлипнула. Катина четвероногая тень приходила потом во снах, но всегда перед тем, как все перевернется с ног на голову.

Перед родами Тома увидела красного серафима. Он висел под самым потолком, вниз головой, как волшебная летучая мышь. Его глаза были похожи на желуди, и век на них не было. Видимо, чтобы не проглядеть, подумала Тома. Она часто просила, поэтому теперь знала: те святые, что следят за ней, могут только сопереживать.

Красный серафим повернул к ней внимательное лицо. Боль накатывала волнами, такими сильными, что в теле ничего не было, кроме боли.

– Ну давай, хоть сейчас сделаешь что-то, – бессловесно крикнула Тома. – Смотреть и дурак может!

Красный серафим дернул крылом и заплакал: слезы капали вниз из открытых глаз. Падали на Тому, слепили, смешивались с испариной на ее лбу.

– Сама разберусь, сама, хватит! – Тома замотала головой. – Кыш! Кыш!

В ответ серафим вытащил крохотную трубу и приложил ее к губам. Тома испугалась, что сейчас станет громко, но звука не было. Всемогущие и всезнающие никогда не вмешиваются.

Тома посмотрела на заплаканное лицо серафима, разозлилась еще больше и начала тужиться. Потом стало тихо – до осознания, что больше не вынести. Через минуту тишину разбил крик: Тома родила здорового, крепкого сына.

– Рыженький, – хрипло сказала акушерка и тряхнула седой тощей косицей, – в папу. И чего не хотел выходить? Тоже мне, домосед!

Красный серафим расправил шесть крохотных крылышек и вылетел в приоткрытое окно. Задел стоящую на подоконнике в стакане с водой луковицу, стакан упал и разбился.

– К счастью, – акушерка закрыла окно, а потом влажно откашлялась, как человек, который долго не разговаривал.

Уже дома сын отказался сосать молоко и успокаивался не от материнских рук, а только тогда, когда его не трогали. Особенно в прохладном весеннем саду, под тонкой яблоней-дичкой, которую каждый год жалели рубить. Яблоки кислые, зато цвела так красиво.

Тело сына было слишком нежным: кожа краснела, покрывалась чувствительной корочкой. Казалось, материнские прикосновения обжигают и ранят. Тома сердилась: больше всего ей хотелось быть хорошей матерью, но сын как будто решил по-другому, заставлял ее быть плохой. А у Томы всего было много: даже молока хватило бы на десятерых, но она отдавала молоко только тому, кто отказывался брать.

Ночью сын спал, как ангел, потому что его оставляли в покое, а Тома, наоборот, ворочалась и просыпалась. Однажды в маленьком сне она увидела старого Бога: он сидел в небе вместо луны, кривя рот, и его лицо было страшное, чернощекое, в шрамах. С хитрым прищуром он курил сигарету, а потом щелчком выстрелил ею Томе в кровать.

Тома в полусне стала тушить окурок, а после дала сдачи, кинув подушку в потолок. От древних богов только проблемы, так пусть будет новый.

Наутро сын впервые засмеялся при виде матери: они улыбнулись друг другу просто так, без прикосновений, без погремушек и без щекотки. Неспешно наступило лето: тихое и прекрасное, но как будто выдохшееся. Муж вывел лошадь в туманный сад, и сын с любопытством прислушивался к новым звукам: к цокоту копыт и ржанию.

В тумане Тома разглядела белесые завитки и серебряные капли. Муж вышел на охоту с ружьем и принес связку зайцев – Тома решила принять ее как букет цветов.

Зимой можно жить без глаз, потому что днем все белое, а ночью черное, и ничего больше. Если и любоваться – то только замерзшими папоротниками на оконном стекле.

В зиме все пропадает: вот вышел в белое и провалился в сугроб, еще чуть-чуть, и исчезнешь, а потом растаешь.

На озеро идут рыба́чки, вокруг лунок у них сборище – женский клуб. Рыбачат и тихо смеются, закрывают рот варежкой. Глафира, промокашка тетя Оля, Холопайнен, самая умная, что ли, Урсула и Галя. На дороге раскатан лед – рыба́чки обходят, потому что границы нет, все белое – они понимают.

Ярику же хочется покататься, но как-то неустойчиво на льду, ноги не держат, поскользнулся ногами вперед, но не бумкнулся сразу, а захотел удержаться. Елозил, елозил и выскользнул в прошлое лето.

– Женька! – крикнул. – Когда приедешь?

– Еще рано!

Ярик кивнул. Конечно, зимой нужно ждать, зима говорит: будь терпелив, тогда все придет в нужное время. У тех, кто перетерпит зиму, лето потом будет особенным. Лето – это награда.

– А когда?

– Позже! Ты подожди еще!

– Ладно!

А ночь – уже после обеда, и свет в домах напоминал квадратики масла. Темнота затапливала, и звезды поэтому скатывались. Ярик запомнил, как они мерцают на снежных крышах, прячутся в ветках деревьев. Думал, что нужно загадать желание, но то, чего больше всего хотелось, страшно было загадать.

Электричество часто сбоило, с обидным щелчком вырубало пробки. После щелчка и мама, и Ярик оба цокали языком. Мама расставляла свечи, и ее лицо, освещенное снизу, менялось, становясь нарисованным кадром мультфильма.

Обнявшись, читали сказки на карельском, и мама читала с ошибками, а Ярик жалел, не исправлял. Засыпали тоже в обнимку, у горячей печки, под тяжелым одеялом, пока снаружи бродила метель.

Под потолком сушили память о лете: гирлянды грибов, разные травы. Перед сном, чтобы успокоиться, пили чай: мама называла его пустым, потому что в заварку добавляла пустырник.

Ярик вытягивал ноги в шерстяных носках, а на носки были надеты подбитые изнутри плюшем тапочки. Если надо долго ждать и терпеть, то хорошо бы в таких вот тапочках. Укладывались снова и шептались долго-долго, утром некуда торопиться, хоть валяйся вот так до следующей ночи.

Деревня зимой пустела, потому что снег сильнее людей. Он падал, падал, падал за окном – Ярик хотел, чтобы завалило наконец до крыши. Ведь если выйти во двор – снег нужно чистить, а через день дом все равно засыпало заново. Только весна не была бессмысленной.

Уже давно Ярик отыскал лазерную указку и шоколадки с гадким изюмом – новогодний подарок. В школу не ходил весь декабрь: с первыми морозами прорвало трубы, и отключили отопление, все сидели злые, в шубах и шапках, на переменах чистили снег, чтобы согреться. Когда отремонтировали трубы, Ярик заболел, после – делал вид, что болеет. Мама верила любой жалобе: что-то болит – так сиди дома. Снег падал, время падало вместе с ним, мама предложила досидеть уже до новой четверти.

Приезжали разноцветные туристы, звали с собой смотреть спектакль про Паккайне. Паккайне в начале декабря, в свой день рождения, шатался по деревне и шепеляво говорил на карельском. Ближе к концу декабря переодевался в Деда Мороза и точно так же шепелявил на русском. Так разговаривал в деревне только Бочка – у него не было половины зубов, а от мешка с подарками не просто так несло спиртом.

На настойчивый стук открывала мама, и сразу же ветром свистело по полу. Ярик осторожно выглядывал: у Бочки на месте носа – перезрелая клубничина из прошлого лета – как бы с приветом оттуда.

Мама убеждала Бочку, что Ярик вырос: не верит больше в детские сказки. Расстроенный Бочка уходил, посасывая спрятанную в подарках водку.

Ярик включал погромче «Поле чудес», и барабан так долго крутился. Не слушая задание, угадывал буквы. Бочка в окне растворялся в белом, а может, и не Бочка, – зимой любого легко подменить.

– На подработки вышел, дубинушка, а сколько пьет – как еще ноги держат, – с нежностью говорила мама, садясь рядом с Яриком. – Вот уж точно, ангелы берегут не тех, кого следовало бы.

Она с обидой смотрела на потолок, а потом прижимала Ярика к себе. От маминого халата пахло так же, как от печи, из которой только-только вытащили хлеб. Рукава у халата широкие – можно просунуть в них голову.

– Почитаем?

– Сказки?

– Сказки.

Сама новогодняя ночь началась гладко, ее не за что было ухватить. Ярик запомнил так: смотрел телевизор, пока мама лепила пельмени, а после смотрели вместе – какие-то песни.

Тело просачивалось в диван, сливалось с ним, было тяжелым, счастливым, сытым. Мама ругалась на неприличных звезд – как всегда, но не отводила блестящего взгляда. Елку нарядили на улице, и она спряталась в темноте зверьком.

– Как хорошо, – мама подоткнула одеяло в том месте, где слегка холодило ноги. – Вечность бы так с тобой грелась.

Под «Голубой огонек» Ярик вышел во двор. Женька обещала приехать на Новый год, но явно не так просто проехать. В Петербурге ведь тоже снег – может быть, и поезда не ходят. А может, поезда заблудились, потому что все рельсы засыпало – машинистам ничего не видно. Все тоже сидят по домам.

Ярик с опаской посмотрел на небо: точки звезд складывались в узоры, которые кто-то выколол изнутри космической шпилькой. Может, это письмо, но ни одного знакомого слова.

Мимо проскочила лиса, и Ярик попробовал подманить ее – как кошечку, лазерной указкой, потом сказал – кыс-кыс-кыс.

– Пирожок! – крикнула мама и постучала изнутри дома в окно. – Замерзнешь!

– Ща!

Лиса застыла у новогодней елки: Ярик сделал шаг ближе, ближе, но лиса не пошевелилась. Стало страшно, потому что чем больше греешься дома, тем опаснее из него выходить. Ярик вспомнил, что говорила Женька: чтобы не бояться – играй.

Представив себя отцом, Ярик протянул руку, и лиса сразу же стала послушной. Ближе, ближе: лиса обернулась пнем, который мама очистила от снега, – наверно, чтобы встать на него и повесить любимый шарик на самую крепкую ветку.

Теперь справа кто-то скрипнул снегом – Ярик медленно повернул голову, но вместо дрожащей на ветру ветки увидел бабушку Еси. Она стояла, слегка подсвеченная телевизором, в огромном тулупе, утонув в сугробе почти по пояс. Смотрела мимо Ярика, потом, увидев его, приложила слезный платочек к сморщенному лицу. Ярик понял: собралась причитывать. Почему? Он приоткрыл рот и не мог никак пошевелиться, тело замерло: ни вперед пройти, ни назад.

Бабушка Еси достала спичечный коробок из кармана, хрустко чиркнула спичкой. Стало отчетливее видно ее мягкое морщинистое лицо, тонкую косицу, голую птичью шею.

– Ма, – сказал Ярик одними губами. – Помоги.

Лицо Есиной бабушки все больше напрягалось от плача – вот-вот завоет. Ярик сам открыл рот: хотел закричать, но не получалось – звука не было. Вдруг бабушка задула огонек – стало темно, как в шкафу.

Ярик побежал в дом – мама сидела у телевизора и с застывшей улыбкой смотрела концерт. Раз лиса причудилась, то и бабушка Еси тоже? Просто все белое, вот и сливается одно с другим…

– Ну наконец, – сказала мама. – Пора уже спать. Но ты посмотри, как танцует!

Ярик, тяжело дыша, подбирал правильные слова, хотел рассказать, посмотрел в окно – ничего. Мама выключила телевизор, включила свет и ушла разбирать в комнате Ярика постель, в новый год – свежевыстиранное белье. Вместе с ветром пела грустную колыбельную – Ярик стоял просто так и слушал. Дом для того и нужен, чтобы прятаться. В доме никогда не падает снег.

Утром первого января мама сидела за столом и всматривалась в кофейную чашку. Крутила ее с таким прищуром, будто из гущи на нее ругалась соседка. Стопка блинов стояла перед ней, и блинный пар соединялся с солнечным светом.

– Будущее неясно, – сказала мама. – То ли покойник… То ли новый клиент какой придет к лету!

Ярик сел за стол, ссутулив спину, и придвинул к себе банку малинового варенья. Ночной сон был кошмаром: Ярик в нем блуждал по лестницам многоэтажного здания из какого-то фильма, пока не зашел в пустую комнату. Мама стояла на узком подоконнике у распахнутого окна, между полом и небом, и ее каблуки елозили, крошили белую краску – она не знала, куда лучше падать.

– Не сутулься, – сказала мама, не глядя на Ярика. – Держи вот, самые ажурные, Пирожок.

Отставив чашку, она подняла верхний блин сначала на свет, а потом перед собой. Через блин было видно то солнце, то ее лицо. Рукой она оторвала кусочек блина и положила Ярику в рот.

– Каждый блин – особенный, как снежинка, – сказала мама.

Ярик медленно разжевал – у блинов был вкус ссоры.

– А толстые блины есть? Мне нравятся толстые. А если ажурные – то тогда уж лучше сканцы, чтоб хрустело.

– Ну и дурачок.

Ярик, покраснев, разложил на тарелке блин, плюхнул на него сразу две столовые ложки варенья. Мама встала, чтобы снять с плиты чайник. Ярик незаметно слизнул со стола малиновое пятно и хлебную крошку.

– Я тоже хочу кофе, – сказал он.

– Рано тебе еще кофе, давление подскочит.

– Хочу на кофейной гуще погадать, – Ярик чуть повысил голос.

– На вот, на моей погадай, – мама сердито поставила рядом с Яриком свою чашку, и та еще какое-то время трепыхалась со звоном.

– Так это твоя чашка, а я должен на своей гадать!

– Так мы с тобой вместе.

Ярик заглянул в чашку и снова нашел лисицу. Перевернул и увидел череп покойника, и своей вытянутой формой он казался смутно знакомым. Ярик мысленно надел на череп отцовскую шляпу, приклеил усы.

– Так… – протянул Ярик.

– Сказал бедняк. Сейчас пойдем выбивать коврики, пока не стемнело, – мама потянулась до хруста, после хлопнула ладонью по столу. – Потом можем пойти на джипы смотреть, кто-то на них приехал, финики наверно, со стороны – фашистские танки!

– Мама.

– Что? – она встала и повернулась спиной – сразу же неинтересно.

– Вчера ночью я видел бабушку Еси. У нас во дворе…

– Так почему не сказал? – мама повернулась и снова села напротив.

– Думал, ты не поверишь… Да и чего мне ее пугаться?

– Это как не поверю? Она колобродит лунатиком по деревне – уж который раз, все на нее жалуются! Ох, боже. И кто же их семье поможет? Ты испугался?

– Не испугался.

Мама всмотрелась с сомнением.

– В следующий раз зови меня сразу же. Кричи! А еще знаешь, что я подумала? В город нам надо, вот что.

Ярик удивленно открыл рот.

– Идем бить ковры! Всё – потом!

Выбивая ковры, Ярик представлял, что это волшебные барабаны, которые улучшают настроение. В доме мама натирала их солью, а потом ковры побольше вешала на старый турник, а поменьше кидала в новый сугроб. Отбив их – оставляла на морозе, чтобы точно в ворсинках померли все жуки, микробы и паразиты.

Во время передышки Ярик отошел к новогодней елке и увидел в снегу маленькие лисьи следы. А вдалеке – следы сапог бабушки Еси. Просто две дыры, а вокруг – ровный снег, будто бабушка выпрыгнула одним прыжком, когда стало можно.

– Ма-а! – снова позвал Ярик.

– Не могу сейчас! Возвращайся!

Когда Ярик лупил маленький коврик, а мама лупила другой, побольше, кто-то кинул ему в спину снежок. В воображении теперь вырос Гудрон: он сидел вразвалочку за последней партой, занимая сразу два места. Бесстрашно вытянув ноги – в деревне так никто не сидит, все помнят: под столом могут прятаться души.

Ярик медленно обернулся – от резкого счастья дыхание рухнуло в ноги: у забора стояла настоящая Женька, изменившаяся, вытянувшаяся, в серебряном пуховике. В руках у нее был еще один снежок – она подкидывала его, как теннисный мячик. Не обманула. Пообещала – и сделала.

– Привет! – звонко крикнула Женька и снова кинула снежок, на этот раз целясь в живот.

Женька явно гуляла все утро, пока Ярик дома жевал блины. Из-под шапки у нее выбились замерзшие волосы, щеки раскраснелись от холода. Пропитанный дыханием шарф покрылся драгоценными капельками. Она опустила его и улыбалась, глядя сверху вниз, показывая белые зубы. Лицо ее стало взрослее и строже.

– Поехали завтра утром с нами на джипах к церкви! Как светло станет – в десять у нашего дома! Поедешь? – Женька говорила просто, будто осени не было – ничего не было.

Хотя если подумать, то за осень не произошло ничего, что можно было бы сразу же вспомнить: только чай, одеяло, снег, лопата, ожидание – ни одного лишнего слова. Стрелки часов – стучащие по стеклу коготки.

– Женя! – Мама стояла позади Ярика с выбивалкой в руках, и он чувствовал спиной ее печное тепло. – Значит, ваши джипы, не финские? Но они что же, через сугробы поедут? Вам лыжи нужны, а у нас нет лыж, да и Ярик после болезни… Завтра холодно, если он заболеет, то нам еще полгода дома сидеть…

– Проедут, проедут! Наши проедут! Папа так говорит. И дорога там есть, просто плохая, но скоро сделаем хорошую! – Женька сняла зубами варежку, спрятала голой рукой непослушные волосы под шапку, а потом надела варежку снова. – Везем даже Мокроноса из Педан!

– Это Петра Александровича, что ли? – осторожно спросила мама. – Сухонос…

– Ну, это тот, что с таким животом, да? – Женька растопырила руки, надула щеки. – Он! Ну что?

Ярик повернулся к маме: та стояла, удивленно вытянув губы, – как с невидимой дудочкой.

– Еду, – Ярик снова повернулся к Женьке, проглотил ледяную слюну. – Конечно, еду.

– Тогда – до завтра, – Женька развернулась спиной.

Она шла ровно и медленно, как будто специально. Ярик скатал в снежок какое-то невозможное чувство и кинул ей вслед, но мимо. Оказавшись на повороте с Арбата, Женька вытянула в сторону руку на разрушенный дом.

– А здесь вместо разрухи детский сад сделаем! – крикнула она. – Семейный!

– Ну-ну, – сказала мама. – А вместо Галиного сарая – райский.

Женька уходила, залитая солнечным светом, оставляя после себя мерцающую лыжню. Ярик посмотрел на маму – щеки у нее из розовых становились темными. Мама подошла близко-близко – и казалось, что она растет на глазах.

– Думают, если церковь восстановить, то сразу Бог простит, а если в деревне детсад построить, то здесь все сразу в ножки поклонятся. Делают что хотят, ни у кого не спрашивают. Помощь такая от них – все разрушить, что веками строили.

Мама кинула красную выбивалку в снег. Солнечный свет осыпался пушинками, Женьку больше не было видно. По дороге проходила беременная соседка Глафира: она остановилась, чтобы поглазеть, и глаза у нее были кошачьи.

– Все тут заасфальтируют, перестроят, дома скупят за бесценок – проходили, знаем! – мама говорила теперь громко, как на сцене. – Остров хотят здесь подготовить для таких же, как они сами! Добро просто так не делают, а любящие просто так не уезжают, учебник открой по истории, газету открой – все уже это было, было, было, а уж у меня на роду сколько было… Зачем им это, слышишь? Зачем?!

Глафира продолжала стоять и слушать.

– Так Женькин папа родился здесь! – пискнул Ярик. – И учился потом – в интернате! Я бы тоже своей школе сделал хорошо, когда вырасту!

– А я – сейчас здесь живу! И нам и так – хорошо! Зачем помогать, когда не просят?

Мама развернулась к Ярику, но сразу спрятала от него лицо и пошла в сторону дома. Ярик стоял какое-то время один, глядя на то место у калитки, где недавно еще была Женька: в снегу отпечатались ее узенькие следы. Пускай асфальтируют, продают и строят, обманывают, пускай деньги – опилки, только бы не мешали дружить. Только бы рядом был человек, которого можно увидеть. Только бы не было отсутствия человека.

Ярик обернулся – мама возвышалась в дверном проеме, сложив на груди руки, уже привычная и спокойная, как перед сбором клюквы.

– Если дают из жалости – нельзя брать.

– Что?

– Когда дают из жалости – значит, они высоко, а ты низко. Ты слабый, значит, Пирожок, а они сильные, понял?

Ярик посмотрел на сугроб.

– Но раз и правда Пётр Александрович будет – можно ехать, – устало добавила мама. – Я давно уже не ездила так далеко – хоть расскажешь, что там творится, на другом берегу. Ты помни, главное, на чьей надо быть стороне.

Мороз по утрам сделан из серебра, у него острые заточенные края. Закутанный Ярик пришел на полчаса раньше назначенного времени и, чтобы не задубели ноги, ходил вокруг Женькиного забора. Через несколько кругов в одном из окон ему настойчиво постучали изнутри. Ярик присмотрелся, стараясь увидеть Женьку, но вместо нее увидел Женькину маму – тетю Настю. Она махнула ему легкой рукой, приглашая в дом, и уже поздно было отворачиваться – делать вид, что не видел.

Внутри дома все было неправильно, непривычно, все так и осталось – с лета. Только на коврике-резинке стояли не сандалии и шлёпки, а странные ботинки разных размеров – пестрые, чужеродные попугаи. Для Ярика они всегда были связаны с финиками: русские ноги ходили иначе, мама говорила – не может быть и тепло, и красиво. Ярик снял валенки, поставил их чуть в стороне и прошел на середину большой светлой комнаты. Потом снова обернулся, посмотрел на обувь: казалось, валенки принадлежали какому-то маленькому человеку из леса – заблудившемуся старичку-боровичку.

– С Новым годом, Ярослав, ты проходи, – мягко сказала тетя Настя. – Женя!

– Я сейчас! – Женька крикнула откуда-то сверху.

Ярик поднял голову: Женька, высунувшись через прутья лестницы, показала обложку книги. Ярик прочитал название очень медленно: «Гарри Поттер и философский камень». Рядом висели часы, стрелки на них не двигались, только слегка дрожали – Ярика они привлекли куда больше.

– Пять минут еще, и спущусь! – крикнула Женька, снова углубившись в чтение.

– Какая-то книжка – говорят, неплохая, возьми у Жени потом почитать, – тетя Настя налила из чайника воды в прозрачный, высокий стакан. – Ты хочешь что-нибудь? Чай, может? – Ярик отрицательно покачал головой. – Не замерз? Нужно было тебе сразу к нам идти…

– Не замерз.

– Газировки?

– Не надо.

– Ну ладно. Мальчики заедут за нами совсем скоро… Ты на эти часы не смотри – батарейку надо поменять, а в деревне кончились, ходят неправильно.

– Это почему в деревне ходят неправильно?

– Часы, – тетя Настя округлила глаза. – Я про часы.

Ярик сделал три шага вперед и сел на табуретку. Больше всего хотелось радости, но радоваться не получалось. Дом пах не вкусной едой, а Женькиной мамой, ее духами, которые он запомнил еще летом. В комнате стоял большой круглый стол, накрытый белой скатертью, а на ней – вазочка с желто-зелеными конфетами, лимончиками. Такие конфеты хорошо рассасывать, пока вокруг повидла не останется только тонкая, мягкая карамель.

– Как дела у тебя? – снова спросила тетя Настя.

Она вытащила ногу из тапочка и поставила ее на колено другой – редкая птица. Таких птиц можно увидеть на болотах: услышав человека, они сразу же улетают в лес. Тетя Настя очень худая, высокая, у нее узкий нос и накрашенные помадой губы. Когда Ярик рассматривал ее лицо – она казалась ему иностранкой.

– Нормально.

– Как школа?

– Нормально.

– Говорят, у вас не топили в школе?

– Не топили.

– Тяжело?

Ярик посмотрел осторожно на ее лицо: жалость на нем или доброта? Можно ли вообще понять?

– Я не ходил – болел.

– Надо новую школу, в которой детям тепло.

– Надо.

– Дядя Костя – Женин папа, дружил… с твоим папой в детстве, ты знал это?

– Кажется, да.

– А Сухонос тебе работу не предлагал?

– Какую еще работу?

Тетя Настя изучала какое-то время Ярика внимательно и кусала губы.

– А особенные классы у вас есть?

– Зачем?

– Для тех, кто не такой, как другие. Ты бы туда ходил?

Ярик занервничал и только пожал плечами. Зачем столько вопросов? Как на допросе в кино. Особенным лучше не быть. Отец рассказывал о звездном шестиногом лосе, которому пришлось отрубить две ноги, чтобы стать обычным.

– А мама твоя как? – снова вопрос.

– Мама в школу не ходит.

– Да нет же! – тетя Настя почему-то рассмеялась. – Как у нее дела?

– Нормально.

– Она у тебя молодец, всех построит, – тетя Настя одобрительно кивнула. – Я в ее возрасте только первого родила, за ум взялась, да и то… а она уже…

– То есть?

– Что?

Ярик в задумчивости открыл рот, считая годы. Тетя Настя улыбнулась и показала сразу все зубы. С улицы донесся рев: наверно, с таким же звуком взлетает ракета, чтобы оторваться от земли.

– А вот и мальчики, – тетя Настя поставила стакан воды на подоконник, на стекле остался помадный след. – Надевай валенки, Ярослав, пора выходить. Надо было и нам запастись валенками – самая теплая обувь. Женя! Женя!

Куда легче было представить тетю Настю с крыльями или даже с хвостом, чем в валенках.

У дома гудели огромные черные джипы: один из них распахнул пасть – Женькин папа упаковывал в нее какие-то вещи. Со стороны к джипам подошли пацаны, Гудрон снова общался с Есей: всю осень они гоняли друг друга, потому что не поделили чего-то в школе. Теперь явно сдружились: Еся был при Гудроне на равных, пока остальные пацаны послушно держались на расстоянии. На Ярика они не смотрели, а столкнувшись с ним взглядом, отводили глаза.

Ярик встал рядом с джипом и положил руку на капот, будто позируя для фотографии. Мало что злило больше, чем когда не замечают. Ярик пытался поймать их взгляд, но пацаны рассматривали теперь фары машин.

Он обошел джипы с другой стороны и подошел к тете Насте сбоку.

– А зачем вы туда едете? – спросил Ярик.

– Туда – куда?

– Ну, в церковь.

– Помочь хотим.

– Почему?

Тетя Настя стала вдруг очень серьезной. Пацаны сразу же вытянули головы – даже Гудрон как будто развернул к их разговору большое ухо.

– Это важный вопрос, Ярослав. Костя рос здесь, ему до́роги эти места. Точнее, там, где рос, – уже и нет ничего, понимаешь? Все село обезлюдело, а те, с кем он учился, умерли почти все. Кто от наркотиков, кто от алкоголя, кто в тюрьме, ой, боже, как же ему повезло… А сюда все-таки ездят, озеро рядом, а какие обычаи! Страницы «Калевалы»… Сделать бы дороги, гостиницу, пригласить туристов… Хотели ведь сделать дорогу от Сегеж до Медвежьегорска, но так и не сделали – деньги кончились, ты слышал? Заработать и мы хотим что-то, это естественно, но пока мы вкладываемся – очень много, чтобы и самим потом переехать, позвать с собой новых людей. Проект наш – «Вернем жизнь в деревню». Здесь церковь такая древняя, ты был там? Шестнадцатый век, на секундочку, на стенах – музей, туда надо людей вести, не в музей шишек… Он и особенный, нам так помог, как он нам помог… Все, что у меня есть, – благодаря ему. – Она вдруг стала говорить шепотом, наклонилась к Ярику близко-близко и дыхнула мятной жвачкой. – Просто не мешали бы нам сейчас, понимаешь, не мешали. Хотя деньги сюда идут, просто не доходят, хотя… ладно.

Ярик втянул носом мятный воздух, проглотил слюну.

– А со старыми людьми что?

– Не поняла тебя, Ярослав.

– Новых людей привезут, а старым что?

– Да ничего, конечно. Будут жить вместе с новыми.

– А почему жизнь возвращаете в деревню? Мы и так тут живем.

– Это мама твоя тебе сказала? – спросила тетя Настя, снова поднявшись над Яриком в полный рост. – Ты против?

– Нет…

– Правильно выбрать нужную сторону, Ярослав. Ты молодой, добрый, умный – вот и думай, кого поддерживать.

Ярик представил яркую обувь и некрасивые серые валенки – в одном ряду на резинке-коврике.

– Но я болтливая, наговорила тебе много, загрузила, – тетя Настя взяла какие-то сумки и тоже положила их в джипову пасть. – Сейчас главное – путешествие. Путешествовать надо с удовольствием. Да где же эта девчонка… Женя! Женя!

Женька спустилась и протянула Ярику коробочку, перевязанную красной лентой.

– Лего, – сказала она. – Ты просил – я сделала.

Ярик запомнил так: у машин стояли Женькин папа и два человека в кожаных куртках, которых Ярик вроде бы видел до этого, но имен не знал. Один из них был бледный и худой – он напоминал вертикальную черту. Второй постоянно улыбался чему-то, а может, губы у него были такие сами по себе – приподнятые в уголках.

Последним подошел Сухонос, Пётр Александрович, свежестриженный и пузатый, как будто прячущий под курткой громадное яйцо. Издалека он тоже казался простым и веселым – может, потому, что смешно носил свой живот и тоже был в валенках, а может, из-за смешной фамилии. Но лицо у него было совсем не смешное: все в морщинах, как дубовая кора, с яркими голубыми глазами, глядящими насквозь, морозящими шею. К нему сразу же подошел Гудрон, они пожали друг другу руки. Еся пожал Сухоносу руку куда осторожнее.

Рядом кричали Женькины братья и бросались на своего отца со спины. Ярик по телевизору видел, что так же ведут себя обезьяны: не задумчивые гориллы, а глупые, заглядывающие друг другу под хвостики. Женькин папа смеялся, скидывал братьев, но как будто не мог сказать им сильное слово. Гудрон и Еся смотрели на них, как на сопляков.

Ярик отвернулся, чтобы не видеть, но сразу же встретился взглядом с Ирмой. Она пялилась на него внимательно из небольшой толпы бесцветных людей, завернутая в красный платок с вышитыми крылатыми птицами. Кончик ее носа тоже налился красным.

– Нет, книгу мы оставляем, – тетя Настя в стороне хлопнула дверью дома, затрещала ключами. От этих звуков Ирма моргнула, и сразу лопнула натянутая нитка взгляда.

Ярик расслабленно выдохнул, потому что наконец рядом появилась Женька, и от ее присутствия стало легче. Казалось, что все здесь стояли лишь потому, что ждали ее: Женькин папа устало махнул рукой тете Насте и, собрав братьев, сел в первый джип. Туда же влез бледный, а на переднее сиденье сел Сухонос. Тетя Настя с Женькой и Яриком сели во второй, вместе с улыбающимся.

– Там ремня нету, – сказал водитель, глядя на то, как тетя Настя пытается отковырять что-то в сиденье. – У нас безопасно ехать.

– А сколько ехать? – спросила Женька.

– Да меньше часа. Не ушла бы дорога.

Джип зарычал, рванул – люди снаружи почтительно разошлись, Слива перекрестился, а Бочка сплюнул. У Ярика в животе все сжалось в кулак, скрутилось: он всматривался в детали, пытаясь поймать все памятью, словно сачком. Крутился, чтобы увидеть такую же радость других, но мужчина впереди продолжал улыбаться бессмысленно. Женька развязывала узелок шнурка на капюшоне, а потом завязывала его снова. Тетя Настя, глядя в окно, в задумчивости кусала губы.

Улыбающийся разломал пополам рогалик из белесого теста.

– Хотите? – спросил он тетю Настю.

Крошки упали на кожаную куртку, покатились вниз, а две так и остались в волосках мехового воротника. Тетя Настя вздрогнула, посмотрела на половину рогалика.

– Нет-нет, спасибо.

– Ну напрасно. Дети?

Ярик тоже решил отказаться. Он рассматривал Женькину руку и пытался запомнить пальцы, форму ногтей, покрасневшую кожу вокруг заусенца и особенно – маленькое пластмассовое колечко на безымянном пальце.

– А где вы хотели эти ваши пленэры сделать? Прямо на лугу, что ли? – спросил улыбающийся.

– Пускай уж художники сами решают, – тетя Настя сняла перчатки, и руки у нее были почти такие же, как у Женьки, только взрослые: чуть пересушенные морозом – присыпанные мукой.

– А гостиницу – вот здесь? – мужчина ткнул толстым пальцем в стекло – палец неприятно согнулся на кончике.

– Нет, поближе к воде, наверно… Но это потом, это в планах, чтобы привлечь людей. Сначала – вещи первой необходимости. И не гостиницу, а базу. Базу для отдыха.

– У художников денег немного, даже у городских. Не понимаю, как вы планируете заработать. У нас был, кстати, один художник, мы ему платили пенсию – Петрозаводск настоял. Рисовал Сегозеро – каждый день, уже и воды, наверно, не осталось, которую он бы не нарисовал… Лежат теперь картины в сарае.

Тетя Настя затрясла коленом.

– Если бы мы хотели только заработать, то сделали бы это иначе…

Мужчина рассмеялся, и Ярик заметил, что смеется он наоборот – опуская губы вниз.

– Ну, вы это вовремя затеяли, тут вон Сандармох копают, копают – здесь тоже все перекопать и людей созвать. Все раскурочить. Ну и денег собрать, чтобы, как в кино, провал не проваливался!

– Это не бизнес-проект, а там будет видно, – тетя Настя проигрывала: Ярик слышал, как слабеет ее голос. Точно так же пытаешься вспомнить в школе недоученные строчки стихотворения.

– Люди вас не понимают. Всюду сейчас чужаки.

– Почему вы не верите, что можно просто сделать хорошее?

– Мы-то не против, никто не против. Главное, с Пётр Александровичем договориться – он у нас хранитель, и с людьми надо разговаривать, потому что вы для них – иноземцы.

– Не такие и иноземцы, Костя родился здесь, церковь ваша нам дорога, и раз земля куплена – можем как хотим использовать.

Ярик ослабил шарф, чтобы оголить вспотевшую шею.

– Если земля ваша – ее можно хоть жрать, – нежно сказал улыбающийся.

Женькина мама открыла сумочку и достала маленький тюбик. Открутила крышку, выдавила немного крема на запястье и размазала по рукам. Ярик втянул носом воздух: пахло одуванчиками и весенним болотом.

– Если бы ты смог стать птицей, то какой бы ты стал? – тихонько спросила Женька прямо на ухо, и ее шепот был громче всех прочих звуков. – Я думала об этом все утро…

– Попугаем, – брякнул Ярик, и Женька удивленно выдохнула. – Или орлом.

– А я – полярной совой. Меня вчера об этом спросил знаешь кто? Урсула.

– Мама ее иногда зовет в гости, потому что у нее родители – пьяницы. А в школе говорят, что она ведьма.

– Не ведьма, а волшебница! Я бы тоже хотела стать волшебницей. Она сейчас встречается с тем огромным и страшным парнем…

– Гудроном?

– Какой-то великан – родственник Хагрида, вот такой этот Гудрон.

– Кого родственник?

– Неважно.

– Великаны в лесу живут, но зимой спят с медведями в берлогах, – сориентировался Ярик. – По весне даже дети могут быть – с ними лучше не связываться. Может, и Гудрон так получился – сын великана и медведицы. В целом – все сходится!

Женька прыснула. Тетя Настя посмотрела на них, как-то по-особенному сощурив глаза. Ярик вдруг отчетливо увидел в ней саму Женьку, как раз где-то там – в уголках глаз, где собираются мягкие складочки. Но она ведь совсем другая.

Можно ли вообще найти еще такого человека, с которым так же хорошо, как с Женькой? Вдруг люди придуманы по двое, и если однажды своего упустить, то уже никогда даже похожего не найдешь?

Вдоль дороги рядами стояли укрытые снегом елки. Казалось, что ничего не меняется – джипы гудят, перетирают снег, но катятся по кругу. Вдруг мельком – знакомое дерево. За секунду проскочили тот луг, куда ходили с отцом на лошадях, где рядом строили шалаш, где гуляли…

– Женя, – сказал Ярик. – Я дальше этого места никогда не уезжал… И никогда не видел его зимой.

Через час закончились елки, и джипы свернули туда, где совсем ничего не было. Небесное облако лежало, прильнув круглым брюхом к земле, и ровно дышало. Ярик вышел из машины первым: увиденное напомнило ему растянутую на ветру простыню. Если обернуться – и правда церковь, но нарисованная на этой простыне. И так тихо, что слышно собственное тело: биение сердца, дыхание, движение крови. Или эти звуки не внутри, снаружи?

– Интересно, что чисто белого цвета в природе нет, – Женькин голос опять слишком звонкий. – Все не чисто белое, а как бы с примесью других цветов… Вот снег здесь на самом деле чуть голубой.

Ярик зажмурился: от света заболели глаза. Хотелось схватиться за невидимые перила.

– А чем церковь вам помогла? – спросил он. – Мама твоя сказала, церковь помогла. Как она может помочь?

– Брат болел, а мы родились здоровыми. Хотя все врачи говорили, что это невозможно. Ты только никому не рассказывай! Мама сюда часто ездила – просила. Мы поэтому – чудо.

Ярик кивнул, а потом обернулся: из первого джипа вылез водитель и открыл дверцу, из которой высунулись ноги в валенках.

– А в Погосте вы видели церковь? – Стало слышно. – И в Паданах вот-вот отстроят новую, деревянную. А вот это хорошо тем, что оно нетронутое, все здесь – как было… Надо только ленточкой огородить, чтоб не гадили.

– А кто строит в Паданах? – спросил Женькин папа, самостоятельно выбираясь с другой стороны.

– От рака вылечился, строит теперь – надо ж Богу сказать спасибо. Не помню имени…

В церкви Ярик сразу же поднял голову и посмотрел через дыру в куполе на небо. Потом спустился взглядом: на стенах – росписи, со стертыми, едва различимыми лицами, внимательно смотрящими на него. Кусочки льда и снега выглядели, как части одежды, драгоценные камни. Над входом – странная, маленькая голова на шести красных крыльях. Ярику она показалась сначала смешной, а после – смутно знакомой. Голова тоже смотрела внимательно, с таким интересом, которого Ярик давно уже не встречал.

– Так это нужно делать прямой запрос в Петрозаводск, – доносились обрывки разговоров из-за спины. – И ждать-пождать…

– Здесь, наоборот, хорошо – крыши нет, прямой путь к Богу.

– Фильмы бы здесь снимать.

