Серия «Одобрено рунетом»

Иллюстрации Соны Абгарян

© Артак Оганесян, текст, ил., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Она проснулась от того, что сынишка прибежал к ней в спальню и влажной щекой прижался к выпростанной из-под одеяла ладони. Опять Гошке приснился кошмар, и он, спросонья, пришел за утешением. Не надо было позволять ему с отцом ходить в кино на вечерние сеансы. Впечатлительный мальчишка.

Открыв глаза, она не сразу сообразила, что с тех пор, как сын так делал, прошло больше тридцати лет. А спала она в его московской квартире, а не в их иркутском доме.

Рядом с кроватью суетился этот дурной пес – Аттач. Сын говорил, что кличка означает «прилипший, типа как репейник». И что надо произносить «Ат-тач» с четким разделением двух букв «т» между слогами и с ударением на вторую «а».

Фу-у! Это псина облизывала ей пальцы. Она даже отдернула руку, хотя собака уже сидела на коврике, оскалив пасть в глупой улыбке – если эти животные вообще могут выражать хоть какие-то эмоции. Они смотрели друг другу в глаза. Первой отвела взгляд собака: приоткрыла шире пасть и, вывалив набок язык, стала чаще дышать.

Пить хочет, что ли? Наверняка, ведь наполнить миски на кухне было некому. Кстати, собаке и еда полагается. Кто все эти дни заботился об Аттаче?

Пришлось заставить себя встать. И без того все в квартире сына было ей непривычным, так еще эта зверюга, вертясь тут, затолкала тапочки под кровать. После вчерашнего скачка давления и всех нервов наклоняться было чревато последствиями. Поэтому она сползла на пол, села на коврик и принялась шарить рукой под кроватью. Пес, радостно завиляв хвостом, подскочил и ткнулся мокрым носом ей в ухо. Тьфу ты! Не увернись она – попал бы в глаз.

С водой было проще, чем с кормом. Пока Аттач утолял жажду, она осмотрела кухонный гарнитур. В Иркутске у них мебель была сборной: что-то от ее родителей осталось, что-то перепало от деда. Только в восьмидесятые они с мужем позволили себе приобрести румынскую стенку с секретером. Она помнила каждую царапину на ней – кто из домочадцев и когда ее оставил. За многие годы провисли петли дверец и перестали работать замки секретера, по большей части по вине Гоши, еще дошкольника, а потом уже и школьника. Подрос сын, перебрался в столицу, заработал себе на квартиру. Обставил ее уже с женой, а та умела стильно и неброско все сочетать. Но вот развелись они, не дождавшись деток, и некому было царапать мебель. Свет плавно переливался на гладкой поверхности фасадов.

Она отвлеклась, а пес снова выжидал у пустых мисок.

Она, когда приезжала навещать сына, не обращала внимания, откуда он достает эти пахучие бобы. Прошлась по верхним и нижним шкафам. В предпоследнем из них обнаружилась вскрытая упаковка наподобие тех, в каких продают стиральные порошки. На ней было изображение собаки с миской, полной корма. Даже привлекательно изобразить эти козьи катышки, которые называли гранулами, у рекламщиков не получилось.

Ладно, неважно. Потому как теперь встал вопрос: сколько насыпать?

Она прочла инструкцию: «смотрите таблицу соотношения порции с весом питомца». Искать весы не стала. Подозвала к себе Аттача, приобняла и осторожно, чтобы не надорвать спину, попробовала приподнять пса. И снова этот дурачок облизал ей щеку. Брезгливо вытирая собачьи слюни, она отмерила на глаз двести граммов корма из расчета, что вес питомца составлял около двадцати килограммов. Приблизительно та же тяжесть была у чемоданов, которые разрешали сдавать в багаж, когда она летала к Гоше с гостинцами.

Как сын справлялся с этими «собачьими хлопотами» с утра пораньше, чтобы успеть на работу? Понятно, что Аттач слушался его, Гоша знал, где и что лежит, набил руку надевать ошейник и цеплять к нему поводок… Вот еще одна досадная загвоздка. Поводков в корзинке, что стояла в прихожей, оказалось несколько. Она помнила – сын брал тот, что с катушкой: это как шнур от пылесоса – вытягивается и сам затягивается внутрь. Но она такой брать не стала: вдруг пес побежит, а как обратно замотать поводок – неизвестно, ведь кнопки, как у пылесоса, не нашла. Взяла обычный поводок. Хорошо, что в свое время помогала Гоше в сборах в студенческие походы: помнила, что такое карабин, и как им пользоваться.

В той же корзинке горочкой были сложены рулоны, похожие на мусорные пакеты. Она вспомнила, как Гоша говорил о том, что самое неприятное в содержании собаки – это подбирать за ней с травы «сосиски» и «сардельки».

Его же с малых лет воротило от всего такого! Даже когда сам – конфузился, морщился и откашливался, и она боялась, что его еще и стошнит поверх. А теперь ему были нипочем собачьи какашки.

Пока она натягивала свои туфли, Аттач изловчился и облизал ей ухо.

Она вспомнила, как сын впервые поделился с ней новостью, что они с женой завели собаку. По телефону невозможно было понять, как же звучит название породы. «Уси? Асуси? Японская, что ли?» – недоумевала она. А Гоша смеялся и повторял: «Мама, аусси, а-у-с-с-и. Овчарка, но только австралийская, коротко – аусси».

На лестничной площадке Аттач так дернул, что она чуть носом не пересчитала все ступени. Удержалась на ногах, схватившись за перила, но упустила поводок. Пес, легко перемахнув два пролета, остановился и сел. Догнала, кряхтя, наклонилась и подобрала конец поводка, после чего выдохнула и хотела было отругать нетерпеливого зверя, но, глядя в его доверчивые глаза, наоборот похвалила: «Ну спасибо, дружок, дождался».

Стоило ей открыть дверь подъезда, как Аттач повторил попытку рвануть вперед, но на этот раз она была начеку. Немного отпустила поводок, на пару мотков. Пес отбежал на газон и довольно-таки долго облегчался у кустов.