– Попортят! Да и место святое. У моей жены тут всегда мураши бегают от энергий…

Бледный стал напевать песенку, которую Ярик вроде бы знал, но не мог вспомнить. Женькины братья, пройдя несколько тихих кругов, вышли на улицу. Упали в снег на спины, задвигали руками, чтобы получились ангелы. Женька коснулась Ярикова рукава и показала одними глазами, что тоже выходит. Идем с нами.

Ярик еще раз посмотрел на небо, потом обернулся: водитель из первого джипа задрал куртку, почесал голый бок – на поясе пистолет. Сухонос подошел к расписной стене, провел по ней толстой рукой – снял со святого снежный шарф. А после, заглянув в сугроб, пододвинул валенком что-то.

– Мусор, – скривил он лицо, повернулся к Женькиному папе и улыбнулся. – Тут ведь как дела делаются, Костя, вы вот послушайте, а то позабыли. Человек строит дом – сначала фундамент идет, это самое важное, – раз. Потом стены – два, крыша…

– Ну?

– Не перебивайте. Вы хотите сразу с крыши начать, понимаете? Мы рады, что вы наши места так любите. Но с такими скоростями крыша не строится, а едет.

Женькин папа невежливо вздохнул, ответил что-то, чего Ярик не услышал. Ветер просвистел и унес слова.

– Чужаки в эти земли всегда приходят зачем-то. Вы, Костя, не чужак, я это понимаю, но людям бы это тоже донести надо. У нас Маргарита Петровна в администрации сидит вчера и говорит: икотка придет от вашего Кости. Все зло начинается с того, что приходит в деревню чужак, понимаете? Зачем он приходит чаще всего? Ответ очевиден…

– Чтобы остаться.

– Нет, дорогой Костя.

– А как быть с тем, что и новое всегда – чужак?

– Так вы поживите здесь нормально, с людьми поговорите, чтобы знать, что им нужно… Что местным нужно, а не горожанам, понимаете? – Сухонос вышел в центр церкви и поднял голову. Все молчали. Потом продолжил – ласково, нараспев. – Вот на Ладоге уже отстроили особняки, заборы по пять метров, а вы видели, какие у нас дома? Маленькие. Маленькие люди, маленькие дома. А кладбище какое отстроили в Сандармохе? У нас, дорогой Костя, своих кладбищ хватает, не надо нам тут новых мертвецов, внимания такого не надо… А с церковью – ну не умеют сейчас реставрировать, что я сделаю, раз только портить умеют? Если бы все разрешали – все бы застроили, обнесли бы забором, разрушили, раскопали… Ну я и не говорю же вам нет, я прошу не спешить.

– И где выход-то из этого? – спросил Женькин папа раздраженно, и Ярику сразу же захотелось сбежать. – Мы церковь, значит, испортим, но, по-вашему если, сколько она простоит? Год? Три? Пять? Мы сюда с женой ездили, когда еще крыша была, а сейчас уже – все, нету…

– Выход всегда там, – Сухонос посмотрел на небо через дыру в куполе и улыбнулся. – Христос терпел и нам велел.

Ярик выглянул в поле – казалось, вдалеке копошилась снежная буря, а в ней какие-то бледные башенки – замок метелицы.

– Главное – без резких движений, – говорил за спиной Сухонос, – это я вам по большой дружбе советую, потому что резкие движения приводят к беде, особенно когда хочешь, как лучше. Вы суетитесь по-городски – мы так не понимаем. Люди волнуются, у людей… раны. Мы живем так, как привыкли, – спокойно. Но в этом и наша сила. Вы ведь, как беда случилась, сюда приехали, и место вам помогло, верно? Мы так умеем сохранять, потому что всему свое время, мы с Богом не спорим. А вы спорите.

– Понятно. Не хотите из матрицы выходить. Не хотите. Вы…

Ярик натянул шапку пониже. Какой еще матрицы? Что он несет?

– Какой еще матрицы? – снова Сухонос. – Мы живем так, как хотим жить, а кто не хочет так жить – уходит. По-разному уходит. Есть Москва, Петербург, а есть мы. И мы – другие. Маленькие и медленные. У нас все в свое время. Не мешали бы нам, Костя, понимаете? Не мешали бы.

Улыбающийся пнул ногой бутылку и со стеклянным звуком отфутболил ее из церкви. Тетя Настя стояла в стороне и смотрела, как играют ее дети, – через узкую дыру в стене.

– Говорят, участок в нашей деревне уже хочет купить некая звезда эстрады, – сказал бледный.

– А вы, в администрации, точно знаете, что людям нужно? – снова спросил Женькин папа, и Ярик медленно направился к выходу – слушать было невыносимо. – Бандиты у вас на подработке, дети с заданиями бегают по всему Сегозерью. Нормально это, по-вашему?

Ярик остановился, приоткрыв одно ухо: какие еще бандиты? Какие дети?

– Какие бандиты, Костя? Какие дети? Вы в своем уме?

– Абсолютно.

– А этих детей вы знаете? Они вам, кстати, палец откусят сразу же, как только протянете. И если бы не я – в тюрьмах бы все уже сидели, никакие нянечки с ними не справятся. Но то, что я, с ваших слов, банду какую-то держу, – ну это нелепо!

Все рассмеялись, и Ярик рассмеялся тоже.

– Уж я-то их знаю, – без улыбки сказал Женькин папа.

– Костя, а что случилось с родителями вашими, я забыл? Я деда помню, а с родителями что?

– Мало что знаю.

– Правду говорят, что в колодец мать вас положила?

– Глупости. На ступеньки…

– Надо же, как в сказке.

Женькин папа набрал воздуха побольше.

– Рыжий – не этот… Ярик, а который, наоборот, худющий, Елисей, ходит к нам книги брать. Книги! Читает, «Робинзона Крузо» вот взял.

– Думаю, что много чего еще он взял. Проблемный парень. Вы его не знаете, Константин. Я – знаю.

– А тот, огромный. Окна бьет тем, кто вам не угодит. Свидетели есть.

– Ерунда.

– Вы просто боитесь, что кормушку вашу прикроем. Власть боитесь потерять.

Сухонос потер руки – так резко, что Ярик вздрогнул.

– Так вот вы все-таки чего хотите, дорогой Костя? Власти тоже хотите? А ты что слушаешь так внимательно? – он повернулся вдруг к Ярику большим, круглым животом. – Какое твое мнение: нужно нам все здесь поменять? Гостиницу отстроить на берегу роскошную, туристов пустить, дорогу проложить асфальтовую через лес? Церковь древнюю по-новому раскрасить? Правила ввести новые?

Сухонос смотрел прямо в глаза, а над ним точно так же, разве что с большей печалью, смотрели святые.

– Не нужно, – тихо сказал Ярик и, еще больше испугавшись, сразу же начал говорить что-то, чего уже совсем не было слышно.

– Вот! Устами младенца…

Тетя Настя вышла на улицу.

– Точнее… Надо так, чтобы всем хорошо… – повысил голос Ярик.

– Надо спокойно, это ты прав, постепенно, не лезть в залупу. А то горите идеей – так и все вокруг вас сгорит, Константин! Вы знаете, кстати, какие сейчас приоритеты? – Сухонос еще ближе подошел к Ярику – пахнуло костром. – Вы вот мне про детдомовских. Я, кстати, всех их знаю, поименно, а еще знаю, что сторчались бы все, если б меня не боялись. А вы никого не знаете. Так вот, приоритеты…

– Да какие приоритеты? – щеки у Женькиного папы казались нарисованными женской красной помадой.

– Теперь указ с Москвы – в каждой школе сидит психолог! У нас учителей нет – они про психологов говорят. Конечно, нужно все указы на свой язык переводить, самому думать, – Сухонос махнул одной рукой, а другую положил Ярику на голову, – они о нас ничего не знают. Хотя и психолог этот, конечно, нам не нужен… Карелы всегда здоровы головой: нет у нас психов – это горожане с ума сходят, от суеты. К нам сюда привозят больных в Паданы, вы хотя бы знаете? Излечиваются одним видом на озеро. Бывают, конечно, трагические исключения, но… Пойдемте.

Ярик вышел со всеми – в хвосте. Женька с братьями строила снежную бабу с глазками из разноцветных конфет. Тетя Настя стояла спиной к церкви, наматывая шарф покрепче. К ней вышел Женькин папа. Ярик сделал к ним шаг, чтобы попросить прощения хоть за что-нибудь.

– Нужно было бороться, – шикнула на Женькиного папу тетя Настя. – А ты… всё как всегда, а я говорила, что так и будет. Кто вообще из нас мужик? Ты мужик? Или я? С ними нельзя по-доброму, с ними нужно так же, как они с тобой…

Ярик почувствовал себя одиноким и лишним, сделанным из другого материала – скорее всего, из коричневого пластилина.

– Извините, – шепнул он тете Насте, глядя на Женьку, но никто не услышал.

Ярик отошел в сторону лесочка. Удивленно посмотрел по сторонам: никогда еще он не был так далеко – все вокруг было другим, незнакомым. Углубился еще больше в кривые деревья. Впереди – камень, огромный, как стена. Ярик забрался на него: хотелось выглянуть, посмотреть, что там, с другой стороны. Сверху камень напоминал спящего на боку окаменевшего великана – охранника.

За его горбом была переливающаяся фиолетово-зеленым чернота: ледяная, опустошающая. В ней узорами собирались звезды. Ярик, застыв, всматривался в эту черноту, и грудь наполнялась холодом. Он и правда почувствовал себя стоящим на чьем-то каменном теле, охраняющем один мир от другого.

Хотя есть ли вообще что-то, кроме Сегозерья, или они приехали к самому краю? Где выход только вверх, через дыру в крыше церкви, или вниз, в эту звездную черноту?

Он протянул вперед руку и быстро отдернул, почудилось, что цвета сразу же задрожали. Великан тяжело вдохнул, закашлялся, и Ярик увидел с другой стороны каменную женскую грудь, покрытую снегом. Над ней лицо – женское лицо, хоть и с бородой, но не великан это – великанша!

Не удержавшись, Ярик упал вниз, в сугроб, и повернул голову. В корнях дерева рядом лежало что-то узкое и черное, острое, похожее на каменную каплю. Ярик схватил это и побежал обратно к церкви – со всех ног. Казалось, что великанша за его спиной приподнялась, приоткрыла заспанные глаза-звезды…

Его отсутствия так и не заметили, все ходили вокруг церкви и говорили о чем-то. Когда снова сели в машину, погреться, тетя Настя смотрела в сторону. Со взрослыми всегда нужно только молчать – слишком просто сказать не так. Ярик снова покосился на великаншу – она лежала теперь в той же позе, что лежала мама, уставшая после работы по дому.

Ели бутерброды с колбасой салями, но в каком-то повисшем, мертвом молчании. Ярик давно уже не ел такой вкусной колбасы и никогда не ел прямо в машине. Перед тем как поехать, все вышли, чтобы еще раз посмотреть на церковь, сфотографироваться вместе. Из-за метели церкви не было видно, даже деревьев не было.

Встали в ряд, а Женькин папа – куда-то сзади, за тетей Настей. Ярик подумал, что великанша метелью гонит всех прочь, чтобы не мешали отдыху. Сухонос выставил большой палец и поднял руку для фотографии. Другой рукой он обнял Ярика – тот посмотрел Сухоносу в лицо и вдруг почувствовал себя защищенным.

– Вот что нашел, – сказал Ярик и вытащил найденную острую каплю.

– Ого, знаешь, что это? Где нашел?

– Там, – Ярик махнул в сторону. – Там и камень такой, как великан… великаниха…

– Это медвежий коготь! Ты теперь настоящий карельский воин, – сказал Сухонос и приобнял Ярика за плечо. – Вот так просто нашел? Значит, не за подвиг ты воин, а просто так, по рождению. Не каждому такой дар попадется. А великанов здесь много. Они нас защищают – от чужаков, от войны.

– Коготь! – Ярик положил его на открытую ладонь, и коготь занимал все расстояние от запястья до конца среднего пальца.

– Знаешь, какая у меня мечта? – снова спросил Сухонос.

– Какая?

– Такого вот медведя победить. Человек ведь главнее зверя? Костя, вы когда жили тут, хотели победить медведя?

Женькин папа пожал плечами.

– Я в основном еду запомнил, куда древесную труху добавляли, и то, как ночью курить бегали, – сказал он. – И то, что хорошая куртка была одна на троих – поэтому гулять ходили по очереди.

Сухонос тяжело вздохнул, и Ярик вздохнул вместе с ним. Еще сильнее поднялся ветер – Ярик представил, как великанша по-маминому закатывает глаза…

– У многих от интерната совсем другие воспоминания, Костя. Может, постарше я, и дело в этом. Сейчас люди слабеют, мельчают.

– Я бы медведя убил, чтоб был подвиг, – сказал Ярик, и Сухонос ему улыбнулся как-то по-особенному, с гордостью поджав губы, и похлопал Ярика по спине. Захотелось обняться. Ярик дернулся телом, но слишком внимательно смотрела на него тетя Настя.

– У всех живущих, Ярослав, кровь на лицах, на руках – всюду, – сказал Сухонос, но будто не Ярику, а куда-то вперед, в снежный горизонт. – И живы мы потому, что ради нас, до этого, кто-то кого-то убил. Карелы раньше кровью убитых так лицо и мазали. В знак вины, может быть, но и признания, что такова жизнь. Понимаешь?

– Понимаю…

Вернулись поздно: за окном автомобиля менялись черные предметы, редкие светящиеся окна – дыры в большой темноте. За дорогу не сказали ни слова. Перед тем как пойти домой, Ярик отвел Женьку чуть в сторону.

– Я сказал, что ничего менять не нужно, – прошептал он, – но я совсем другое имел в виду… Хоть ты мне веришь?

Женька кивнула, но как будто не понимая до конца, о чем он. Ярик подошел к маме, взял ее за мягкую руку – они неспешно вернулись домой. Перед сном достал лего и собрал его быстро, пока пил вечернее молоко. Маленький домик: внутри кровать, стол и стулья, человечек-крестьянин, новогодний камин – как в иностранных фильмах. Мама выглянула из-за плеча, хмыкнула в сторону.

– Фуфло, – сказала она и пошла мыть посуду.

Перед Женькиным отъездом гулять ходили еще раз: на одном из нижних ребер деревни открыли новую библиотеку. Ярик сделал себе читательский билет: соседка Холопайнен написала его имя на сложенном вдвое листке и выдала первую книгу. Хотела выдать и Женьке тоже: она планировала приехать весной, но в последний момент решила не тащить лишнее. Выдала Есе: тот вел себя в библиотеке аккуратнее, осторожнее, Женька сказала – тетя Настя хочет как-то помочь и его родителям тоже. Пьянство в деревне – большая проблема, которую нужно решать первостепенно.

Соседка Холопайнен ласково сказала Женьке, что проголосует за ее отца, если будет нужно. Летом к ней приедут внуки из города, им не нужно будет наконец везти с собой книги – можно будет выбрать прямо здесь. А еще в библиотеке откроют клуб вышивальщиц, и название уже есть – «Сегозерская иголочка». Еся сидел в дальнем углу библиотеки с книжкой в красной обложке, но не читал, а подслушивал.

Потом вышли к озеру – от света оно порозовело и было похоже на зреющее в солнечном саду яблоко. Прямо по льду пошли на дальние горки: Женькино лицо отражало розовый цвет. Вдалеке было видно, как на горках яркими точками двигаются люди. Ветер приносил их смех, но ближе они не становились.

Наверно, так можно идти к ним вечно, а они будут отдаляться, как мираж в пустыне. Времени было что-то нужно – оно застыло, бережно оградило ладонями. Женька повернулась к Ярику, посмотрела как-то особенно, будто трогая рукой саму душу: ту часть, которая от всех была надежно припрятана.

– Мама говорит, что у Мокроноса банда из местных мальчиков: и Гудрон, и Еся, и Брехун, – все в его банде, все Сегозерье. Ты к нему смотри не лезь.

– Я и не лезу…

– А папа сказал, что Мокронос интернатовских всегда себе в банду набирал. Говорил, что спасает их, работу дает. Только работа такая – папа сказал, руки потом не отмоешь. Мама с Есей вчера разговаривала – он хороший мальчик, просто очень невоспитанный, недолюбленный… Совсем какие-то ужасные вещи говорил, врет много, но мы ему верим. Со всеми надо вот так разговаривать. Объяснять, что нельзя бандитом быть, даже от безвыходности. Объяснять, потому что больше никто не объяснит, – так сказала мама.

– У нас милиционер есть, между прочим…

– Славик? Он же летом только. А Мокронос – круглый год. Что за милиция такая, что уходит сразу же, с первым снегом? Впервые слышу о такой ерунде. Надо, чтобы была настоящая милиция, справедливая…

– Как в «Улицах разбитых фонарей»?

– Ну да.

Ярик представил: по Сегозеру несется машина бандитов, а за ней гонятся, стреляя, менты.

– А если вам еще остаться? – спросил Ярик тихо.

– Мне обязательно в школу.

– Ты – отличница?

Отец говорил: люди знакомятся, чтобы понять, насколько они непохожи. Неправда. Некоторым людям и понимать ничего друг про друга не нужно.

Женька кивнула.

– Я школу не люблю, – Ярик снял шапку – и холод сразу же тронул затылок сухими губами. – Маме говорю, что живот болит, и дома сижу, один раз заглянул в журнал – так меня там даже не отмечают, хочешь – ходи, не хочешь – не ходи.

– И не ходишь? У нас день пропустишь – и все, сложно въезжать…

– Привязываются к тем, кого видно, – к Гудрону, Есе, – а я сижу себе и сижу, иногда вот думаю, что мог бы взять ружье и пойти с ним в школу, сказать им: ну посмотрите! Вам что, меня не видно? А так – видно? А может, только вот так и видно?!

Голос у Ярика дрогнул, и он замолчал.

– Я буду отправлять тебе письма. Каждую пятницу!

Женька посмотрела куда-то наверх, сощурилась нежно, а потом поцеловала Ярика аккуратно в щеку.

– Потому что вот так тебя видно, – сказала она и натянула шарф до самого носа. – Я тебя вижу.

Слова, сказанные через шарф, показались теплее обычных слов.

– И я тебя, – ответил Ярик.

Зимние дни отмечал в календаре, вычеркивая их красным фломастером, – перереза́л цифрам узкое горлышко. Убивал время: ждал весны, ждал письма, ждал прихода чего-то другого. Пока от Женьки ничего не было – готовил черновики. Удивительно писать кому-то: можно минуту растянуть на страницу, а годы сжать до слова.

Писал и такие письма, которые нельзя отправлять, о том, что никому и никогда не сказал бы. Может, потом прочитать их вместе? Написав за себя, писал и за Женьку тоже. В мечтах изучил ее так хорошо, что мог угадать каждое слово.

В голове пачками собирались ее ответы, выстраивались разговоры – незаметно бормотал их вслух, соединял друг с другом, как вагоны поездов дальнего следования. Поезда тащились туда-сюда по гладкому льду, набирали пассажиров и багаж, удлинялись, закручивались спиралью.

Иногда на путях вырастала гигантская ладонь – поезд прятался от нее в подземный тоннель и тревожно гудел. Мама подходила и целовала в лоб, измеряя губами температуру.

Вот он спросит: как дела, старушка? И Женька засмеется, потому что это смешно звучит – старушка: ну какая она старушка? Лучше назвать по имени – это сразу же очень серьезно, без сю-сю. Как он вообще может ее называть? А она его? Как угодно, только не Пирожок, – но, если она очень захочет, – котенок или зайчик. Нет, какая же гадость – уж лучше все-таки по имени.

Ярик вышел из дома и снова провел пальцем по ледяному дну почтового ящика. Мимо прошли счастливые вышивальщицы. В обратную сторону – рыба́чки. Деревня становилась девчачьей. Почему?

После каникул в школе хоть и починили отопление, но все равно было холодно. Вахтер сидел, спрятав ноги в огромном шерстяном сапоге, связанном его женой. Читал под включенной лампой то ли молитвенник, то ли сборник рецептов, шевелил губами. Одной рукой держал книгу, другую грел у тела. Ждал, наверно, когда всех детей посадят в автобус и увезут, – он сможет тогда вздремнуть, уложив на стол голову.

Отовсюду сквозило. Мимо прошла учительница, на ее спине – листочек с неприличным рисунком. Не смешно. Бубнило радио. Ярик задумался, сможет ли вахтер так скрутиться, чтобы целиком спрятаться в сапоге.

Автобус не приезжал – скорее всего, застрял где-то, а может, сломался. Радио зашипело – колбаса на плите, в животе затянуло от голода – как хочется колбасы. Пару раз вахтер клюнул носом, и Ярик, глядя на него, тоже вздрогнул. Тело вспомнило ощущение, когда в сон сваливаешься, будто поскользнувшись на глинистом берегу.

Вахтер мешал думать. Ярик, натянув шапку-шлем, вышел на улицу и сразу же зажмурился от солнца. На первом этаже в школе окон не прорубили – там было всегда темно и пахло, как в старом шкафу.

Дети разбрелись по лесу за зданием школы: ходили просто так, аукали, толкались, смеялись, грелись игрой в снежки, перекидывались шапками тех, кто не мог за себя постоять. Отвлекали от мыслей.

Дальше по тропинке – снова школьники, еще и старшие: Гудрон и правда обнимал Урсулу, а в небо от них тянулся сигаретный дым, перемешиваясь с солнечным светом. Урсула сняла шапку и выпустила длинные волосы цвета солнца и снега, открыла рот, высунула язык – ловила снежинки. Рядом на ветке – равнодушные снегири.

Ярик пошел в другую сторону: под таким солнцем в лесу можно встретить лешего – отец говорил, что им тоже нужны витамины. Водятся ли лешие у школы, или им слишком громко? Ярик покрутился на месте, потом удивленно замер: на дальней сосне сидел Еся и, свесив ноги с ветки, ковырялся в скворечнике.

Ярик резко развернулся к школе: вон ее голубое окошко в треугольной деревянной крыше. Сосульки над окнами такие длинные и острые, что образуют ледяную решетку. Но школа ближе не становилась, шагала на той же скорости, что и Ярик.

– Эй! – хрипло крикнул Еся. – Блин, стой! Ты! Стой! Кулебяка!

Захотелось бежать, Ярик дернулся, но все-таки остановился. Еся спрыгнул с дерева, вышел на тропинку и поднял красные замерзшие руки к таким же красным замерзшим ушам.

Рядом громко каркнула ворона – Ярик проглотил солоноватую слюну и зажмурился: каркают к беде.

– Я ничего не видел! – сказал Ярик на всякий случай.

Как показать бесстрашие? Надо плюнуть, но уже проглотил все, что было, или сесть на корточки, а может, как-то по-особенному свистнуть, но в голове не получалось выловить нужное.

А что сделает Еся? Скажет-размажет. Скажет что-то такое, что никогда не удастся забыть.

– Я тебе, сисян, ничего не сделаю, – Еся подошел ближе и встал, опустив наконец руки. От него шла неясная волна, опасная, обжигающая. Еся посмотрел почти так же, как смотрел отец, сверху вниз из-под невидимой шляпы. – Ты только не болтай. Сухонос словит, что я кайфожоров кормлю, – убьет и тебя, и меня, понял?

Ярик кивнул. Еся подошел еще ближе – пахну́ло затхлым погребом. На ногах у Еси старые кроссовки – в таких же он ходил и летом тоже. На одном из них шнурки развязаны и перемазаны кровью.

Такие кроссовки много у кого, кто-то даже соревновался – можно ли в одной обуви ходить годами в любой сезон. В подобном споре выиграл бы Еся: у него не было ни сменки в школу, ни валенок. Да и в школу он ходил скорее работать, а не учиться – все прятали от него рюкзаки, не оставляли важное в карманах.

Ярик в валенках никогда не убежит от Еси в кроссовках с кровавым шнурком.

– А то, что самому жрать нельзя, – это я и сам знаю, видал, – сказал Еся задумчиво. – Как с маковой соломки пацанов ломит, до белки.

У школы засигналил автобус – Ярик повернулся на спасительный звук. Что за белка? Чем может быть плоха маковая соломка? Когда мама ее привозит – невозможно остановиться, можно за раз съесть сразу всю упаковку.

– Я пойду, – сказал Ярик почти беззвучно, одними губами.

А может, Еся ненастоящий? Настоящий не сидел бы на дереве – ему не надо ничего прятать, и так не тронут. Настоящий не стал бы общаться, разве что угрожать, а скорее, не обратил бы внимания. Настоящий не говорил бы о маковой соломке и белках. Куда проще поверить в лешего.

– Обожди-ка, – хрипло сказал Еся. – Ты ждешь их, Ромео?

– Кого – их?

– Их. Тетю Настю. Всю семью. Как их там. Красновых.

Из леса сквозило холодом. Ворона сидела на ветке рядом, пялилась, наклонив внимательно голову. Ярик посмотрел на ворону, чтобы смотреть хоть куда-то: в ее черном глазу отражалось свободное синее небо.

– Красновы судятся с Сухоносом, слыхал? – не останавливался Еся. – Все уже знают. А дела нужно решать честно, не через суды, – здесь я с Сухоносом согласен… Гудрон дом их пасет теперь. Зря они уехали вот так.

– Они же не тут, что их дом-то пасти… Подождать надо.

Еся с прищуром посмотрел в небо. Нос у него красный, сопливый, совсем не вяжется со словами.

– Чего ждать?

– Весны.

– И чего весной? – Еся вытер нос рукавом.

– Приедут.

– Ты слушай меня, Ромео. Они мне сказали, лечат от синьки, кодируют – даже против желания… Бабку нашу хотят вылечить. Пацанов кормить, чтоб каждый день апельсины. Деньги у них есть, в общем. Пенсии, шменсии… Я за Гудроном слежу. Выжидаю. Мне палец в рот не клади, я с зубами родился, слышишь? С кулаками. Не сопля какая, чтоб меня цеплять, ясно?

Ярик кивнул.

– Но и ты, Ромео, следи, – продолжил Еся, поставив ногу на пенек. – За домом. За Гудроном. У меня-то он всегда рядом… Почти всегда. И за Сухоносом, потому что он хочет соцслужбам меня сдать, мол, я этому Косте глазки строил, да и про тайники мои он знает, за руку хочет поймать… И молчи. Понял? Следи и молчи. Я еще покажу, кто тут главный герой.

Еся присел на корточки, чтобы завязать шнурки. Женька говорила, что только люди умеют хранить секреты, и поэтому над верхней губой у них для пальца специальная ямочка – молчи, не болтай.

– Но если обманут они меня… – Еся угрожающе поднял глаза и снова хлюпнул носом. – Буду всех крошить, пусть только сунутся.

– Ты как мент под прикрытием, – сказал Ярик погромче – для самого себя неожиданно, и Еся в ответ улыбнулся. Никогда еще Ярик не видел улыбающегося Есю. Чаще всего у него на лице такое выражение, будто еще немного – нападет и сразу же убежит. Выходит, чтобы вызвать улыбку, надо сказать приятное.

– Елисей, – Ярик почувствовал вдруг, что понял правила. – Я буду Дукалисом… Это мой любимый мент.

– Чего-о-о? – Еся обидно засмеялся. – Нет уж, ты будешь – Ромео!

Он развернулся и пошел снова в чащу, прыгая из сугроба в сугроб.

В тот же вечер мама, почему-то накрасив губы и надев сороку, ходила на большое собрание.

– Ничего не могут решить, Пирожок, – жаловалась она уже после, снимая с потолка травы для чая. – Раскачали лодку.

– А чего не могут решить-то?

Ярик лежал, глядя на потолок, и шлепал резинкой от штанов по животу. Нужно было подарить Женьке цветы – хотя бы сухие. Цветы можно будет вложить в конверт – так даже лучше, чем подарить просто так. Надо только дождаться письма, чтобы узнать ее адрес. Но письмо придет совсем уже скоро, а там уж он ответит и вложит цветок. Женька любит цветы и конфеты, как и все девчонки.

– Судятся! Судятся – как можно судиться? Вот это помощь так помощь!

– Дядя Костя хочет школу построить новую – теплую. – Ярик шлепнул резинкой. – Женька, может, в ней станет директором, она – отличница…

– Да ничего у них не получится, – мама нырнула куда-то в темноту и бубнила оттуда, работая над париком. – На Петра Александровича наговаривают. В воровстве его хотят уличить! В колупции. Слова все такие – не произнесешь. Детские сказки.

– Женя говорит, банда у Сухоноса – из сегозерских пацанов…

Мама встала, отделившись от темноты, и посмотрела, выпучив глаза: так страшно, что Ярик поджал ноги.

– Банда?! Банда? Какая еще банда, разбойников, может? Вот она какая, обратка за любовь и заботу! Если бы не Пётр Александрович – спились бы эти пацаны, а так хоть какой-то авторитет для них, а то одна безотцовщина… Все на них смотрят волками, им Пётр Александрович вместо отца!

Ярик молчал и снова шлепнул резинкой, и от бестолкового звука мама окончательно рассвирепела.

– Деревню нужно сохранять, беречь и любить, а вот так прийти и сделать по-своему – так пускай катятся прочь в другие места и делают там, где такому рады, где своего ничего нет, и поэтому легко все разрушить! Канализация – ну давайте, а куда наши колодцы, журавли? Они что, по пятьсот лет служат, чтобы вместо них теперь краны крутить? Вот так просто забыть? Выкинуть? И вообще, откуда у этого Кости деньги? Правильно Пётр Александрович говорит: ворованные деньги-то… Честными деньгами не делятся! А ворованные сразу же вычистить хотят на простых людях… Сколько раз уже было – все это проходили! Все беды всегда от тех, кто говорит, что теперь станет лучше! Не станет! Никогда!

– А почему нельзя и то, и другое? – спросил Ярик осторожно. – Почему нельзя и журавля не трогать, и краны крутить?

– А потому что! Есть люди плохие, а есть хорошие, Пирожок. Знать надо, кто враг тебе, а кто друг! Враги рушат, друзья берегут!

Ярик перевернулся на бок. Когда он дождется Женьку, они встретятся втроем: он, она и Еся. Вместе придумают, как сделать так, чтобы всем было хорошо. Почему только она не пишет? Должно бы уже было прийти письмо. Надо еще раз сходить и проверить.

Мир добр, если разговаривать и объяснять. Ярик вышел к почтовому ящику, провел рукой по пустому дну.

А перед сном выключили свет, но темнее не стало: просто свет был теперь включен снаружи. Ярик очень любил домашний приглушенный свет: он был мягким, медовым, с ним все предметы в доме казались пушистыми. В других домах не было такого: в любых гостях Ярика сразу же раздражало, что ярко.

– Что там? – тихо спросила мама, глядя на календарь. – На Святки опять стали костры жечь? Так запозднились…

Отец рассказывал, что раньше на Святки всегда жгли костер. Верили, что в это время граница между мирами тонюсенькая. Любопытные покойники бродят по земле в растерянности, и их необходимо согреть, накормить и развлечь. Живые растапливали им баню, не запирали двери домов, чтобы мертвые гуляли свободно.

На могилах оставляли печенье с конфетами – покойники любят сладкое, на том свете его дефицит. Какого-нибудь старика, которому жить уже недолго, наряжали в вывернутую шубу и надевали на голову котелок с рогами. Водили по всей деревне, от костра к костру, а старик ревел, пытаясь всех напугать, крутил головой. Взрослые смеялись, потому что не верили, а дети плакали…

Мама подошла раздвинула ажурные занавески. На улице было светло, и этот свет мерцал зажженной спичкой. Мама стояла, как на красивой ожившей иконе, но обиженно, повернутая спиной.

– Это что, значит, покойники ходят по деревне? – осторожно спросил Ярик, делая погромче «Ну, погоди» и поднимая с пола беззащитные ноги.

– Да вроде бы в совсем другую ночь нужно жечь… Подожди… Выключи!

Ярик выключил телевизор: легкий писк – яркое изображение скрутилось в голый квадрат. Стало тихо, но в заснеженный дом проникали пугающие голоса и звуки.

Тикали настенные часы-ходики – Ярик уставился на секундную стрелку: время задышало медленнее, секунды врезались одна в другую, авария времени. Беда.

– Неужели дом горит? – мама повернулась, округлила блестящие глаза, и у Ярика внутри все сжалось. – Ты тут сиди, никуда не ходи!

– Чей дом? Чей?

Мама оделась и выбежала, закрыла Ярика снаружи на замок. Ее лицо застыло на секунду в дверном проеме – сосредоточенное, бледное. Ярик выглянул в окно: по Арбату колесами катились черные фигуры людей. Они что-то кричали, но ни одного слова не разобрать – как на чужом языке.

Ярик кружился по кухне, ходил от стены к стене. Схватил кислую горбушку черного хлеба, которую мама сушила на сухарики. Проглотил, не жуя, залез на второй этаж, в комнату отца, потому что сверху всегда лучше видно.

Потянулся к ружью, но быстро передумал: впереди разрасталось гигантское пламя, оно не боится пули. Пламя тянулось вверх, карабкалось из земли, хватало клювом край неба в желании его подпалить.

Ярик отковырял вату с оконных рам, открыл окно и выбрался на ледяную крышу. Ноги в шерстяных носках заелозили – Ярик присел на корточки. Пламя сразу же развернулось к нему, в черной ночи расправило красные крылья. Взлететь не могло, только клюнуло еще раз небо: оголодавшая огненная курица.

Ярик скользнул чуть-чуть вперед, с трудом удерживаясь, пытался высчитать, где горит. Зажмурившись, тряс головой, менял дома местами, но пожар был в Женькином доме. Не уберег, не спас – вот тебе и Дукалис, мент под прикрытием, не мент – Пирожок.

Ярик спустился, чтобы надеть куртку и валенки, нужно было бежать, чтоб хоть что-то спасти. Через окно второго этажа вылез, спрыгнул бестолковым мешком, безруким, безногим, приземлился в сугроб. Побежал, повернул голову и до боли в зубах сразу же врезался в кого-то. Соседка Холопайнен: в руках у нее – книги, она даже не обратила на него внимания, побежала дальше.

Может, и от Женьки получится вынести книги, зеленые сандалии, стакан с отпечатком помады, круглые конфеты-лимончики. Ярик снова побежал, но на углу чьи-то руки резко схватили его за ворот куртки.

– Ай ты мелочь! – чьи-то руки подняли Ярика над землей. – А ну уходи! Уходи!

– Там вещи! – хрипнул Ярик.

– Какие вещи?! Нет больше никаких вещей! Пожарные едут! Там только те должны быть, от кого польза! От тебя нет пользы!

Ярик выгнулся к горящему дому – и как будто от его взгляда с грохотом рухнула крыша, и кто-то закричал, и заплакал, и завыла собака, и в небе что-то хрустнуло – как если разорвать гигантскую ткань.

Вырвавшись, Ярик побежал снова, но там, где было больше всего людей, резко остановился. Все вокруг расплывалось от слез, от жара, и все уже было бессмысленно. Нечего было спасать, уже нечего.

– Не справились, – мимо пробежал Еся – все лицо у него измазано сажей, а куртки совсем никакой не было. – Я бился, я сделал что мог! А ты что сделал?

Где-то впереди мелькнула мамина фигура, и Ярик сразу же развернулся. Ноги казались прямыми, сделанными из дерева, вот-вот загорятся тоже. Еся побежал вперед – к огню, Ярик хотел бежать за ним, а потом снова посмотрел на маму. Она сразу же развернулась и стала всматриваться в темноту.

На прямых ногах Ярик вернулся домой: вытащил запасной ключик из-под коврика на крыльце и, открыв дверь дома, хлопнул ею со всей дури. Лег на прохладный пол, под медовый остывающий свет.

Потом снова поднялся к отцу: огненная курица, нахохлившись, уселась на мертвый насест. Ярик смотрел на нее, пока снаружи не скрипнула ступенька, не затопала мама, отряхивая ноги от снега. Тело привычно дернулось, чтобы открыть дверь первым, но так и застыло.

Ярик спустился медленно, мама подошла к нему молча: пахнущая дымом и потом. Говорить ничего не стала, просто показала Ярику на кровать. Ходила по дому, лила воду, скрипела дверцей шкафа, переодевалась.

Ярик сидел на краешке кровати и чувствовал, что умирает теперь за ненадобностью. Голоса на улице не стихали, слышно было пожарную сирену. Все были заняты делом, а тем, кто без дела, можно не существовать.

– К дому не подберешься, – сказала мама. – Но на другие дома не ушло. Пётр Александрович среагировал. А то к утру бы только приехали…

Она села с Яриком рядом.

– Ну пустой дом был, пустой, не так страшно.

Мама обняла его, прижала к себе – укутала в руки, стала едва ощутимо укачивать.

Белая скатерть, потерянный смятый фантик, коврик-резинка, ступенька лестницы, садовые цветы-колокольчики в высокой хрустальной вазе. Конечно, дом не был пустым – там хранились лучшие воспоминания. Дом напоминал, что не бессмысленно ждать.

– Это Гудрон, – сипло сказал Ярик. – Гудрон. Сухонос.

– Раскачали лодку, вот и захлебнулись… – шепнула мама. – Если бьют, то всегда за что-то. Невиноватых не бьют. Лучше не лезть, жить спокойно, тихо… А друзей и других можно найти. Гудрон не такой и плохой, ну мало ли, с лицом не свезло, Урсулка вон какая красивая с ним ходит…

– Урсула – ведьма…

– С мамкой ей не повезло просто, пьяница мамка-то, никудышная… А ты спи, мамина любовь тебя сбережет, от всего защитит.

Мама гладила Ярика по голове и укачивала – ее рука была мягкой, будто покрытой перьями. Она говорила что-то, чего Ярик уже не мог понять. По телу разлилось тепло, непонятно было, утро сейчас или ночь, все сгорело, перемешалось, рассыпалось.

Урсула жила без страха, ведь все у нее было так же, как у других. Из окна видно Сегозеро и высокие, до головокружения, сосны. Соседи работали, иногда на своей земле, чаще на чужой, ведь на чужой куда больше платили.

Люди рождались и умирали, болели и выздоравливали, топали дети, ковыляли старухи. Доживали прошлое время плакальщицы, причитали: то на свадьбах, то на похоронах.

Самая старая в Сегозерье – Ирма, а значит, и самая главная, Урсула знала это наверняка. Ирма курила трубку, сидя в облаке дыма, а Урсула расспрашивала ее о том, как устроен мир. Душа сама выбирает, в каком теле родиться, прячется в животе, прислушивается. Сверху, в голове, мысли – мелкие злые волны, а в животе – важное, водная глубина.

Ирма рассказала, что стоит на плечах одной старухи, а та стоит на плечах другой, и так дальше вниз – не сосчитать. Что видела их во сне, под ее ногами старухи умершие, а на ее плечах пока еще никого нет. На ее плечах только вышитый птицами красный платок, где нет ни одной свободной линии, все связаны, прошиты друг с другом, словно подземная грибница.

Ирма рассказывала детям сказки, сидя за круглым столом, по утрам – счастливые сказки, а ночью – страшные. Не знала, чем сказка кончится, когда начинала рассказывать.

Объясняла Урсуле: для хорошей сказки ты стоишь одной ногой здесь, а другой ногой – где-то там, в лесу под землей, в реке под рекой. Ангел-хранитель держит за руку, чтобы не завалиться. Если завалишься – не будет сказки: там обитает история, здесь ее слушают, переносят чутко, слово за слово. Сказку нельзя записать, она должна постоянно дышать и меняться. Важны не слова, а кто говорит и кто слушает. Слово крепится к слову паутинкой-ниточкой, грубые руки не вытянут – разорвут.

К старухам приезжали туристы, Урсула любила их нюхать: от туристов пахло цветами и специями. Туристы перебивали привычные запахи так же, как разрывают долгую фразу.

В комнатах старух всегда пахло кошачьей шерсткой, осенними листьями и нагретой пылью. Скорой смертью: старухи умирали – знания умирали вместе с ними, неясно было, встал ли кто им на плечи.

Родители Урсулы – пьянчужки, их дом, как вывернутый старый свитер, – швами наружу, покосившейся крышей к небу. Куст малины прятал дыры в заборе, и ягоды перезрели.

Урсула наблюдала, отслеживала, как птицы воруют паклю из бревен, – в доме становится все холоднее. Бесхвостая кошка то уходила, то возвращалась: сидела на заборе, на подоконнике, щурилась. Такие же кошки – в каждом третьем окне, почти на каждом заборе. Иногда округляют глаза, смотрят в пустоту: и что только видят?

Вот день, а вот ночь, тикали деревянные дедовы часы, озеро просило прикоснуться к воде рукою – погладить. Родители работали, ездили в Медвежьегорск вахтовать: неделя через неделю, по кругу.

Но в озере живут сказки, в птицах путешествуют человеческие души: в чайке – душа моряка, в пуночке – невинная душа ребенка. За спиной стоит ангел-хранитель, с неба поглядывает христианский Бог, земля держит ноги. Не может быть одиноко, если знать об этом.

Урсула жила без страха: не боялась чащи, даже видела там медведя и улыбалась его неуклюжим лапам и круглым ушам. Кто-то рассказывал, что если с него содрать шкуру, то медведь похож на человека – значит, что тоже свой.

Не боялась возвращаться поздно: в кармане спрятана заточка, завернутая в розовый носовой платочек, чтобы не разрезать единственное платье. Ведь Урсула – красавица: светлые волосы, кукольное лицо, глаза цвета вытертой джинсы. Несколько раз из-за нее дрались пацаны в школе, били друг другу носы и зубы.

Урсула не боялась даже конца света: многие говорили о нем, начитавшись дурацких журналов, глядя на то, как пустеет деревня. Но если уходят, то всегда возвращаются: не одни, так другие, не люди, так звери.

Урсула не боялась войны, потому что легким казалось, если что, переждать или договориться. Не боялась дядьку из администрации, хотя он околачивался у ее забора, – может, надо сказать Гудрону, он защищал ее лучше всех.

Не боялась потерять родителей: если они уходили из дома в выходную неделю, то спали у журавля-колодца. Не боялась Бога: раз он вечен, то уже простил таких, как она.

Не боялась будущего, потому что жизнь раскручивалась, как клубок, и внутри не было ничего неожиданного. Раскрутил – так закрути заново: вот как жила Урсула.

Окна спальни Урсулы выходили на Сегозеро. Полная луна, отраженная в водной глади, к осени стала ослепляюще яркой. Не помогали шторы, одеяло, плотные колготки, намотанные на глаза. Лунный свет, просочившийся в уши, менял громкость привычных звуков. То часы тикали громче, то слишком тихо храпел отец.

От луны наутро болели глаза, раскалывалась голова и хотелось пить чистую воду. Когда луна убывала – легчало, но каждый раз она возвращалась к кругу. Урсула поджидала луну, как врага: сказать бы Гудрону, но от того, кто приносит настоящую боль, он не мог бы ее защитить.

Можно поехать к врачу в Медвежьегорск, но из деревни ездили к нему лишь когда оставался один шаг до смерти. С лунной головной болью Урсула пришла к местной знахарке, которая лечила травами. Пожаловалась на луну так, словно именно та была во всем виновата: раньше была хорошей, теперь стала плохой.

Знахарка слушала с поджатыми губами, и было понятно, о чем она думает. Разузнала, не беременна ли Урсула, а после сказала, что на все есть причина: у Урсулы плохая наследственность, и ей нельзя больше пить алкоголь.

– Луна не виновата, – добавила знахарка.

Урсула пошла дальше: добрая соседка Тома сказала, что у Урсулы – плохая мама, пьяница и прошмандовка, но любая беда и печаль лечатся хорошей работой.

Что-то сказала и сама мама, размешивая в водке варенье: кажется, что по утрам у нее бывало так же, как у Урсулы.

Ну и ладно. Урсула пожала худыми плечами и закрылась в комнате: она не считала себя тем человеком, которого надо жалеть. Работать – значит, работать, не пить – так, значит, не пить.

От заваренных трав стало легче, но потом снова пришло полнолуние. Урсула крутилась в кровати и рассматривала подсвеченный луной контур стула. Сваленная на нем одежда напоминала утопленницу или злую русалку. Мысли прятались, мерцая, в тумане цвета застиранной простыни.

«Мысли вахтуют, как мама с папой», – подумала Урсула и нырнула за мыслями в темноту. Опустилась на дно, по которому бродили чудовища. Река под рекой, мир между мирами, но совсем не такой, как рассказывала Ирма.

Таких чудовищ не встретишь в добрых лесах – рогатые головы выглядывали поверх шапок деревьев. Чудовища Урсулу не тронули, лишь показали свои неземные тела, блестящий след слизи.

Они понимали: человеку достаточно знать, что они существуют, чтобы в жизни все стало иначе. Человеку достаточно знать, что он теперь не такой, как другие. Человеку достаточно знать, что в своем теле он больше не дома.

Под лунным светом Урсула налила воды и не смогла узнать ее вкуса. На вид вода была привычно прозрачной, но пахла чужим дыханием. Так стало страшно.

Когда наутро Ирма вышла курить на крыльцо, то выслушала Урсулу так внимательно, что стало еще страшнее.

– Даже такая рана – это дверь, – сказала Ирма.

В Паданах было особенное заведение с синей табличкой, за таким же синим забором-решеткой. Местные обходили его стороной и называли больничкой, иногда дуркой. Со всего региона сюда везли дурачков, а в Великую Губу везли дурочек: некоторые из них выходили к воде и смотрели с улыбкой на лодки.

На все должна быть причина, и по телевизору Урсула видела, что с ума сходят не просто так. От большого горя: чьей-либо смерти, несчастной любви, сгоревшего дома, разъедающего одиночества. Так же было описано в книжках: безумие приходит, как болезнь, и сразу же путает мысли. Еще можно таким уродиться, вытащить небесный несчастливый билет.

В Паданах кто-то жаловался на дураков, а кто-то на то, что их плохо содержат и смеются над ними. Еще в детстве Урсула запомнила парня с перекошенной головой в цветастом халатике, который стоял за синим забором и улыбался. Она махнула ему рукой, и парень помахал ей тоже.

– Не надо, – сказала мама и увела тогда Урсулу в сторону.

– Почему он в халатике? – спросила Урсула. – Почему за решеткой?

– Потому что ему все равно.

Урсула начала спорить, мама не слушала, весь спор забылся сразу же, а парень в халатике – нет. Парень ей улыбался, пытаясь сказать что-то, и явно заслуживал обычную одежду. Он вызывал в груди тугое чувство несвободы. Куда угодно, только не за решетку, – вот что со временем поняла Урсула.

– Никто не знает, как быть с такими людьми, – сказала тогда мама.

Родители вахтовали, луна убывала, чудовища выжидали. Урсуле было все равно, а теперь стало страшно.

Урсула по-прежнему ходила в школу: там работал привычный режим, когда можно хвататься за правила и за то, что делают другие. Но после бессонных лунных ночей туман прятал то, что Урсула учила и знала. Она рассказала об этом учительнице: тихо, чтобы никто не подслушал. Всю перемену учительница объясняла Урсуле про переходный возраст.

Рядом за партой сидела подружка Леся и давала, если надо, списать. Леся знала, что с Урсулой что-то не так, но по-дружески никому об этом не болтала. Все лицо у нее было в веснушках, волосы в солнце: Леся была похожа на позднее лесное лето. Списывая, Урсула ощущала, что кто-то списывает и у нее тоже. Она оглядывалась по сторонам, но в других видела только скуку и желание убить время.

Еще страшнее стало на литературе: Урсула поняла, что и ее мог кто-то придумать, как героя книжки. Она смотрела на руку и не могла до конца разобраться, чья именно это рука. Чтобы вернуться в тело, Урсула несколько раз ущипнула себя за запястье.

– У тебя бывает такое, что ты не можешь понять, кто ты? – шепнула Урсула Лесе прямо на ухо, глядя на пишущую что-то на доске учительницу.

– В смысле? – Леся, тоже убивая время, рисовала в тетради колонны из черточек.

– В прямом. Кто это – ты?

– Не понимаю. Я – это я, ты – это ты.

– А как думаешь, можно ли потерять себя, ну, типа как теряют варежки? – Урсула заглянула Лесе в глаза. – Вдруг кто-то сидит и прямо сейчас меня выдумывает? Потом у него испортилось настроение, и он все выкинул – скомкал бумажку и выкинул, и меня больше нет. Что дальше?

– Так не бывает. – Леся отложила ручку. – Так никогда не было.

– Существую ли я на самом деле?

– Фигня полная.

– А вдруг на мою жизнь кто-то смотрит? Читает, слушает, представляет? Вдруг ему надоест? Вдруг не я здесь решаю?

– Подожди-ка, – Леся взглянула строго. – Так ты о Боге, что ли?

Учительница остановилась и уставилась прямо на них. Весь класс обернулся, и Урсуле стало чуть легче: значит, было, на кого смотреть. Значит, она существует.

– Пойду пописаю, – Урсула вскинула руку.

– Раз хочешь писать, значит, все хорошо с твоим я, – Леся снова вернулась к палочкам. – Чуть-чуть поболит и пройдет…

После уроков Урсула села в автобус, который развозил учеников по дальним деревням. Маленькие проблемы школьников казались песчинками на фоне лесных валунов Урсулы.

В голове не замолкало бормотание, сдавленное хихиканье – словно за тонкой стеной играли дети. От Гудрона Урсула убежала: сказала ему, что болит живот. Гудрон загадочно улыбнулся: он многое знал о женском теле и подарил Урсуле сигареты. Урсуле нравилось, что Гудрон – тупой и свирепый, но так странно и невзначай заботится о ней.

– Пусть твои родители позвонят мне, когда протрезвеют, – сказала учительница, оказавшаяся вдруг рядом с Урсулой, и все в автобусе снова повернули к ним головы. – Или сама скажи, тебе ведь передали что-то там, в туалете? Кто? Елисей? Ты знаешь, что бывает с наркоманами?

– Просто Урсула – ведьма, – объяснил кто-то из школьников.

– Урсула – ведьма, – подтвердила Урсула, ей нравилось говорить о себе в третьем лице.

Может, и правда в этом причина, раз все остальные закончились.

После школы Урсула постучалась к Ирме, и когда та открыла, то потрогала Урсулу рукой.

– Ты Урсулка? Я стала плохо видеть.

– Вроде бы она.

Урсула зашла в комнату: в голубовато-речном свете на узорчатой скатерти стояла мисочка с сушками. Стулья недружелюбно придвинуты к столу вплотную – не сядешь. На кресле вязание из красного-красного цвета. В начищенных полах можно увидеть свое отражение. Какое-то время Урсула перебирала слова внутри, как камушки, не зная, с чего начать и как о себе говорить. Точно ли она – Урсулка?

– Я – ведьма, – сказала Урсула так, как есть, потому что думать больше не было сил. – Я слышу голоса. Предметы вокруг меня становятся то маленькими, то большими. Я слышу, что говорит луна. Это все луна: когда она круглая, то светит в окно слишком ярко.

– Ты не ведьма, – сказала Ирма. – Ты – Урсулка.

– Я смогу заныривать в реку под рекой, в туман, в мир между мирами. Я могу слышать ветер, я уже слышу ветер, как колдуньи слышат в тех сказках, которые ты рассказывала…

– Ты болеешь, Урсулка.

– Я смогу встать на твои плечи.

– Старухи знают, куда возвращаются, поэтому они и знающие. Нет никого здоровее тех, кто может нырять в реку под рекой. А ты болеешь. Твой дом разрушен. Тебе некуда будет возвращаться: ты так и останешься на дне реки. Ты должна знать, чего хочешь.

– Все говорят, что Урсула – ведьма.

– Тебе нужно к врачу в Медвежьегорск. Обещай мне, что поедешь туда. Твой дед тоже слышал голоса, и ничем хорошим это не кончилось.

Ирма была такой старой, что казалась частью природы: деревом или мшистым камнем. Урсуле захотелось попросить что-то оплакать в себе, похоронить, отпустить. Она бы попросила, но Ирма смотрела в сторону, приглядывалась, принюхивалась. Урсула не понимала, где именно стоит ее тело.

– Просто так ничего не бывает, жизнь такая, там знают лучше, – глаза у Ирмы заблестели, а лицо вдруг стало сердитым. – Будь смелой. Я скажу Петюне, тебя завтра утром повезут ко врачу.

К вечеру Урсула вышла из дома, чтобы выкурить сигарету Гудрона. Бормотание в голове стало тише, но теперь кто-то снова за ней наблюдал. На участке напротив, в окружении поздней осени, сидел рыбак Слива и потрошил рыбу. Урсула подошла к забору, облокотилась о шаткую калитку: хотелось хоть с кем-нибудь поговорить.

– Слива! – крикнула она. – Как сходят с ума?

– Начинают видеть то, чего нет, – сказал Слива, отложив рыбу в сторону.

– Почему?

– Я не знаю. А чего спрашиваешь?

– Просто так, – Урсула подумала, что раньше могла жить без обмана. – А что делают с теми, кто сходит с ума?

– Отвозят в Паданы или Губу, а очень буйным надевают специальные рубахи, чтобы не двигались. – Слива встал и зачем-то продемонстрировал.

– И что, они вот так просто живут?

– Ну да. Лежат. Сидят.

– И вылечиваются этим сидением?

– Не знаю я! А что?

– Так страшно, вдруг с ума сойду?

– Просто так?

– Ну да.

– Да так не бывает. Все будет хорошо!

Урсула пожала плечами.

– И что мне делать?

– Надо сходить в церковь. И будет ответ.

– Понятно.

– А может, и так ответят, не оставляют людей без ответа.

– Ну.

– А может, это у тебя настроение такое, к зиме? – Слива отряхнул руки. – Пойдем, покатаю на лодке? На острова за черникой? Там осталась еще…

Урсула почесала лоб, чтобы закрыть ладонью глаза. Хрустнула листьями, сделав шаг, но развернулась к дому Томы. У доброй Томы всегда хорошо, а Урсула так редко к ней ходит…

– Урсула! – крикнул Слива. – Так поедем за черникой-то? Может, там твой ответ, на острове!

Урсула посмотрела на Сливу, посмотрела вокруг на лес и озеро. В голове стало пусто, захотелось запихнуть в нее все подряд, чтобы не потерять, как в карман. Спрятать деревья и птиц, поля и церкви, залить туда же Сегозеро и дальние речушки. Прятать до тех пор, пока не останется ничего, кроме самой Урсулы, стоящей на крохотной кочке.

Урсула молча развернулась и спряталась дома.

На следующий день приехали от Сухоноса и отвезли Урсулу к врачу. Тот проверил, не беременна ли Урсула, сказал ей не пить, прописал успокаивающие таблетки, сказал вернуться через неделю.

Урсула решила не возвращаться. Ирма когда-то говорила, что отсутствие ответа – тоже ответ.

К следующему полнолунию ветер растревожил небо и просеял через него первый снег. Света становилось все больше, как если бы луна подкрадывалась ближе. Урсула крутилась в кровати, вся комната была залита лунным светом.

– Ну почему, почему именно я? – спросила она. – За что мне такое?

Урсула вышла на улицу, взяла с крыльца кирпич, который летом подпирал двери. Кинула кирпич в луну, и ветер стал еще сильнее. Урсула всматривалась в луну до тех пор, пока не проявилось лицо с бегающими, как по строчкам, глазами.

– Так вот кто за мной следит, – поняла Урсула. – Меня читают.

Она залезла на дерево, чтобы стать ближе к небу в голубой странной дымке. Посмотрела через черные буквы еще внимательнее. Буквы испугались, нагнали облаков, накидали ваты. Луна лежала в этой вате, как новогодняя дорогая игрушка.

– Что, только я такая догадливая? – крикнула Урсула, вытянув кулак. – Поэтому стали меня сторожить? Поэтому я – ведьма? Поэтому меня надо мучить? Нечестно! Вот так! Читать!

Ветер с грохотом оторвал дверь сарая, и она отлетела в сторону, к пустым ведрам. Соседские куры подняли крик, темным пятном рванула в сторону кошка. Снег, похожий на обрывки бумаги, повалил крупно и много.

Вдалеке Урсула увидела чудовищ: огромных, чернее неба, глазастых. Они были выше домов и деревьев, шли из подземного леса, из реки под рекой. Двигались через искрящийся снег, переставляя жидкие лапы-кучи. Мимо с безумным ржанием, напоминающим смех, пронеслась белая лошадь. Она вскочила на крышу какого-то дома и исчезла в небе.

Ирма сказала быть смелой – так будем. Урсула засмеялась, в ее голове выстраивался новый порядок: она поняла, как устроен мир. Она отпустила руки и спрыгнула в падающий снег. Метель стала еще сильнее: Урсула вошла в нее вся, без остатка.

У спокойной воды вдалеке – свадебный стол в форме буквы Г. Разноцветные люди рядом танцевали круугу, и не было видно, кто ведет. За танцующими – застывшие ели, полчища воинов, охраняющих праздник.

Ноги Ярика были закинуты выше головы на какие-то яйцевидные мешки. Музыка и голоса появлялись осторожно, словно кто-то из неба подкручивал колесико громкости. Ярик вспомнил: свадьба, Еся на заборе, толпа людей, желудок земли. Упал, а потом что?

– В обморок бумкнулся, ну надо же! – мама сказала это громко и неожиданно, прямо на ухо. – На самом интересном месте. Подумала сначала – дурачишься… То-то мне Катька снилась – всегда к беде.

Ярик посмотрел на маму, а потом увидел за ее плечом второе лицо. Улыбающееся с жалостью: белые ровные зубы, стрижка – только из парикмахерской. Рубашка с завернутыми рукавами, почти бумажными, – выглажена, наверно, тяжелым утюгом. Чистые, с розовинкой руки с холеными ногтями не отпускают огромный фотоаппарат.

С мамой он держался уверенно, старым другом. Но был совсем не похож на отца: слишком нежный и вялый – пустышка. Отец всегда двигался резко, неясно было, какое движение станет следующим. Иногда спокойно сидел в кресле, читая, а потом вскакивал так быстро, что книжка летела на пол, – может, он и сам не знал, когда встанет.

– А это фотограф из Санкт-Петербурга, – выдохнув слишком много, сказала мама, – со стороны невесты. В начале недели приходил стричься, а сейчас сразу же вызвался тебе помогать, Пирожок!

Чем может помочь фотограф? Разве что стоять вот так с фотоаппаратом и глупо крутить головой.

– Илья, – он протянул Ярику руку, непривычно мягкую для мужчины.

– Ярослав…

– Встать сможешь? Я помогу, – Илья посмотрел уже не на Ярика, а на маму, и та кивнула с улыбкой.

Ярик встал сам. Шли неспешно, словно без цели дойти, а просто так. Ярик оказался посередине, иногда хватая маму за руку, чтобы идти быстрее. Ощупал ее пальцы и не мог понять, что не так, а потом догадался, что мама сняла кольцо. Выгнулся, чтобы посмотреть на другую руку, но и там кольца не было. Где кольцо? Не спер ли Илья?

Все на празднике, и мир вокруг остался без присмотра: только растерянные животные ходили туда-сюда вместо людей и звенели колокольчиками. На середине дороги Илья попросил маму остановиться и сфотографировал молодую козочку, пытающуюся пролезть через забор. Козочка была неестественно белой, чуть прозрачной – сделанной из облака и оставшегося после зимы снега.

– Илья – документальный фотограф, – объяснила мама. – Он снимает жизнь в деревне и делает настоящие книги… Илья, а вот с той стороны Арбата у нас – музей шишек, вы бывали? Там есть шишка, сделанная из гороха! А то коза ведь всюду коза, что с нее взять, с козы?

Ярик с удивлением посмотрел на маму: она говорила вроде бы как обычно, но с непривычным говором через «о», дольше подбирая слова, а потому как будто обманывая. Когда зимой к ним приезжала скучающая комиссия из Медгоры разбираться с поджогом Женькиного дома – мама говорила так же. Ярик поднял руку и показал маме на кольцо: Илья спер? Мама вместо ответа повернулась спиной.

– Вчера был и когда приехал был, – Илья попробовал погладить козочку, но та не далась, и Ярик этому обрадовался. – Очень, конечно, красиво у вас, я похожую красоту видел только на Алтае…

– Неужели и на Алтае есть такой музей?

– Да я не про музей… Музей ваш великолепный – нигде больше такого нет, настоящий Эрмитаж с шишками.

– А где «Любовь и голуби» снимали, там бывали?

– И там был – красота неописуемая.

– А в Паданах?

– Оттуда ехал. И в Сандармохе был, и в Повенце.

– Ох, это про наш край лучше и не знать, и чего теперь прошлое тревожить? Иногда приезжают туристы – все грустные, а смотрят на нас, как на прокаженных, думают, что у всех тут кого-то убили. Надо старое забыть – дальше жить. Заново!

– Вы родились здесь? – спросил Илья.

Снова пошли дальше: Ярик тянул маму за руку, чтобы идти быстрее, заглядывал ей в глаза, но она смотрела только на Илью.

– Нет, – мама перевесила сумочку с правого плеча на левое. – Я городская. Папа Ярослава здесь родился, а я, так сказать, к нему. Со всеми родственниками перессорилась – они не поняли, зачем из города сюда приезжать, а я вот всегда чувствовала – здесь мое место. Уже две зимы одна, и со всем справляюсь, все могу, даже язык вот выучила, дело свое завела…

– Вы расскажете мне потом, когда буду фотографировать, я эту историю запишу на диктофон. Я покажу вам фотографии – много, много сильных женщин, такие судьбы…

Мама выпрямила еще больше спину. Соседская собака, увязавшаяся в начале Арбата, разочарованно побежала в другую сторону – к дому Сливы.

Что фотографировать? Кого?

– Ехать только к вам от Медгоры так долго – не проберешься. Ты как в школу ездишь, Ярослав? – спросил Илья. – Или дома учишься?

Ярик открыл рот.

– А тут ездит, между прочим, автобус, сейчас-то каникулы, – сказала мама. – А еще раньше сосед собирал всех ребятишек и отвозил – ну, если можно было проехать, конечно, ну, вы понимаете… Паданская школа есть, в Сегеже, интернаты есть, но как вот так, без присмотра? Да и болеет Ярослав часто, месяц может дома сидеть… А вон какой козел черный, посмотрите! Красавец.

На дорогу и правда выбрался черный козел, Ярик всегда его немного боялся. Он был похож на человека, который надел козлиный костюм и встал зачем-то на четвереньки.

– У меня, будь машина попроще, – точно застрял бы после Падан, петляет еще так дорога, – Илья снова остановился и сфотографировал козла, но уже без особого интереса.

– Ну, так оно и хорошо? – мама тоже остановилась, и Ярик в изнеможении сел на корточки у ее ног. – Никого лишнего.

– Господи, а это кто у вас?

В ажурном окне улыбался дед Осип: весь в орденах и в военном мундире. Увидев, что на него смотрят, он выпрямился и отдал честь. Окно стало напоминать фотографию на могилу: ровная рамка, белое кружево занавески в уголках.

– Да он такой вот уже давно, но безобидный абсолютно, вы знаете… – мама стала почему-то говорить тише. – Всегда был добряком, служил, работал, женился, а вот к старости его перелопатило. Все не умрет никак – предпоследнее дыхание дышит… Рассказывали, в шахте застрял, просидел в темноте три дня, пока достали.

– О боже!

– Говорил потом, что как в утробу вернулся, думал, сейчас родится младенцем, переживет заново, а вытащили все тем же взрослым мужиком… Первый звоночек, а потом – вот…

Илья вроде бы взялся за фотоаппарат, но быстро передумал. Поднял вместо фотоаппарата ладонь и тоже приставил ее ко лбу.

– К пустой голове не прикладывают, – тихо сказала мама. – Вообще-то…

– Да я и не служил, мне можно.

Дед Осип выпрямил спину и улыбнулся: счастливо и беззубо.

– А у нас тут все служили, кто мог, – мама обернулась снова к Осипу. – Ну как ребеночек, ей-богу.

Когда подошли наконец к дому, Ярик проверил привычным движением руки почтовый ящик. Внутри было так же по-привычному пусто – только песок на гладком донышке.

– Письма пишут? – Илья неприятно наклонил голову – как будто пошутил.

– Пишут.

– Да уж и не пишут, – улыбнулась мама. – У тех, кто писал, дом здесь сгорел, некуда пока возвращаться.

– Ого! А как сгорел?

– Да неизвестно. Кто-то говорит – хулиганы, а кто-то, что случайность какая. Так и не разобрались.

– А забор там крепкий?

– Обычный забор. А чего?

– Пролезть бы туда, сделать снимки…

– Это зачем? – встрял Ярик.

– Там почти ничего не осталась, – мама посмотрела на Ярика строго.

– И как-то пусто у вас, без животных? – снова спросил Илья, с любопытством оглядываясь. – Как же без них?

– Был пес Темка, но умер уже – старый был. Кот иногда приходит, мышей ловит… Лошадь была у папы Ярика, но как я с ней одна? Курей держали, но много мороки с ними, а я городская, мне дело свое нужнее хозяйства. А пенсию мне платят как матери-одиночке, небольшую, но все-таки платят, администрация помогает тоже…

Илья прошелся по всему участку – до ржавой калитки, ведущей в лес. Наклонился к тяжелым маминым пионам, поднял к лицу и понюхал. Чихнул. Ярик наблюдал за ним осторожно: Илья осматривал участок, как на рынке, чтобы сделать красивые фотографии. Больше ему ничего от мира не было нужно – на остальное у него аллергия.

Дома Ярика уложили в большую кровать и включили трескучую лампу, накрыв ее тканью. Принесли стакан молока – Ярик выпил, а в горле все равно так сухо, словно в стакане был песок, а не молоко. Плотно закрыли дверь, а сами сидели на кухне и хохотали. Ярик затыкал уши, хотел написать письмо, помечтать, но не выходило, все равно было слышно. Илья несмешно шутил, рассказывал что-то бессмысленное, не мог остановиться. Два раза в комнату заходила мама, целовала в лоб, однако не так внимательно, как обычно. Лампа трещала – крр-р-р, крр-р-р, мама ее не выключала – не замечала. Ярик хотел снова спросить про кольцо, но мамино дыхание изменилось, стало алкогольным, и разговаривать перехотелось.

Через щель под дверью просачивался запах брусничного пирога. У Ярика заурчало в животе, и он дал самому себе вслух обещание – не показываться. Взял подушку, кинул теперь ее в лампу, а сам крутился из стороны в сторону. Хотел кинуть еще что-то – под рукой уже ничего не оказалось. В голове затикали часы, но быстро успокоились – от бессилия и маеты. Хотелось вырасти, поднять Илью за уши и крикнуть ему прямо в лицо: что, не видишь, ты никому не нужен?

Когда Илья уходил, Ярик притворился спящим, а потом разглядывал Илью в окно, пока тот не исчез за поворотом. Даже со спины было видно, что в Илье нет ничего хорошего и значимого, отец говорил про таких – гнилой человек. И наверняка в какой-то момент Илья разглядывал точно так же Ярика, думая о нем то же самое.

Уже совсем перед сном мама села на бархатную нарядную подушку, чтобы чуть поработать. Перед ней была расстелена красная ткань, на которой выложены прядями волосы. Ярик знал, что такие волосы самые ценные, потому что срезанные сразу хвостом не запутываются. Мама сложила ноги непривычно, выставив в стороны пухлые коленки. Ярик никогда не видел, чтобы кто-то еще так сидел, по-паучьи.

– Сегодня не забыть бы дверь получше закрыть, а то много чужаков, – говорила мама то ли Ярику, то ли самой себе. – И бабка эта Есина ходит полоумная. Все говорят сейчас: надо его семью сдать куда-нибудь, но Пётр Александрович их все жалеет и бережет. Столько внимания этим дуракам, а они не ценят.

Мама перемешала волосы острой кардой – маленькой расческой, где вместо зубчиков – иглы. Прошептала что-то, улыбаясь самой себе. Потом взяла мягкую сеточку и через каждую из дырочек протянула несколько волосков, завязала их на узелок и снова, снова расчесывала, надев на кулак и оглядывая с разных сторон.

– Куда лучше, чем росли бы свободно, сами по себе, – шепнула мама чуть громче. – Ты запоминай, что я делаю, – это хорошая работа, редкая. Тамбуровка, помнишь? Тамбуровка…

Лампа светила теплой луной. С улицы было слышно, как поет сегозерский хор. По стенам елозили странные тени: Ярик всматривался в них и находил то лося, то медведя. Вдруг мама сделала что-то с таким звуком, как если ногой наступить на жужелицу. Ярик, вздрогнув, раскрыл широко глаза.

– А Илья тебе как? – повернулась мама, и ее лицо стало желтым от света лампы.

– Не знаю…

– Хороший человек, завтра еще придет к нам на обед… Фотограф…

Лампа крякнула и замерцала.

– Мама, он хочет только фотографировать, а больше ничего не хочет.

– Красота такая, – мама снова подняла парик. – Попробуешь?

– Потом…

– Со следующего года думала взять тебя в помощники, надо учиться стричь, Пирожок. Такой работой всегда себя прокормишь, да и парикмахерская, считай, уже есть… Людям стричься в любое время нужно, учиться ты не любишь, в армию – куда тебе? Ты тихий, ласковый… а здесь есть всегда, куда вырасти…

– Стригут только девочки.

– Неправда.

Ярик перекатился на холодную сторону кровати. Любопытные тени на потолке двинулись следом. Какое-то время Ярик глядел им в глаза и жевал краешек одеяла. Потом снова перекатился на другую сторону и заглянул под штору. Ветки деревьев за окном молчали, только ведьмин веник шептался.

Мимо забора прошла черная старуха Ирма и, остановившись, погладила сидящую на калитке кошку. Та выгнула спину – от удовольствия. Ярик быстро задвинул штору.

– Мама, если я умру, не зови на мои похороны этих старух.

– Ты будешь жить так долго, что всех на свете переживешь! – мама щелкнула замком чемоданчика с инструментами.

– Почему?

– Что почему?

– Почему именно я буду жить долго?

– Потому что те, кого мамы так сильно любят, всегда живут счастливо. Если родители не любят своих детей, то они потом так и страдают по привычке дальше и дальше…

Выключили лампу, и в комнате с зашторенными окнами стало темно, как зимой. Мама вышла: гремела посудой на кухне, ходила туда-сюда, мягко шаркая тапочками. Потом скрипнула хлипкой лестницей на второй этаж. Ярик прислушался, затаив дыхание, мама не залезала туда уже очень давно. Выдвинув ящик письменного стола и дзынькнув ключом, она открыла дверцы отцовского шкафа. Мама перепрятала ружье, и чуйка внутри Ярика откликнулась сразу же, где нужно будет завтра поискать.

Мама хлопнула дверью, и с тумбочки упал стакан молока. Осколки разлетелись по комнате, а молоко разлилось по полу, просачиваясь сквозь напольные доски.

– Что там? – испуганно крикнула мама. – Пирожок!

Раздуло штору, и ветер залетел не теплый, а холодный, снежный. Нельзя шуметь на втором этаже. Нельзя.

– Стакан упал! – крикнул Ярик.

Комната шевелилась, словно живая, мягко дышала. Легли спать снова вместе: Ярику снилось, как по пустому Невскому проспекту бежит взволнованная лошадь.

Резко всхрапнула мама. Ярик проснулся, рассмотрел ее: у мамы во сне приоткрыты глаза и печально морщится лоб. Вылез из-под тяжелого одеяла и открыл окно шире, шире – аккуратно, словно оно само. Погладив рукой шершавую занавеску, выпрыгнул босиком в сырую траву.

В утро после праздника любое место можно застать врасплох. Веревочки, привязанные к кукольным рукам и ногам, лопались со смешным звуком. Без веревочек Ярик начинал игру: подкидывал кубик и отсчитывал от начала маршрута столько домов, сколько выпадало. Найдя нужный дом, надо было посмотреть, что у дома внутри, как милиционер.

Ярик надел мамины садовые сапожки и, проверив снова почтовый ящик (привычное гладкое дно), вышел на Арбат. За плечами – весь убойный отдел: и Ларин, и Соловец, и Волков. Рядом – Дукалис. Плотный туман цеплялся за острые крыши домов, за верхушки деревьев и растягивался невидимыми пальцами. В кусты засеменил кот, вроде бы с мышью в зубах.

Ярик остановился, посмотрел по сторонам и подкинул кубик. Цифра четыре, значит, вперед на четыре дома. Женька говорила: чтобы не бояться – играй, придумывай правила.

Вниз уходили маленькие улицы: Ярик спустился по ним к четвертому дому и, пыхтя, перелез через забор. Заглянул в окно: вот спит Лёня, обрубщик сучьев. Через форточку прорывается храп: непонятно, дом это храпит или Лёня. Все называли его секундной стрелкой: за рисующую круги правую ногу.

Его жена Галя спала отдельно, вместе с детьми, в соседней комнате, и из-под красного одеяла торчали голые ноги. У стены стоял резной комод, над комодом висело зеркало. На секунду Ярик увидел в нем рыжую краснощекую голову и сразу же сделал шаг в сторону, будто спрятаться нужно и от своего отражения.

Справа от Лёни Женькин участок, от вида которого крутило живот. Участок по чуть-чуть зарастал ежевикой: колючки прятали больное место. Дымом пахли и трава, и деревья поблизости, и пробившееся у забора волчье лыко.

Когда Ярик кидал кубик весной, то спас из пепелища узенький ножик. После этого приехали какие-то люди и вычистили землю, работали быстро и деловито, не говоря никому ни слова. Те же люди привезли сюда строительные материалы и накрыли их плотной пленкой. А потом точно так же, молча, уехали, и все замерло.

Ярик пошел дальше, направо, внимательно глядя по сторонам. В доме с ажурными окнами жила Елена, рассказывающая сказки. Когда в деревню приезжали туристы – она устраивала для них чтения, потому что Ирма читала редко, по настроению. Шторы плотно закрыты: только в одном окне на подоконнике куколка в карельском костюме, а еще фарфоровый дурачок с гармошкой.

Однажды Ярик попался, и Елена рассказывала ему лживые сказки. У нее было жалостливое лицо и обманчивые глаза в крапинку. Она называла Ярика Рыжиком и гладила по голове рукой с острыми ноготками. Он сидел на неудобном стуле, пил чай и делал вид, что слушает и понимает. Хотел включить телевизор, выглядывающий из соседней комнаты, но Елена только говорила и говорила. Ее сказки рассыпались, как мак из пробитой коробочки, – звуки не собирались в целое. Без того, кто слушает, сказка не станет живой.

Дальше – несколько дач, легких домов понарошку: больше половины деревенских уезжали на зиму в Медгору. Выкрашенный темно-зеленой краской магазин «Гудок» с красивыми лебедями из шин на входе. «Гудок» иногда показывали туристам как местное чудо, потому что он был сделан из вагона, хотя поезда от деревни почти за сто километров, в Быстрягах. Как здесь оказался вагон – никто не знал. К вагону приделали крылечко и лестницу, лестница дышала со скрипом: первая ступенька – вдох, вторая – выдох.

Рядом с «Гудком» никого: ни пацанов, ни Гудрона – только бутылки, осколки кирпичей и фантики. Ярик плюнул на доски-лавочки – насколько хватило слюны. Слюна высохла почти сразу же, будто воздуха в ней было куда больше, чем воды. Поднял кирпич, а под ним отдыхала черная сороконожка. Бутылку Ярик кинул в стену магазина и сразу же убежал – от громкого звука.

Снова бросил кубик и дошел до участка Холопайненов. Заглянул в окно: в комнате счастливо спали их внуки, приезжающие на лето из Петрозаводска. Прихожей у них в доме не было, откроешь дверь – сразу семья.

Солнечный свет съедал туман по кусочкам, земля просыпалась, значит, скоро нужно будет идти обратно. Ярик в последний раз подкинул кубик и прошел немного вперед. Дом с острой треугольной крышей принадлежал Ирме. Ярик вытащил из клумбы кусок кирпича и накорябал на заборе трехбуквенное слово. Из деревьев резко вылетела сорока и спряталась в плотном облаке. Ярик подошел и заглянул в окно: Ирмы самой как будто не было дома, кровать стояла пустой, аккуратно застеленной. Все выглядело так, как если бы сотни лет ничего не меняли. Сундуки и лавки, аккуратные занавески, на столе скатерть с сегозерским узором – Ярик долго подбирал слово – у-зор, над-зор, под-зор, по-зор…

Дальше – дом милиционера Славика и певицы Марии. На крыльце их пробуждения ждали чемоданы. Значит, скоро уедут. Ну и пусть уезжают, справятся сами.