Куда сын направлялся, выгуливая Аттача? Вокруг сплошные новостройки, асфальтированные дорожки и пятачки, заставленные машинами. К детским площадкам точно не стоило приближаться. Собака нетерпеливо тянула вперед: должно быть, знала привычный путь. Она дала псу волю и шла следом. Действительно, обойдя квартал, который Гоша гордо именовал «ЖэКа», она и Аттач оказались на перекрестке, по другую сторону которого располагался небольшой скверик.

Она подобрала почти весь поводок, чтобы собака держалась у ее ноги. Боялась, что на проезжей части не доглядит. Сын всегда жаловался – при этом немного даже с хвастовством, – что Аттач – невоспитанный, слабо поддается дрессировке и может в любой момент что-нибудь учудить: кинуться за голубем или громко приветствовать четвероногого приятеля.

Так и случилось. Едва они ступили на тротуар со стороны сквера, как Аттач залился лаем. Рядом переходила дорогу женщина с таксой.

– Аттач, красавчик, привет!

Незнакомка наклонилась и потрепала пса за ухом. А тот разрывался между желанием поиграть с таксой и попрыгать вокруг незнакомки… хотя нет. Для него-то эта дама была знакомой.

– Впервые вижу Аттача не с Жорой, – заметила владелица таксы.

– Георгий – мой сын.

– Мы с ним часто встречаемся, только обычно Жора с Аттачем уже возвращаются с прогулки, а мы с Тусей только собираемся.

Надо было что-то отвечать, поэтому она сухо выдавила из себя:

– Понятно.

– А вы, видимо, попозже выходите, поэтому не пересекались, – предположила говорливая дамочка.

– Я… я только… я недавно приехала.

– Надолго к сыну? – поинтересовалась собеседница.

– Я… – она не смогла продолжить.

Стала порывисто наматывать поводок на руку, чтобы оттащить от таксы возмущенного Аттача. Потом, держа его на коротком поводке, поспешила уйти. Торопливо шла вглубь сквера. Отдаляясь от прохожих, она была уже не в силах унять дрожь в губах. Хотела побежать, потому что не могла сдержать слезы. Свернула с аллеи за дерево и там, спрятав лицо в ладони, разрыдалась.

Все эти дни после аварии Гоши, во время перелета в Москву, в больнице при врачах и медсестрах, в квартире, полной его друзей и коллег, в морге, в зале прощания, на самих похоронах, – она не позволяла себе прилюдно раскисать. Вчера вечером ей дали снотворное и оставили одну, уже спящей.

Не совсем одну, с Аттачем, который сейчас понимающе сидел рядом, пока она ревела. Она, все еще всхлипывая, присела и обняла его за мохнатую шею.

– Ты же помог Гоше, когда он остался один, – шепнула она псу. – Помоги теперь мне. Когда и я… осталась…

И тот принялся слизывать слезы с ее щек.

июнь 2022

Она вошла в его кабинет. Не остановилась на пороге, как обычно, а вошла.

С этим трендом на «прозрачность» в бизнесе и всего такого «аквариумы» стали компромиссом для руководителей. Вроде как ты находишься в пространстве с открытой планировкой – и в то же время у себя в кабинете, пусть и со стеклянными стенами. Конечно, можно было отгородиться жалюзи от пола до потолка, но это считалось дурным тоном.

Итак, Ника вошла в кабинет Антона и… нет, не устроилась в одном из двух дизайнерских гостевых кресел, а присела на краешек его стола. Одну ногу вытянула и вонзила острый каблучок в ковролин. Другую, полусогнутую, оставила на весу, являя ему из-под короткой юбки соблазнительную полноту бедра и кокетливую ямочку на колене.

– Ого! – вместо приветствия воскликнул Антон.

– Ого! – передразнила она его, вызывающе вздернув плечо к подбородку.

– Нас все видят, – он предостерегающе повел глазами из стороны в сторону, будто уже выискивая первые любопытные взгляды.

– Ну и пусть! – дерзко заявила она. – Я вчера наняла адвоката.

– Зачем? – вопрос вылетел без раздумий.

– Я же тебе говорила, что собираюсь развестись с Германом.

– Замужние всегда собираются разводиться со своими мужьями, во всяком случае, они часто об этом говорят любовникам… но никто из тех…

– …тех многочисленных, с которыми ты крутил романы, на это не пошли, верно?

– Если бы я не знал, что ты не употребляешь спиртное, я бы подумал… – начал было Антон, но Ника пропустила его комментарий мимо ушей.

– Я знаю, ты выбираешь замужних любовниц, чтобы они не претендовали на твою холостяцкую свободу.

Антон не стал спорить. По его лицу было видно, что он оценивает, насколько серьезно изменилось положение вещей в их взаимоотношениях. А может, он просто думал, какая муха ее укусила?

Ника всегда обменивалась с ним сообщениями в личном чате. Причем он знал, что она тут же их чистит, чтобы не попались на глаза мужу. В офисе Ника не позволяла себе лишний раз взглянуть на Антона, если они пересекались, и за все это время ни разу не зашла в его «стекляшку». Если что-то надо было сказать, говорила в дверях. Не хватало еще, чтобы слухи поползли и дошли до ушей ее Германа. Он был начальником в головной компании.

– Я тоже теперь свободна, у меня тоже холостяцкая жизнь.

– Но ты еще не развелась, – возразил Антон. – Может, пока что стоит быть осмотрительней?

– Ты боишься? – Она с лету взяла его «на слабо».

– Не думал об этом в таком контексте, – ответил он так, как сделал бы это на общем собрании, где его застали врасплох. – Да, наверное, боюсь, – продолжил он, оставаясь за столом в своем кресле. – Но за тебя. Понимаешь, не стоит дразнить собак, будет много лая.

– Пусть лают.

– Твой, пока еще не бывший, может и покусать, – усмехнулся Антон.

– Он уже давно меня не замечает. А вот если бы ты меня покусал… – Ника пальцем поддела край юбки и стала медленно задирать ее выше по бедру.

Антон, не спеша, выбрался из кресла и обошел стол. Ника встала напротив. Они были очень близко друг к другу.

Им не надо было оглядываться, чтобы увидеть вперившихся в них коллег из опен-спейса.

Она, забыв о сдержанности, протянула руку и прикоснулась к отвороту его рубашки. Даже снаружи никто не воспринял бы этот жест как невинное желание поправить воротник. Это была ничем не скрытая ласка.

– Вообще-то я зашла пригласить тебя на обед. Отметить начало моего бракоразводного процесса.