Ярик прошел еще чуть вперед – ближе к воде, из-под ног выпрыгивали кузнечики. Под ржавой елью со сломанными качелями ютился потрепанный домик Сливы. Слива рыбачил и продавал рыбу, и от стен его дома пахло, как в лодке: рыбой и цветущими кувшинками. Все говорили, что Слива удачлив в делах, но не уточняли, в каких же именно: вряд ли в рыбалке, – быть может, в церковных. Говорили, Слива пишет религиозную книгу. Вот он спал на полу, расслабленно раскинув босые ноги. Лицо его такого же цвета, что и пергамент, в который мама заворачивает подарки.

Ярик обошел вокруг дома Сливы. У компостного ящика увидел папоротник, а на нем маленький фиолетовый цветочек. Ярик наклонился, цветок открывал большую круглую пасть и показывал хищное нёбо. Про цветущий папоротник рассказывали и Елена, и даже мама. Нужно будет засушить, а потом передать Женьке в письме.

Ярик сорвал цветок, прошел еще чуть вперед – почти на берегу любимое Женькино дерево. Провел по нему рукой, посмотрел на воду. Облака на воде не лежали пленкой, а светили с самого дна. Зашелестели листочки, пролетели ласточки.

В дереве дупло – Ярик заглянул внутрь: оставить бы тоже письмо-секретик, но ни бумаги, ни ручки. Крикнул в дупло, как в пещеру: о-о-о-о! В ответ тоже эхом: а-а-а-а! Почему Женька не пишет? Вот пустое дупло, а внутри ни письма, ни цветочка – только голос.

Рядом дом тети Оли и Урсулы: грязный палец, торчащий из дырявого носка, гнилая картофелина. У крыльца ящики, набитые мусорные пакеты. Ярик обернулся – менты в засаде, готовы прийти на помощь.

Ярик поднес лицо к стеклу совсем близко: у дальней стенки страшной горой храпел Гудрон. Жил бы в их деревне Сухонос – не было бы таких домов. Там, где живет Сухонос, – тихо, как в классе при строгом учителе. Или как при таком отце, который всегда придет, если нужно…

Вдруг стало видно, что в углу комнаты в ворохе тряпок сидит Урсула. Положила голову на колено, укрылась волосами, другая нога прямая. Голая, но ничего не видно, потому что одета в волосы: только на спине рядом с выпирающими позвонками бордовое родимое пятно, дьяволова отметка.

Урсула, медленно моргая, стала заплетать косу, обнажаясь. Ярик завороженно наблюдал, как под кожей заходила лопатка. Вдруг Урсула повернула голову и посмотрела прямо в глаза. Ярик открыл рот для крика, но вместо крика побежал, не понимая, куда бежит. Выскочил к дому Ирмы, а она стояла на крыльце босиком, в ночной рубашке, накинув поверх красный платок, и курила. Рядом с ней – черный козел, словно хотел попросить сигаретку, звенел колокольчиком.

– Вот засранец! – хриплым басом крикнула Ирма и подняла занозистую клюку.

Ярик бежал быстро, не оглядываясь, не замедляясь. Бежал ото всех, а за ним все бежали следом. Не убежишь, потому что все знают, куда бежишь! Вот Бочка вышел из дома – кажется, без штанов. Вот бабушка Еси испуганно спрятала в доме черта. Вот с крыши на крышу перепрыгнул кот. Сил бежать не было, но и остановиться, затормозить – не получалось.

Сзади – топот тысячи ног. Люди выходят и выходят, не исчезнуть просто так, не спрятаться. Пока жив – никогда не исчезнешь. Даже представить не сможешь, что это такое, когда тебя нет.

– Засранец! – то ли снова заорала Ирма, то ли каркнула ворона.

Добежав до дома, Ярик перескочил через забор и свалился на траву у окон. Влез в спальню и забрался под одеяло. Повернувшись на бок, посмотрел на маму: та спала, грустно улыбаясь во сне и ни о чем не догадываясь. Что ей снится?

Под одеялом Ярик достал цветок папоротника и положил его на прикроватную тумбочку – в записную книжку. Утром мама сказала Ярику, что найденный цветок не папоротника, а недотроги. Когда цветочек у этого растения отваливается – под ним остается маленький плотный стручок. Если на стручок слегка надавить пальцами – недотрога выстрелит семенами, как пульками.

Дождь тогда шел беззвучно. Отец посадил Ярика на подоконник и сказал, что хочет уйти, потому что так будет лучше. Лучше и для Ярика, и для мамы, и для самого отца: он уйдет из дома и будет жить в Мурманске. Всем от этого меньше хлопот, никто никого не замучает, никто никому не надоест, не наговорит обидных гадостей.

– Нет, – сказал Ярик и запомнил этот разговор навсегда, потому что возразил впервые, а еще подумал, как отец может быть таким умным, но не понимать самых простых вещей?

Отец снова стал говорить, уговаривать, что скоро они с Яриком начнут ссориться: из-за всякой ерунды вроде неровно стоящих ботинок, из-за плохих оценок и немытой посуды. Лучше отец будет иногда приезжать, а в перерывах – писать письма. Зато когда приедет – будет весь, целиком, для Ярика. А в обычное время мама лучше знает, как с ним совладать.

– Нет.

Ярик вылез в дождливый сад, обрадовался тому, что вне дома дождь слышно. Прошел мимо умывальника, заглянув в белое пятно под ним, – оно собралось от мыла и сплеванной зубной пасты. Закрылся в сарайке, чтобы не разговаривать, и сидел до тех пор, пока в дверь не постучала мама. Нашла, потому что искала.

Мама много рассказывала о знакомстве с отцом: Ярик представлял, как они едут в душном поезде, разговаривая друг с другом всю ночь, пока мимо проносятся фонари и звезды. Вокруг все спят, а мама с отцом шепчутся, смеются, зажимая рот рукой, чтобы никого не разбудить. Подставляют лица под ветерок из окна, потому что только ночью можно свободно дышать, а днем в поезде слишком жарко.

Как, закинув высокие рюкзаки, любуются волшебно-синей водой и закатным небом. Солнце свешивается над ними, как переспелая ягода, только протяни руку. Но мама с отцом тянутся друг к другу, и вот они забираются в заброшенные деревни, плывут на байдарке по хищной речке, ставят палатку в сугроб.

Отец уезжал пару раз в месяц, чтобы водить туристов в походы. Еще часто уезжал в одиночку: говорил, что в такие леса, в которые даже звери не лезут. Когда возвращался – его тело было искусано насекомыми, обожжено водой, ветром, ледяной землей и потому казалось чешуйчатым.

В отцовских лесах комарья и гнуса всегда обитало так много, что лезло и в нос, и в глаза, и в рот. Насекомые сидели на одежде, лицо отец обмазывал грязью, чтобы не жрали. Идти по отцовским лесам нужно было по колено в застойной воде, по болотам и гнили. Негде согреться, негде выдохнуть, невозможно остановиться, потому что не подпускают к себе просто так ледяные реки, Ярик катал во рту их волшебные имена, как твердые бусины: Тунгуда, Кереть, Поньгома, Идель…

Отец рассказывал, что в тех лесах духи, лешие, медведи-оборотни, лесные божки прыгают с ветки на ветку, как обезьянки, сердитые гномы, зубастые русалки. Что там – его боги, северные, а боги у каждого свои. Не человек выбирает, а боги сами ищут для себя подходящую душу и выбирают ее божьей чуйкой. Отцовских богов тянуло в разные стороны, они были дикими и не знали, зачем жить спокойно. Когда им становилось скучно, они терзали отца, потому что для остальных они были сказками, а не жизнью.

Дома отцу было плохо. После путешествий к нему наведывалась маета, он ложился у себя наверху на целые сутки. Ярик представлял маету огромным комаром, садящимся на отцовскую грудь. Ирма сказала, что к отцу пришла калма с кладбища: предложила лечить заговорами, но отец только махнул рукой. Мама тоже не верила в калму, злилась: стучала шваброй по потолку.

– Спит все еще, – она прислушивалась. – Ну, пускай спит. Дом на мне, хозяйство на мне, я так скоро осатанею, руки на себя наложу…

Когда мама была занята, Ярик делал вид, что играет. А сам подставлял к дому тяжелую лестницу, забирался и заглядывал в подсвеченное окно. Отец чаще всего лежал: с закрытыми глазами или глядя в одну точку, ни на кого не обращая внимания. Иногда подвывал чуть слышно, подтянув к себе худые коленки, иногда вскакивал и смотрел по сторонам. Ярик объяснял себе, что это во сне, мама и ему говорила: во сне часто делают глупости. Калмы не было видно, она выжидала в темном углу.

У отца светила луна, у мамы всегда грело солнце. Оно перекатывалось из стороны в сторону, рождало горячее и съедобное и никогда не соседствовало с луной, менялось местами.

– Я просто хочу быть счастливой, – рассуждала мама сама для себя, со звуком пощечины кидая тесто на стол. – Не хочу никакого горя, уныния этого я не хочу – хочу жить счастливо, потому что все у нас ведь есть: и дом, и семья, и работа! Почему нельзя так, чтоб нормально?!

Она сердито месила тесто, и стол под ее руками ходил туда-сюда, и солнце перекатывалось под потолком. Потом мама бежала вытаскивать пироги, перекинув через плечо полотенце.

– Вот все есть, все есть! – вернувшись к тесту, она снова шлепала. – Лепи что угодно, как угодно!

Ярик сидел в темном углу и блестел глазами.

Раз в неделю, если были силы, отец затапливал баню и собирал в нее соседских дядек. Иногда Ярик увязывался с ними, хотя там, где топил отец, всегда было невыносимо. От жара кололо под ногтями, в ушах и в носу, щипало кожу. Баня становилась адом: невозможно дышать, смотреть, трогать, даже просто усидеть на полоке.

Когда в предбанник, не выдержав, уходили первые – отец открывал дверцу каменки и вливал в нее еще ковш кипятка. Ярик терпел, сжав кулаки и зубы. Слышался взрыв, поднимался новый пар, еще злее. Отец брал распаренный веник, укладывал Ярика на полок и со смехом хлестал по спине.

Поддавал еще пару – хлестал по ногам, животу и груди. Ярик думал, что так, в огне, куют силы для отцовского леса с другими богами. Тело исчезало: в белом цвете проявлялись лица и тоже смеялись, оттягивали дымными пальцами уши. Отец ставил Ярика на пол, брал ведро холодной воды и, шумно выдохнув, обливал с головы до ног.

Лица прятались: в самый последний момент, за секунду до смерти, отец подхватывал Яриково тело, укутывал в простыню и выносил в предбанник. Там Ярик жадно пил воду, выхватывая краем взгляда белозубую отцовскую улыбку. Отец казался сделанным из огня: ему хорошо там, где другим плохо. Кожа и волосы не просто рыжие или красные, а темные, цвета крови. Отец впитывал жар и становился сильнее.

– Нормально? – кричал отец, а потом застывал, возбужденно распахнув ярко-голубые глаза, поднимал вверх палец. – Слышишь? Поет…

Ярик осторожно кивал, еле держась на ногах. Отец хлопал его по плечу и снова заныривал в пекло. Когда открывал дверь – становилось особенно слышно, как баня и правда поет: трещит и похрустывает. Баня слушалась отца, и у нее, как у кошки, был только один главный хозяин.

Ярик сидел просто так и смотрел на стоящую у окна фигурку черта. В тело приходила новая легкость: отец объяснял, что от бани грехи отваливаются с души. У отца, наверно, грехов не было вовсе: они не выдержали бы его жизни.

Посидев немного, Ярик выходил на улицу: лишь после бани он не боялся вечерней темноты, потому что страх становился ненастоящим. Значит, страх – тоже грех. Деревья открывали заспанные глаза, раздували ноздри, удивлялись бесстрашию. Фыркала Марфа – ковыряла опасным копытом землю, засматривалась на звездное небо. Крутилась лиса Василиса в вольере, в будке гремел пес Тёмка.

– Не так жарило, что в носике больно, Пирожок? – спрашивала мама дома, кутая Ярика в одеяло с головой.

– Не, не так…

– Ну, папа мягко топит, когда ты с ним ходишь, – я попросила.

Мама перекидывала полотенце через плечо и по-особенному улыбалась: значит, пироги можно скоро вытаскивать. Кот Борис спал у печки, спрятав под мягкое пузо лапы. Дом был теплым и желтым – Ярик жмурился от этого свечения. Мало что в доме он любил больше, чем свет.

За ужином почти не разговаривали, отец ел быстрее всех и гладил кота Бориса, сидящего у него на руках. С началом осени Борис всегда становился домашним котом и охотился на мышей. Если Борис уходил гулять куда-то – отец сам делал мышеловки.

После подносил мышей, уже мертвых, к краю леса. Выходил за ржавую калитку с другой стороны двора, говорил, что подкармливает духов, и подмигивал при этом Ярику. Ссыпал мышей на крышу старой теплицы и уходил.

На крышу слетались хищные сычи и совы. Они уносили мышей в когтистых лапах и снова прятались в лесу. Наверно, превращались в кого-то: в троллей или, может быть, в леших. Жарили мышей на костре, танцевали, пели и радовались…

Иногда у калитки были не совы, а соседка – тетя Оля, мать красивой Урсулы. Они шли куда-то с отцом, Ярик не мог понять – зачем им так уходить, знал только, что если не понимаешь, то лучше молчать. Во рту невысказанным словом тоже жила такая же мышь, еще полуживая. Откроешь рот – убежит, не поймаешь, сожмешь покрепче челюсти – перекусишь ей хрупкий хребет.

Лес прятал отца с тетей Олей – Ярик засыпал, закрыв себе рот ладонью. Отец снова уходил в будущее, пока Ярик с мамой застревали в прошлом, терялись в мягких кроватях.

Осенью, когда становилось меньше походов, было особенно хорошо в лесу. На пути все любовались отцом: он ходил в кожаной шляпе и в ковбойских удивительных сапогах. Часто брали с собой Марфу, до которой Ярик так и не дорос, чтобы ездить самостоятельно.

В осеннем лесу воздух гладкий и сладкий, будто кожица красного яблока. Отец объяснял Ярику, как стрелять, и рассказывал об охоте. Вещи кидали в шалаш: отец отстроил его так надежно, что даже в дождь в шалаше было сухо.

Стрелять сначала получалось неважно, и ружье было слишком тяжелым, морозящим, но с каждым разом выходило все лучше. Ярик поднимал ружье – и сразу же прятались птицы, деревья беззащитно скидывали листья, раскрывали дупла, под ногами напрягалась земля. Главное было – не говорить маме, та боялась несчастного случая, жаловалась, что Ярик еще слишком маленький.

Когда Ярик впервые попал по мишени – отец удивленно присвистнул и взглянул по-другому. Молчал какое-то время, а потом снял ковбойскую шляпу и надел на Ярика.

– Это случайно, – сказал Ярик на всякий случай и спрятал улыбку.

– Не, не случайно.

Шляпа была велика, закрывала глаза – пришлось немного закинуть голову, чтобы все видеть. Ярик протянул отцу ружье, и тот забрал его молча. Другие лесные звуки, на секунду исчезнув, снова проклюнулись.

– Ты, главное, помни, что в человека стрелять нельзя, – отец стал собираться домой. – Даже если не заряжено, даже просто дуло на человека направлять нельзя, душа потом не оправится.

Он выдал Ярику бутерброд с колбасой и закинул на спину рюкзак.

– А если враги? – тихо спросил Ярик, приподнимая шляпу и глядя на Марфу, – та чуть-чуть наклонила голову, повела ухом.

– Ну, во врага можно, только маме об этом не говори. – Отец погладил Марфу промеж глаз и потянул ее нежно к тропе. – Чего встал? Идем.

Ярик пошел за ним и всю дорогу до деревни ощущал, как шляпа греет, словно на голову село осеннее солнце. Дорога из леса вела мимо строящегося дома: на той стороне, где кладбище, – дома бедные, а здесь – самые крепкие, новые.

– Костян! – крикнул отец, когда проходили мимо. – Чего семью не везешь? Уже жить можно!

– К лету приедем!

– Такой большой дом! – Ярик остановился, сняв шляпу, чтобы получше рассмотреть стройку, а потом побежал за отцом и Марфой. – Я построю такой же – нам всем.

– Глупо такой огромный дом здесь строить. Дорого, бессмысленно, холодно. Смотрится, как ананас среди капусты, не выживет тут такой ананас.

– Почему ананас?

– Потому что чужой и непонятный. Я бабуле ананас привез как-то, так она из него щи сварила.

Ярик открыл рот – сразу же мышь выбралась изо рта, стремительно побежала в лес.

– А почему мама Урсулы, тетя Оля, приходит к тебе?

Отец повернулся к Марфе, заглянул ей в глаза, будто вопрос задал не Ярик, а лошадь.

– А ты помнишь, как круугу танцуют? Каждый видит только впереди идущего, идет за ним, как звенья цепочки. А любит Б, Б любит В, ну и так далее. Сомкнуть бы эту цепочку…

Мама жаловалась тогда, что в доме все покрывается прожорливой плесенью. Дом проветривали, раскрывали окна и двери – в нем становилось холоднее, чем на улице. В один из дождливых дней мама сказала, что потемнело ее столовое серебро – единственная ценность, привезенная от ее семьи в качестве приданого. Раз потемнел благородный металл, то в мире творится что-то неправильное. Мама читала про конец света, отец чистил вилки и ложки, покрывал лаком стены. Друг с другом они почти не общались.

Потом отец снова уезжал, и калма не следовала за ним, а бродила по дому. Ярик представлял ее летящей, гудящей. Выжидающей: вот она спряталась под отцовским столом, вытянув на пол хоботок. Вот полетела к соседу ненадолго – выпила его и вернулась снова.

Дождь сменялся снегом: в одну ночь кот Борис ушел к тете Оле, Тёмка завыл волком. Марфа сбежала из конюшни – ей хотелось в другое место. Ярик смотрел в окно и видел: вот Марфа бежит по заснеженной дороге, под большой луной. У мамы не было сил бежать следом – собирать снова всех вместе.

Темной зимой по утрам понятно, что мир не создан для удовольствий. Маленький школьный автобус – два глаза-блюдца в большой темноте. Запах бензина, заспанные ученики, сердитый водитель. Деревянные ступеньки, расшатанные от детских ног, снятые шапки, закинутые на крышу, неожиданные тычки пальцем в бок, кислый страх в животе.

Ярик знал, что мама ездит в школу и ругается там со всеми, чтобы его не трогали. По маминому совету он всегда старался засесть в классе и больше не выходить. Пытался дружить с кем-то, шутить, приносил конфеты или помогал в чем-то, но так просто дружба не работала. Все знали секрет дружбы, а Ярик не знал.

Если отец был дома, то в школу добирались на Марфе. Одним черным утром по пути туда Ярик увидел северное сияние впервые. Не такое маленькое, на которое можно не обратить внимания, а огромное, раздувшееся медузой. Про такое в деревне говорили: разлились зимние радуги.

Отец остановился и спешился, приложил палец ко рту, потом к уху. Глаза зеленые, потому что в них отражается небо.

– Слышишь? – голос дрогнул.

Ярик освободил из-под шапки и капюшона уши: сияние шумело, то ли похлопывая в маленькие ладоши, то ли ломая хрупкие ветки деревьев – как на костер.

– И танцует. Смотри сюда.

Отец взял Ярика за руку: они прошли немного вперед, через огромные, в половину деревьев, сугробы. Ярик всмотрелся: снежные фигуры, может, толстые ангелы, а может, подросшие медвежата. Потом закинул голову назад: через сосны торчали пушистые звезды, куда ярче и крупнее, чем обычно. За этими звездами прятались другие, поменьше, – небо было усыпано блестящей мукой и утекало в воронку.

– Медведица-ковш! – Ярик показал пальцем в небо, в то место, где звезды были самыми яркими. – Как мама Умки!

– Это да, верно, – отец тоже стоял запрокинув голову, приоткрыв рот. – Мне бабка моя говорила, что это не медведица, а звездный лось. Надо будет все ее истории записать, а то забудутся…

Ковш в небе сразу же превратился в лося. Вот он поскакал по небу, и сияние потянулось за ним следом. Стало приятно оттого, что медведь становится лосем просто потому, что отец так сказал. Может, и Ярик скажет как-нибудь такое, что все изменит.

– Когда-то у него было шесть ног и длинный-предлинный хвост, – отец рисовал пальцем по небу, как по листу бумаги, и лось послушно двигался, – и тем, что такой красивый, разозлил небесного бога. Он послал сына – охотника-богатыря, чтобы тот отрубил лосю лишние ноги и хвост, создал простое животное для земли. А первый лось так и остался в виде созвездия… Бабка мне поэтому говорила, что легче всего быть как все, а с шестью ногами жить опасно – другие тут же придут с топором.

– А какая она была, бабушка?

– Все могла объяснить.

– А вон Полярная звезда!

– Правильно. Полярная звезда – гвоздь земли.

Ярик повесил рюкзак на ветку дерева и ослабил шарф – стало вдруг жарко, где-то в животе жарко – от восторга.

– А еще расскажи.

– Ну вот когда-то небо поддерживал дуб, но его крона загораживала солнце с луной, было темно и холодно. Тогда из моря вышел волшебный человечек и срубил дерево одним ударом топора. Космический дуб свалился: стал небесной дорогой в Маналу, мостом между миром живых и мертвых.

– И мертвые ходят по нему туда-сюда? Ирма так говорит, когда сказки читает…

– Это же хорошо, что ходят? Значит, рядом.

– Ирма говорила – не отпустили, раз ходят…

– Верно, хотя можно проводить хорошо, а потом позвать, если одиноко. Главное, чтобы сами не приходили, без приглашения. И чтобы в доме не застряли.

– А как это, позвать, если одиноко?

– Бабка деда звала регулярно. Полотенце перекидывала через окно – он по полотенцу и приходил. Жаловалась еще, что он ледяной в кровати лежит, морозит ей ноги.

– И что, не страшно?

– Ну так это ж дед, чего он плохого сделает-то? Она его знала лучше, чем он сам себя знал. Потом бабка его уже отпустила, как время прошло, и он перестал приходить. Так, прилетал пару раз птицей. Я не верил, ну а сейчас думаю, что ведь не знаю, он или не он? Птиц поэтому никогда нельзя обижать, и если их вдруг прилетает много – это умершие прилетели за тем, кого ждут… И на земле тебя ждут, когда только родился, и там тебя ждут. Всюду ждут. Все говорят – рождается и умирает человек один. Неправда. Всё ровно наоборот.

Отец взял Ярика за руку, и они пошли обратно к Марфе. Мысли о школе казались пришедшими из чужой головы. Куда важнее небесные лоси, космические деревья и души-птицы, снежные толстые ангелы.

– А эта Манала далеко? – Ярик шел как мог медленно. – Можно в нее случайно зайти и не выйти?

– Ты что, и ее боишься?

– Не боюсь.

– Смерти бояться вообще не надо, чего ее бояться?

– Я и не боюсь.

– Смерть – не самое страшное.

Ярик почувствовал, что, значит, есть самое страшное. Сразу же потянуло домой, словно в лесу он один, никого вокруг, только северное сияние, бесконечные черные деревья, подвижное небо над головой – крутящаяся в танце юбка.

– А что самое страшное?

Где-то ухнул филин, и с ветки бесшумно свалился снег. Отец убрал руку, поднял воротник. Ярик схватил отца за карман, чтобы хоть за что-то держаться.

– Думаю, самое страшное – пустота.

– Пустота – что такое?

– Да как тебе объяснишь, – отец подошел к Марфе и вытащил для нее из кармана сушку. – Пустота – это падение, так разве что.

Снова вышли на дорогу. Ярик не стал говорить, что забыл рюкзак на ветке, что ноги ему морозит попавший в валенки снег. Не хотелось ничего говорить.

– А вот, видишь, снежная куча? Под ней – камни. – Голос отца стал ненастоящим, таким веселым, что Ярику стало грустно: взрослые стараются так специально после того, как ты задал неправильный вопрос. – Камней на землю накидали великаны… Они вечно спорили друг с другом и бросались камнями. И в церкви кидали камни, когда их начали строить, потому что не любили православную веру, и лодки у них были из камня. Но великаны могут в таких лодках плыть – люди каменную лодку даже вообразить не смогут.

– Ну да.

– А ты чего такой тухлый?

– Живот болит.

– Опять болит?

– Может, домой поехать?

– Не надо тебе домой. И так дома постоянно, у мамки под боком.

– Живот болит.

– Пройдет.

– Я бы лучше дома учился.

– Растолстеешь, – отец неприятно хмыкнул, дернулся куда-то резко. – Школа тебя хоть закаляет, а то превратишься в хряка.

Впереди половина дороги – Ярик придерживал рукой живот, слегка скруглив спину.

– Еще что помнишь? – хрипло спросил он.

– Что пусто здесь никогда не было, но существовал такой бескрайний океан. В нем было все соединено: и время, и живое, и мертвое.

– Подожди, остановись.

– Зачем?

– Еще в последний разок посмотрю перед тем, как в школу эту…

Ярик спрыгнул с лошади, обернулся к лесу. Вот черный лес, вот зимние радуги. Сильные звери из звезд, а под ними слабые люди. Звезды в небе держатся, а люди на земле падают.

– Сын?

Ярик испугался: никогда и никто не называл его сыном.

– Ты меня за все прости, – сказал отец, и Ярику захотелось заплакать. – Бабка говорила – лихой человек, шестиногий лось. Вот ничего не поделаешь, когда человек шестиногий, поломанный. Прости, что всё так, и отпусти – так будет лучше. Я хотел как угодно, но только не так.

Отец выстрелил в себя той же зимой. Утром на черный двор прилетела стайка седых птиц. Их почти не было видно: они напоминали бесцветные комочки пыли. Ярик наблюдал за ними, а потом уехал в школу, и день в школе выдался никакой, с поджатыми губами. Ярик не сказал ни одного слова, ничего не запомнил, ничего из нее не принес, кроме такого комка на языке, как если нажевать бумаги.

Он вернулся домой, и дверь не была закрыта, не держала тепло. Солнце над домом тоже светило бледное, как вмерзшая в ледяную лужу луна. По двору и комнатам ходили соседи, и им было за что-то перед Яриком неудобно. Кот Борис замер у холодной печки, пес Тёмка тихо скулил.

Мама сидела за столом, шепча самой себе какие-то слова, двигая бровями. Ярик подумал, что никогда не видел ее сидящей без дела. Вслух она сказала сразу же то, что Ярик никак не мог понять. Он выбрался из слабых объятий, сделал кривой ход по кухне – шахматным коником.

– На второй этаж не ходи, ни в коем случае, – сказала мама.

Ярик заглянул в дальнюю комнату, из которой слышался плач. Там было тело, покрытое белой простыней, – похоже на мумию с картинки. Соседка Глафира плакала, обняв это белое тело, и говорила какие-то слова. Еще несколько старушек стояли в стороне – застыли с платками у глаз, маленькие и сухие, как хлебные корочки.

Ярик подошел снова к маме, больше всего ему хотелось ее пожалеть. Лицо у нее было как обычно, только чуть прозрачнее. Глаза стеклянные – стали еще красивее, волосы с одной стороны рассыпались, как если бы она собрала прическу, а потом легла днем подремать. Одной сережки в ухе не было – Ярик знал, что сережка постоянно отстегивалась, и мама часто держала пальцы у мочки. Сколько лет отлавливала ее почти на лету.

– Почему? Ты знаешь почему? – Мама наклонила к Ярику лицо, заглянула в глаза ему как-то не по-взрослому. – Может, он тебе что-то сказал?

Ярик мог бы рассказать про черного комара – калму, но мама всегда злилась, когда он об этом говорил. Да и калма в деревне кусает многих. Или о пустоте можно рассказать, но ее никак не обозначить, никак не назвать. Или о тете Оле, о ружье – но об этом нельзя было говорить. Мысли рождались, как круги на воде, но сразу же исчезали. Помочь, маме надо помочь, как это сделать?

– Сережка потерялась, – Ярик всмотрелся в мамины стеклянные глаза. – Надо искать. Я найду.

Мама сняла оставшуюся сережку, положила ее на стол камушком вниз. Неправильно сказал, не то.

Ярик ушел в свою комнату и достал какую-то книгу. Мама на кухне сказала, что ей нужно позвонить сестре, тете Кате. Люди за стеной скрипели полом. Ярик услышал, что пришел кашляющий сосед Игнат из соседней деревни и уводил теперь лошадь Марфу куда-то. Тёмка выл вместе с плакальщицами, они заругались, попросили забрать и Тёмку тоже. Ярик выглянул в окно: Игнат шел скособенившись, на прямых ногах, и забирал всех любимых животных.

Потом он водил глазами по строчкам книги и слушал растревоженный дом. Надо поискать сережку, но искать невозможно – слишком много людей. Старушки говорили хором длинные, сложные фразы, а потом вдруг затихли.

Ярик выглянул: сидя на ступеньках, по-девчачьи плакала тетя Оля. В тишине пришла Ирма и сказала, что проведет здесь всю ночь.

Ирма подошла к Ярику, заглянула молча в его лицо. Ярик подумал, что впервые ее не боится, потому что внутри сгущалось туманное облако, не оставляя свободного места для страха. Он смотрел Ирме в глаза: лицо, может, и страшное, но глаза теплые, грустные. Ничего говорить Ирма не стала.

Вернулась мама – заглянула в комнату, сказала, что через несколько дней приедет тетя Катя. Ярик удивился: он никогда не видел мамину сестру.

Люди разговаривали. Цела ли голова? Лучше не надо смотреть, голова плохая. Врач уже был и сделал хорошо. Комнату наверху надо домыть, еще много работы.

– Вам одежду нужно для него принести? – спросила мама за стенкой.

– Так в смертное одеваем, мы за вечер и пошьем, родные смертное ведь не шьют – на одежде не надо слез, – у Ирмы уверенный голос директора школы. – Для покойника одежда шьется иглою вперед, ты так сразу, не зная, не сделаешь… Покойника надо похоронить по традициям, у него наша кровь.

– Не надо только говорить это слово – «покойник», – снова мамин голос.

Кто-то двинул стулом, громко налил в чашку чай. Забренчала ложечка.

– Только «покойник» и надо говорить, а лучше уж никак не говорить: ни имени не надо, ничего – не тревожь. Я уж сама слова наплету, как надо. Послушай, Тома, по ночам потом шесть недель жги огонь, чтобы душа гуляла по дому и все видела. Еду на ночь оставляй, постель стели. Три дня его тело будет у тебя в доме лежать, пусть душа от него мирно отвыкнет. Все будут приходить – целовать, вот пускай целуют. На том свете спросят, сколько целовали, – хорошо, если унесет много поцелуев. Надо туда весть передать, чтобы позвали оттуда встретить. Черные слепые псы лают, когда идут на тот свет, как если мимо двора чужаки идут, так вот, если хорошо причитывать, то не лают… Как сплетем слова – можно по имени будет снова называть. Сделай, как говорю… станет легче.

Пришли еще какие-то люди, зашелестели бумагами.

– Чаю? – вежливо спросила мама, как всегда говорила гостям.

– Нет, спасибо.

– Все остальное мы сделаем сами – здесь, я Петюне уже сказала, а родные души сделают для него – там, – снова Ирма. – А ты за сыном следи. Ему на похоронах быть не положено…

На пол упала то ли бутылка, то ли еще что-то стеклянное и пустое. Упала и покатилась, далеко-далеко, будто дом наклонили.

– Потом соберем стол и для живых, и для мертвых, напишем списки, кого звать. Умершим откроем окна и постелим белое полотенце – по нему зайдут, через дверь неудобно, один конец к скамье, другой – на улицу… Почему ты совсем не плачешь? А сын твой почему не плачет?

– Не могу плакать. Никогда не умела.

– Зря. Слезы, как река ведь, поднимет лодку с пустой земли, отнесет к новым берегам.

Ирма скрипнула дверью и прошла, видимо, в комнату к другим старухам. Снова зашелестели бумажками, кто-то звучно чихнул. Мама сказала что-то тише простой речи – Ярик не понял ни слова.

– Если видим, что несчастная женщина не выговаривает горе плачем, надо помогать, – сказала Ирма. – Наша помощь такая.

Казалось, что это теперь их мир, раз они все о нем знают.

– Жил он так косо, девочки, так хоть схороним добротно, – сказал еще кто-то.

Ярик лег спать вместе с мамой. Чтобы не слышать плакальщиц, положил на ухо подушку-думку. Привыкнув к плачу, как к звуку дождя, проснулся оттого, что на улице скребется лисица. Наверно, она еще не знает, что отца больше нет, – хочет снова стать домашней.

Мамина обнимающая рука была непривычно легкой: Ярик выбрался аккуратно и встал на прохладный пол. Глазам было тесно после плача – хотелось умыться. Ярик прошел чуть вперед, обернулся на спящую маму: в животе что-то снова сжалось от жалости к ней. Вышел из одной темной комнаты в другую. Почему-то все еще не было страха, просто ноги несли куда-то, а сердце билось отдельно, под потолком.

Наверх нельзя – так сказала мама. В мерцающем свечном свете, идущем из комнаты с плачеями, Ярик увидел кота Бориса. Тот, видимо, поймал мышь и играл с ней перед тем, как съесть. Остроухая тень метнулась по стене и слилась с гладкой чернотой.

Ярик огляделся: надо поискать сережку, чтобы маме стало полегче, но почти ничего не видно. Его тянуло то наверх, то к комнате, из которой шел мягкий свет, – быть может, сережка там? Отец говорил: все тянутся к свету.

Ярик протиснулся в приоткрытую дверь, увидел женщин у накрытого белым тела. Тело лежало на высокой незнакомой скамье, рядом стояла икона, перед ней дрожала свеча. Женщины шили, некоторые дремали, некоторые держали платки у глаз, а бабушка Еси пила чай.

Казалось, что их стало больше, чем днем: тени растекались по комнате, закручивались на потолке в ночную воронку. Одна из женщин резко развернулась к Ярику, вздрогнула, выругалась, и что-то блеснуло в ее руке…

Вилка?

– Не ешьте его! – взвизгнул Ярик. – Не ешьте!

Женщины сразу же вскочили, побежали к Ярику, подхватили его на руки, унесли, трогая лоб. Под потолком кто-то забил крыльями – маленькая птичка. Кот Борис ловко прыгнул в сторону, спрятался в темноте.

В углу упала икона – погасла свеча. От сильного ветра резко распахнулась форточка – замочек такой же слабый, как и у маминой сережки. В комнату налетело снега.

– Форточку закройте! – закричала Ирма громко и грубо. – Закройте! Не выпускайте!

Утром прибыли люди из соседних деревень и привезли с собой угощения. Много, много людей, они не помещались в дом. Кто-то принес печенье: Ярик потянулся сразу же, но Ирма появилась рядом и отодвинула печенье в сторону пальцем-крючком.

– Это не тебе, это ему, в домовище. Я тебе потом дам.

– Что такое домовище?

Ирма не ответила. В стороне бабушка Еси сказала тихо-тихо: домовище – гроб, безгвоздный, чтоб душа могла выйти погулять, с глубины по муравьиным ходам пробраться.

Ярик потянулся к пирожку, но Ирма взяла и пирожок тоже, положила его перед иконой.

– А это Бог пусть поест.

Последним из местных приехал Пётр Александрович Сухонос: Ярик видел его только на праздниках. Сразу же все засуетились и задвигались, одна лишь Ирма вела себя так же.

От его вида стало легче, теплее: Сухонос позвал с собой каких-то пацанов и стал с ними хозяйничать во дворе. Отдав поручения, зашел в дом и, протянув маме толстый конверт, сел во главе стола. Мама чуть улыбнулась, и Ярик улыбнулся тоже. Сухонос попросил его сесть напротив.

Какое-то время он смотрел на Ярика молча, и страшно было взглянуть в ответ. Тикали ходики, на которые Ярик не обращал внимания. Наверное, Сухоносу не нужно ничего спрашивать, он и так все знает – видит насквозь. К такому калма не подлетит и на километр – испугается.

– В школе если кто-то обидит тебя, хоть пальцем тронет, сразу ко мне иди, – сказал наконец Сухонос и сложил перед лицом руки домиком. – Теперь ты под моей защитой. Обижал кто тебя?

– Бывало, – Ярик схватился покрепче за стул. – Вчера вот дали пинка…

– Кто дал?

Ярик закусил губу, сглотнул. Сухонос был как добрый бог, пришедший потому, что больно.

– Виталик. Гудрон…

Сухонос кивнул, за стол рядом села мама.

– Но вы их, пожалуйста, не ругайте, – добавил Ярик, и сразу же выхватил взглядом мамину улыбку – она любила его доброту.

– Разберемся, – Сухонос посмотрел в окно на то, как работают во дворе, и его глаза блеснули ледяным зимним цветом. – Я тебе обещаю, что никто больше тебя не посмеет тронуть. По крайней мере, пока ты мне – друг. А теперь, Ярик, выйди, пожалуйста.

Ярик вышел, но недалеко – к Сухоносу хотелось быть ближе, будто рядом с ним – самое безопасное место.

– Ружье можешь оставить, если только сама не боишься, – тихо сказал маме Сухонос. – Ты – одинокая женщина, вдруг кто влезет? Чую, что надо его оставить, защитит оно тебя. Спрячь только его, закрой, а то не дай бог. Если будет томить оно тебя, все-таки такая история… то продай. Но найди еще, чем себя защитить. Главное, чтобы Ярослав к нему не тянулся.

– Оставлю, – ответила мама. – И спрячу, но и Ярику это все неинтересно, не в его природе совсем. Он не такой, как покойник, понимаете? Совсем не такой.

– Понимаю, но надо поставить шкаф специальный…

– Да он и невнимательный такой, Пирожком его называю. Игрушки от него спрячешь – так не найдет… В школе бы его не обижали, малыша, к нему по-доброму если – он и сам очень спокойный. Это то, что мне важнее всего. Я в школу каждый раз хожу, ругаюсь с ними, как обидят. Пётр Александрович, никогда не видела человека добрее… Я…

Пауза такая, будто Сухонос сделал какой-то жест рукой. Ярик подошел к дверному проему и аккуратно заглянул внутрь.

– По двору что-то будет надо – соседей проси, они будут знать. С сыном что – мне говори. С деньгами – мне говори. Я всегда знаю, как лучше. Работа нужна ему будет – тоже ко мне.

– Да мы уж стричь будем вместе…

Скрипнув стулом, Сухонос встал. Ярик выпрыгнул на террасу, делая вид, будто на что-то там смотрит. У выхода Сухонос накинул кожаную куртку с меховым воротничком и подошел к Ярику, опустил к нему лицо – морщины вблизи, как узоры.

– Крепись, слышишь? – сказал он, до боли сжимая Ярику плечи. – И не такое пережили. Если кто хоть тронет тебя – сразу же ко мне. Маму береги, заботься о ней. А я всегда теперь рядом. За всеми слежу. Все вижу. Все знаю. Каждому могу помочь. А ты стал сильнее и злее.

Когда унесли отца – неожиданно приехала тетя Катя. Ярик совсем про нее забыл: а обняв ее, сразу же вспомнил, как заставляли обниматься с березами. Она села за стол рядом с мамой – в сестрах не было ничего общего, кроме черного цвета в одежде.

Тетя Катя сидела в старом свитере, на рукаве которого моль или мышка проела дырочку. Казалась худой девчонкой, зашедшей случайно, и не вызывала доверия. Мама налила ей чай и достала какое-то печенье. Пить чай сестра не стала – Ярик тоже не стал, а печенье было слишком похоже на то, что хотели положить в домовище.

– Раньше не смогла приехать, – тетя Катя смотрела в пол точно так же, как пес Тёмка, – будто там ползала муха. – Ехать к тебе, сестрица, как на тот свет. Разве что не на собаках. А что там жгут?

– Его одежду.

– Боже.

Сначала зло и скучно разговаривали о людях, которых Ярик совсем не знал. О городе, в котором заводы, – Ярик никогда не видел заводов. Мама иногда говорила, что если сердце города – завод, то в таком городе опасно жить.

– Поиграла – поехали домой, – после разговоров о людях тетя Катя засучила рукава и положила острые локти на стол. Все руки у нее были исцарапаны. – Ты никогда здесь своей не станешь.

Мама какое-то время молчала и удивленно смотрела на сестру.

– Нет, Катя, – покачала головой, надкусила печенье. – Это я дома чувствую себя чужой, а здесь я стала своей, теперь – так точно.

– Раньше так не говорила, ругала тут все.

– Ты бы видела, сколько заботы…

– Ты если дома чувствуешь себя чужой, сестрица, то своей нигде уже не станешь, только усилится эта чужесть, логично же?

Мама поморщилась, подвинула чашку туда-сюда и какое-то время снова ничего не говорила.

– Нет, возвращаться – проиграть, получается, – сказала она. – Я нашла новый дом. Я… Ярик? Иди погуляй.

Ярик закатил глаза. Взрослые разговоры – только дыхни на них, сразу прячутся – улиткины рожки.

Пока одевался, мама и тетя Катя молчали. Во дворе выглянул за забор, выбрался на дорогу. Прошел по Арбату один раз, второй и третий. Скучно. Зимой никого нет – все сидят дома и ждут весну.

Потом наконец показался кто-то: на дороге вдалеке стоял рыжий Еся без шапки. Какое-то время они просто так смотрели друг на друга. Ярик никогда с Есей не общался – мама говорила, что он торгует сигаретами и выпрашивает деньги у туристов.

Еся подошел поближе, но не так, чтобы можно было нормально разговаривать.

– Что, нет больше у тебя бати? – крикнул он.

Ярик всмотрелся с сомнением в лицо Еси, на котором не было ни веселья, ни грусти. Почему он спрашивает? И что ответить, кричать в ответ? Может, не отвечать?

Они стояли молча, переминаясь с ноги на ногу. Ярик вдруг догадался: они стоят вот так, потому что им обоим не вернуться домой. Все люди дома, зима в деревне – пустые улицы, заколоченные окна. В снегу не может быть точки, чтобы до нее дойти, – все вокруг белое. Вот Еся и ходит тоже просто так, тратит время, чтобы вернуться уже потом, когда будет можно.

– А как твой батя себя убил? – снова крикнул Еся.

Ярик открыл рот, но внутри не было ни одного слова.

– Это ж ружье. Я стреляю отлично – меня дед на охоту брал, я лосей отстреливал на скаку! Как он ружье держал? Как на курок жал? Оно ж длинное!

Так тихо вокруг – снежная крепость.

– Ногой, что ли? – Еся заинтересованно почесал голову. – Не знаешь? Ну ладно…

Развернулся и пошел в сторону озера. Перед тем как совсем исчезнуть, обернулся. Ярик остался стоять, пока не задубели руки и ноги. Повалил снег, стало совсем холодно: он вернулся домой, аккуратно прислушиваясь к голосам.

На кухне все еще шел тот же самый разговор – время за границей забора всегда шло быстро, а здесь стояло на месте. Увидев Ярика, сразу же замолчали. Тетя Катя встала и открыла холодильник, в задумчивости вытащила колбасу и яйца.

– Что делаешь? – спросила мама.

– Яичницу.

– Мы яйца на завтрак только едим.

– Так сделай вид, что сейчас утро. Представь, что ты в Австралии.

Ярик улыбнулся, но ни мама, ни тетя Катя никак не изменились в лице. Мама становилась все больше на себя похожей, глаза из стеклянных расколдовывались. Она помогла Ярику раздеться, поправила ему волосы рукой.

После яичницы, когда уже стало темно, тетя Катя взялась чистить снег.

– В темноте снег не чистят, – сразу же сказала ей мама.

– И что с того? – тетя Катя взяла лопату и вышла во двор. – Я хочу размяться.

Мама лежала просто так на диванчике, цокала только иногда языком, на слух определяя то, как Катя все делает плохо. Но все-таки встала тоже, пошла объяснять, как правильно.

Переговаривались они грубо и как-то иначе, как мама ни с кем больше не разговаривала, – со злыми, обидными шутками. Ярик наблюдал за ними сначала с интересом, а потом впервые за все эти дни включил телевизор. Дом наполнился звуками и сразу же задышал.

Катя пробыла у них почти месяц и весь месяц нарушала правила. Мама на нее ругалась, но от этого у нее появлялись силы. По ночам Ярик слышал, что мама разговаривает с тетей Катей уже без шуток: так, как нельзя разговаривать ни днем, ни вечером – только глубокой ночью, когда спят дети.

– Я всю жизнь пытаюсь сделать людей счастливыми, – услышал Ярик мамин шепот.

– И чего?

– А счастливее от этого никто не стал.

Ночами Ярик прятался под одеялом – с головой. В соседних комнатах скрипел пол, в оконные рамы на чердаке свистела вьюга, а один раз Ярик проснулся оттого, что слишком холодно стало ногам. Все тело теплое, а в ноги словно насыпали снега.

– Папа? – спросил Ярик шепотом. – Это ты пришел?

Почему-то, когда отец умер, в доме его стало больше, чем было при жизни. Может, смерть – это просто стать каким-то другим. О нем напоминал то запах, то чей-то ясный и грустный голос. То едва различимая фигура рыбака, идущего по чистому берегу и исчезающего в снежном дымке. То праздничное настроение в его день рождения, то заготовленная одному ему фраза. Даже велосипед, подаренный Сухоносом: новый изумрудный «Аист».

Мама говорила соседям что-то о покойном муже, но Ярику ничего больше об отце не рассказывала. Точно так же об отце ему перестали говорить соседи. Но Ярик видел его прячущимся в лишней паузе между их слов, в случайном вздохе, ненужном движении, стыдной мысли. Во взгляде человека, который пугается чего-то в разговоре на долю секунды. Наверное, теперь так будет всегда: отец останется во всем неувиденном и невысказанном, вечно живой, но за границей взгляда.

Ярик сидел на дереве, одетый в тельняшку, и в радостном безделье посасывал колено правой ноги. Тут, за Яриковой спиной, несчастливые дома: стояли, скрючившись над землей, просили подаяния.

Дальше по холмистой дороге в сосны – кладбище, и на нем надгробия то обычные, то с крестами-голубцами – с крышей. Многие могилы и то уютнее, чем дома по соседству: у одной, самой нарядной, даже постелили ковер.

С правой стороны – дом Еси, из дыры в крыше торчали два поникших подсолнуха, положив друг на друга головы, как лошади. Есин дом давно уже просил, чтобы его оставили в покое, отпустили дряхлеть и врастать в землю. Есина мама яростно стучала в дверь кулаком – подсолнухи чутко вздрагивали от ударов. В доме, закрывшись, прятался Есин папа.

Сам Еся где-то шлялся, наверняка пошел торговать в Паданы. Кто-то пожаловался, что он продает там у магазина библиотечные книги, пока Сухонос занят большими делами.

Вот широким шагом прошел почтальон: полы тканевого старого плащика, покрытого репейником и семенами, раздувало ветром. Борода выцвела до белого. Спина сутулая, все вокруг шутили – почтальон прячет крылья. Мама говорила, что он носит письма целую вечность, фанатик своего дела, профессионал. Стал почтальоном еще мальчишкой: носит, носит, но того, что действительно нужно, так и не принесет – в сторону Ярикова дома на Арбате даже не посмотрел.

Ярик переключился с правого колена на левое. Ничего, скоро Женька приедет, чтобы проверить участок перед зимовкой. Наверняка приедет, все Красновы приедут: даже когда дома нет – надо проверить землю, что все еще держит.

Как подойти к Женьке? Наверное, просто так, молча, встать и улыбнуться, пока наконец не увидит. Начистить ботинки, тельняшку натянуть пониже, волосы – намочить, расчесать, чтобы на лоб и с пробором.

Потом удивиться: она писала каждую неделю, а он что же, не получал? Конечно, не получал, в новостях ведь сообщали: почтовый поезд сошел с рельс, страшная авария, потом молния бам, и все письма сгорели. Надо читать газеты, чтобы знать, почему не приходят письма.

Захотелось спрыгнуть, чтобы побежать к почтальону за газетой, но внизу кто-то цокнул языком.

– Спустись-ка, морячок, – под деревом стояла Урсула.

Память Ярика – крепкий шкаф с миллионами крохотных ящичков, и надежнее всего в нем хранились первые встречи с людьми. Ярик помнил всё: как светило солнце в момент знакомства, что говорили, за что было неловко, обидно, и особенно – на чем расстались.

Но об Урсуле он не помнил ничего: казалось, что он смотрел на нее всегда, и она не росла, не менялась, а просто была, как валун. А может, он боялся о ней подумать.

Ведьма – она и есть ведьма: в школе рассказывали, что один турист увязался за Урсулой в лес, а потом его нашли мертвым в урочище, там же, где расстреливали карел. Еще одного нашли на суку и почему-то в чужой одежде, и кто-то видел его потом на кладбище ворующим свечи.

Урсула была красива такой красотой, от которой стыдно, задумчиво всматривалась в небо голубыми глазами, узкими в уголках. Мама объясняла, что Урсуле нравятся самолеты: она жалела ее за то же, чего другие боялись. Не боялись Урсулу только репортеры и туристы: всегда цеплялись к ее северной красоте – так говорила мама.

Она учила Урсулу стричь, давала таблетки от головной боли и помогала с уроками. В уроках Урсула была особенно туповата либо ленива – мама лечила ее работой и аскорбинкой. Постоянно ругала тетю Олю: та пьяница и со всеми спит – мама ругала ее годами. Говорила, что покажет Урсуле, что это значит, хорошо любить: у мамы любви хватит на десятерых и даже останется чуть-чуть на себя.

Спускаться Ярик не стал, только поджал ноги повыше.

– Зачем подглядывал за мной? – спросила Урсула.

– Не заметил, как ты подошла…

– Не сейчас, морячок, а на той неделе утром.

– Я гулял и случайно заглянул.

– Это тетя Тома велела тебе смотреть за мной? – Урсула сделала шаг вперед – вот-вот заберется тоже.

– Нет. – Ярик взглянул на верхние ветки – можно ли будет, если что, залезть еще выше? Нельзя. Упадет, не справится. Другой бы смог.

– Я уж думала – проверяет. Хорошо, если нет.

Урсула отряхнула ладони и протянула Ярику руку – по-мужски, как на пожатие. Ярик неуверенно, без желания, спрыгнул. Рука Урсулы оказалась холодной и твердой, почти отцовской.

– Ты что, целовался? – она хитро улыбнулась и поправила волосы.

– Нет.

– А чего рот надулся? Тренировался, что ли?

– Комары покусали, расчесал.

Закричали чайки, и Урсула сразу же отвлеклась: у Есиного дома чаек испугал неожиданный шум. Есин папа вышел и схватил Есину маму за волосы. Дом за их спинами стоял в оглушении, широко раскрыв косые двери. Ярик подумал вдруг, что нет никого в деревне несчастнее Еси, и не потому, что с ним происходит, а потому, что никак ему не помочь.

– И почему бы им не сделать так, чтоб мы жили нормально? – задумчиво спросила Урсула.

– Кому им?

Чайки кружили, кричали в небе. Есина мама, не растерявшись, лягнула папу в круглый живот, с таким разворотом, как в фильмах. Сразу же рядом оказались соседи, к чайкам слетелись вороны, прибежали собаки. Последним появился Славик, на ходу натягивая майку, уже издалека засвистел в свисток…

Отец объяснял: ничего в деревне не происходит и не меняется, но спокойно в ней все равно не будет.

– Хорошо, моих там нет, они частенько вместе гуляют, – сказала Урсула, всматриваясь. – А Елисея скоро соцзащита заберет, слыхал? Не знаю уж куда.

Ярик покачал головой: представил Есю в снежном ночном лесу, когда ни домой не пойти, ни в чащу.

– Сухонос говорит, что Елисей всех задолбал – никого не слушается. А Ирма говорит, что Сухонос был таким же оболтусом и потому на Елисее помешался. Все слушаются, а этот сопляк не слушается – чует слабое место. Вперед двигаются с любовью, а иначе – по кругу. Ирма все знает: хорошо, когда тебе сотня лет. Вот только раз все знаешь, то и то знаешь, что повлиять ни на что не можешь – так говорит Ирма. Ну и смысл, уж лучше дурой жить.

А Женька придет – не будет пьяниц в деревне. Женька придет – люди будут жить счастливо. Не будет никакой соцзащиты, когда придет Женька. Ярик уже открыл рот, чтобы сказать об этом, но сразу же закрыл.

– А ты чего, боишься меня? – Урсула уже почти кричала, потому что звуков вокруг становилось все больше.

– Не боюсь.

– Ты ж как сыр в масле катаешься. Мама ото всего защитит! От таких мам и не съезжают, так и живут вместе всю жизнь и радуются. Как в школу она ходила, ругалась, чтоб тебя не трогали! Больше никто не ходил, ни один родитель, никогда.

Ярик решил дождаться, когда Урсула скажет все и уйдет. Если перед человеком стоять молча и просто дать ему выговориться, то когда-нибудь его слова закончатся. Или, по крайней мере, он устанет стоять.

– А мне стыдно было, когда она по школе ходила. Помнишь, посадили тебя в мусорку?

– Да.

Ярик укусил горячую губу – куда лучше было бы не вспоминать. Урсула повернула голову: чайки, вороны, лай собак, какие-то разговоры, разборки, теперь со Славиком. Прибежавшие из ниоткуда дети стояли наблюдателями.

– Я вроде бы помочь хотела, а потом стала со всеми над тобой смеяться. А ты так и сидел в этой мусорке, отвернулся к стеночке. А я смеялась, хотя вообще было не смешно.

Ярик смотрел себе на ноги – нужно выждать, и Урсула уйдет.

– Так что, когда люди смеются, часто это не смешно, а страшно, – продолжила Урсула. – И куда страшнее, чем любая ведьма. Ведьмы, между прочим… Справедливые.

Урсула с любопытством смотрела, как Есиных родителей потащили куда-то, и Славик руководил движением, говорил что-то, размахивая руками.

– Сейчас луна малая, а будет большой – и меня вытянут. Поднимусь в небо на ковре-самолете, выскочу в другой мир через замочную скважину в восклицательном знаке.

Урсула сузила голубые глаза.

– Пойду догоню – поспрашиваю… – сделала несколько шагов вперед, ковырнула носком кроссовки голыш – вытащила его из земли наружу. После исчезла в солнечном свечении: оно отражалось в воде, растекалось по зелени. Деревня становилась от этого ненастоящей – прозрачной и дальней.

Ярик выждал какое-то время и пошел в сторону дома. Проходя мимо голыша, вернул его обратно в ямку.

По несколько раз в день – на завтраки, обеды и ужины, – к маме приходил Илья и всегда с фотоаппаратом. Фотоаппарат был как собака-ищейка с длинным любопытным носом, выслеживающая, вынюхивающая, что к чему, жаждущая свежей крови.

Когда Илья заходил в дом, улыбался Ярику крысиной линией рта – Ярик сразу же убегал. Залезал на дерево, приставал к читающему Сливе, раскачивался на самых опасных качелях, еще чуть-чуть – оторвутся.

Илья не был похож на туриста, не был похож на историка – он был прочего неизвестного сорта. Фотографировал то маму, то ее парикмахерскую, то дом, то огород. Мусолил, что для какой-то выставки, – всегда со спокойным, раздражающим видом. Хотя у него в рюкзаке и правда были журналы с фотографиями женщин – крепких, тяжелых, сильных. Обыкновенных – таких, как всегда.

Мама улыбалась, они обсуждали с ним этих женщин и сами садились друг к другу все ближе.

Говорили о маминой тяжелой судьбе: точнее, мама рассказывала о ней спокойно, а Илья удивлялся. И каждый раз добавлял, что делает о женщинах в деревне большой проект, чтобы выставить в московском музее и, наверно, прославиться. Заинтересовался и рыбачками, и «Сегозерской иголочкой».

Снимал и то, как в одно утро к дому Еси приехал Сухонос и соцслужба из Петрозаводска. Все побежали смотреть и выстроились рядами. Ярик тоже смотрел и не мог понять, почему все по отдельности добрые, а когда вместе – злые?

Сухонос резко открыл дверь, а Еся выпрыгнул в открытое окно, побежал в лес на такой скорости, что видно было только рыжее размазанное пятно. Родителей Еси забрали – с визгами, криками, оставили в доме одну только бабушку. Сухонос пообещал, что найдет Есю самостоятельно, а соцслужба потом обо всем позаботится.

Илья фотографировал, бабушка Еси стояла в задумчивости – она все меньше понимала, что происходит. Вдалеке виднелась черная фигура Ирмы, но она ничего не делала, стояла просто так.

Обручальное кольцо мама спрятала в шкатулку из рассохшейся бересты. Ярик как-то вечером открыл шкатулку и увидел в ней одну сережку и два кольца. От этого стало еще страшнее: будто и отец умер, и в маме теперь что-то умерло, раз эти кольца лежат вот так вместе.

Из привычной жизни вынули дом: хотелось идти куда угодно, только не домой. Ярик уходил в лес, катался на изумрудном «Аисте»: в то место, где все еще стоял шалаш, который строили когда-то с отцом. Место скрытое, никто просто так не найдет: внутри как в космическом корабле. Ярик сидел в нем без дела, наблюдая за насекомыми и движением неба. Если Илья будет жить с ними, то Ярик переедет в шалаш – навсегда.

По несколько раз в день Ярик подходил к дому Женьки и смотрел на черные бревна, почти уже незаметные в колючих зарослях. Хотелось лечь прямо у ее дома на бок, под щеку положить ладонь или камушек. Накрыться лопухом, пакетом, старой клеенкой с садового столика – ждать. Дождаться, пока Женька вернется и уже никогда никуда не уедет. Дождаться, когда Илья уедет и уже никогда не вернется.

В привычной жизни без дома проявилось отверстие, разъехался ненадежный шов. Наверное, его можно было бы зашить словами, но казалось, что нужные слова могут быть только у Женьки, а своими дыру не заделать.

Ярик ждал и прятался, но как будто лишь для того, чтобы кто-нибудь его нашел, как в прятках. Думал, что, может, и отец не хотел умирать? Может, хотел, чтоб спасли, нашли, открыли дверь, когда он направил в себя черное дуло. А они опоздали, не поняли.

К маме приходила соседка Глафира, и дома Ярик подслушивал, как мама по-девчачьи хвастается: Илюша видит мою красоту. Сама гладила, набирала в рот воды и прыскала на одежду. Глафира смеялась, на груди у нее спал толстый младенец с голой, некрасивой попой. Мама говорила: может, получится уехать в город? Проводила утюгом – вжих, вжих. Теперь есть связи, а здесь все какое-то не такое, плохое место. Вжих, вжих. Глафира смеялась еще больше – от ее смеха младенец просыпался и начинал голосить.

– Так никогда и не остановишься! – смеялась Глафира, а младенец плакал.

С дождем исчез Славик, разъехались последние туристы, деревня из разноцветной превратилась в угрюмую. У себя на крыльце, завернувшись в красное одеяло, сидела страшная Ирма и слепо изучала дорогу.

Мама сказала, что Ирма всегда страдала глазами, а сейчас стала слепнуть совсем. Вороны на ее крыше каркали, Ирма перестукивалась с ними клюкой. Ярик задумался: можно ли оплакивать из ослепших глаз? А может, потому и ослепла, что много плакала?

А один раз, катаясь на «Аисте», Ярик увидел Есю – он скользнул тенью между деревьев там, где Слива повесил птичьи кормушки. Ярик, глядя по сторонам, положил в кормушку булочку-посыпушку, которую мама давала ему на полдник, и уехал. Когда потом возвращался – булочки в кормушке не было.

Только Илья не уезжал, его, наоборот, становилось больше. Вечерами, когда он уходил, Ярик привычно забирался к маме, но не мог устроиться так же удобно, как раньше. С мамой в кровати стало тесно, словно лежали втроем, а разговаривать допоздна не хотелось. Может, потому, что вместо разговора мама теперь всегда воспитывала.

– Ты Ирме помоги – слепой тяжело… – говорила мама. – Ходить уже почти не может.

– Угу.

– Бабушке Еси надо тоже помогать, совсем уже плохая.

– Угу.

Мама затихла на несколько секунд – Ярик почувствовал, как ее сердце забилось сильнее.

– Глафира мне сказала – ты с Есей водишься. Нельзя с ним дружить, у него весь род проклятый. Ты знаешь, куда он убежал?

– Не знаю.

– У них дома нашли вещи ворованные … Говорят, посадят теперь. А еще письма … говорят, Женин папа пишет Есе, хочет в город его отвезти – вот что самое страшное, а там – куда он пойдет? Пропадет ведь …

– Письма? Есе – письма?

Ярик весь сжался – мама обняла его еще сильнее.

– Если что-то знаешь – надо сказать Петру Александровичу. Он ведь всем этим хулиганам – помощник, так мучается за них. За каждым следит, как за своим…

Ночью, когда Ярик лежал под маминой рукой, то выглянул в окно: на дороге стояла Есина бабушка. Белые ночи закончились: темнота стерла бабушку мягко, как пятно.

В один вечер Илья не ушел, а остался, чтобы наутро заняться розетками. Ярик не понимал зачем, ведь мама все могла сделать сама. Кухня пахла вареной картошкой и сливочным маслом, клубничным компотом. Ел Ярик без удовольствия, потому что Илья сидел за столом и говорил что-то, что не хотелось слышать. Его лицо покраснело, стало блестящим: ветерок из открытой форточки гонял по дому острый запах водки.

– Что с тобой происходит? – задумчиво спросила мама, положив Ярику сливочного масла в картошку.

За окном мелькнула тень, закинула на подоконник длинные лапки. Раздуло белую штору – кольнуло в горле. Калма все это время ждала Ярика так же, как он ждет Женьку. Ютилась, наверно, на кладбище в самой старой могиле.

– Ну, растет все-таки, сколько лет-то, двенадцать? – Илья подлил Ярику в стакан компота с маленькой мушкой, кинул себе в тарелку весь остаток масла. – Возраст такой, когда вечно плохое настроение. Друзья нужны, девочки…

Гигантским комаром калма скользнула по стенам, спряталась за телевизором, вытянув тонкие ножки, затаилась, слушала внимательно Илью и кивала.

– Я больше не хочу, – Ярик отодвинул тарелку. – Я пойду.

– Да ты же ничего не съел! Надо поесть, Пирожок, а то ты стал гулять и вообще непонятно, что ешь… Ты Ильи стесняешься? Так вам надо просто подружиться.

Ярик снова пододвинул тарелку, раздавил вилкой картофелину. Руки у мамы тоже стали чужими: голыми, без колец, но с накрашенными ногтями. Калма за телевизором теперь прилегла по-собачьи, вытянула на пол хоботок. Ножки и хоботок переплела косичкой.

– Спокойно у вас, хорошо, и воздух… – Снова заладил свое Илья – он всегда говорил о воздухе, когда в комнате становилось тихо, потому что, как все городские, боялся тишины. – В Петербурге сейчас экология ужасная, всюду рубят леса, а в Неву сливают нечистоты.

Он посмотрел куда-то задумчиво в сторону и налил себе еще рюмку, задвигал отвратительно челюстями. Ярик представил мамины губы, которые ищут на этом лице подходящую для поцелуя точку.

– Калма, – сказал Ярик.

– Илюша, ну ты поговори с ним по-мужски, что ли, его со свадьбы клинит – я не могу. Сломался ребенок!

– С чьей свадьбы?

Илья улыбнулся, мама покраснела, закрутила салфетку в узелок.

– Тут у нас, конечно, свои проблемы, – она стала смотреть туда же, куда и Илья, хотя смотреть было не на что. – Очень скучно зимой, а еще пьют все, унылые ходят – сил моих, если честно, тоже нет. Мы бы, конечно, уехали, в Санкт-Петербург – с радостью бы. У меня такая профессия – везде пригожусь. Хотя здесь люди хорошие, им, знаете, не все равно… Опять же, Ярику образование чтобы хорошее.

Илья стал серьезным, даже перестал жевать – посмотрел теперь куда-то под стол, на Яриковы ноги.

– Мама, я не хочу есть, – сказал Ярик.

– Еще кусочек. За меня, – мама встала и села поближе к Илье. – Я часто думаю, чтобы поехать дальше: продать здесь все, уехать в большой город. Снова выйти замуж. Я привыкла к городской жизни. Может, ты мог бы нам чем-то помочь?

– А папа говорил, что…

– Ешь!

– Это непросто, – Илья встал, протиснувшись за маминым стулом, и закрыл окно. – Да и я думал, что мы, так сказать, для удовольствия и легкого общения…

– Можно было бы попробовать.

– Ну уж… Да и я столько путешествую, Тома, постоянные самолеты, поезда, автобусы – говорю тебе про Питер, а сам и не помню, откуда выехал и куда, собственно, еду.

Наверное, все взрослые мужчины – путешественники. Только отец путешествовал по-настоящему, а Илья – фальшиво, потому что с комфортом.

– Подумай. Можно первое время пожить с нами здесь, чтобы понять, притереться друг к другу…

Ярик вспомнил, как рассказывали по телевизору, что террористы носят в одежде взрывные устройства. Он и почувствовал себя террористом: еще секунда, и всю кухню разнесет в клочья. Как и что сказать – неясно, внутри только чувство – злой крик.

Он взял с тарелки кусок селедки и положил в рот. Неясно было, что этим ртом делать: жевать не хотелось, сказать нечего. Ярик проглотил, как есть, селедка закрутилась воронкой.

Ярика вырвало: прямо в тарелку, в остатки солнечной картошки, в тонкие ломтики рыбы под кругляшами прозрачного лука.

Уже перед сном Ярик отвернулся к стенке, и мама ушла сухо, без поцелуя – хотелось бежать за ней следом. В окне двигались тени, ведьмин веник скрипел от быстрого ветра. Какое-то время Ярик пытался уснуть, а потом подошел к маминой комнате, но дверь в нее была закрыта изнутри на замок. За дверью – ритмичное поскрипывание, сбитое дыхание, голоса. Ярик заткнул уши, вернулся в кровать, накрылся с головой одеялом.

Утром проснулся оттого, что кто-то целует в затылок. Никого: посмотрел на часы – нет еще и пяти. Ярик встал, чтобы выскочить на улицу, но кто-то ходил уже по первому этажу вместо него, словно тоже играя. Ярик прислушался, но шаги были не мамины. Воры? Бандиты? Соцзащита? Гудрон?

Решение пришло быстро, казалось простым, очевидным. Ярик на носочках поднялся к отцу, заглянул сверху на шкаф – чуйка сразу же подсказала, куда смотреть. Ружье лежало там, закрученное все в то же одеяло, с подсушенным крылом бабочки в вышитом белом цветке.

Ярик взял ружье, стараясь не дышать. Зажмурился: представил рядом Дукалиса, тот вышел за дверь и показал жестами: я прикрою. Ярик спустился аккуратно по лесенке – так тихо, как только мог. Вдруг спугнет вора, вдруг спугнет себя – передумает, струсит.

На террасе стоял человек, развернувшись широкой спиной. Ярик почувствовал, как Дукалис за дверью напрягся и подготовил пушку. Тело дернулось – захотело смыться, но Ярик тоже направил дуло на вора. Руки дрожали, но сразу же перестали: сквозь прицел все казалось узким и злым, не вызывающим никакого сомнения. Если смотреть без ружья – сразу же станет плохо.

Пальцы плавно легли на гладкий, приятный спуск. В животе проснулась уверенность, какой давно уже не было. Вор обернулся, и Ярик понял, кто еще может шуметь в их доме. Илья в непривычной куртке, со вчерашней картошкой в руке и черным кусочком хлеба.

– Тише, тише! – Илья поднял руки, уронив картошку, вытаращив глаза. – Это же я, ты чего? Опусти ружье! Оно ж не заряжено?

Ярик поднял босую ногу – почесал другую где-то за коленом. У Ильи на запястье блестящие часы – от них дрожит на стене солнечный зайчик, его тоже видно через прицел.

– Заряжено… – Ярик снова встал на обе ноги, сделав шаг навстречу Илье. – Что ты украл?

– Боже, – Илья забегал глазами, будто не понимая, в какое окно лучше прыгнуть. – Конечно, ничего я не крал, ты чего? Картошку взял. Опусти ружье, пожалуйста!

Ярик крепче вцепился в ружье – до боли в пальцах, Дукалис за спиной хмыкнул. Илья – трус, а не вор.

– А что стоишь тут? – хрипло спросил Ярик. – И так рано?

Илья закатил глаза, и Ярик сделал еще шаг навстречу. Зачесалась правая рука – кто-то водил по ней перышком, но Ярик решил терпеть.

– Мы с твоей мамой не подходим друг другу, вот что, – Илья миролюбиво поднял ладонь. – Мне надо уехать, потому что все зашло так далеко, что…

– Ты ночевал здесь? – строгий, низкий голос, но глупый вопрос.

– Ночевал. Ты знаешь, многие ночуют… Что с того…

– Зачем?

Рука чесалась, чесалась, чесалась, захотелось отбросить ружье, упасть на пол и чесаться.

– Слушай, ну как зачем? – Илья вдруг стал спокойнее: почувствовал, что Ярик слабеет. Сила держалась на волоске, еще чуть-чуть – катастрофа. – Тебе двенадцать лет, сам все уже понимаешь… Она тебя так бережет, а ты под ее носом с ружьем разгуливаешь…

– Что с того? Мое ружье! Мое!

– Твое ружье, да… Ну что ты, раз твое ружье, выстрелишь в меня, что ли? Убьешь человека своим ружьем? Я уеду – тебе же лучше станет. Всем от этого станет лучше, если я уеду.

Перестало хватать дыхания, Ярик покрутил плечами, почесался о ручку шкафа. От ружья уже болело все тело, кололось, изнемогало. Дукалис сзади смотрел внимательно и напряженно. Ярик вдруг понял, что выстрелит, обязательно выстрелит, и будь что будет.

– Почему сваливаешь? – волосок натянулся, задрожал, Ярик задрожал вместе с ним.

– Опусти ружье, – сказал Илья еще спокойнее. – Я тебе взамен скажу кое-что, оно тебя, уверен, заинтересует. Не там врагов ты ищешь, Пирожок.

Ружье – как третья рука, в которой живут злость и сила. Если опустишь – сразу становишься голым и толстым. Нельзя опускать.

– Посмотри, что там в банке из-под печенья, – продолжил Илья, кивнув в сторону шкафа. – Посмотри. В том ящике, где всякие мелочи. И скажи себе наконец по-настоящему, кто твой враг и что тебе надо.

А что он вообще делает? Почему побежал сразу же за ружьем? Потому что сильный, не слабый. А Женька? Если выстрелить, то что же, ждал столько напрасно?

– Зачем мне смотреть? – голос дрогнул. – Я все в этом доме знаю – у меня чуйка, как у отца. Гвозди там.

– Ну ты посмотри, посмотри, Ярослав. Давно в банку заглядывал? Прямо на виду у тебя…

Ярик осторожно, спиной, не опуская ружье, посмотрел на ящик. В глазах щипало от напряжения, вот-вот польются слезы. Банку внутри он знает. Банка скучная: в такой не будет храниться настоящий секрет. Чуйка молчала. Илья мухлевал, просто хотел отвлечь его от себя и сбежать.

Ярик перенес ружье в левую руку, правой вытер глаза, все еще направляя ружье куда-то в сторону Ильи. Открыл ящик, поддел ногтем крышку.

– Да-да, вот там… Кто твой враг, Пирожок? Не тот ли, кто самый заботливый и любящий?

Ярик заглянул в банку – нырнул в воду. Ледяная вода хлынула внутрь горла, в глаза и нос. В банке лежали письма от Женьки: Ярик положил ружье на пол и сразу же стал самым слабым. Дукалис в засаде сполз по стене и тихо заплакал.

Ярик открыл то письмо, что лежало сверху. Почерк у Женьки такой ровный и четкий, как пчелиные соты. Буква к букве, и на каждом листе – обведенная рука с разноцветными ногтями, колечками, фенечками.

«Первое письмо я отправила уже три месяца назад, но все равно надеюсь, что у тебя все хорошо…

Сегодня я написала контрольную работу по матеше и ходила на танцы. В контрольной я очень уверена, а вот танцы не получаются, борюсь…

У меня все хорошо, папа приезжал в деревню – сказал, что у тебя тоже все хорошо, но ты сидишь дома и болеешь.

Мама сказала, что наш сгоревший дом – это травма! Особенно для Антона: у него куча игрушек сгорела, он по ним плачет ночами.

Елисей – хоть и невоспитанный, но в душе добрый, мама говорит – весь израненный, безобразничает, а сам всего боится, и друзей у него совсем нет. Так его жалко! До слез!

Папа опрашивал свидетелей, разговаривал со Славиком – он за нас, все сходится – дом подожгли люди Мокроноса… Я его теперь называю Волан-де-Мортом! Елисей говорит, что Гудрон жег. Мы на него столько уже нарыли, ты будешь поражен… Дом сгорел не изнутри, экспертиза! Мой дедушка – юрист, они с мамой начали настоящую войну. Такой мерзавец… Правильно, что нам он всегда не нравился. Будет все по справедливости. Обязательно.

Я очень скучаю по деревне, но надеюсь вернуться туда не зимой, так на летние каникулы. Но сначала надо арестовать Волан-де-Морта – с ним опасно, но у нас почти все готово! Мы еще покажем, кто тут самый сильный… У кого есть настоящие друзья, тот и сильный…»

Ледяная вода затопила с головой, дошла до потолка, растеклась по деревне – ни одной буквы не видно.

Илья ушел молча и быстро, даже не закрыв за собой дверь, не подняв с пола картошку.

Ярик вернул письма в банку, закрыл крышкой. Зашел к маме в комнату прямо так, с ружьем: рассмотрел одежду на стуле, привычные вещи для сада. Сделал шаг внутрь комнаты, набрал побольше воздуха. Мама спала, накрывшись с головой одеялом, вытянув жалостливую ногу. Ярик замер, широко распахнув глаза – до боли в веках. Поднял дуло ружья над кроватью, ниже, ниже, а после развернулся и вышел.

Ружье отнес к себе в комнату, спрятал его в шкафу. Больше не вынести, нужно бежать, прятаться: рюкзак собирал трясущимися, непослушными руками. Взял коробок спичек, из холодильника подаренную Ильей колбасу, медвежий коготь на счастье. Банку консервов, кубики сахара, в карманы насыпал леденцов.

На выходе посмотрел в зеркало – вспомнил, что на отцовских похоронах зеркало накрыли одеялом. Зеркало, как пленка фотоаппарата, запоминает все кадры. Вот Ярик стоит теперь: снаружи вроде бы тот же, а внутри – подделка.

Тома протянула руку – никого, только мягкая, в катышках, простыня. Илья вышел в туалет на улицу. Застрял надолго: простыня успела похолодеть.

В ожидании Тома смотрела на пузырчатый потолок – белое озеро, а ее дом, значит, на каменном дне. Уехать бы с этого дна на новый край света – за кем-то, с новой любовью. Подняться до города, в котором нет чужаков, потому что в большом городе людей не запоминают.

И вторую свадьбу провести в городе, чтобы лучше, а не так, как первую. Ирма тогда причитывала перед стороной невесты в пустую стену, выдерживала паузы, когда стена должна была что-то ответить. Тома нашла лицо Сухоноса и смотрела, а Сухонос смотрел в ответ, а после встал у стены, как раз туда, где у Томы никого не было, – на место отца. И полегчало, потому что на свадьбе стыдно быть одинокой.

Расчесали тогда редкие Томины волоски гребешком из рыбьей кости, а потом ведущий свадьбу патьвашка снял волоски с гребешка и положил к себе в рот. Томе шепнули, что он сделает из ее же волосков оберег на счастье. Она кивнула аккуратно, потому что боялась пошевелиться – в рукавах монеты. Что же, значит, волоски на родной голове не приносят счастья?

– Чем больше невеста поплачет сейчас, тем счастливее будет потом, – сказала Ирма, а Томе ведь на людях никогда не плакалось, поэтому просто кривила лицо. После причитаний коснулась лбом свадебного пирога и все никак не могла поймать взгляд Ярослава: он смотрел то на Ирму, то на патьвашку. Так хотелось ему, чтобы свадьба была настоящая, по всем правилам.

Свадьба белая, молодая вдова черная – в фантазиях о втором замужестве в небе кружатся грозовые тучи. У мужа смелое лицо, глаза – сверкающие зеркала, то рыжие усы, то выбритый любезный подбородок. Вот Тома выходит, смотрит на горизонт: колодец – виселица вдалеке, над ним красное лезвие солнца.

Предгрозовое солнце слепит – в небо выпускают голубку, и от света кажется, что вместо перьев у нее чешуя. Тома открывает рот, чтобы сказать об этом мужу, поворачивается к нему, тянет за невидимую пуговицу, но не говорит – вдруг засмеет? Хочет осторожно поцеловать в щеку, но проваливается в пустоту губами – никакой щеки нет.