– Вот как! – воскликнул он, все еще не определившись, как себя вести в этой ситуации. – Ладно, пошли.

Он пропустил Нику вперед, схватил со стола мобильник и бумажник, проверил, что карточка-пропуск висит на поясе, и последовал за ней.

Они молча, но с заговорщическими улыбками дошли до выхода и дождались лифта. Он заговорил, как только закрылись двери кабины:

– А ты права. Как говорится – без ложной скромности… Я всегда пользовался популярностью у женщин.

– Необязательно было докладывать мне об этом, – фыркнула Ника.

– По молодости, когда только пошел на повышение, мое тщеславие тешили интрижки с девицами из секретариата или бухгалтерии… – Антон словно дразнил ее, выводил из себя, чтобы взять контроль над ситуацией в свои руки.

– Разве в бухгалтерии могут быть красивые девушки? – немного отстраненно, либо делая вид, что эти откровения ее не интересуют, переспросила Ника.

– Попадались. Да и вообще, мне тогда многие нравились. Одной было достаточно смущенно опустить глаза, проходя мимо в коридоре, а другой – недвусмысленно наклониться за выпавшим из папки листом бумаги…

– Пропускаем подробности. Давай к обобщениям, – попросила его Ника.

– Короче, очень быстро устал от их восторгов. Это не офисный планктон, но все равно рыбешки мелкие. Я решил ухаживать за успешными бизнес-леди. Их тоже пруд пруди в нашем окружении.

– Вот как! – Ника была заинтригована.

– Продолжим за столиком, – предложил Антон, поскольку они прибыли на самый верхний этаж.

Здесь находился ресторан с видом на город с высоты птичьего полета. Почти весь персонал спускался на первый этаж, где скромно обедал в столовой самообслуживания. Либо ходил на фуд-корт в соседний торговый центр – там были кафешки, где подавали бизнес-ланчи. Поэтому в ресторане Ника и Антон рисковали встретить только топов других организаций, которые снимали помещения в этом же небоскребе. А ведь почти все они, арендаторы, были дочерними компаниями в холдинге, которым заправлял в том числе муж (все еще муж) Ники.

– А ты смелый! – словно прочитав его мысли, похвалила она.

– Разве не могут два менеджера среднего звена обсудить стратегические вопросы, скажем, развития бизнеса за деловым обедом?

– Могут, – игриво глядя ему в глаза, кивнула она и добавила: – Но если я возьму тебя под руку и прижмусь, то все засомневаются в этих стратегических вопросах.

– Смотри сама, прижиматься или нет. На кону твоя репутация.

– Возможно, что и твоя карьера.

Она выжидающе наблюдала за его реакцией. Вместо ответа он приобнял ее за талию и показал на свободный столик у панорамного окна.

В этот момент к ним подлетел метрдотель, который по обыкновению обеденного часа пик не успевал рассаживать гостей.

– Так что там с бизнесвуменами в твоем пруду? – напомнила Ника, развернув меню, но глядя поверх него на Антона.

– Они оказались настоящими хищницами. Все до единой: акулы, мурены, барракуды. Как в бизнесе, так и по жизни. Короче, связываться с ними – себе дороже.

– И ты пошел искать кого-то между мелкими морепродуктами и морскими чудовищами.

– Стоп! – выдохнул Антон и поднял руки ладонями к ней. – Давай прекратим эту дурацкую аналогию. Целенаправленно я не искал никого. Почти всегда женщины сами ко мне подкатывали. Просто с годами я стал избирателен. В первую очередь держался подальше от одиноких. С ними вечно возникали истории, то всплывавшие из их прошлого, то связанные с их будущим: ни к тому, ни к другому я не хотел быть причастным. Так и получилось, что все последние… как ты сказала, романы были с замужними дамами моего круга. Им от меня ничего не нужно было, кроме легких, красивых и коротких отношений, а это совпадало с тем, чего хочу я.

– То есть я из этой категории попадаю в число одиноких с историей из прошлого, да? – вопросительно усмехнулась Ника.

– Закажем сначала?

Он приподнял меню.

– Нет, не уходи от темы, – вполголоса, но твердо потребовала она. – Кстати, я у тебя тоже исключение из правил. Ты уже причастен к моей истории из прошлого, точнее, пока еще настоящего.

Ника отложила меню, смотрела прямо ему в глаза. Антон был бы рад отвести взгляд, но уже не стал этого делать.

– Я развожусь из-за тебя. Ради тебя. Я люблю тебя, – чуть ли не по слогам выговорила она.

Он молчал. Она ждала.

– Я тебя тоже люблю.

Ника явно не ожидала такого ответа, потому что, услышав его, вскрикнула.

На звук тут же обратили внимание – к ним подошла официантка.

– У вас все в порядке?

– Да, простите, все в норме, – не столько виновато, сколько из вежливости сказала Ника. И сразу же перешла к заказу: – Будьте добры, мне весенний салат и воду без газа.

– А вам? – задержав ручку над блокнотиком, официантка взглянула на Антона.

– Ризотто с овощами и воду с газом.

Дождавшись, когда они останутся одни, Ника попросила:

– Повтори, что ты сказал. Это было искренне… или чтобы меня не обидеть?

– Я действительно тебя люблю. Во всяком случае, я еще ни с одной женщиной не был так долго.

В этот момент мимо проходила компания. От нее отделился мужчина и направился к Антону.

– Лет сто, дружище! – воскликнул он. – Как всегда, с очаровательной спутницей!

Худшего момента для этой встречи и худшей реплики быть не могло.

Пожав руку знакомому, Антон вернулся за стол. Но настроение было уже другим.

– Как всегда… – эхом вполголоса повторила Ника, будто для себя.

Они ели, не замечая вкуса блюд, и говорили, не вникая в суть сказанного. Зрители со стороны вполне могли бы поверить в то, что эти двое в ресторане обсуждают свои рабочие вопросы в перерыве между совещаниями в офисе.

Когда Антон попросил счет, Ника призналась:

– Я думала совратить тебя и свалить с работы, может, даже из города. Хотя бы на пару дней.

– Поехали ко мне домой, – вдруг предложил он.

На какое-то время она замерла, но вскоре сказала:

– На первом свидании, когда ты предложил провести вечер в отеле, я была уверена, что ты женат. Хорошо, что у меня есть доступ в отдел кадров. Я проверила: не женат.

– Еще одно из моих правил. Не водить к себе домой любовниц.

– О-о! Сколько сегодня открытий! Хоть в чем-то я буду первой у тебя. – И она рассмеялась.

Под удивленные взгляды всего опен-спейса они забрали свои вещи: он – портфель, в который закинул ноутбук, а она – дамскую сумку такого размера, чтобы туда поместились планшет и папка формата А4. Ника и Антон вместе вышли из офиса.

В лифте они, как сбежавшие с уроков школьники, шкодливо расхохотались, после чего Антон предложил:

– Давай я тебе в навигатор вобью свой домашний адрес.

– Я сегодня на такси приехала. Не верила, что ты захочешь со мной продолжать отношения после такого признания, но на всякий…

– Тогда едем вдвоем на моей машине.

– Я еще ни разу не сидела в твоей. Если помнишь, мы всегда по отдельности подъезжали к гостиницам. Боюсь спрашивать: я и в твоей машине буду первой пассажиркой из числа любовниц?

– Не буду врать, нет. Не все женщины, даже успешные, водят машину.

– Но такси вызывать они же умеют?! – не к месту ревниво возмутилась Ника.

Всю дорогу от офиса до его дома они держались за руки. Антон рулил одной левой. Правую отнял только на парковке, чтобы перевести селектор на задний ход.

И снова они в лифте наедине. На этот раз из подземной парковки на нужный этаж.

Переложив пиджак на руку, в которой он держал портфель и заранее приготовленные ключи, Антон высвободил вторую, чтобы обнять Нику. Их поцелуй длился до момента, когда двери кабины полностью раскрылись.

Ника была уверена: как только они войдут в его квартиру, то сразу накинутся друг на друга, как это бывало в гостиничных номерах.

Но вместо этого на нее накинулся… пес.

Огромный, мохнатый, тыкающийся в ее ладони то влажным холодным носом, то теплым мокрым языком.

– Чуи, сидеть!

Антон сопроводил команду жестом собранных в щепоть пальцев. Собака – действительно исполинского роста, да еще и с львиной гривой – послушно села на задние лапы, продолжая активно возить по полу хвостом внушительного размера.

– Теперь понятно, почему ты не приводишь сюда любовниц. Это чудище их заживо съест.

– Это не чудище, а гуманоид из племени вуки с планеты Кашиик, – благодушно пояснил Антон, ласково поглаживая по большому, покрытому рыжей шерстью, загривку собаки.

– Надеюсь, что гуманоид не женского пола? И у тебя с ней… – Ника пыталась шутить, но было видно, что она напряжена.

– Девочки не смотрят «Звездные войны», – выдохнул Антон. – А я с детства обожаю этот фильм, с того момента как папа принес домой видеокассеты двух серий. Там один из героев, механик космического корабля, Чубакка, срисован с собаки Лукаса.

– Кого?

– Режиссера фильма, Джорджа Лукаса. Поэтому инопланетянина и зовут Чубакка, от нашего русского слова «собака».

– И ты с детства мечтал завести такого монстра?

– Он не монстр, он у меня хороший пес. У Лукаса был аляскинский маламут. Но те не бывают с бурой шерстью, а я нашел породу, которая похожа на Чубакку – это вот леонбергер.

– Кино, говориш-ш-шь. – Ника вручила Антону свою курточку и заметила: – В фильмах такие сцены сопровождаются фразой: «мы так и будем стоять в прихожей?» или «ты не пригласишь меня войти?».

– Да, конечно, проходи, – засуетился он, взял у девушки куртку, не без усилия ногой отодвинул собаку с прохода и преувеличенно галантным жестом пригласил пройти в гостиную.

Но Ника пошла не туда, а направилась в спальню, безошибочно угадав, где она находится. Антон следовал за ней. А за ним – пес.

Войдя в комнату, она сбросила туфли и стянула юбку. После чего, стоя в одной кофточке и стрингах, повернулась к нему.

Верхняя пуговица ее блузы была расстегнута, он взялся за остальные. После чего обнял Нику, чтобы дотянуться до застежки бюстгальтера. Она закрыла было глаза, но вдруг распахнула, отстранилась от Антона и инстинктивно прикрыла грудь.

– Выгони его отсюда. – Она кивком указала на пса. – Мне неловко, когда твой гуманоид подглядывает.

– Чуи, на место!

Хозяин махнул рукой. Пес повиновался: повернулся и, нехотя перебирая лапами, вышел в коридор к лежанке. Ника потянулась через плечо Антона и захлопнула дверь.

– Я никогда не закрывал двери внутри своей квартиры, – вслух признался он, вдруг осознав этот факт.

Любовники освободились от одежды. Ника растянулась на кровати, предоставив Антону возможность полюбоваться ее наготой. Только он коснулся бедра девушки, которым она так соблазняла его в кабинете, как вдруг из-за двери послышался шорох.

– Это Чуи устроился под дверью, – объяснил Антон.

– Я так и поняла, – прошептала Ника, вынужденная открыть глаза.

Больше ничего они не успели: собака принялась царапать дверь, при этом жалобно поскуливая.

– Не ожидала от этого здоровенного пса такого тонкого голоска, – ехидно заметила Ника, сев на кровати и подобрав под себя ноги.

– Он не привык быть за дверью, вот и скребется, – оправдывал своего питомца хозяин.

– А если не привыкнет, как мы будем жить вместе? – заявила Ника.

Антон растерянно перевел взгляд с Ники на дверь.

Задумался. Надолго.

Потом снова посмотрел Нике в глаза:

– Чуи у меня пять лет живет. Когда мне надо с утра пораньше на работу или в командировку, с ним гуляет сосед-пенсионер… Не важно, короче, когда я дома, он постоянно со мной.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Что он – мой друг.

– Оно понятно, что собака – друг человека, – отшутилась Ника.

Но Антон повторил серьезно:

– Чубакка – мой друг.

– А я терпеть не могу животных, честно признаюсь. Ради тебя попробую с этим зверем ужиться, а там посмотрим.

– Что значит «посмотрим»?

– Антош, я не знаю, что и как будет. Я ломаю всю свою жизнь. Возможно, что и твою, если Герман будет мстить, со мной за компанию и тебя попрут из конторы.