Встав с кровати, Тома прошла на кухню, выглянула в окно – там зеленый туалет с подковой на двери. Дверь закрыта на крупную, не по размеру щеколду с внешней стороны, подкова издалека кажется грязной – надо почистить.

Тома взяла щетку и соду, посмотрела в другое окно – наверное, Илья решил сходить под березу, как Ярик. Но Ильи не было. Рядом лестница – на ней еще весной дурашливые птицы свили ненадежное гнездо, теперь опустевшее. Каждый раз, почуяв опасность, мама-птица не нападала, а пыталась увести человека от гнезда – за собой. Выросли, улетели – даже на шаткой лестнице кто-то может быть счастлив.

Тома осмотрелась: вещей Ильи не было – большого, черного рюкзака, сумки с оборудованием. Не было проводов, удивительного маленького телефона, который здесь нигде не ловил, но Илья носил его всюду с собой. Не было ботинок и куртки. Мертвый муж все вещи оставил – будто и не уходил. А живой даже свой запах унес куда-то.

Тома обошла дом еще несколько раз – наверно, спрятался, чтобы испугать. С пачкой соды пошла оттирать подкову – по дороге осмотрела на всякий случай малиновые кусты. Встала у туалета, у подковы загадала желание, что Илья сидит внутри, случайно закрылся снаружи…

Открыла дверь, глядя внутрь: на черную, круглую дыру.

– Поматросил и бросил, – буркнула в голове бабка злую правду. – Потому что никудышневая. Ни один настоящий мужик бабу с прицепом брать не станет.

Тома хлопнула дверью, выдохнула с неожиданным хрипом. Сняла подкову, куда лучше можно оттереть ее дома. Положила в тазик, вдруг захотелось заглянуть к Пирожку в комнату. Но не стала: что-то разворачивалось в животе, растягивалось, множило яд – такой яд выходит со словами. Пирожок не должен видеть, когда мама слабая и ядовитая.

Бабка в голове продолжала поскрипывать, становилась громче, проверяя связь, – как в жизни, сама почти глухая, но всегда хотела, чтоб каждое ее слово слышали.

– Цыц, – бессмысленно буркнула Тома. Налила воды в стакан – руки дрожали.

Вернулась в спальню, снова легла в кровать: на ногах тапочки – бабка возмущенно вздохнула.

– Я сама тут убираю, стираю, сама и пачкать могу, – сказала так неуверенно, что не проронила, а выронила.

Откашлялась Катя.

– Ну конечно, ты никому не нужна, а заменить тебя можно на раз. – Она сидела за большим столом, повернувшись узкой спиной-крючком, и решала кроссворды. – В городочке твое место. Ты ж знаешь, что я всегда правая, потому что старше. Выбираешь прыгать, а потом ерепенишься. Лучше боль тупая, чем острая: к тупой привыкнешь, а острая всегда ранит насквозь.

Тома лежала, рассматривала пузыри краски на потолке – не моргая, не двигаясь. Глаза у Томы сухие – голубое застиранное полотенце, высохшее на ветру. Неужели просто взял и ушел? Бросил молча, потому что совсем ничего в ней нет ценного, важного? Неужели это так легко? Смотрела, трогала, старалась, а теперь никого нет и не будет? Говорил ей: добрая, добрая Тома. Снова по тем же граблям: добрый все отдаст, а взамен ему – ничего, потому что на самом деле ничего не просили.

Добрая, хорошая Тома: так и с мертвым мужем жили. Денег у него в несезон никогда лишних не было. Что-то Томе присылали из городочка по праздникам, что-то Тома зарабатывала, так муж качал головой: как же так, жена меня зимой содержит? А она только успокаивала его: все у нас поровну, дурачок, мы ж с тобой вместе. Это и есть любовь, когда делятся.

Как только приехала к Сегозеру – умерла бабка. Так не поехала к ней на похороны, испугалась, что будет именно то, что говорила Катя. Раз вырвалась, еще раз не выйдет. Мать просила, жаловалась, писала письма – Тома их прятала, чтобы не волноваться. Уговорила сама себя, что бабка ее прощения не заслужила. Как вы нам – так и мы вам.

А от страха, чтобы не выгнали, старалась: выучила все карельские рецепты, хотела делать такие калитки, чтобы обязательно лучше, чем у его мамы, коренной карелки. Купила себе платок с узором, так он всегда сваливался, хотела в сегозерский хор – не взяли, слуха не было, так билась за место. Говорила: давайте просто буду стоять и рот открывать? Учила карельский язык, но ни одной детской сказки так понять и не смогла. Ярик и тот знает лучше.

Муж сам был таким, что все на чужом языке, не договориться: почти сразу же обманул, но Тома решила не замечать. Уходил с Ольгой в лес – так пускай уходит, лишь бы вернулся. Приносил в дом чужие запахи и маленькие женские предметы, это Ольга так его собой метила. Древние сосны, чистое озеро, крепкий дом, а внутри – гнилая дыра.

А потом все-таки заикнулся, что хотел бы уйти: слава богу, Тома в тот момент и родила – удержала. Дали второй шанс, повременили, не стали рубить сплеча и пороть горячку. Думала, как отомстить, – так стала шептать Урсуле, что мать у нее никудышневая. Уводила, угощала вкусным со своего стола, говорила ласковые слова, учила стричь, давала тискать маленького Ярика. Та верила и даже один раз сказала, что хотела бы добрую Тому-маму. Странная, дикая девка, потому что плохое воспитание и родители пьющие.

А мужу как-то плюнула в щи: плюнула, а потом испугалась, вылила, налила заново. Права была Катя: городочек увозят с собой, куда бы ни уезжали, и внутри поэтому заводские трубы, черный дым и пылища.

А вечерами думала, укладывая Ярика: как же он ласкает ту, другую, – так же, как и ее ласкал? Пьяница же, господи, дом у нее старый, муж у Ольги то есть, то нет. Ладно бы хоть нормальную выбрал, а тут – неведома зверушка вместо Томы. Все смеются. Все знают. Но раз он скрывает – так, значит, бережет? Значит, все-таки любит? Может, вот она, любовь, когда надо беречь?

А еще любовь – это когда все можно друг другу простить. Ярик подрос – так муж снова захотел уйти, а Тома снова уговорила остаться, хоть до весны. Простила. Потом лежала ночью без сна, слушала, как он крутится над ее потолком-озером, но на поверхности, в своей комнате. Думала, закусив в ярости одеяло: сдохни, сдохни, но сейчас, пока не ушел к ней, не бросил! Сдохни со мной, а не с ней!

Ужаснулась самой себе, но ничего не могла поделать – ненависть не вылить, как щи. И любовь не вылить – ни к мужу, ни к сыну: укладывала Ярика и любила его, любила, окутывала любовью, а он тоже не брал.

И что философ – снова ведь Катя права. Тома видела: мужу все хуже, но помочь ему никак не могла. Боялась разговаривать с ним: вдруг скажет что-то болючее? Что не любил ее никогда. Что точно бросит. Что ей вернуться нужно в городочек. Что и она разлюбила почти сразу же, как только провели вместе первую ночь. Но зато в этой боли Ольга скоро перестала ему быть интересной. От страдания, от чувства вины муж стал послушнее.

А как потом, уже после выстрела, все стали молчать и бояться? Жалели, а на самом деле боялись, отводили глаза, потому что чувствовали: горем можно заразиться. В дом не заходили, потому что горем стены обмазаны так же, как на кухне жиром и копотью.

Где же Илья? Тома скинула на пол тапочки.

– Это за то, что ты нас бросила, – мать выглянула из соседней комнаты – так всегда, если Тома не закрыла дверь. – Заботилась, заботилась и бросила. Мы тебя воспитали, накормили, не бросали, а ты нас бросила. Обещала всю жизнь помогать, а слово свое не сдержала. Мы вот теперь умираем. И боль какая нам, какая боль, что вот так предала… Так и тебя теперь предают. Еще и в церковь ходила, святоша. Мы для тебя никто – так побойся Бога нашего, Иисуса Христа. Он за тебя на кресте страдал…

– Все мужчины от тебя уходят, пугало, – снова скрипнула бабка, заглядывая в Катин кроссворд. – То по горизонтали уходят, то по вертикали. Подожди еще немного, и Пирожок от тебя уйдет – дай бог на своих двоих.

– Заткнись! Ты, заткнись, курага!

– Мужа не досмотрела, один выход от тебя – на небушко… Еще и обзываешься. Вот тут, Катюня, средство для отпугивания – 6 букв – п-у-г-а-л-о. Любовь, любовь – твоя любовь только рушит и травит. А все потому, что тебя никто не любил – не заслужила.

Тома заткнула уши, зажмурилась. Потом схватила себя за живот. Живот был большой и круглый. Голоса не из головы – из живота: наверное, и память вся в животе – там же, где заводские трубы. Крутится, вертится, а переварить невозможно. Не заслужила любовь, не сумела. А как иначе, если не заслуживать? Можно ли любовь не уметь?

– Всхуднуть бы, кстати, – добавила мать, по-детски выглядывая из-за занавески. – Муж твой убился потому, что ты себя запустила.

– Ярик в нее такой – была бы худой, и сын бы худым был. Катя была б его мамою – был бы худым и сильным. О чем думала, когда рожала? Потом хотя б не раскармливала, как хряка…

Тома лежала и гладила живот, укачивала саму себя. От поглаживания голоса в голове становились тише. Теперь принять, не спорить – всегда замолкают, хоть и ненадолго. Катя встала из-за стола, взглянула так, что Тома сжалась. Сейчас рубанет словом.

– Ушел Илья и никогда не вернется.

– Нет. – Тома замотала головой. – Думаю, в «Гудок» пошел.

– «Гудок» не работает. Он тебя бросил, потому что ничего с тобой и не хотел!

– Вот он увидит, что не работает магазин, и вернется.

– Не вернется!

– Фотографирует. Ходит и фотографирует!

– Да сколько же можно, Тома? – Катя хлопнула кулаком по столу – кроссворд подпрыгнул, покатился и упал карандаш. – Помнишь, как в окно лезла? Как в церкви плакала? Как цветы нюхала? Где они, твои фиалки, где? Увяли, теперь – перегной!

Тома резко перевернулась на другой бок.

– Почему ничего не можешь? – снова Катя.

– Могу, могу.

– Не можешь! Тебя бабка пугалом называет, а ты и не споришь.

– Ну и что! Чего с вами спорить-то? Бабка мертвая уже, она всех переспорит, да и глухая, не слышит ответы! Бабка глухая, ты злая, мамку жалко всегда – не могу с вами!

– Я не злая, а правдивая!

– Злая!

– В пугале души нет, только задание у него: ворон пугать, так и у тебя.

– Есть у меня душа! Есть! Уйди, дура!

– И даже мозгов у пугала нет.

– Есть у меня мозги!

– И сердца нет.

– Есть сердце!

– Сама себе сердце сгрызла.

– Чего?!

– Закошмаришь себя, Тома, обратно не раскошмаришься! Не будет тебе ни фиалок, ни колокольчиков!

Тома вскочила и кинула тапочки со всей дури в стену – сразу оба. Катя бросила в ответ кроссвордом и потянулась за чайной чашкой. Любимый мамин сервиз – у Томы от ужаса захватило дыхание. Катя кинула чашку в сторону – беззвучно, а сама кивнула куда-то за Тому: смотри, мол.

Тома сердито обернулась и вздрогнула: за ее спиной – окно в городочек, но вместо заводских труб – кострище, а в кострище догорает пугало, уже черное, почти уголек.

– Масленица! – с хрипом крикнула Катя. – Давно пора!

Тома выбралась в окно, прошла вперед. Дым от пугала поднимался в небо, в дыму – кресты и люди, а в небе был тот, кого Тома запомнила навсегда. Старый Бог – лицо недовольное, в порезах и шрамах, теперь еще и какое-то выцветшее, опаленное. Бог вежливо улыбнулся Томе: над кострищем подобрал ножки в красных сапожках, чтобы не обжечься, – старенький, слабенький, как дед Осип. Протянул ей два кулака: выбирай, мол, в правом или в левом?

– Не хочу, не могу больше, не могу! – Тома схватилась за голову. – Я сама хочу, без кулачков! Все, что ни выберу, – все не то!

– А что тогда хочешь? – обиделся старый Бог. – Ты ж сама ничего и не знаешь. Вот я тебе и подсказываю.

– Освободиться!

– Ну и дура, – снова Катя. – Сама всех держишь, потому и несвободная. Боишься свободы-то. Я вот свободная!

– И уж больно умная! Никого я не держу!

– Держишь!

– Нет!

Тома хотела броситься на Катю с кулаками, но очнулась в комнате, в своей кровати: пузырчатый потолок, руки на большом животе.

– Все, нет больше сил, – тихо сказала Тома. – Делайте со мной что хотите! Проиграла! Сдаюсь… Сдаюсь, так будь что будет, не могу больше!

Повернулась на бок. Катя злая, но правдивая: свободной стать – это что ж, значит, самой не держать? Так пусть освобождаются – нет больше силы сдерживать. Заглянула в себя: Пирожок ведь томится все еще внутри, окаменевший от времени. Худенький, скрюченный и такой болезненный – а как же ей самой больно, когда он внутри! Думала, одиноко, так он оттуда ни поговорить не может, ни шевельнуться. И никак внутри без него, пустой огромный живот – только память в нем, заходи, кто захочет.

Быть может, у нее получится родить его снова, но не так, как до этого. Родить по-другому, для жизни: через дыхание, каждой порой кожи, через слюну и слезы. Родить так, чтобы без усилия и чтобы будь что будет. Вот он, Пирожок, уже подбирается к горлу комом: хочет выбраться вместе с рыданиями, хотя и самому так страшно.

Тома скрутилась в плаче, раскинула руки – ладони раскрыты. Пирожок вышел вместе со слезами, родился – Тома задышала свободнее, как если бы расширилось наконец тугое горло. А слезы текли, текли просто так – много, как много слез.

– А я говорила, – встряла Катя – как только она умела, не вовремя, без вопроса. – Ну какой он Пирожок? Пирожок – это когда внутри повидло или капуста рубленая, а у Ярика внутри – живая душа.

Тома хотела поспорить, вслух или про себя, но не стала. Было озеро, стало – река.

На горке лес приподнял покрывало, показал извилистую дорогу и озерную радужку. Ярик надавил на педали сильнее, а после поехал с горки, раскинув ноги. Терять нечего; мельтешат деревья – быстрее, быстрее, закручиваются с небом в воронку: зеленое, желтое, красное, синее. То вверх, то вниз, не остановиться, не рассмотреть, не обдумать – только вылететь через седло вперед, как хлопушка.

Когда начались болота, Ярик слез с «Аиста» и потащил его за собой, осторожно ступая на мягкие ненадежные кочки. Лес подшучивал, обманывал, тянул руки. Что-то зашелестело за спиной, шепнуло в ухо: быть одному страшно.

Но на деревьях проявлялись лица, они открывали рты и спорили друг с другом. Вот мама – в сосне, Сухонос – в березе, Ирма – в елке, тетя Оля – в каком-то кусте, а отец – в сухом дубе. Разговаривают, спорят, а ни одного понятного слова.

И снова развилка тропинок: прямо или направо? В чаще справа спрятан шалаш, в нем можно просидеть еще долго. Желтый лист упал с дерева медленно, плавно, зашелестела крыльями птица. В шалаше будет спокойно: можно ждать, безопасно истратить время, а еще продумать письмо, очень важно продумать письмо, написать и отнести на почту.

«Женечка!»

Нет.

«Женя, привет! У меня все хорошо…»

Но ведь не хорошо, не хорошо. Ярик осторожно завел «Аиста» в глубину, как отец вел лошадь Марфу на привязи. Посмотрел на дерево, сказал ему что-то одними губами – дерево нахмурило брови. Под ногами все усыпано ягодами и грибами, они складывались волшебным созвездием. Напоминали, что на старой земле больше нет дома: если грибы собрать – некуда нести.

«У меня все не так хорошо, как хотелось бы, потому что…»

Почему?

Шалаш стоял, закрытый мшистым, в сосновых иголках камнем, а рядом с ним накренились скрипучие сосны. Спрятаться в шалаше и сидеть так до поздней осени, как в надежном космическом корабле.

«Женя, привет! Как дела? Прости, что не писал так долго, это все потому, что…»

Что? Разве можно рассказать так, как есть? А если не рассказать, то что же, обманывать? А если написать, но отправить потом, по весне?

Завалить бы себя снегом с головой, перезимовать в шалаше, как в берлоге. Все остальное меняется и летит, а космический корабль вечно и беззвучно на месте.

Ярик бросил «Аиста» и хотел нырнуть в шалаш, но в последний момент отпрыгнул: через прутья проглядывала рыжая звериная шерсть. Тяжело задышал, вылавливая взглядом детали, пятясь назад: черное пятнышко костра у входа и котелок, фарфоровая битая чашка – крохотная, почти игрушечная. Медведь или все-таки человек?

Ярик присмотрелся: в шалаше беззащитно спал Еся. Растрепанные волосы, лица почти не видно, зато видно немытую шею и худощавые коленки, дальше ком какой-то одежды и грязное одеяло. Кроссовки, все те же, рядом, у входа: не похожи уже на обувь – так, старые тряпочки, газетные комочки.

Под ногой хрустнула ветка, шаг назад, еще и еще. Рыжая голова в шалаше зашевелилась, поднялась и по-звериному замерла.

Несколько секунд тишины, а потом хлопок ладонями и вдох с расслабленным матным словом.

– Ромео! Напугал! Вечно ты крадешься так, что не вижу!

Один Есин глаз смотрел внимательно через прутья шалаша, а ниже стало видно улыбку. Значит, обрадовался, что все-таки кто-то нашел. Ярик задержал дыхание, открыл рот, но на языке снова – дикий зверек: скажешь что-нибудь – убежит, не поймаешь, сожмешь сильно челюсти – перекусишь хрупкий хребет. Шалаш – не Есино место.

Еся на четвереньках вылез и сел у входа. Выжидающе посмотрел на Ярика: несмотря на улыбку, стало опасно и тихо, как перед криком.

– Здоро́во, – Ярик выдавил чужеродное слово, которое не говорил, кажется, никогда. – А ты что, живешь тут? – глупый вопрос: конечно, живет. – Мы с отцом шалаш этот строили, это наш с ним шалаш, я в него часто хожу, мой, значит, шалаш…

– И чего, жалко? – Еся сразу же убрал улыбку и взглянул на Ярика с отвращением, как на туриста. – Ты б его тогда не в лесу ставил, а у мамки под боком, у сортира.

Ярик осторожно подошел поближе. Еся миролюбиво протянул Ярику руку снизу вверх – Ярик сжал ее как можно сильнее, хотя Есина рука была перепачкана землей по локоть. Хотел заглянуть внутрь шалаша – присмотреться по-хозяйски, что все в порядке, но сразу же передумал. У входа, где в обычных домах ставят валенки или шлепки, лежал плюшевый голубой щенок, тоже весь перепачканный то ли землей, то ли сажей.

– Я и сам такой построю, за пять минут, раз плюнуть. – Еся надел тесную куртку и, вытащив из кармана сигареты, сразу же стал выглядеть спокойно и взросло. Руки показались не грязными, а просто рабочими, деловыми. – Да и зима скоро – надо на юга рвать… Или в Москву, ночевать на вокзалах, бесплатно, тепло, хорошо – так все делают, я был, знаю.

– А как ты до Москвы добрался? – заинтересовался Ярик, потому что Москва была на другом краю света.

– А на попутках. – Еся вытащил зубами сигарету из пачки, поставил ногу на пенек. – Куришь?

В кроссовке стало видно голые Есины пальцы.

– Ага.

Еся протянул Ярику пачку с зажигалкой – пахнуло печным дымом и погребом – и сам затянулся, прищурившись от удовольствия.

– Первая утренняя сигарета – самый кайф.

Ярик кивнул. На фоне удивительной тишины кто-то шелестел в листьях совсем рядом – маленький лесной зверек готовил запасы на зиму. Ярик не мог поэтому сосредоточиться, понять, что и как сказать так, чтобы не ошибиться, не выдать страх. Мысли хватались одна за другую: может, это тот же еж шелестит, которого они видели с Женькой? Сколько живут ежи? Наверняка тот еж уже умер от старости.

– Так ты чего тут? – спросил Еся и затянулся еще раз.

– Так ехал на «Аисте», – Ярик, стараясь не думать о ежах, цепко держал сигарету – аккуратно, двумя пальцами, как крупного кузнечика.

– Это я сам понял. Куда ехал-то, по грибы да ягоды?

– Сюда и ехал, – Ярик понюхал сигарету от краешка до краешка, потому что видел это в каком-то фильме. Запах ужасный. Ухватил зубами, щелкнул зажигалкой и тоже сразу же осмелел. – Ушел из дома. Пока в лесу буду жить… А там и правда, может, в Москву или на юга.

– Согласен, хочешь жить – умей вертеться… Эй, ты чего! С другой стороны зажигай, кулебяка! Не так сунул!

Ярик перевернул сигарету, махнул рукой – зверек зашуршал в листве еще больше.

– И чего ушел? – Еся почесал затылок, не переставая внимательно рассматривать Ярика. – Ты ж как у Христа за пазухой – бабка моя про тебя так говорила.

– Сам теперь хочу. Мамка, – Ярик на секунду остановился, распробовав на языке новое слово, – надоела – не буду с ней больше…

Еся посмотрел с прищуром в небо, выпустил дым.

– Мамка у тебя сухоносит всегда.

– Что делает?

– Сухоносит. Это значит – во всем Сухоноса слушается. Мое слово, сам изобрел. – Еся показал, как мамка Ярика сухоносит: согнул руки в локтях, вытянул шею и закудахтал.

– Он у моих людей дом сжег, – объяснил Ярик, стараясь не видеть, как Еся кудахчет. – Я все это запомнил…

– Значит, и враг твой – Сухонос, а не мамка! И у меня тоже он – враг! Чего не куришь-то, продукт переводишь?

Ярик улыбнулся и слегка куснул кончик сигареты, выпустив изо рта пустоту.

– Поэтому пока тепло, тоже буду жить в лесу, – Ярик поймал Есин взгляд и сразу же снова потянул ко рту сигарету, чтобы попробовать втянуть больше дыма. – А там уж решу… Может, вернусь через какое-то время… Может, в Москву, на вокзалы… В Петербург к Красновым… На юга… Будут знать, как…

– Да ты чего, не курил никогда?! Тяни, ну! Тяни!

Ярик втянул и почувствовал катастрофу, как если падать с кастрюлей супа в руках на белые скатерти. Все внутри наполнилось дымом, едким и ядовитым, из глаз потекли слезы – Ярик попытался спрятать глаза и тер их свободной рукой. Вспомнил, как отец говорил: чего глаза трешь, обратно слезы не затолкаешь, иди себе комнату заливай, а мне тут не надо.

И в комнате всегда – мама.

– А Сухоносу я окно разобью кирпичом и убегу… – прохрипел Ярик.

– Тупо. Громко. Разобьешь – не успеешь свалить, а кто не успел – тот сел. Давай сигарету сюда. Еще скопытишься, а на меня труп повесят.

Ярик вернул сигарету и сел просто так, на землю – сзади сразу же стало мокро и холодно.

– Тогда пулю оставлю на видном месте. Как знак, что все вижу…

– Тьфу, соленая теперь, как для кобылы, – Еся вытер кончик сигареты Ярика о футболку и закурил сразу две.

Ярик посмотрел на Есю сквозь слезы: тот снова почесал рыжую голову. Горящее птичье гнездо, наверняка вшивое, вот и чешется. В школе говорили, что, если чешется на затылке, – значит, вши и надо полить голову керосином.

– Понять могу, в общем, – начесавшись, Еся вдруг посмотрел празднично и с улыбкой. – Поедешь со мной в Москву? Бабла нарубим. В Москве деньги лопатой гребут, я-то видел! И есть проект один.

– Вместе? Ты и я?

– Вдвоем, ага, задам тебе школу жизни. Только похудеть тебе надо, хотя у меня враз похудеешь. Я тебе упражнения дам специальные, морпеховские.

– Подумаю…

– А то дружбаны у меня такие, при них заснешь, а они это самое… – Еся задумался, подняв глаза к небу. – Ноздри склеят. А ты не склеишь.

Он дотянулся рукой до шалаша и, как фокусник, вытащил шляпу. Надел ее – повернулся в профиль и подставил лицо под осенний луч. Затянулся еще раз и с удовольствием выпустил дым. Шляпа знакомая: Ярик задумался, где уже ее видел. Потом вспомнил, что Женькины родители покупали такие шляпы для кукольного театра.

– А ты ведь у Сухоноса в любимчиках ходил, – мечтательно сказал Еся.

– Мне он не нужен, этот Сухонос… Никто не нужен.

– Лови идею тогда, администрацию надо поджечь. Суббота, утро, пока очухаются – слиняешь. Он сжег твоих людей дом – и ты можешь. Все по-честному, типа ответочки. А раз мамка твоя сухоносит – и ей знак подашь, что сам решаешь, с кем ты. Не мы такие – жизнь такая.

Отец тоже говорил: раз враг – и стрелять можно. Раз у тебя сожгли – и ты можешь сжечь. Раз сторону выбрал – стоять устойчивее. А если не можешь выбрать сторону – разорвет.

– Да, идея, конечно, хорошая.

– А что фотограф, который у твоей мамки околачивался? – спросил вдруг Еся.

– А я его прогнал!

– Это как?

– С ружьем на него вышел! – рот приятно растянулся в улыбке.

– Ого, а что, ружье у тебя правда есть? То самое?

– Ага!

– Пойдет, возьмем на вооружение. Я ж ходил на кабана. И на Сухоноса я дело готовил, большое дело, – Еся сел рядом, на корточки, и Ярик почувствовал его тепло. – Жаль, велосипеда у меня нет. А пешком поймать меня легко – все Сегозерье ищет. Вот и выжидаю. Готовлюсь. Собираю бойцов. Хорошо, что ружье есть, и вот велосипед теперь тоже, ну и ты…

Ярик кивнул серьезно, как на уроке.

– За родителей будешь мстить? – спросил почему-то почти шепотом.

– Да чего мне они-то, сами меня сдадут за бутыль. У меня родители, кстати, – мать и бабка. Без бати! Запомнил?

– Запомнил. А чего тогда?

– Сухонос работу давал, а потом говорит – я к Косте лезу и клеем барыжу. – Еся снова почесался, провел пальцами по волосам и придавил с легким щелчком что-то между ногтями. – А не их дело, куда хочу, туда иду, не женился.

– Ну ясно, – Ярик хотел занизить голос, но получилось плохо. Зря отдал сигарету – говорят, от курения меняется голос.

– А он не может со мной справиться – так сразу соцслужбу кличет. Но я ему покажу, кто кого, со мной мать не справлялась уже тогда, когда я ходить не умел. Я мать так укусил, когда ел, что у нее до сих пор след, я сразу с зубами родился…

Солнце зашло за решетчатое облако и окрасило лес пополам. Потушив сигарету пальцами, Еся какое-то время молчал. Глаза у него слегка заблестели – он повернул в сторону голову, словно заглядывал под древесные корни. Ярик почувствовал вдруг, что хочет Есе помочь и чем-то ему угодить. Вот только неясно было, как помочь можно тому, кто в тысячу раз сильнее.

– А работу и без него найду, – Еся обиженно хлюпнул носом и сплюнул, не поворачиваясь. – Полно работы. Я себя в обиду не дам. Меня в сад сдали, так я там уже всех лупил, зыркни только на меня не так. Гармошка вот только нужна для работы. Бабло шинковать – не в поле пахать.

– Петь будешь?

– Ага, по электричкам, по станциям, – Еся снова повернул голову. – Талант у меня такой! Интернатовские мне и кличку дали – певец. Да ты слышал.

– Слышал…

– Карьеру хочу сделать. Певец Елисей, буду все ДК собирать. Черникой только надо зубы смазать и щеки еще, ну и раздеться, чтобы ребра торчали. У меня всегда торчат, даже после обеда.

Ярик потер ладони о ноги, осторожно посмотрел на Есю. И все-таки дурацкая у него шляпа: видно, что ненастоящая. И вши, надо бы побриться налысо, если нет керосина, а волосы сжечь и закопать.

– Чего уставился? – спросил Еся сразу же с прищуром.

Ярик пожал плечами и в последний момент остановился, чтобы не начать привычно жевать шнурок от ветровки. Покрутил его в руках – рот наполнился слюной.

– А знаешь, чего Сухонос не понимает? – Еся встал и прошелся туда-сюда, как по сцене или в каком-то фильме.

– Ну?

– Что я вот такой просто так, потому что хочется! Наркоту ныкаю просто так, от соцслужбы этой гоняю просто так. Чего мне соцслужба-то эта? Не найдут!

Он подошел к «Аисту» и внимательно изучил звонок.

– И это его бесит: я и воровать пойду – возьму то, что мне вообще не нужно. – Еся дзынькнул в звонок и прислушался, потом поставил ногу на пенек. – Он спросит меня – почему-почему? А потому что! Я – не ребенок, сразу мужиком вырос. Ходить еще не научился, а уже был – мужик, тронешь – убью.

Еся потянулся рукой, толкнув голубого щенка вглубь шалаша. Достал книжку, поднял ее к небу красной затертой обложкой.

– Читают сопляки, но есть хорошие книги. Нравится мне, когда приключения. Если есть у тебя еще приключения, то мне тащи, а то только одна у меня.

– Я тоже люблю приключения. И сериалы люблю, про ментов.

– Но! – Еся выставил палец. – Без мамок чтоб и без девок. От них никакого толку.

– Женькин папа бы всем помог…

– Ага, побежали бы прям так наши пацаны к нему, они б у него весь дом бы и вынесли. Это вы тут – мамкины пельмени, а мы не такие. Не слушал бы его тут никто. Не авторитет.

Еся лег на землю у шалаша и лежал какое-то время молча, раскинув ноги и руки. Как только Ярик подумал, что можно было бы убежать, Еся приподнялся и, опершись на локти, посмотрел в сторону – под кусты.

– О, и как благородные пропустил? С той стороны – одна мелочь, ее не беру – мне только лучшее.

Встал и вытащил из земли белый гриб – с корнем, сложил в шалаш. Потом еще раз наклонился – еще один гриб.

– Надо кончик оставлять в земле, не вырастут же больше… – вырвалось у Ярика.

– И пускай не вырастут, мне-то чего, я в следующем году фрикадельки уже буду есть в ресторане на Красной площади. Не бывал?

– Не…

Еся сложил грибы в шалаше – Ярик осторожно посмотрел по сторонам, но Еся снова вышел.

– Я вот что решил, Казанова. Сейчас помогу тебе, привет оставлю Сухоносу. Проверим, как обстановка. У тебя и велосипед есть хороший. И ты меня прикроешь.

– В смысле? Чего?

– Чего-чего? Ехать надо сейчас. Потом будет поздно.

– Куда?

– Администрацию жечь – я ж говорил! В Паданы! Помогу тебе, а после – в Москву. Ты ж сам мстить хотел?

– Хотел…

– Ну так вот, меня держись, и все будет! – Еся ударил кулаком в ладонь.

– Давай не сегодня?

– Так и знал, – хмыкнул Еся. – Обоссался.

– Не обоссался!

– Тогда ехать надо. Поесть вот только чего будет у тебя?

Ярик открыл непослушными руками рюкзак, вытащил банку консервов. Покрутил ее туда-сюда – как бы он открыл ее сам? Никак бы не открыл. Потому что хотел вернуться домой, и, может быть, даже к обеду.

– Вот это хорошо! – Еся выхватил банку и скрылся с ней в шалаше – как на кухне.

– А если поймают? – спросил Ярик, но Еся его не услышал.

Ярику скрутило живот – еще больше захотелось домой.

– Я все-таки Сухоносу передумал вредить, – сказал Ярик громче, заглядывая в шалаш. – Он маме деньги давал. Ребята к ней приходили, помогали, со всех деревень, даже с Медгоры… Я запутался: маме Сухонос нравится, Женьке не нравится, а я просто хочу так, чтобы всем было нормально…

– Ну зассал – уходи, я один все сделаю… Я тебе помочь хочу, а ты вот какой. Только потом ко мне не ходи, когда одумаешься. Не знаешь, где друзья твои, а где враги…

– Что вы все мне это говорите? И мамка моя так говорит!

– Да какая мамка? – Еся выглянул из шалаша с открытой банкой и засмеялся, облизывая пальцы. – Не нужен ты мамке! Ей замуж хочется за фотографа и свалить отсюда. Сам же знаешь, что правду говорю. Ты ей – прицеп, без тебя бы уже далеко умчала! Огонек есть у тебя, походник?

Ярик слепо поковырялся в рюкзаке и вытащил коробок спичек. Открывать не стал: коробок не гремел, внутри – ни единой спички, только сушеный шмель с прошлого лета – на счастье. Если вечером уже домой вернуться, то можно и не разжигать настоящий костер.

Еся отложил консервную банку и занырнул в шалаш.

– Вот что нужно к твоему огоньку! – снова вылез, держа в грубых пальцах бутылку от спрайта. – Бензин! Как они нам – так и мы им! Пойдет! На Паданы!

Сели на «Аиста»: Еся на багажнике тянул не на свой вес, а куда больше: казалось, на багажнике едет все Сегозерье. Велосипедная цепь слетела, едва выбрались из леса на большую кривую дорогу вдоль озера, ведущую к Паданам. Какое-то время стояли просто так, Ярик даже подумал, что сможет уговорить Есю вернуться, если привлечь его едой или книжками.

Как только открыл рот – сзади зашумела машина, Еся поднял большой палец – машина остановилась рядом. Из окна выглянула женщина в зеленом спортивном костюме, похожая чем-то на тетю Настю.

– Куда едете, актеры больших и малых театров? – крикнула она, будто сдерживая смех.

Ярик только сейчас понял, что они с Есей и правда выглядят по-актерски нелепо: оба рыжие, но один слишком худой и в дурацкой шляпе, а другой слишком толстый.

– На Паданы! – звонко крикнул Еся. – Подвезете?

– Садитесь…

– Удача на нашей стороне, – кивнул Ярику Еся.

– Зачем я тебе? Можно мне домой?

Еся взглянул на Ярика с презрением. Вышел водитель в кепке, развернутой козырьком назад, и, не спрашивая, легким движением забрал велосипед. Потом другой рукой вернул цепь на место, закинул «Аиста» на багажник, к другим вещам. Ярик с Есей сели на заднее сиденье – к городской кудрявой девочке в костюме с Микки-Маусом. В машине пахло грибами, казалось, что эти люди сделаны из грибов.

Время ускорилось, снова покатилось с горки, сильной рукой потащило вперед. Девочка будто хотела поговорить с Яриком, но косилась с опаской на Есю. Водитель ругался холмистой и витиеватой дороге, женщина смеялась, девочка стала икать. Ярик подумал, что мог бы сказать сейчас, что надо остановиться, отвезти их обратно в деревню.

– Я знал, что ты меня не бросишь, – шепнул Еся. – Поможем друг другу, как братья. Девчонка твоя будет рада! А я тебя в карты научу играть так, что всегда будешь выигрывать. Заработаешь денег и купишь ей драгоценности.

В Паданах вышли у озера, Ярик осторожно покатил вперед велосипед.

– Мальчишки, а куда вам так рано? – крикнула женщина, высунувшись из окна, с застывшей, неудобной улыбкой.

Ярик вдавил переднее колесо в землю. Почувствовала: мамы всегда чувствуют, когда что-то не так, – в них это встроено, как руль в велосипед. Посмотрел по сторонам: бежать или не бежать? Почему он не может убежать?

– А вон на кладбище пойдем! – крикнул Еся и указал рукой на окраину села. – У нас тут родители лежат! Мы ж брательники!

Женщина с печалью кивнула, но так, будто до конца не поверила. Ярик подумал, что если бы Еся голосовал один, то машина бы не остановилась.

– Сюда, – сказал Еся. – Не трусь, отомстишь – станет хорошо и легко. Как они нам, так и мы им. Закон бумеранга!

Такая широкая дорога, что негде спрятаться, – шли осторожно, по краю. На одном из участков женщина раскладывала дрова – Еся остановился, кивнул в сторону.

– Туда, там тропка. Со спины зайдем.

– Что с твоими родителями? – спросил Ярик, когда пробрались к тропинке. – Они ж живые…

– Нет у нас больше родителей. Видел я, как ты по деревне шатался, так шатаются, когда домой нельзя. Мы им покажем. Потом гармошка – и всё, Москва. Стану певцом знаменитым – тогда сразу поймут, кого прогнали… А не вернемся!

Прошли вперед, мимо крепких богатых домов, закрытого еще магазина. За спиной вдалеке мерцало привычное Сегозеро, но повернутое новым боком. Ярик обернулся, засмотрелся: на другом берегу – пятнышками рассыпана деревня Погост.

– Еся.

– Чего?

– А как мы без дома? Что делать-то без него?

– Путешествовать! Весь мир нас ждет, сколько мест вокруг интересных… В Китае был?

– Не был…

– Вот надо там побывать. Там – драконы. Бабку бы еще забрать мою туда же. У меня что есть доброе – это от нее, так говорят.

Администрация Паданов – деревянный дом с посаженной у входа смородиной, за зеленым забором с открытой калиткой. Сегодня суббота, а по субботам работают только в саду и на кухне. Ярик подошел к дальнему окну, закрытому лапой дерева.

– Окно бить громко, помнишь? – Еся сел на корточки и опасливо посмотрел по сторонам. – Нам нужно, чтоб никто не видел. То туристы были, а тут местные, нельзя… Не все еще свалили. Жди тут.

Еся вернулся гуськом ко входу, оглянулся снова – никого. У администрации сушились выстиранные простыни – захотелось подойти и понюхать. Еся поднял коврик на крыльце, потом цветочный горшок: под горшком – крохотный ключ.

– Ну! – радостно шепнул Еся. – У нас не Чикаго, покруче будет! На вот – сам открывай волшебный ларец! Сделаем все по-тихому, как разведчики, – никто не узнает.

– А если поймают?

– Не поймают, на велике быстро укатим. Нас не догонят!

Вокруг – никого: ни Дукалиса, ни Соловца – только Еся. Ярик вставил ключ в замок: нет уже возможности остановиться. Дверь открылась: Ярик с ужасом посмотрел по сторонам. Зашел внутрь: такого везения не бывает. Пусть поймают, но сейчас, пока не наворотили.