– При чем тут Чуи?

– Я тебя-то, по сути, не знаю, уживемся ли мы с тобой, а тут еще это лохматое существо.

– Он не лохматый, я его чаще вожу на груминг, чем сам хожу в парикмахерскую.

– Ты знаешь, я шла в твою спальню и думала: неужто холостяцкая квартира так воняет?! Сейчас вот поняла, что это не мужское амбре, а просто запах псины.

– Я друга не брошу, – впервые за сегодняшний день голос Антона прозвучал твердо.

Теперь задумалась Ника. Но ненадолго.

– Какая же я дура! Слишком сказочно все сегодня складывалось, чтобы в это поверить.

Она решительно встала с кровати и подняла с пола свою одежду.

Антон не стал дожидаться, пока она оденется. Он открыл дверь и вышел к псу. Тот радостно вилял хвостом и пытался запрыгнуть на него, легко доставая передними лапами до плеч.

– Пойдем, я тебя покормлю вне очереди.

Потрепав Чуи по голове, Антон скинул его лапы на пол.

Пес тщательно облизывал дно миски, от чего та громыхала внутри деревянной подставки. Сквозь этот шум Антон прислушивался, ожидая, что вот-вот хлопнет парадная дверь.

На кухне появилась Ника. Она была в юбке и кофте, но только кофта не заправлена в юбку, а повязана на животе узлом так, что был виден пупок.

– Чуи, то есть твой хозяин может быть верным, да? – спросила она и обратилась к Антону: – А меня покормишь вне очереди?

июнь 2022

– Да, действительно красивая, – подтвердила Рената, посмотрев фотографии.

Максим перестал листать ленту на странице Лилит, убрал смартфон во внутренний карман пиджака и добавил:

– Правда, худющая. Эта Лилит – жердь, как все манекенщицы.

– Такая фигура сейчас в моде.

– Так вот, именно ее фигура, точнее, силуэт на фоне окна, – Максим жестом обрисовал контуры женского тела, – и подсказала мне идею, ради которой я к вам заявился.

– Вся внимание. – Рената откинулась в кресле.

Разговор проходил в ее офисе на втором этаже бизнес-центра. Когда-то здесь были текстильные цеха, сейчас вся заводская территория была переделана в лофт: большая часть в креативную и меньшая – в деловую. На массивных с ажурным орнаментом дверях красовались стилизованные таблички: студия дизайна, рекламное агентство, разработка мобильных игр, эксклюзивные туры и все такое.

– Надо бы и мне тут присмотреть себе помещение. Очень атмосферное местечко, самое то для архитектурного бюро. – Максим начал издалека.

– Вы уже говорили, что возглавляете архитектурное бюро, – не без нотки язвительности напомнила Рената.

– На самом деле архитектурой мы занимаемся не так много, больше дизайном интерьеров и экстерьеров, специализируемся на загородных домах, особняках и виллах.

– Понятно, – кивнула Рената. Она бережно взяла большим и указательным пальцами кофейную чашку и слегка пригубила свой капучино.

– Я сюда наведываюсь частенько – и в мультимедийный центр, чтобы поддерживать свой культурный уровень, и по делу к партнерам, на выставку-продажу мебели, всякого декора, той же живописи. Изучаю все, что у них в наличии, что нового в каталогах.

Максим встал, достал из кармана смартфон. Открыв на нем фотоснимок с экспозицией мебели, положил на столик. Потом он извлек из кожаного портфеля планшет, откинул чехол, потыкал и повозил пальцем по экрану, после чего развернул на нем трехмерный рисунок и положил устройство рядом с телефоном.

– Здесь – визуализация панорамных окон столовой с видом на небольшой парк, спроектированный по принципу французского регулярного. А вот тут – то, что я сегодня обнаружил в мебельном салоне. На следующей неделе мы будем обсуждать с заказчиком эту столовую. И я в разговоре, как бы между прочим, брошу что-то типа «здесь не хватает чего-то изящного, невесомого, геометрически строгого, как парк за окном, но при этом с эдакой загогулиной».

И Максим легким движением руки набросал стилусом на экране планшета контуры софы поверх фона с остеклением столовой.

Рената, которая уже поджимала губы, сожалея о том, что впустила непрошенного гостя, теперь улыбнулась, заметив, на какой из сфотографированных экспонатов смахивает эта софа. Она все поняла.

– Какой процент комиссионных за рекомендации вы получаете?

– Это много от чего зависит. Если это мебель, то от остатков на складе, от скидки в прайс-листе поставщика и от прочих факторов. Если речь о живописи, то в первую очередь от известности художника. У меня не просто рекомендация. Я предлагаю заказчику то, что считаю нужным, а дальше вроде как вместе с ним принимаюсь за поиски. Даже если софа лежит на моем складе. Делаю вид, что долго и настойчиво ищу ее по всему городу, стучусь к поставщикам, антикварам, уже собираюсь идти делать под заказ, а потом – раз! – и радостно нахожу. Клиент счастлив, потом всем рассказывает: «Моему дизайнеру пришла в голову безумная идея, эдакая креативная софа. Понадобилось три месяца, пока не обнаружили очень похожую по форме вещицу, и еще месяц пришлось ждать, пока ее не доставили из Италии и не растаможили». И так каждое помещение в доме клиента наполняется своей историей.

– И какую софу мне надо подобрать вам? – заговорщически прищурила один глаз Рената.

– Что-то такое аристократическое, английское, утонченное. Я же сказал: фигура этой Лилит, жены заказчика, навела меня на эту мысль. И, словно по совсем не случайному совпадению, сегодня после тусовочной части решил пройтись по бизнес-центру и наткнулся на вашу табличку. На ловца и зверь, как говорится.

Рената попросила еще раз посмотреть фотографии заказчицы. Долго и внимательно вглядывалась в ее портреты в полный рост и крупным планом, потом спросила:

– В ней есть что-то восточное, верно? Жгучая брюнетка с синими глазами – большая редкость.

– Да в ней горючая смесь! – воскликнул Максим. – Наполовину армянка, на четверть украинка и еще на четверть еврейка.

– А муж ее?

– Ассириец.

– Вот! Самое оно! Сирийцы же арабы, да?

– Нет, он не сириец, а А-С-С-И-Р-И-Е-Ц, – медленно, четко проговаривая каждую букву, пояснил Максим.

– Что-то вроде знакомое, но не знаю, кто это такие.

– Древний народ, почти исчезнувший, жили в Месопотамии.

– Понятия не имею, где это, но нутром чувствую, что есть точное попадание. – Рената ткнула своим длинным тонким пальцем в планшет Максима и попросила его: – Поищите фотографии и описания породы «салюки».

Теперь она диктовала по буквам:

– С-А-Л-Ю-К-И.

Максим переключил результат поиска на «картинки», и они вдвоем с Ренатой стали перебирать найденные изображения собак.

Наступила очередь Ренаты демонстрировать свой профессионализм, доказывать, что не зря Максим поверил табличке на двери: «Консультант по подбору домашнего питомца».

– Максим, обратите внимание на телосложение. Совсем как у вашей Лилит. Вроде нежная конституция, но в этой поджарости есть рельефность мышц, особенно сила чувствуется в длинных и тонких ногах. А какой элегантный изгиб шеи – притом что она тоже мускулиста! Даже хвост не болтается, а у кончика изысканно приподнимается полукольцом.

– Продолжайте! – восхищенно потребовал Максим.

Но Рената и без этого разошлась:

– Это самые быстрые в мире собаки, не просто так их называют «газельей собакой». С ними арабы-бедуины охотились на газелей, зайцев, лис и прочую быструю дичь. Вы говорили об аристократичности: во внимательном взгляде каждой из этих собак читается величавость, но не надменность. В Азии, от Ближнего Востока и до Китая, самым дорогим подарком после арабского скакуна является вот эта благородная порода собак, также именуемая арабской или персидской борзой. А какой широкий спектр окраски! И все оттенки утонченные: и молочно-белый, и кремовый, и коньячно-коричневый, и почти черный, как горький шоколад. Есть еще палевый, пегий, черно-подпалый, рыжий…

Максим блаженствовал, внимая речи Ренаты. Они бы точно спелись.

– Вы говорите, что ее муж – представитель древней нации? – вывела она его из транса.

– Да, ассирийцы были где-то во времена Вавилона, я заглянул в Википедию перед первой встречей с заказчиком.

– Невероятно, но действительно… такое случайно происходить не может. – Рената театрально подняла руки. – Салюки – одна из древнейших пород. Изображения этих собак встречались при раскопках персидских захоронений, на стенах египетских пирамид и на папирусах китайских миниатюр.

– Великолепно! Вот так же надо будет рассказывать Лилит и ее мужу. – Максим прекратил улыбаться и уже по-деловому продолжил: – Осталось два вопроса: как быстро можно достать такую собаку и сколько она стоит?

– Мне надо обзвонить заводчиков и питомники, выбрать достойных родителей, а дальше ждать помета, из которого мы выберем щенка. Я постараюсь заранее понаблюдать за поведением малышей, чтобы подобрать подходящих кандидатов по темпераменту и психотипу.

– Можно поучаствовать в этом процессе вместе с вами? – попросил Максим.

– Так трепетно относитесь к поставленной задаче? – усмехнулась Рената и задержала на Максиме испытывающий взгляд.

– Ну что вы, я вам всецело доверяю. Просто… – Максим немного замялся. – Мне бы очень хотелось, чтобы собака идеально вписалась в мою задумку: закат за панорамными окнами в столовой, высокая точеная фигура девушки перед окном и рядом с ней длинноногая грациозная собака.

Максим жестами еще раз попытался обрисовать контуры девушки с собакой.

– У вас с этой Лилит что-то было? – вдруг спросила Рената.

– Не понял? – ошарашенно переспросил Максим.

– У вас с ней был секс?

Максим остолбенел.

– Вы сейчас о ней говорили так, словно ласкали изгиб ее бедра, – пояснила Рената.

– Нет-нет… Ни в коем случае… – ответил Максим, нервно посмеиваясь и возмущенно отмахиваясь. – У меня бизнес, а в бизнесе табу на шуры-муры с заказчицами.

Горячность, с которой Максим стал возражать, насторожила Ренату. Она даже наклонилась вперед, прищурившись – на этот раз недоверчиво. Он был смущен, словно она попала в какую-то чувствительную точку, но возмущение он проявил вполне неподдельное. Она хотела было бросить ему фразу «вы чего-то не договариваете», но не стала. Это точно не вытянуло бы его на откровенность. Ей пришла в голову другая мысль.

– Тогда вот вам еще одна догадка! – подмигнула она ему. – Мужья часто отказываются заводить собак или кошек. Лилит решила таким образом через вас его уговорить. Это была не ваша случайная идея, а ее женская хитрость, верно?

Максим покачал головой, выдохнул и расплылся в улыбке. Он заговорил не сразу, неожиданно тихим и спокойным голосом:

– Идея моя. Но вы правы в другом: к вам я зашел не случайно.

– Та-ак?

– Вчера я увидел вас в фойе бизнес-центра и понял, что не могу не познакомиться с такой дамой. Скорее, это я потом понял, а в ту секунду ноги сами повели меня за вами.

– Та-ак?! – повторила Рената.

– Я пошел за вами по лестнице на второй этаж, проследил ваш путь до офиса. Когда за вами закрылась дверь, я сфотографировал табличку на ней. Весь вечер в Интернете просматривал ваши ролики с советами по подбору питомцев. Отсюда и затея с собакой для заказчицы как повод попасть к вам.

– Подумать только! – вырвалось у Ренаты, она даже щелкнула пальцами. – А я-то уши развесила: софа, Вавилон, Лилит. Явно же придуманное имя, какое-то мифическое, мистическое…

– Мифологическое, – поправил Максим и зачем-то добавил: – Шумерское, вавилонское, древнееврейское.

Рената встала из-за стола и нарочито громко захлопала в ладоши, сверху вниз глядя на Максима и укоризненно качая головой:

– Пять баллов! Надо же, как все закрутили! Воображение у вас на высшем уровне.

Максим тоже вскочил на ноги:

– Заказчица реальная. И дом, и столовая, и муж-ассириец – все при ней, все правда. Но софу эту я им уже отгрузил. И имя у нее действительно Лилит – вы же сами видели ее страницу в Интернете.

– Ее можно было за вечер сварганить, – фыркнула Рената.