– Все будет по высшему разряду, спасибо мне скажешь. Сделаю из тебя мужика. Доставай свои спички и поджигай. Я мало что люблю больше, чем жечь. Гудрон так жечь не любит. А я иногда в те деревни специально сваливал, где не сухоносят, и жег там, жег… Весь лес там черный стоит!

– Давай просто на стене напишем?

– Нельзя, Казанова, нельзя. Сухонос нам говорит – как отец, как отец, вот пусть видит… Никакой он нам не отец. Хочешь жни, хочешь куй, все равно получишь нуль!

– Давай ты сам жги, зачем я вообще тебе, ну? Зачем?

– А я что тебя, тащил за собой? – Еся повернулся лицом и остро толкнул Ярика в грудь. – Ты сам со мной и пошел! Сам приехал! Сам сказал – мстить хочу, Сухоноса ненавижу, людей моих обидел! Он – враг! Это из-за него мы одни, он во всем виноват, все наши беды – от него!

Еся достал из рюкзака бутылку с бензином и полил чей-то платок, оставшийся на стуле. На лице у него была злая радость, пугающая еще больше, чем огонь. Его руки дрожали – может, от страха, а может, от возбуждения.

– У меня нет спичек, – сказал Ярик. – Потерял…

– Вот тебе помощь нужна всегда, – Еся кинул Ярику спички. – Тебе только и делают, что помогают, говорят, чего делать надо… Жги давай, тряпка! Потом устрою тебе школу бойца – строем будешь у меня ходить!

Ярик чиркнул спичкой – раз, два, три, спичка сломалась пополам. Встретился с Есей взглядом, достал вторую, зажег сразу – поднял и посмотрел на огонь: перышко огненной курицы. Преступник, преступник, преступник.

На Илью с ружьем вышел, потому что отец сказал – иди на врага с ружьем. Из дома убежал, потому что Илья сказал врага искать. Где враг сидит – Женька в письме написала. Администрацию сейчас подожжет, потому что Еся ему так говорит. Кто же он, его враг? Сам себе враг, как в маминой присказке.

Ярик зажмурился и поджег платок, потом сделал шаг к выходу и поджег все бумажное, что только увидел. Пусть горит, нечего терять. Все поджечь – и самому здесь остаться.

– Вот молодец, жук-пожарник, – смеялся Еся. – Тут тоже все поджигай, поджигай! Пусть все горит! Будем с тобой командой! У меня никогда команды не было, не дорос до меня никто, а теперь я буду руководить! Я теперь буду – главный, как Сухонос, а Сухонос пусть сдохнет!

Ярик поджег какие-то папки, книжки, блокноты – из глаз текли слезы. Настенный календарь, о котором сам мечтал: в таком можно двигать красный квадратик на нужную дату, с таким ждать было бы легче. А если кто-то любил этот календарь точно так же, как он любил что-то в Женькином сгоревшем доме? А если посадят его в тюрьму – что же он, так долго напрасно ждал? Столько ждать, и вот так все ожидание испортить за одно крохотное утро? И поцелуй испортить у озера, и поездку в Санкт-Петербург, и строительство туристической базы?

Ярик поджег чьи-то письма и записи, фотографию, где люди в обнимку. Замер, глядя на то, как линия огня съедает знакомые соседские лица. Фотография со свадьбы, где сам Ярик стоит где-то рядом, – вон тот же забор, и сапог на заборе, вон баня в углу участка – сам свое прошлое сжег. Чье-то зеркальце – в такое женщины красят губы, им хорошо пускать солнечных зайчиков.

Уже у двери Еся кинул в огонь бутылку из-под бензина, а потом посмотрел на Ярика и вытолкнул его на крыльцо. Закрыв дверь, побежал к велосипеду, сел на багажник первым, помахал рукой. Ярик быстро, как мог, залез тоже на «Аиста» – Еся стал еще тяжелее. За спиной кто-то закричал – Ярик въехал в лес, мимо кладбища, вверх и вниз, вверх и вниз, не видя толком, куда едет.

– Мне Сухонос, тварь, не предлагал ни один дом сжечь! – хрипло кричал Еся в спину. – А знает ведь, что я люблю жечь! Все крутое Гудрону достается, а он тупой! Все знают, что Гудрон – сын троллей, его людям подкинули! И велосипеда нет у меня, а тебе его просто так!

– Не могу, устал! – крикнул Ярик. – Давай ты повезешь, я на багажник сяду?

– Ну нет, ты похудей сначала, кулебяка, а потом я тебя возить стану. Мчи, водила! Как в ментах, погоня когда – мчи! Тарань!

Ярик свернул на одну тропинку, потом еще раз и еще. Слез в каких-то зарослях у вывороченного дерева, почти упал. Казалось, среди деревьев ходят люди, грибники и собиратели ягод. Ходят бабушки, плачут, подсматривают, прячутся за желтую листву, словно дети, а увидев его – ловят взгляд и беззубо смеются.

– Так и не догадаются, что это мы! – кричал Еся. – Раз не поймали, то, может, и на Гудрона повесят! А то тоже мне, нашелся толстяк, Сухоноса любимчик… Отец застрелился – ну, у кого не бывает, у меня отца и не было, считай, никогда…

На кожу садились комары, и Ярик не отгонял их, пусть кусают. Тропинка впереди совсем рассыпалась в траве, вместо нее был только едва различимый след. Деревья опускались над головой, множили тень – присматривались недовольно, перешептываясь друг с другом. Среди веток мелькнуло красное пятно – как нарядный Ирмин платок. Потом красное пятно взлетело неизвестной птицей.

– Ни разу не проходило так гладко! – продолжал радоваться Еся, вытаскивая из карманов то, что приглянулось ему в администрации, – чье-то перо и канцелярские мелочи. – Вот это да. Робингуды! Елисей и Ярослав! Книжку бы такую написать, вот этим самым пером! Я и напишу! Напишу, напишу! А потом с гармошкой на сцену… И на юга!

Ярик лежал на земле и не мог шевельнуться. То, что отняло силы, Есе их как будто удвоило. Повернул голову – в листве сидел еж и смотрел черными глазками-угольками. Ярик моргнул – еж убежал под корни сосны.

– Что теперь? – дрогнувшим голосом спросил Ярик, хотя не было уже будто никакой разницы.

– Ну ты захнычь еще, ну? Не видели нас, не видели, – Еся махнул рукой: от своей нескончаемой радости он перестал казаться опасным. – А раз не видели – считай, и не делали. Туристы уже в городе какао пьют. Дукалис отдыхает. Ты круче, чем Дукалис.

Круче, чем Дукалис. Может, и круче, но что-то не так. Не так, не так. Отомстил, победил, а только морозная тошнота внутри. Ничего своего, кроме этой тошноты. И злости не было уже, такой, как раньше: она приходила тогда, когда была не нужна.

– Ты теперь – лесной разбойник, – не унимался Еся и становился как будто все младше, говорил писклявее: был ментом – стал вшивым разбойником. – Сколотим банду! По справедливости, по правде. Я буду самым главным и старшим, ты – помощником. Все будут о нас говорить. На столбах повесят объявления с моим фотороботом и штрафом за поимку огроменным… А пока можем затихнуть. Хоть домой возвращайся, Кузя!

Назад шли той же тропой, катили «Аиста» по болотам. Еся остался в шалаше и сразу же достал найденные грибы, стал разжигать костерок. Ярик вытащил из рюкзака всю еду, что была, и оставил Есе.

– Я правда домой пойду.

– Ты для дела тогда иди. Еды соберешь – возвращайся! Или я сам к тебе загляну! У вас же у леса есть калитка?

Ярик, кивнув, поехал к деревне. На безопасном расстоянии остановился. Осторожно поставил «Аиста» к изогнутой сосне, словно свернувшей самой себе шею. Схватил себя почему-то за сердце – тяжелое, вымокшее – и закричал.

Дома все было тихо и на тех же местах. Мама сидела на лавочке, решала кроссворды и улыбалась сама себе. Увидев Ярика, закрывающего за собой калитку, она всплеснула руками.

– Ну наконец-то! Уж начала переживать, куда убежал так рано.

Ярик сел рядом: мама снова посмотрела в кроссворд.

– Ты из-за Ильи убежал? Ну так уехал Илья, и черт с ним, – сказала она. – Такой день сегодня хороший, солнечный, хорошо, что ты сам гулял. Надо самому гулять… Будешь чай? С вареньем…

Ярик молча кивнул, и мама улыбнулась еще больше, словно ей не нужно было на него смотреть – она и так все знала.

– Кажется, плохое время закончилось, дорогой. – Стерла что-то в кроссворде ластиком и заглянула на последнюю страницу, в ответы. – Не помню тут такой теплой осени. Бабье лето это, Ярослав… А ты чего молчишь? – Она повернулась к нему, округлила глаза. – А что с тобой? Взъерошенный такой, ты чего? Ты где был? С горки катался?

– Катался, – Ярик сказал, а потом подумал, что могло бы объяснить все с ним произошедшее. – И живот болит.

– Боже мой, Ярослав! С погодой что-то: так тепло, значит, что-то меняется… Послушай меня… Посмотри на меня… Чего не смотришь?

Ярик смотрел на осенний сад.

– Посмотри!

Ярик повернулся: посмотрел на маму, а потом на чистое небо над ее головой. Как она могла его предать и кому теперь можно верить?

– Иди в дом, ложись, я сейчас тоже приду, – задумчиво сказала мама. – В туалет сходи, если надо.

В доме Ярик снова замер у зеркала. Выпятил челюсть, как Еся, но сразу вернул обратно. У Еси опасно, а у него – нет, просто смешно. А может, и у Еси смешно.

Отойдя от зеркала, вырвал из тетради листок и начал свое первое письмо. «Привет, Женька, я жду тебя каждую минуту. Никого больше не осталось в целом мире».

Она созвала всех как можно скорее, утром сегодня созвала – ну, мы и побежали, даже Пётр Александрович, и это в нерабочее воскресенье! Думали – скажет про поджог что-то… Дверь открытая, Ирма лежит, улыбается, как в поезде на верхней полке устроилась, довольная всем, аж завидно. Мы подошли, я смотрю ей в глаза, и вроде незрячие ведь, но сначала живые, а потом хлоп! И нарисованные, умерла… Никогда такого не видела, чтобы вот так менялись глаза.

Мама стригла скромного соседа из Койву. Сама говорила громко, звонко, с такими тихими клиентами она всегда звенела, а то, что ей отвечали, почти не было слышно. Сосед сидел на стуле, солнце покрыло сад тонким слоем позолоты. Мама придерживала соседа рукой, чтобы тот не вздрагивал, когда с краснолистной яблони падали мелкие яблочки, такие же красные изнутри, как снаружи.

Ярик наблюдал за мамой из дома, через открытое окно, и водил рукой по стриженой голове. От Еси он нахватался вшей, и мама разобралась с волосами по-быстрому. Голову теперь холодило, тем более дуло с раннего утра – Сегозеро штормило.

– Платочком накрылась, руки сложила, но что хотела-то? Зачем звала? Вот и думай! И я мучаюсь: это она правда должна была что-то сказать, самое важное, а не успела, померла, или, может, специально всех зазвала к своей смерти?

Ярик опустил взгляд: на нагретом, в мягких трещинах подоконнике лежала бабочка с раскрытыми крыльями. Он аккуратно поднял ее и положил на ладонь. У бабочки ажурный, магический узор: Ярик никогда не рассматривал бабочкино крыло так близко.

– Все говорят, Ирма точно знала, когда умрет, как и всё вокруг знала. Голову держи ровно! А раз знала, почему не помешала поджогу, Есю почему не поймала, не сказала нам, как стать счастливее? И я вот теперь думаю, ну ужасно: если все-таки объяснить надо что-то важное перед самым концом, а не успела, разволновалась, напутала… Это ж мучиться вечную жизнь, что не договорила!

Черное тельце, белые крылья, а по краям оранжевые пятна, словно крылья горят. Ярик положил голову на подоконник и поднял руку вертикально, чтобы бабочкин узор стал продолжением линий на ладони, – бабочка держалась лапками: значит, еще живая?

Отец рассказывал, что бабочка живет всего несколько недель, а то и меньше. Ярик удивился тогда: казалось, она должна жить, как птичка, а может, даже как человек. Зачем нужен такой красивый узор с маленькой жизнью? Разве что для развлечения того, у кого и вовсе не существует времени.

Он поднял ладонь к свету, еще выше. И рука, и бабочка наполнились солнечными былинками, осенним цветом. Хоботок бабочки слегка дернулся, раскрутился – черная плотная нитка. Края крыльев – не огонь, а две рыжие головы, сердито глядящие друг на друга.

– Жизнь долгая, конечно, сколько ей лет натикало? Больше ста, говорят, я уж не знаю. Ирма, Ирма… Имя-то какое, всегда завидовала. А с похоронами что? Все отнекиваются… Она одна точно знала, что делать-то надо в любой момент. Вытащила меня тогда, когда… Почему причитать не учила? Мне б объяснила – я бы сделала. Как вообще теперь людям в тишине умирать?

Ярик выбрался на улицу с бабочкой на ладони, аккуратно переложил ее на землю. Ветер подул, зашевелились травинки, для бабочки это – опасные джунгли. Бабочка парусом сложила крылья и неустойчиво встала: пошла куда-то, заваливаясь, словно пьяная.

– Говорила, что уже не нужно, – ловко вклинился сосед в разговор. – Будет другое – не как раньше. Тихо будет, значит, но по-современному.

– Может, и верно. Новое общество.

Без Ирмы мир распоясался, и в нем снова наступило лето. Бабочки оживали, жуки ничего не боялись, мама стригла на улице под стеклянным небом. Только Сегозеро сменило вовремя цвет: с голубого на темно-коричневый, зимний.

– А я шла – думала, может, скажет Ирма, что Костиных рук дело-то, что его люди подожгли, бандюганы питерские. Кому еще это надо, администрацию жечь? Его почерк – показал свое истинное лицо… А то все хорошился, и этим дам, и тем, а я всегда говорила, что человек он…

Мама сказала последнее слово тихо, вытянув финальное «о». Ярик взглянул еще раз на бабочку: она двигала уже крыльями, разминала их перед полетом. Бабочки не совершают никаких преступлений, в отличие от людей, у них свои законы и правила. А может, и у людей такая природа, тоже законы и правила, и по правилам в них много зла, но ведь и добра тоже много.

Каждый раз, когда хотелось сказать маме про письма, она жаловалась на больную поясничку или делала нежную глупость. Маму всегда было жалко, за все жалко, даже за родинки на спине и за вдовий горбик, за попытку уберечь Ярика от тревоги, а еще почему-то за то, что письма она все-таки сохраняла. Ярик проверял теперь не почтовый ящик, а коробку из-под печенья на кухне.

Как только бабочка осторожно взлетела – из других кустов выпрыгнул кот Борис с вытянутыми вперед хищными лапами. Схватил бабочку, по-охотничьи оглянулся с горящими крылышками в пасти.

– Нет! – крикнул Ярик, кинулся тоже к кустам.

Борис юркнул за ржавую калитку, за елку – в лес, и с яблони упало еще одно яблочко. Сосед вздрогнул, мама шлепнула его по плечам.

– Уши отстригу! Сиди ровно.

Мама объяснила, что Ирму хоронить будут по-городски, потому что по-деревенски уже не получится. Разве что поминки проведут по правилам, поставят Ирме и ее прародителям пустые стулья и наполнят рюмочки.

Бабушка Еси была уже ни на что не годной, ходила слабой тенью туда-сюда и звала то сына, то внука. Собрала вокруг себя бродячих животных, разных огромных собак, из своих в стаю взяла черного козла. Кто-то сказал: из Падан скоро приедут и заберут Есину бабушку в больничку, надо только дождаться, а пока не обращать внимания.

Оставшиеся две плачеи из соседних деревень сказали, что у них нет ни опыта, ни нужной силы. На камеру еще что-то показать можно, а вот так, по-настоящему похоронить, да еще и саму Ирму, – нет.

Ирма – главная, а они – всегда на подпевке. Причитания – поэзия, слово не так скажешь – все разрушишь. Ирма придет с того света и будет волшебной клюкой стучать по крыше, напоминать о фальшивых нотах, пересчитывать слезы – точно не досчитается. Даже патьвашка, еще недавно выступавший на всех свадьбах, уехал в Медгору и устроился работать в такси.

– Современному человеку смерть и не надо показывать, – объяснила соседка Глафира за чаем, облизывая сладкую ложку. – Она ему не нужна – лучше припрятать, не называть.

В похоронное утро все было мутно-зеленым, как если смотреть изнутри бутылки. Над землей зависли облака – разваренные, ни на что не похожие кучи. Некоторые пошли к Ирме в дом, но основная часть толпы собралась вокруг Сухоноса и забора Ирмы.

Ярик остановился в нескольких метрах от них и сел на валун. Печально отметил, что детей в толпе нет, хотя раньше не звали только тех детей, у кого погибли родители.

А теперь дети не захотели идти на похороны, вот и не пошли, а может быть, их не пустили, а может, они давно уже в Медгоре. Тем более на такие похороны, где смотреть не на что: пустое тело в гробу, а вокруг только то, за что стыдно. Мама утром сказала, что стыдно: даже тело подготовить к похоронам нормально не получилось, в администрации для этого вызвали из медвежьегорского ритуального бюро чью-то троюродную сестру.

– Все восстановим так же, как было! – Сухонос крутился натянутым животом то в сторону взволнованного Сегозера, то к взволнованным людям. – И повысим безопасность до максимума, уже запретили курить и жечь что-либо рядом со всеми административными зданиями Сегозерья – навсегда, то есть бессрочно. Хотите курить – курите дома или в лесу!

Кто-то вяло похлопал, Ярик согнулся пополам и через ноги обнял валун, на котором сидел. Лицо горело, захотелось приложиться к ледяному камню щекой. Вся взрослая жизнь состоит из бессмысленных разговоров, переливания озерной воды из стакана в стакан. Когда Женькин дом сожгли – никому не было интересно, а когда пожар случился в администрации, которая к тому же уцелела, то дошло даже до петрозаводских новостей. Сухонос в них уверил: разберемся своими силами, как всегда, виноватых накажем, врагов не подпустим.

Шелест крыльев – Ярик лениво повернулся на звук: с ветки дерева сорвался глухарь, полетел в сторону леса.

– А правда говорят, что детей каких-то видели?

– Правда, правда.

Ярик положил горячее лицо на колени. Отец говорил: дерево надо прятать в лесу, а он всегда знал, как правильно. Никто не найдет преступника, если он сидит рядом. Как в школе, все подумают на кого угодно, но не на самого тихого. Главное – выдержать, подождать, делать вид, что не понимаешь. Ярик взял палочку и стал рисовать в дорожной пыли черта.

– Поймать бы и самих их поджечь, сразу бы научились, как себя вести.

Палочка треснула.

– Родителей контролировать, – мягкий голос соседки Глафиры. – В больничку их, отгородить от здоровых людей.

– А есть ли по этим детям ориентировка? – мамин голос – серьезный и самый громкий, как когда нужно в чем-то разобраться.

– Рыжие, говорят.

– А почему Ярик побритый?

– Вшей где-то подхватил!

– Ну надо же, – мужской голос.

– А поджег Елисей наверняка, – снова мама.

– А почему его до сих пор не нашли? – спросила Холопайнен. – Уже какой раз спрашиваю…

– Послушайте, сейчас не время обсуждать.

– Раньше причитывали, теперь вот какие слова плетем.

– Всё под контролем.

– Или это Гудрон!

– Наговариваете! – явно включились родители Гудрона: у его мамы голос всегда такой хриплый, дождливый – хочется попросить ее откашляться. – Это с каких пор наш сын стал рыжим?

– У него есть алиби, – сказал Сухонос и поднял кулак. – Он был со мной, а Елисей где был – уже давно неизвестно, это правда. Я тоже думаю, что это он.

– Почему мальчика до сих пор не нашли?

– Не волнуйтесь, все взято на карандаш.

– Надо срочно его изолировать! Вся школа не знает, как с ним быть, таких надо из общества убирать.

– С ним соцзащита должна разбираться, а не власти, – мама явно хотела разговаривать, и Ярик начал сердиться, и именно на нее, словно не говори сейчас она – никто бы не говорил. – Есю уже не спасти – это тоже надо понимать, тут вы правы, он под откос скатился. Я вот по Ярику смотрю – что значит, когда хороший ребенок. А у Елисея – одни опасные звоночки…

– Да, а то так отпустить – и спички вручить еще, чтобы дальше жгли. И это он маленький, а что будет, когда вырастет? Он же убивать начнет.

– Его родители в детстве матным словам учили, как попугая, и ржали, сразу было понятно, что вырастет человек некультурный.

– Он – ребенок, – снова Холопайнен. – Какое дело сейчас до того, кем он вырастет? Нам что его за будущее судить?

– Согласен.

– Еся точно сядет рано или поздно, а как выйдет – опять сядет.

– С детьми-то я сам разберусь – это ерунда, – Сухонос сердился и явно хотел закончить разговор. – Важно только понять, кто их заставил. Кто неокрепшие умы заставляет действовать в своих интересах… Они сами бы не сообразили.

– Понятно кто! Костя!

– Второй-то кто молодчик? – снова перебила мама, и Ярик сжал кулаки и тихонько, про себя, зарычал. – Рыжих не так много осталось, вот есть в Погосте мальчишка, помню…

– Игорь Петрович?

– У него юбилей был – пятьдесят лет.

– Второй у нас пока под небольшим вопросом, но их обоих подвезли туристы на машине.

Кулаки ослабли, внутри все замерло. Язык во рту стал большим, словно хотел теперь превратиться в камень и спрятаться на озерном дне. Не может быть, чтобы Еся ошибся: он говорил, что туристы не вернутся, а он знает их лучше всех. Туристы должны были пить какао, а не возвращаться.

– Путешествовали по Сегозерью, вот вчера вернулись в Медгору и увидели о поджоге в новостях. Но пока мною ведется расследование. – Сухонос будто смотрел насквозь, в Ярикову спину, и проставлял на ней черную метку.

– Надо поймать и первого, и второго как можно раньше, – мама ласково выхватила Яриков взгляд и подмигнула.

– Разбираемся, как поступить. Думаем. Но как Есю поймаем – он нам выдаст напарника, продаст его сразу же, он всегда так делал.

– Почему вы о себе во множественном числе говорите, Пётр? – опять Холопайнен.

– Наказать надо тех, кто так легко идет на преступления против родины.

Ярик вдавил лоб в колени: соседи, мимо которых и пройти нельзя без того, чтобы не получить конфету, как они стали вдруг такими жестокими, и именно в тот момент, когда он виноват?

– Так почему Елисея все еще не нашли?

– В смысле? – устало переспросил Сухонос.

– Ну почему у вас ребенок живет непонятно где и поджигает здания? Еще и с напарником? Может, обнаружили бы их вовремя, и пожара бы не было? Городских рыбаков вон с вертолетом ищут, если пропадут. Вы лично за поиски взялись – так где он, наш Еся?

Ярик осторожно повернулся: вопрос снова задала Холопайнен – она стояла рядом с Сухоносом и смотрела на него неприлично.

– Поймаю, в этом уж не сомневайтесь. И устрою.

– А можно не ловить, а искать? – снова спросила Холопайнен. – И что значит – устрою? Что вы ему устроите?

– Простить предлагаете?

– Предлагаю, чтобы разбирались не вы, а милиция и соцзащита. Я понимаю, что вы у нас за все в ответе, но есть же предел? Что с ним вообще? Где наша милиция?

– Где-где, там же, где и всегда, – ответил Сухонос.

– Сами справимся! – сказала мама, и Холопайнен посмотрела на нее с сомнением.

– Есть ведь милиционеры в Медгоре, в Петрозаводске, почему мы еще их не вызвали? – продолжала она. – Почему мы всё сами?

– Не начинайте снова, надоело. Все люди как люди, а вы – взбалмошная.

– И Елисея надо в тюрьму, и Костю.

– И напарника, – снова мама.

– Я позвоню в милицию. Я всюду позвоню.

– Они не приедут, а если приедут, то нет настоящего преступления, с убийством, – Сухонос высморкался в траву. – У них в городе работы хватает. И контакт с городом через меня.

– Едет вот! Едет!

Ярик посмотрел на дорогу: вдалеке показалась «газель», она выехала из тумана, словно спустилась из небесного облака. Сухонос сразу же взял нескольких мужчин с собой и пошел в дом Ирмы.

«Газель» подъехала и остановилась у дома ровно в том месте, где еще недавно стояли люди. Из нее выпрыгнул неместный водитель очень низкого роста в дорогом костюме на вырост – плечи такие широкие, будто оставили вешалку. Кто-то в толпе тихо сказал, что гроб Ирмы настолько тяжелый, что как взрослого мужчину хоронят, а не старушку. Холопайнен подошла к Сливе и аккуратно спросила, как у него дела, словно они были союзниками. Слива пожал в ответ худым плечом и рассказал, что собирает деньги на деревянную часовню в Паданах. Погремел карманом – внутри монеты.

Дверь дома Ирмы открылась с такой силой, что хрустнула в петлях. На крыльцо выпала Ирмина клюка – красивая, с узорами на верхушке, почти как посох патьвашки. Подошла Урсула и осторожно заглянула в дом, словно стеснялась зайти. Ярик подумал, что перестал Урсулу подмечать, как будто она научилась ото всех прятаться.

Дверь закрылась, потом открылась опять: помощник Сухоноса сделал подпорку из старых книжек. Сухонос взял гроб Ирмы спереди, а его помощник схватил гроб сзади и сразу же покраснел. На крышке гроба лежал вышитый Ирмин платок, который та носила, чтобы быть заметной для Бога. Платок упал почти сразу же.

Тащить гроб явно было тяжело, он качался, как на волнах, и Сухонос покрылся потом. Стояла удивительная, злая тишина, слышны было только ветер и скрип правого ботинка Сухоноса.

У «газели» гроб слегка накренился, кто-то снова вскрикнул – в сторону отъехала крышка. Слива рядом стал креститься быстро, как будто на скорость, а помощник Сухоноса схватил крышку рукой и в последний момент удержал.

– Наружу просится, телевизор смотреть, – скоро хорошие передачи, – пошутил кто-то, но все сделали вид, что не услышали.

Поместили гроб в «газель», водитель начал руководить, но, встретившись взглядом с Сухоносом, сразу же перестал. Вдалеке, в солнечный свет, взлетели наконец птицы и создали какие-то звуки. «Газель» зарычала, дыхнула бензином, подняла колесами мелкие камушки и поехала вперед, к дальнему краю деревни, – до кладбища. Процессия развалилась, рассредоточилась – люди явно не знали, что делать и говорить, как вести себя правильно.

Солнце спряталось за облака, мягко подсветило израненную дорогу. Процессия двинулась вперед, прошла мимо бабушки Еси и ее собак, мимо черного козла, мимо сгоревшего дома Женьки, заросшего колючей ежевикой, мимо несчастливых домов на окраине, дерева с дуплом. Ирмин платок теперь у Урсулы: она накинула его на себя, распустила светлые волосы – на Ярика с платка уставилась вышитая красная птица.

На кладбище сдвинули крышку – Ярик заглянул внутрь и увидел, что Ирма улыбается. Кто-то подходил, говорил что-то, касался Ирмы рукой, а она улыбалась, словно в последний момент увидела чудо.

Крышку закрыли. Сухонос кинул первую лопату с землей и отошел, а потом закапывать стали другие. Ярик заглянул напоследок в яму, а после отошел, сел подальше к какому-то старичку в круглых очках.

Утром всегда хорошо: в полдень время переворачивается, и мир уже не поймать врасплох. Здесь холмы, а потому самые высокие сосны, не видно верхушек. На ветках над могилами завязаны белые ленты – ветровые платочки. У кого больше всего платочков – тот самый любимый.

Ярик редко бывал на кладбище, обходил его стороной, тем более что здесь дорога кончалась, дальше идти некуда – начинался лес. Еще потому, что с другой стороны кладбища лежал отец, и на могильной фотографии он был молодой, какой-то ненастоящий, безусый, не мужчина – мальчишка. Над отцовской могилой – высокая сосна, наверное, теперь она обнимала его корнями вместо Ярика.

Кто-то сыпал отцу конфеты, ставил на праздники рюмку, а однажды подложил плюшевую игрушку – будто хотел посмеяться. Живой отец возмутился бы, отбросил ее ногой в грубом сапоге, но у мертвого никто не спросит: делайте что хотите.

Ярик не заметил, как Сухонос подошел к нему и встал, перекрыв выход круглым животом. Потом сел рядом и посмотрел не на Ярика, а на старичка в очках.

– Фёдоров Иван Иванович – большой был человек, – сказал Сухонос. – Помнишь его, Ярослав Тайстович?

– Не помню.

– Обучал меня математике, жил в самом начале Сегозера – в Масельге. Был там?

– Не был.

– На пенсии рыбачил, ездил на лодке один без мотора – не боялся. В шторм возвращался на одном сломанном весле через все озеро – с островов.

– Ясно. – Ярик посмотрел на сосну, где стучал дятел, и подумал, что хотел бы стать дятлом и не понимать ни слова.

– Ивана Ивановича, кстати, закопали с женскими туфлями. Знаешь почему?

Ярик покрутил головой и заглянул Ивану Ивановичу в добрые, смеющиеся глаза – под очки.

– У меня в Паданах хоронили девушку в новых туфлях на высокой шпильке. Она матери потом приснилась – говорит, мол, много нужно ходить, неудобно в таких туфлях, ноге тесно. Передай завтра Ивану Ивановичу удобные туфли – он учитель мой любимый, я ему доверяю.

Сухонос выдержал паузу. Посыпался легкий дождик – грибной, когда и солнце, и тучи добрососедствуют. Сухонос вытащил маленький зонтик и раскрыл его над собой и над Яриком.

– Мать приехала к Ивану Ивановичу, а он как раз в тот день умер. Положили ему в гроб удобные туфли, дочь потом к матери снова пришла во сне, сказала – получила посылку, спасибо. Вот такой хороший человек, даже на том свете.

Ярик молча рассматривал теперь свои кроссовки. Дятел стучал. Сухонос так держал зонт, что все правое Яриково плечо становилось мокрым.

– А ты, Ярослав Тайстович, – хороший человек?

Ярик не знал, куда деть глаза, снова посмотрел на деревья, выглянув из-под зонта: вместо дятла под веткой сидела странная красная птичка. Птичка взлетела медленнее обычной птицы, и крылья у нее были как рваные, расслаивались, будто их была не пара, а куда больше. Не дятел, а какой-то диковинный попугай, который не боится дождя.

– Я не знаю, – тихо ответил Ярик. – Не знаю, какой я человек. Многие говорят, что хороший.

– Тогда послушай. Думаю, Иван Иванович, как учитель, не будет против такого разговора. – Сухонос развернул исчерченное морщинами лицо, страшные голубые глаза-льдинки так, что нельзя было в них не смотреть. – Я знаю, что администрацию, сердце Падан, подожгли вы с Елисеем, вас видели. И ты знаешь, что я знаю, и странно было бы думать, что я не узнаю. Один рыжий и толстый, второй рыжий и тощий в дурацкой шляпе – сложно не догадаться, что за парочка. Оба на велосипеде «Аист». Велосипед, кстати, я тебе подарил. А ты…

Ярик посмотрел почему-то Сухоносу не в страшные глаза, а на большие, мягкие уши. Потом на руки: у Сухоноса завернуты рукава и на предплечье татуировка русалки, спрятавшей под рубашку лицо. Кулаки все сбиты – кривые, неровные, а еще веснушки на коже – много веснушек. Может быть, и Сухонос был когда-то рыжим?

– И ты спросишь, почему я тебя соседям не выдал? – подсказал Сухонос, переложив зонт из одной руки в другую, – Ярик сидел теперь под дождем.

Через кладбище видно дорогу – там прошел почтальон. Не обращая на погоду внимания, все в том же пальто. Мокрая борода завернулась девчачьей косой, отдыхала на плече.

– Это я во всем виноват, – шепнул Ярик и вдруг почувствовал вместо ужаса – облегчение, как если бы дождь, словно баня, смывал с тела все грехи и боли. – Есю я встретил первым. Я из дома убежал, потому что расстроился, и нашел его. Я виноват. Я один виноват. И мстить вам я хотел, а не Еся.

– Нет.

– Да.

– Нет.

– Да! Мы же ехали на моем велосипеде! У Еси нет велосипеда, вы знаете, у него ничего нет. Вы же в Сегозерье все знаете! Значит, и это должны знать, что все это – моя идея.

– Это он тебя заставил.

– Нет!

Сухонос оттолкнулся рукой от скамейки и встал в полный рост. Зонтик в огромном кулаке казался игрушечным или отобранным у ребенка. На живот падали капельки – рубашка пропиталась влагой.

– Знал бы ты, как мне осточертел ваш детсад, – хрипло сказал он. – Елисей ходит и гадит всюду, больной, оторва. Разносит наркоту, морды бьет, в школе всех задолбал, жалуются мне на него каждый день. Моя воля – я б его в тюрьму засадил. Я это и сделаю, рано или поздно – сделаю. Почему? Потому что не перевоспитаешь. Кто-то работой перевоспитывается, каналы роет, а кто-то сразу гнилым рождается и только рушит все вокруг себя. А ты, ты чего, а? Мама у тебя такая… Только ради нее, ради того, что отец твой – карел чистокровный, настоящий, я его еще мальчишкой помню…

– Вы дом моих людей подожгли!

– Чего?

– Женя – подруга моя!

Сухонос наклонился над Яриком – несмотря на зонт, дождь заливал лицо. Две черные ноздри, белые ресницы: так Сухонос выглядел незнакомым.

– А не думал ты, Ярослав Тайстович, что Еся дом людей твоих тех самых и поджег, а? Он всегда шатался по заброшенным деревням – всё там подпалил, я потом держал ответ за него. Лес рядом до сих пор черный стоит. Знал ты об этом? А ты подумай. Он врет как дышит. У самого за душой ничего нет, а понтов столько, что хватит на десятерых. Никому он не нужен. А еще вот о чем подумай. Скажешь мне, где прячется Елисей, и я тебя прощу. Ты – сегозерский карел, а он – гниль.

– Я не знаю, где он…

– Ты сказал, что нашел его в лесу. Где именно?

– Я ехал по тропинке и столкнулся с Есей. Я не знаю, где он.

– Ладно. Сам приходи ко мне, не придешь – будем разбираться. Даю тебе сегодня и завтра, бегать не буду. Отвечать будешь так же, как Елисей, и подумай хорошо, друг он тебе или враг.

Силы заканчивались, и Ярика от прохладного дождя и слабости стало потрясывать. Где мама? Почему нет мамы? Ярик посмотрел по сторонам – будто все ушли, испугавшись дождя, а его оставили на кладбище – умирать.

– И Женя твоя – точно ли тебе подруга? – продолжал Сухонос. – А то они и не вернутся теперь. Боятся. Не приняла их наша земля.

– Вернутся! – пискнул Ярик.

– Не вернутся, Ярослав Тайстович. Лет через двадцать разве что, когда опомнятся, дождешься? Я знаю. У таких помощников ни силы нет, ни терпения – одни слова. Обещают, советуют, баламутят, но никогда ничего не сделают. А если сделают, то дерьмо. И вопросы нужно решать открыто, по-мужски. Разговором, а не бумажками. Только так их можно решать, а не просто делать вид.

– Я не знаю, где Еся.

Сухонос встал, аккуратно открыл калитку с участка Ивана Ивановича. Дождь усиливался: Ярика заливало водой.

– Еся – дурак, в лесу погибнет, потом найдут его – вот шуму будет. Но, может, оно к лучшему, что помрет. Я не против, хотя что-то мне в нем не дает покоя. Знаешь, как мелкий мусор в ботинке. От него чего угодно можно ожидать – но всегда плохого. А ты будешь виноват в его смерти. Я не буду, а ты будешь. Станешь потом как Костя Краснов, прощения просить и пытаться сделать что-то, а уже никому не надо.

Сухонос вышел на тропинку, выложенную маленькими плитками, сделал шаг, а потом обернулся снова.

– И мама расстроится, Ярослав. Представь, что сидим мы за общим столом, и я вот так это говорю ей, при всех, – приятно бы тебе было? Мы вот идем на поминки все вместе сегодня, а тут вдруг тема такая, что ее сын – главный преступник Сегозерья. Что посадят его в тюрьму, а она одна будет жить. Родители ее бросили, муж застрелился, а сын – на зоне.

Ярик укусил губу и вжал руки в лавочку.

– Я не знаю, где Еся, – сказал он еще раз через сжатые зубы.

Сухонос посмотрел на Ярика с презрением, открыл рот, будто хотел как-нибудь обозвать. Ровно так, как обзывали Ярика до отцовской смерти, когда мама ходила в школу жаловаться и ругаться. Жирным, а может быть, ржавым, дураком, трусом или сыночком.

Сухонос открыл рот, махнул рукой и ушел, шагая с плитки на плитку, скрипя правым ботинком.

На следующее утро стало еще теплее. Ярик разбил свинью-копилку и вытащил отложенные монетки. Сел на «Аиста» и отвез Женьке уже второе письмо. На почте, когда покупал марки, подслушивал: соседи взволнованно говорили, что снова пропали какие-то рыбаки, уплывшие на туманные острова.

Дорога с почты уходила в лес, через запах смолы и листвы, через холмы и корни, мимо тихого озера, в котором плавали лебеди. Ярик остановился у озера, чтобы полюбоваться ими, но вместо любования стал завидовать. Лебеди казались беззаботными и счастливыми – такими же, каким Ярик был раньше.

Небо подзатянулось тучами, стало серым в яблоках. Дома мама пекла блины, по-летнему раскрыв кухонные окна. Ярик оставил «Аиста» у забора и прошел через весь участок. Встал в саду рядом с недозрелой калиной и посмотрел куда-то вперед, за ржавую калитку, где устало зеленела трава. Еловая ветка – веник ночной ведьмы – пожелтел и перестал пугать. Все вокруг притворялось воспоминанием, ярким сном перед самым утром.

– Малиновое? – крикнула мама из дома.

Ярик больше всего любил малиновое, но теперь захотел, чтобы не угадала.

– Смородина!

– Приходи!

Ярик повернулся, сделал шаг к дому: мама закрыла кухонное окно и улыбнулась через стекло. Отражения туч на окне сделали ее лицо волнистым и незнакомым, с уходящими вбок глазами. На крыше дома цокали сороки, слышно было, как они катают сосновые шишки. Вдруг кто-то кинул под ноги Ярику камень. Сороки затихли, наклонили внимательно головы.