На самом деле ей льстило его поведение. Этот дерзкий молодой человек за какие-то четверть часа вызвал в ней столько эмоций!

Но она старалась не подавать виду:

– Изобре-та-тель-но, – медленно констатировала она, думая так сбить градус диалога. Но не выдержала и тут же выдала едкое: – Но вы же говорили, что в бизнесе «табу на шуры-муры»?

И сама же усмехнулась своей спонтанности. Максим мгновенно уловил ее настроение. А она поняла, что к нему вернулась та легкая «борзость», с которой он вошел в ее кабинет.

За словом в карман он не полез:

– С заказчицей – да, табу. Но не с партнершей.

июнь–декабрь 2022

Пятно было лимонного цвета, так что взгляд сразу выхватил его, даже на фоне осеннего леса, даже на бегу, когда все вокруг смазывается в желто-оранжево-зеленые полосы.

Это была собачка в неоновом плаще. С края аллеи она виляла нам хвостом.

Мы же, взмыленные, пыхтели табуном. Пар от нас таял в прохладном воздухе.

Если бы песик (французский бульдог, насколько я разбирался в породах) как болельщик протянул лапу: «дай пять!», я бы не удержался и наклонился на ходу дать пятюню.

Вдруг возник поворот. Какого черта?! Хорошо же шли. Десятки подошв в ритм шуршали по асфальту. А тут узкая тропа. Все скучились. Сбросили скорость, чтобы не наступать друг другу на пятки.

Для марафонцев опасна и монотонность, и резкая смена условий, а тут все пошло не так: сразу и покрытие другое, и движения стесненные, и, что самое неприятное, сбитый темп.

Завибрировали часы. Гравий хрустел под кроссовками так громко, что пришлось поднести запястье к уху. Как раз успел услышать про темп: 4:48 минут на километр. Пока еще в графике.

Маршрут шел в гору. После виража да еще и на подъеме второе дыхание иссякло. К тому же приходилось смотреть под ноги, чтобы обходить или перепрыгивать лужи. Все реже это удавалось: кроссы потяжелели, носки промокли, к икрам прилипли капли грязи.

Из-за опущенного взгляда, когда перед глазами все мелькало, кружилась голова. Еще и потому, что солнечные лучи пробивались сквозь ветви и остатки листвы и создавали на земле зрительные искажения.

Поднял голову. Взгляд упирался в спины впереди бегущих. Надо было их обойти и нагнать своего пейсмейкера[1]. Флажок за его спиной все удалялся.

Только прибавил ходу, как предательски затошнило. Давно такого не было. Селезенка надавила на диафрагму. Стало темнеть в глазах. Срезав путь идущим сзади, я свернул за полуголые кусты.

Рвало до жжения в горле. Когда спазмы прошли, отдышался. В висках пульсировало. Руки тряслись. Во всех мышцах словно пружины слетели с крючков: тело обмякло враз.

Невидимая стена, в которую влетаешь – как в бетонную. Слышал от бывалых марафонцев про такой момент, когда понимаешь, что не осталось ни сил, ни воли двигаться дальше. У кого-то это происходит на двадцатом километре, у кого-то на тридцатом, а чаще – где-то ближе к тридцать седьмому-тридцать восьмому. Уверяли, что практически никому не удавалось преодолеть эту стену. На этом соревнование для участника заканчивалось. Заставить себя бежать было невозможно. Что-то на уровне всего организма отказывало. Это обидно донельзя, потому что нет травмы, нет явной причины, ты просто взял да и сдулся. И это может произойти за три-пять километров до финиша.

Ну и ладно, это же не карьера, разок можно позволить себе сойти с дистанции. Не первый марафон у меня, уверен, что и не последний. Почему бы разок не дать себе послабление? Если что, можно сослаться на грязь и жижу.

Мысли спутались. Позывы продолжались. Было уже не до оправданий.

Сумел выпрямиться. Впереди в опавшей листве померещилось ярко-желтое. Сфокусировал зрение. Точно, ко мне несся уже знакомый песик в комбезике. Как он тут оказался?!

Тыльной стороной ладони вытер рот. Откинул прилипшие ко лбу волосы. Хотелось выглядеть бодрячком перед этим маленьким коренастым живчиком.

Мимо пробегали соперники. Каждый – как упущенная секунда.

Пес обогнул кусты, лужу, собранные в кучку листья, остановился передо мной, уселся и залаял – строго и повелительно. По-тренерски. И тогда я сделал первый, будто находясь по пояс в воде, шаг.

Шаг сквозь стену.

Было плевать на темп. Было плевать на результат. Было плевать, что все обходили меня, как стоячего. Было плевать, что меня качало из стороны в сторону. Я почти бежал.

Кто на финише поверит, что лай бульдожка пробил стену передо мной!

июнь–декабрь 2022

Чем меньше двигаешься, тем больше думаешь. Я и так был задумчивым – Олька, жена покойная, часто тыркала в бок: «Хватит мысли жевать, пошли…», – а теперь и вовсе теряюсь в раздумьях.

Вот сейчас только вышли из подъезда, а мне в голову пришла забавная мысль об этапах познания окрестностей.

После переезда первым делом осваиваешь дорожную сеть, проще говоря: улицы и переулочки, въезды и выезды во дворах, места парковок.

Одновременно пешком протаптываешь пути к метро и ближайшим остановкам, выясняешь местоположения магазинов, бытовых услуг, ЖЭКа, которые превратились теперь в ука или гэбэу, и всего такого.

С маленькими детьми открываешь в своем и в соседних дворах, в скверах и в парках поблизости песочницы и детские площадки.

Подрастают – и с ними находишь хоккейные коробки и аттракционы.

Да, как же я забыл про детские сады и школы, про районный дом культуры, куда водили Машу, дочку, на танцы и рисование (Олька бы поправила, что на живопись), и про ближайший спорткомплекс, где мы с Сережей, сыном, плавали в бассейне.

Поехали дальше: велосипед, лыжи и коньки расширяют географию до всех парков в радиусе нескольких километров.

С годами сам становишься адресной книжкой с кратчайшими маршрутами к нотариусам, риэлторам, в паспортные столы, в отделения банков, в страховые и прочие конторы.

Казалось бы, теперь уже все изучил.