Ярик всмотрелся в лес: из-за ржавой калитки, сидя на корточках, ответно выглянул Еся. Еще более худой, чем был, со странным синеватым румянцем и пакетом, намотанным на голову вместо шапки.

– Нет, только не ты! – Заговорил Ярик быстро-быстро, подбежав к калитке и размахивая руками так, словно хотел прогнать стаю мошек. – Уходи, уходи, пожалуйста! Уезжай подальше, на юга уезжай, как хотел, в Москву, а меня не трогай! Я не хочу быть ничьим напарником: ни твоим, ни Сухоноса – я хочу сам по себе! Я не выдал тебя, я за все отвечу, за двоих отвечу…

– Не могу, в лесу ночью уже холодно, снег лежит! – Еся с оглушающим скрипом открыл калитку и так же, на корточках, пробрался на участок. – А я подыхаю.

– Уезжай, уезжай!

– Не могу, говорю же, болею, подыхаю! Пусти погреться!

– Ты с ума сошел! – Ярик схватился за яблоню, и яблоки посыпались на траву, привлекая еще больше внимания. – Мамка моя тебя сразу сдаст, она тебя ненавидит!

– Там звери всюду, готовятся к зиме – сожрут! Знаешь, кого видел? Саблезубого зайца!

Еся закрыл за собой калитку с таким же скрипом, подобрался еще ближе – взглянул снизу вверх красными глазами.

– Нет!

– Ярослав! – снова крикнула мама.

– Мне больше некуда идти, а домой приду – отловят и надают. Мне б чуть отлежаться, согреться, вещи подсобрать. Я к Ирме сунулся, пустой же дом, но там ночью стены шепчутся, даже в лесу тише, мне страшно у Ирмы! В лесу холодно, очень холодно, не могу больше мерзнуть. Я думал – выдержу, но не могу! Дохну! Либо сам сдохну, либо зайцы сожрут!

– Ма, сейчас! – Ярик хотел схватиться за волосы, но волос не было, только гладкий прохладный пушок.

– Они знают, что это мы, и Сухонос говорит, что в детдоме тебе будет лучше, вдруг он прав? – зашипел Ярик. – Зима все равно наступит, ну переждешь немного, а потом куда?

– Я Сухоносу не сдамся!

– Это ж не к нему, соцзащита…

– Сам разберусь! У меня бабкина сестра живет в Петрозаводске, я адрес знаю – мне бабка его дала давно еще на случай, если беда, вот сейчас – беда! – Еся вытащил из кармана фотографию, на которой была какая-то семья, и ткнул пальцем в каракули на обратной стороне. – Пешком дойду, но сейчас – никак! А потом к финикам уеду, я ночевал в их укрепрайонах, сделано на совесть, так что хочу к ним теперь, а не в Москву, границу только перейти, но сначала – к бабке, а Сухоносу не сдамся, убьет он меня!

– Не убьет! Он же взрослый!

– Тебе хорошо, тебе ничего не сделают, мамка тебя защитит, а я мерзнуть больше не могу! У вас вон есть сарай, давай я в сарае хоть переночую? Пожалей!

– Давай сестре твоей бабушки в Паданах позвоню? Есть у тебя телефон?

– Нету!

Ярик растер лицо.

– На вот, смотри! – Еся снова показал фотографию, ткнул пальцем. На фотографии – обыкновенная семья и совсем еще крохотный ребенок цепко держит погремушку – кажется, тянет в камеру кулачок. – А сейчас родаков прав лишили – они сдадут меня сразу же! Я им не доверяю!

В животе у Ярика все сжалось: нет ничего ужаснее, чем не знать, кому доверять.

– А вещи твои где? – спросил он.

– Нет у меня вещей, хранить ведь негде, и болеть мне негде, остановиться даже негде – просто встать и постоять не могу! Ищут меня, а я дохну! И кроссовки мои – всё!

Еся поднял ногу – кроссовки были замотаны веревками. Ярик повернулся: мама явно уже допивала чай на кухне, сейчас допьет и пойдет к нему – смотреть, почему не пришел.

– В сарае мамины инструменты, туда точно нельзя… Я вообще не знаю у нас дома такого места, где она не бывает… Разве что…

Ярик куснул ноготь и осторожно махнул Есе рукой. Они обошли незаметно дом стороной, через ягодные кусты, мамину любимицу гортензию и аккуратную стопку дров. Подошли к дому: Ярик подставил к отцовскому окну лестницу. Недовольно взлетели с крыши сороки – почуяли чужака.

– Сейчас я тебе с той стороны открою, а ты залезай.

– Спасибо, – выдавил Еся и хлюпнул носом.

– На меня можно положиться, – сказал Ярик, а потом сразу же понял, что слова эти не его, а Женькины. – Но завтра грейся, а послезавтра – уезжай. Я дам тебе кроссовки, и велосипед дам, и теплые вещи, но – уезжай! Мне в понедельник в школу… Всё уже, отболел.

Еся кивнул. Ярик зашел в дом и, сказав, что вернется через минуту, поднялся к отцу и открыл окошко. В комнату залетел ветерок – старые занавески ожили, зашелестела недочитанная книга.

На отцовской кровати лежала гора старых одеял, которые маме было жалко выкидывать. Еся влез в окно и рухнул на кровать, накрывшись всеми одеялами. Заснул почти сразу же, словно кто-то вырвал его из розетки. Ярик стянул Есе пакет с головы – волосы у него колтунами, уши и шея в кровавых укусах и грязных корочках. Надо будет взять мамину машинку и отстричь Есе колтуны, заставить как-то помыться. Может, если он будет почище и без вшей, то сестре бабки скорее понравится.

После обеда Ярик привычным движением открыл коробку из-под печенья: сверху новое письмо. В нем Женька писала только о том, что происходит у нее на занятиях танцами. Письма становились все меньше, да и приходили явно реже, но это ничего, просто ей некогда писать – много занимается.

Наверняка письма пишутся у Женьки в голове: так же, как и у Ярика. Он ведь все ей рассказывает: как помогает Есе, как вышел на Илью с ружьем, как они с мамой друг друга жалеют, как умерла Ирма, что сказал Сухонос. Но на бумагу все это было не перенести, не описать, да и зачем? Все равно расскажет потом.

Все эти дни мама ходила как обычно и все было как обычно, удивляло этой обыденностью. Отец говорил: нет такого преступления, которое не оправдать. Ярик размышлял: мама прятала письма, потому что хотела уберечь его от тревоги. Ярик оберегал теперь маму точно так же, читая их незаметно и не рассказывая о поджоге и Есе. Вместо слов обнимались – так, как всегда, и чтобы не волноваться.

Дождавшись, когда мама пойдет собирать яблоки, Ярик принес Есе блины, котлету и стакан с компотом. С кухни утащил пастилу, но задумался о чем-то на лестнице и слишком сильно сжал ее в кулаке. Но Еся все равно был доволен: оказалось, что он никогда не пробовал пастилы.

Он лежал в отцовской кровати и что-то напевал: глаза приоткрыты, будто одновременно смотрел на Ярика и видел сон. Есю не трясло, но весь лоб был покрыт капельками, как росой. Ярик сел по-турецки на коврик у кровати, он любил сидеть так же перед отцом и заглянул куда-то Есе за затылок.

– А это Сухонос тебя петь научил? – шепнул он.

– Не-е-е, интернатовские! – Еся говорил сонно, но приоткрыл побольше один глаз, рассматривая котлету, и по-звериному задвигал ноздрями. – Сухонос на пении словит – прибьет, месяц будешь дрова пилить, как папа Карло.

– В банде?

Еся куснул котлету и запил ее сразу же компотом.

– Да какая банда? – сказал с набитым ртом, надутыми щеками. – Нет никакой банды. Не удержал бы.

– Красновы говорили, что банда у него…

Еся сжевал теперь блин и накрылся одеялом повыше, перевернулся на бок, закашлявшись.

– Бабло шинковать – не в поле пахать, ну дает он работу тем, кому другие ничего не дадут. Я вон и заборы красил, батя мой дом строил с мужиками, почти месяц вытянул… Но банда – смешно это, не потянет. Гудрону Сухонос особые дела дает – это все знают, но он с другими не справится, слишком тупой…

– А тебе?

– Не, мне бы на гармошку собрать. Сухонос за это меня соцслужбой запугивает – правила, мол, нарушаю. Не справился со мной тоже, значит. Такой вот я, никто не справится… Я когда родился, то сразу же весь в волосах был.

– В чьих?

– Придурок ты, в своих.

– А сейчас?

– Брею.

Ярик какое-то время молчал и рассматривал комнату. Вот он, настоящий космический корабль вне времени, – не шалаш в лесу, а эта комната, где все навсегда замерло. На кладбище отца нет. Здесь отец – и вот он смотрит, через свои вещи и других людей.

– У него наркоту нельзя, милостыню просить нельзя, убивать нельзя… – продолжал говорить Еся и, как будто уже засыпая: – …воровать можно, но только у чужаков, не у своих. А певцом заработаешь столько, сколько ни у одного дачника не унесешь, а жить, кулебяка, нужно красиво. Но это потому, что талант у меня к пению, а еще к тому, чтоб жалость у людей давить.

Из-под одеяла показалась черная Есина нога, но быстро спряталась.

– Бабка говорила, что ее сестра пианине учит. Если я ей не нужен, то спою, она сразу же растает – вот как я думаю… Я в газете знаешь что прочитал? Парень погорел в танке, ничего не осталось, только дырочка на лице вместо рта! Так вот, он пел, а медсестра в него втюрилась, так он пел! Теперь катает его всюду, денег у них, думаю, – море…

– Ого.

– Вот поживу у бабки, возьму, что надо, и на юга. Куплю себе дом у моря, поставлю приставку, телик, буду все дни рубиться и купаться. И иногда – концерты.

– Ты ж к финикам хотел?

– К ним потом, как отогреюсь. Там актером буду знаменитым. Финский только надо выучить, но я ж карельский знаю немного, финский тоже легко выучу. Стану финским. Приедешь ко мне в гости по визе. От Костомукши пешком по тропке пройдешь, граница, а там – я… Тут – дно, там хорошо будет. Я стану нарасхват. Гармошка только нужна, а с гармошкой все само собой сложится.

Ярик молчал какое-то время и рассматривал отцовские книги. На глянцевой обложке был виден отпечаток пальца. Рядом на полочке лежал гнутый стержень из ручки. Втюрилась бы медсестра в здорового, но не умеющего петь?

– А за финика, кстати, буду морду бить, – Еся приподнялся на кровати, потянулся к пастиле. – Правильно – финн.

– А где все-таки твои родители? – спросил Ярик.

Еся жевал и смотрел в потолок, потом снова лег и вытер рот одеялом.

– Не знаю. Может, гуляют где. Их прав лишили. Не справились, говорю ж!

Еся покосился на Ярика, словно сказал лишнего. Внизу крякнула ступенька – вернулась мама.

– «Аист» твой нужен, чтоб умчать, – Еся перешел на шепот, натянул одеяло до ушей. – Скажешь потом – Гудрон украл. Я им всем покажу, кто кого! И продукты мне нужны. Купишь? Деньги в куртке у меня, где у живота карман, в книжке. Стыришь – убью.

Ярик встал и открыл Есину книжку – «Робинзон Крузо». Между страниц – деньги, а там, где обложка, – письма в знакомых конвертах, Женькин почерк. В животе все скрутилось, сжалось.

– Ярик! – крикнула мама. – Ты где?

– Тут! – крикнул в ответ.

– Я вот все-таки не могу понять, Кузя, – прошептал Еся, внимательно изучая, как Ярик прячет в кармашек на пуговице деньги, – ты почему из дома тогда убежал? Никто в деревне так не живет, как ты. В школу почти не ходишь, любят тебя, стерегут – не жизнь, а курорт, Финляндия. Книжки вон читаешь, фильмы смотришь, пастилу жрешь.

Ярик убрал книгу обратно и пожал плечом. Посмотрел на Есю: тот закрылся одеялом с головой и развернулся к стенке. Волосы спутаны, в крови. Неужели Женька и правда пишет Есе письма? Как быть теперь с этим?

– Захочешь ко мне в команду – возьму тебя, так уж и быть. Вместе будем врагов побеждать.

– Дождь! – крикнула мама.

Ярик подошел к мутному окошку: небо затянуло темно-синими тучами. Но вместо дождя забарабанил град. Сначала маленькие градинки, а потом все больше и больше. На крыше сарая словно выросла белая волшебная трава. Ярик растер кулаками глаза, потом снова посмотрел на Есю.

Тот уже спал, скинув на пол блестящую от котлеты руку. Сердце кольнуло состраданием, а потом забилось свободнее. Что бы сказала Женька, будь она здесь? Наверное, что нужны лекарства, а еще малиновое варенье с горячим чаем. Надо пропотеть, но Еся и так вроде бы напотел достаточно. Может, письма – это тоже малиновое варенье, без которого Есю не вылечить?

Ярик спустился на первый этаж, сел за стол.

– Вот обстреливает, как из пулемета, – мама хлопнула по стене ладонью, подняла ее к лицу и счистила с пальцев моль.

Ужин Ярик снова отнес Есе. Разговаривать не хотелось: просто сидели у лампы, отбрасывая огромные, во всю стену, тени. Еся смотрел из-под одеяла почти не моргая. Снова зарядил дождь – слышно стало, как в лесу рухнуло дерево.

– Помер бы в лесу, – шепнул Еся и поджал колени к лицу. – Помер бы. Если б не ты. Спас меня.

Потом Ярик отвлекал маму, чтобы Еся спустился в туалет. Уже ночью, когда улеглись спать, прислушивался, как у отца в комнате снова кто-то дышит, осторожно скрипит кроватью. Мама пожаловалась на мышей, расставила мышеловки, но как будто, даже если бы Еся запел что-то, не услышала бы.

Ярик перевернулся набок и, вслушиваясь в дыхание наверху, улыбнулся. Спас, значит. Ветка в окне – нестрашная, луна – лимонная косточка. Почтальон носит письма в звездной бездонной сумке и, ночуя, для сохранности кладет на нее голову, как на подушку. Женя, ты не представляешь, что я учудил и какой я сильный.

На следующее утро, когда мама ушла к соседке за молоком и разговорами, Ярик сбежал в магазин. У «Гудка» на заплеванном пятачке привычно толпились пацаны: над ними стояло облако дыма. Ярик проскочил в «Гудок» и выбрал то, что покупал в походы отец. Продавщица Алла подавала продукты, удивленно округлив черные глаза и поджав красные губы. Ждала, что Ярик сам все объяснит, барабанила пальцами по прилавку.

– На маму записать? – спросила, показав красные, перепачканные помадой зубы.

– Нет, сам заплачу…

Точно расскажет, спросит, но и пускай. Надо будет придумать, как выкрутиться, а может, уже и не надо – нечего терять.

– А чего такое все странное? – снова спросила Алла, крутя в пальцах лапшу и консервы.

Ярик стоял с застывшей улыбкой.

– Мама такое сказала купить.

Когда вышел из «Гудка», то сразу же уткнулся в пацанов, переместившихся еще ближе ко входу. Ярик мельком поймал взгляд Брехуна, потом Гудрона и почему-то понял, что они здесь не просто так, что они за ним. Прошел вперед, слегка обернулся – пацаны шли следом. Кожа стала жабьей, липкой и ледяной.

– Чего купил, сисян? – Гудрон появился рядом и шел нога в ногу с Яриком.

– Мама попросила купить.

– Стой-ка.

Ярик продолжил идти в сторону дома, но Гудрон схватил его за футболку – треснула ткань.

– Покажь.

– Не покажу.

Гудрон выхватил рюкзак и вытряхнул продукты на землю. Ярик посмотрел по сторонам – никого, только снова собираются провисшие осенние тучи. Надо бежать. Но какой в беге смысл? Если бежать, то как Еся, чтобы уже не вернуться.

– А где тот, второй рыжий? – Гудрон пнул ногой банку с консервами и заглянул в опустевший рюкзак. – Это ж для него сувениры. Значит, знаешь, куда тащить?

– Я не знаю. Это маме.

– Да лан, сисян.

– Правда, не знаю…

Гудрон подошел еще ближе – дыхнул воздухом из ноздрей. Лоб у него в шишках, нос камнем. Ярик заметил, что левое ухо у Гудрона больше правого, смешно торчит под перетянутой кепкой. Другого бы за такие уши растерзали, а Гудрону ничего не говорили. А если не говорить, то и не видно.

– Нет у тебя больше защиты, так что влип ты. Сейчас огребешь. Если не скажешь. Зачем еда?

– Это моя еда, я ее ем!

– А чего такой дерзкий стал, сисян? – Гудрон ткнул Ярика острым пальцем. – То с мамкой за ручку, то в глаза мне смотришь, жиробасина? Ну, ударь меня, покажи, что умеешь.

– Не хочу!

– Ударь!

– Нет!

– Ударь! – прорычал Гудрон.

Ярик набрал воздуха, как перед прыжком в воду, и ударил кулаком Гудрону в живот. Из глаз потекли слезы. Удар стрельнул через всю руку и до затылка, но Гудрон даже не шевельнулся, только внимательно наклонил ушастую голову. Ярик ударил еще раз, метя куда-то в большое и страшное лицо, которое заслонило все небо. Но рука в последний момент испугалась новой боли и съехала по щеке. Гудрон даже не моргнул.

– Я когда чешусь – чую и то больше, – сказал он, обернувшись к пацанам. – Теперь моя очередь.

Он толкнул Ярика сильно, но одними пальцами, и каким-то чудом удалось устоять на ногах.

– Последний шанс. Ну? Три. Два. Раз!

Гудрон ударил ладонями куда-то в центр груди. Ярик отлетел и рухнул, ударившись щекой обо что-то твердое. Лицо сразу же разболелось: и все сильнее, сильнее, во рту появился вкус крови. Продавщица Алла. Если закричать, то она поможет. Но что потом?

Пусть Гудрон бьет. Все уже, не будет никогда так, как раньше. Теперь будут бить каждый день, и пускай. За то, что не сберег Женькин дом, за пожар в администрации, за побег, за Илью, за вечно грустную маму, за отца, за Ирму, за ложь, за фантазии и за слабость. Сухонос и Еся сильные, вот и борются друг с другом на равных, а у Ярика одно дело – получать.

– Ну, размялись, – Гудрон отряхнул руки.

Он вроде бы хотел уйти: лежа, Ярик увидел, как Гудрон сделал несколько шагов к пацанам. Потом под хлопки и улюлюканье развернулся и подбежал к Ярику снова. Ярик инстинктивно закрыл лицо руками, но не помогло: влетело с такой силой, что что-то хрустнуло внутри головы, в ушах, слишком громко – оглушающе. Из носа полилась кровь. Слух ушел вместе со зрением – остались только отдельные звуки через волны и неясный гул.

Кто-то пнул его еще несколько раз, а потом тело поднялось над землей. Ярик понял, что это Гудрон схватил его под мышки и поднял, как котенка. Ноги вытянулись, беззащитные руки в стороны, тело стало свободным и мягким.

Через гул в голове просочился женский испуганный голос. Мама? Женька? Ярик вяло закрутил головой, но не мог ничего увидеть. Нет, не мама. Мама была рядом тогда, когда опасность была ненастоящей. Не Женька – она и не узнает никогда, что это случилось.

– Пусти его, он же дурашка! Пусти!

– Чего?!

– Если хочешь меня дальше любить!

– Не понял! Ты чего, Урсулка!

Ярика кинули в сторону – на дорогу, прямо к выброшенным продуктам.

– Ты его убьешь, а я без работы останусь! Беги, рыжуля! Беги!

Ярик кое-как поднялся, схватил рюкзак и побежал. Ввалился в дом, бросил рюкзак на пол и снова заплакал. Потом умылся – почему-то знал, что надо умыться, подошел все к тому же зеркалу. Лицо опухшее, сине-красное, как перезрелая мягкая малина. Из носа все еще идет кровь – стало страшно, что вытечет все что есть. Рыжих волос нет, лица нет – ничего не осталось не просто от Ярика, ничего не осталось от человека.

– Ох как они тебя!

Ярик повернулся: Еся стоял, в ужасе округлив глаза, держась почему-то за уши.

– Давай быстро! Быстро! – Ярик говорил из последних сил. – Иди выбирай мою одежду, надо бежать. Надо уходить, они сюда придут, я уверен, что придут и точно найдут, они всё знают, всё понимают! Изобьют, дом подожгут, уничтожат, надо бежать! Шапку только, шапку надень!

Еся быстро кивнул. Пока выбирал одежду, мерил кроссовки – Ярик вытащил из холодильника почти все что мог. Собирая еду, провел языком по зубам: два зуба шатались. Напихивал рюкзак всем, что видел, заливая вещи слезами и кровью. Потом еще раз умылся – лицо было большое и ненастоящее, словно чудная маска.

Стало слышно, как подъехала машина. Ярик выглянул в окно – Сухонос хлопнул дверью, устало окинул дом взглядом.

– Еся! Сухонос! Дуй наверх!

Еся скрипнул лестницей, а потом кроватью. Затаился.

Через секунду дверь открылась без стука: Сухонос зашел и сел за стол. Глядя на Ярика, поморщился. Вытащил большой платок из кармана брюк и протер себе лоб, под носом, шею спереди и сзади.

– Господи, почему вы, пацаны, такие придурки? Сколько я ему говорил – не так грубо… Не понимает. Садись.

Ярик сел напротив.

– Ну ничего. Это нормально, когда вот так. Приложи холодное.

– Не хочу.

– Не мы такие – жизнь такая. Как оно тебе, без моей защиты?

– Пусть Еся к тете уедет.

– К какой еще тете?

– Вы у бабушки его спросите, у Еси есть родственница… Сестра бабушки.

– У бабушки уже ничего не спросишь, она теперь вместо слов свистит. На птичьем языке, может, разговаривает.

Сухонос осмотрелся, словно захотел себе сделать чая. Остановил взгляд на упаковке печенья, но ничего не сказал. Ярик вспомнил, как сидели почти так же, когда хоронили отца. Почти так же, а все по-другому.

– Отпустите его. Пусть он уедет. Я уверен, что он уедет. Вам легче будет. Он говорит, что сильный, а на самом деле совсем не сильный.

Сухонос хмыкнул и, удовлетворенно поджав губы, кивнул.

– Я никогда не сдаюсь. Но вот здесь ты прав, Ярослав, сильному силу не надо показывать, и так все ясно. Но чего он раньше-то не уехал? Летом?

– Думал, что нет у него беды. А оказалось – беда.

– Да-да, – Сухонос провел ладонью по столу – скинул на пол хлебные крошки. – Он думал, что в лесу сможет жить, идиот. А не смог. Человеку дом нужен. Даже у зверя нора есть. А он думал, что дома нет, так освободился. А оказалось – все наоборот.

– Отпустите его в новый дом.

– Вот странно, Ярослав Тайстович, – задумчиво сказал Сухонос. – Я всегда чувствовал, что опасность в нем, что-то не так. Хотел воспитать, но не выходит, чистый хаос… Ирма мне говорила: похожи мы, вот и боремся. Глупости. Я бы никогда прятаться не стал, даже сопляком когда был. Был куда смелее, сильнее…

– Просто пусть уедет. Он детдома боится.

– Боится?

– Конечно. Его там все ненавидят.

– Где он?

– Прячется в лесу. Он уедет, если вы дадите ему уехать. У него и деньги есть.

– Нет у него никого и ничего. Никому не нужен, вот и привлекает людей, чем может, врет, сопляк. Нельзя без крыши человеку.

– Вы говорили, что медведя хотели победить, – так идите на медведя. Зачем Еся вам? Какой он вам соперник?

– Лед приложи. – Сухонос кивнул Ярику в лицо и встал. – И лицо проверь, чтоб не сломали чего. Так идешь иногда на медведя, Ярослав Тайстович, а комары кусают – не дадут сосредоточиться.

– Отпустите Есю.

Сухонос махнул рукой.

– Пусть валит. Я что, женился на нем? Держу я его, что ли? Но чтобы я его никогда больше в Сегозерье не видел. И никто чтоб об этом не знал, что я, взрослый человек, так с вами тут… – Сухонос потер глаза. – Игры все это. Тоже мне, вождь краснокожих. Детский сад. Ерунда. Мне до вас вообще дела нет… Тебе он самому чего сдался-то? Вот что не пойму.

– Он – мой друг.

– Да ты что? – Сухонос ухмыльнулся. – Ну ладно тогда. Думал, что ты со мной. А ты вот как. Мама такая у тебя… Позорище, Ярослав Тайстович. Еся пусть валит, сопляк. Но и мама все твоя узнает.

Он вышел из дома – Ярик стоял на крыльце. Неужели сработало? Скоро вернется мама. Может, Есе получится переночевать еще одну ночь так же, как предыдущую. Зашуршали сороки, скинули что-то в кустик жасмина. Сейчас ветки сухие, а летом – в белых ароматных снежках. Взять бы тот снежок, который кинула Женька, и сохранить навсегда.

Уже перед калиткой Сухонос обернулся и посмотрел наверх, прищурился по-охотничьи, разглядывая окошко отцовской комнаты. Резко развернулся и яростно пошел обратно в дом.

Ярик бросился к двери и закрыл ее изнутри, на цепочку.

– Еся! – крикнул Ярик. – Он увидел, увидел тебя!

Сухонос дернул дверь несколько раз с такой силой, что почти выломал, а потом отошел чуть назад. Где-то вдалеке – белый платочек: не успевала мама. Если Еся выпрыгнет, даст деру, то, скорее всего, убежит.

– Выходите оба, – прорычал Сухонос. – По-хорошему. Заигрались. Жду минуту. Открывайте дверь и выходите!

– Пётр Александрович! – закричала вдруг соседка Глафира, и кто-то еще вместе с ней закричал. – Вы чего!

– Не справляетесь потому что, не справляетесь! – Еся так звонко крикнул, что захотелось заткнуть уши. – Слабаки! Это я у всех выиграл!

– Да никому ты не нужен! Жизни не нужен! Ну, в чем твоя ценность, а? Зачем ты уродился вообще? – Сухонос стоял, в ярости сжав кулаки, а потом вдруг снова сощурился, удивленно во что-то всматриваясь. – Что там у тебя, Елисей? Что это?

На втором этаже скрипнула створка окна. Сухонос открыл рот, сделал шаг спиной вперед. Поднял руку, словно хотел защититься, и сверху послышался выстрел: Ярик зажмурился от резкого звука, а когда открыл глаза – Сухонос лежал в траве.

Ярик смотрел, и все было не как в кино: ни крика, ни воя сирены, ни бегущих людей, ни ментов, ни преступников. Даже мама застыла, но потом побежала снова. Не взглянув на Сухоноса – вскочила в дом, дернула дверь – цепочку вырвала с корнем.

Женя, послушай: я всегда хотел так, чтобы всем было хорошо. А оказалось, что так не бывает.

Я дошла до нашего участка, хотя догадаться, что на нем что-то было, можно только по остаткам косого забора. Остановилась, словно ждала приглашения: невидимый дворецкий выйдет и скажет, что на самом деле здесь все так же. У времени сорвало резьбу – гайка прокручивается вхолостую.

Дворецкий раздвинет шторы, покажет последнее лето детства. Я отряхиваю одежду: прицепился репейник и какие-то семена, пыльца и колючки. Жук, пойманный в мягкий кулак, щекочет лапками ладонь изнутри. Я открою руку, а он не улетит, осмотрится, шевеля усами.

Я заглянула в заросли на участке, под забор: ничего нет, даже остатков фундамента. Присмотрелась, под одним из кустов – крохотная галоша.

– Ты кто? – женский голос в спину.

Я повернулась: светловолосая женщина вышла на дорогу, а сеть так и держала в руках.

– Мы жили здесь когда-то, вот приехали наконец… – сразу же начинаю оправдываться.

– Зачем?

– Да вот, там…

– Помню тебя.

А я что помню? Женщина подошла поближе. Из валенок торчат голые худые ноги. Волосы взъерошенные, глаза внимательные и взрослые, а кожа – гладкая, прозрачная, ни единой морщины.

– Урсула? – имя само упало в голову.

– Да. Зайдешь?

– Зайду.

Шли молча. От Урсулы пахло Сегозером и сосновой смолой. Калитка ее дома была открыта, внутрь поднялись по скрипучим ступенькам. Дверь дома без замка, потому что для тепла, а не для защиты. Стены веранды обиты ковриками, на полу тоже ковры. От солнечного света переливаются банки с закрутками, под потолком сушатся грибы и травы. На столе – самовар, в углу веник и рядком женские тапочки. Все одного размера.

Тихонечко бубнит телевизор, за границей напольного ковра дерево натерто так, что можно увидеть свое отражение. Урсула поставила чайник на маленькую плитку. Подняла глаза и, словно вспомнив что-то, понюхала воду.

– Лучше новой наберу.

Я села за стол и кивнула с вежливой улыбкой. Наблюдала в окно, отодвинув узорчатую занавеску, как Урсула вышла с ведром к колодцу. Слегка присев, подтянула под тулупом юбку. Уже с наполненным ведром воды отвлеклась на какой-то куст с белыми ягодами.

Ко мне возвращаться явно не спешила. Вообще никуда не спешила. Потом поймала мой взгляд в окне и кивнула. Скрипнув дверью, скользнула по столу солнечным лучом.

– У нас тут столько было планов, – я снова стала оправдываться, выглядывая Урсулу на веранде. – А потом и дом сгорел, родители тем же летом стали разводиться – и вообще уже не до деревни стало. Мы в Москву уехали, купили там дачу поближе к городу. Я скучала все это время, но сама была маленькая, а родители занимались своим… Экзамены еще эти…

– Понятно.

Урсула поставила чайник, села напротив. Вздохнув, сняла шерстяную кофту, накинула красный вышитый платок. Наверняка она могла выбрать в деревне любой дом покрепче и понадежнее, а все равно осталась в своем.

– Вам очень идет красный цвет.

– Давай на «ты».

– Давай.

Тикали ходики, шумел чайник. На колени к Урсуле прыгнул серый пушистый кот. Одной рукой она постукивала тонкими пальцами по клеенке. Другую держала на кошачьей холке. На столе – блюдце, банка варенья, маленькие ложечки.

Урсула молчала, я пыталась подобрать слова: как бы спросить о тех, кто писал мне? Хотя что я таскаюсь с этими письмами? Зачем они мне нужны? Это я вернулась в прошлое, а для Урсулы здесь всё – настоящее.

Так и сидели молча. Засвистел чайник. Кот мягко спрыгнул на пол.

– Безопасно тут? – спросила я.

– Конечно. – Урсула встала, выключила чайник и загремела посудой.

– Не думала уехать?

– Мне не нужно.

Кот разлегся на коврике у двери – мой лежит точно так же. Перевернулся на спину, потянулся, оттопырив каждый пальчик на лапах. Серая шерсть синеет. Во всем доме Урсулы – странное, неземное свечение. Стекла на окнах дома с примесью озерного льда.

– Не одиноко?

– А чего одиноко-то? – Урсула поставила передо мной стакан с чаем. – Вне дома слова не нужны – чего тишину портить? А тут у меня вон телевизор всегда включен. Как только отключат меня от электричества – с ним и я отключусь. А так знаю, что еще точно в мире кто-то есть, – вот и достаточно. Да и дел много. Если тут все в чистоте, то и с головой можно разобраться. – Урсула постучала пальцем по виску.

Я зачем-то сразу же сделала маленький глоток чая и обожгла язык и щеки. Урсула выпила чай, захлюпав и явно не обращая внимания на то, что пьет кипяток. Зачерпнула ложку варенья, съела аккуратно, над блюдцем.

– Брусничное, попробуй, – Урсула по-детски не выпускала изо рта ложку.

– Спасибо.

– Как тебе варенье?

– Очень вкусное.

Урсула выдвинула из-под занавески мисочку с сушками.

– А ты знаешь что-то о местных? – я предприняла попытку. – Где все?

– Да. А чего знать, все просто разъехались кто куда.

– Мне двое мальчишек письма писали. Вот, смотри, – я выложила письма и фотографии, почувствовав себя героиней детектива.

– И чего там?

– Ну вот, Елисей. Денег просил в основном…

– Волчонок. Вроде бы отправили его к какой-то родственнице, но обворовал он ее и сбежал. Не знаю, жив ли. Давно так все было.

– Бедняга.

– С каждым в жизни что-то случится. И с ним, и со мной, и со всеми.

– Ярослав. Ничего особенного от него: как дела, все нормально, погода хорошая…

– Блинная у него своя в Медгоре. Он вот как раз заезжает перед зимой. Мать в город перевез, а сам тут хозяйничает. Почтовый ящик проверяет, убирается. Дотошный, сил нет. – Урсула смотрела на меня, устало подперев рукой голову. – Выпила? Нет? Бери чашку, пойдем сад смотреть.

Урсула снова надела валенки и вышла, я спустилась за ней. Света стало меньше, сильнее задул ветер. Оставшиеся листочки раскрутились брюшками кверху – вот-вот улетят, оторвутся. Кот смотрел на нас через окно, как на дураков.

– Скоро начнется зима, – сказала Урсула. – Прямо здесь. Видишь небо? Зима тяжелая, снежная, тянет его вниз. Пойдем, сейчас самое интересное.

Урсула остановилась у колодца и осмотрела свой сад с удовольствием. Баба-яга. Я встала рядом, почувствовав себя заблудившимся ребенком, которому нужно напоминать о своем присутствии.

– Чем ты занимаешься тут, Урсула?

– На рыбалку хожу. За садом слежу. А ты сама чем занимаешься?

– Танцую.

– И чего танцуешь?

– Ирландские танцы.

– Всегда вы были дикари. Ну ладно. Вот здесь у меня волчье лыко, – Урсула махнула рукой на голый куст. – Там – гортензия моя, это – герань. Вечное дело с ними.

– Красиво.

– А вот это, – Урсула нагнулась к такому же голому кусту, – ромашки. Захочет ромашка зимой цвести, а не летом – помрет. Я за ними столько следила, что все теперь понимаю.

Я сделала глоток чая, посмотрела на озеро. На берегу лодка – видимо, на ней Урсула рыбачит. Может быть, заплывает в места, где живут люди. А может, туда, где и домов никаких нет. Собирает потерянных детей с островов, возвращает на большую землю, потому что им не время еще умирать, – Урсула следит, знает.

Пора возвращаться.

– Все, что живо, умрет, – нараспев объясняла Урсула. – Все, что может умереть, – будет жить. А вон калина у меня. Ей сейчас самое то. Какая красота!

Она потянулась к дереву и вручила мне зонтик с ягодами.

– Только с косточками жуй, не плюйся.

Посыпал снег, крупный и медленный. Жуя, я намотала шарф плотнее, застегнула повыше молнию.

– Всё ходим по кругу, топчемся, – задумчиво сказала Урсула. – В борьбе никуда не сдвинемся, а силища нужна, чтобы вырваться. Сердце нужно открытое, чуткое – так говорила Ирма. Скучаю я по ней. Никто ее не заменил. Хочешь еще пожевать?

– Нет, спасибо, – я проглотила косточки. – Дойду до конца деревни и, наверное, пора возвращаться… Рада была тебя увидеть.

– И я рада. А зачем ты письма привезла, раз в них такая ерунда? Ярик-то ведь тебя ждал! Все ходил, проверял, не приехала ли… Еся тоже ждал, но Ярик томился. Все его жалели.

Я пожала плечом. И правда ведь – не знаю. Ярик сначала вроде бы не отвечал вообще. Я решила, что не нужно ему, ну и мне, значит, не нужно.

Ждал? Лето кончилось – стал писать часто, но и правда все какую-то ерунду, словно был занятой. Один раз, в самом первом письме, выдал что-то настоящее, да и то зачеркнул, продолжать не стал.

Может, сейчас я напишу ему или найду его в этой самой блинной, скажу: ну вот, дождался. Приехали. Теперь – домой, будем вместе и навсегда. А ему уже и не надо. Он ждал, ждал и дождался того, что освободился от ожидания.

– Спасибо большое за чай.

– Пожалуйста. Хотя, может… – Урсула задумчиво посмотрела в небо.

– Что?

– Может, ты и нужна ему была где-то там, а не здесь. Может, будь ты здесь – ничего бы и не случилось.

Снег усилился – я вышла снова на дорогу. Обернулась: Урсула исчезала в белом. Мир раскололся, а снег соединял все вокруг – ни единого шва.

Дом Ярика и правда не брошенный. На первом этаже все окна и двери аккуратно заколочены. Ко второму этажу приставлена лесенка. Воров не боятся – некому воровать.

Я поднялась, заглянула в окно. В метели все равно не видно, как безобразничаю. В окне – чердак. Барахло. Колесо велосипеда. Завалено все, как на старом балконе. Значит, все у Ярика теперь по-другому. Вырвался.

Я спустилась и пошла в сторону нашей машины. Шла вслепую – ничего не видно. Представила, как папа на кладбище очистил могилу Ирмы, Мокроноса, своих друзей и соседей. И вот эти могилы заваливает теперь тем же снегом, но уже по-другому, начисто.

На обратном пути мы остановились у магазина в Паданах и прошли к крохотной деревянной часовне на берегу. Забор на щеколде, открывается снаружи.

Село Паданы, а икона над входом Матроны Московской. Внутри часовни никого нет, но все открыто. Иконы, вазочка с цветами, книги, записочки, вырезки из журналов, рисунки. В песке – ямки-кратеры, следы уже догоревших свечей.

Папа взял с полочки новые свечи, коробок, но спички все отсыревшие. Попытался зажечь спичку – не получилось.

– Так ты ж курил утром еще? – спросила я. – Что, нет зажигалки?

– Так все уже, бросил!

Я взяла коробок, открыла: внутри одна спичка и несколько уже обугленных. Коробок и правда влажный, холодный. Подцепила спичкой бок коробка о самый краешек, и загорелось пламя. И знала ведь, что получится, что будет искорка. Ответом на нее с крыши – шелест крыльев.

Вышли потом, щурясь от света. Все вокруг белое-белое: безмятежно спит, мягко дышит.

Персонаж детективного сериала «Улицы разбитых фонарей».

Карельский головной убор.

Патьвашка играл ведущую роль в традиционной карельской свадьбе, выполняя функции свата и колдуна.

Загробный мир в финно-угорской мифологии.