И тут заводишь собаку… сколько нехоженых дорожек, газонов и закоулков обнаруживается в знакомых дворах, скверах и парках!

Положим, не я завел собаку, а мне ее завели. После очередной выписки из больницы явились вдвоем – и сын, и дочь – и вручили с порога это лупоглазое недоразумение с торчащими на башке локаторами и взбесившимся метрономом на попе. Самое хохмовое – порода, которую неприлично даже вслух произносить: чихуахуа.

Я не стал их расстраивать признанием, что мне эта собака, да еще и породы – простите мой французско-китайский – фейхоа, нужна как самой собаке пятая нога; посюсюкался со щенком, который умещался на моей ладони, и взял в дом. Думал, на время, а потом сплавлю эту игрушку тем же внукам. Но не вышло. Они все по школам, кружкам и курсам английского. В свое время я боялся, что мы с женой перегрузили детей, а тут поглядел – да внукам досталось куда больше. Эти даже гулять во двор не выходят.

Кстати, я почти не вижу детей во дворах. Не малышню на выгуле с мамками-няньками, а постарше, подростков. То ли дело в моем детстве, когда ни телевизоров, ни компьютеров не было, и мы пропадали на улицах с утра и до вечера. Постоянно из окон слышалось, как мамаши или бабули орут: «Ко-остя-я, домой, обедать, суп стынет!», «Та-аня, марш за фортепиано!» или что-то вроде того анекдота: «Миша, на пруд не ходи, утонешь – домой не возвращайся». Но даже мои дети, когда телевизоры были в каждой квартире, при первой возможности бежали во двор к друзьям.

К друзьям…

Давно я своим друзьям не звонил, интересно, как там Саня и Леха? Те еще старперы, из нашей дворовой компашки. Все эти годы мы держались друг за друга как три мушкетера. Четвертый наш друган, Стас-Атос, погиб молодым в девяностые.

Вроде как совсем недавно мчались с ними на великах с нашего Невского бульвара на Химкинское водохранилище. Лето выдалось жарким. Из-под колес, если держаться ближе к бордюрам, взлетал тополиный пух. Долетали до берега, сбрасывали с себя одежду и в плавках, которые загодя надевали, кидались в воду. Пляжа не было. Еще можно было заехать в лес и спуститься к воде по пологому берегу, но намокшая глина, посыпанная листвой и сосновыми иголками, портила весь кайф от купания. Чаще мы выбирали деревянные помосты ближе к Речному вокзалу. Здесь вода была не всегда чистой, всякую всячину прибивало к сваям. Зато, наплававшись, распластывались на теплых, шершавых досках обсыхать на солнце. Належавшись и расправившись с заготовленными дома бутербродами с докторской, мы запрыгивали в седла и дули к квасной бочке у метро…

Ох, как захотелось кваску! Хорошо, порода такая, что собачку можно подхватить на руки и заскочить в продуктовую лавочку в подвале соседнего дома. Ха-ха, в моем состоянии глагол «заскочить» звучит как издевательство над самим собой. О чем я говорил? Про Чики. Вот в супермаркете питомцев не жалуют: охранник бдит на входе, а если мимо проскочишь, то кассирши заложат. Нет, я говорил о квасе. Погода далеко не летняя, но раз уж захотелось холодного напитка, то побалую себя. Одолею спуск в подвал. Нынче мало чем можно порадовать себя. С тех пор, как моя Олька ушла, еда перестала радовать.

Чики сразу же кинулся исследовать метки, оставленные другими собаками на стене справа от крыльца, там, где откололась плитка. Дверь уже совсем обшарпанная. Рекламки на ней, как объявления на столбах, наслоились за годы. Магазин тут открылся где-то в перестройку, когда кооперативщики стали захватывать подвалы под торговлю. Сейчас бы не дали, кучу разрешений собирать. Да и кто будет открывать? Как в округе появились сетевые, так все эти «Продукты» схлопнулись. А этот наш мужик держится за счет «24 часа».

Перила были низкими, а ступени высокими, вот и пришлось сгорбиться, чтобы хвататься руками и осторожно переставлять ноги. Чики забавно спрыгивал со ступени на ступень, а потом ждал, пока я сползу. Внутри он вел себя вполне прилично, только разок попробовал пристать к старушке, видимо, вкусно пахло из ее авоськи…

Старушка… А сам-то я кто?

Подняться наверх оказалось легче, руками тянул себя. А Чики запрыгивал обратно по одной ступеньке: оттолкнется задними лапками, махнет ушками, как крылышками, и – раз! – приземлится на все лапы.

Выкарабкался из магазина и прямиком на Волжский бульвар: там и для меня скамейка найдется, и для песика кустики обнюхать. Главное, чтобы там дерьма не было – все бы хорошо с этими чихуахуа, да вот до сих пор может подбирать чужие какашки. Дочь оплачивала кинолога, тот приезжал и учил меня дрессировке. «Все собаки в той или иной мере копрофаги. При воспитании не наказывайте щенка, эта порода обидчивая, поэтому не кричите и не бейте, если ест экскременты. Дайте вашему питомцу понять, что от него требуется, отвлеките вкусняшкой, которую всегда держите при себе, и поощряйте, если он сделал угодный вам поступок». Как только я не поощрял, но все равно этот говнюк продолжает жрать… это самое…

Ладно, не стоит портить аппетит. Я дошлепал до скамейки, которая была свободной, и, постанывая и кряхтя, плюхнулся на нее. Отдышавшись, откинулся на ее спинку. Чики не терял времени, сразу же вытянул нос к нижнему краю мусорной урны, помеченной не одним поколением четвероногих. «Фу-у, Чики! Отстань от мусорки, чеши на полянку». Собачка все поняла и шустро метнулась в стриженный газон.

На мой вкус квас оказался кисловат. В детстве он был кисло-сладким, сытно пах рожью. А в этот явно вбухали лимонной кислоты. Не дали нормально побродить. Еще и алюминиевая тара придавала привкус металла. Выбросил пустую банку в урну, которая так интересовала Чики.

Собака, кстати, продолжала нарезать круги по лужайке, притормаживая, чтобы поводить черным носиком в скошенной траве, или, наоборот, чтобы приподнять голову, похожую на теннисный мяч, и оглядеться.

Надо бы встать и продолжить прогулку, но мне неохота было покидать скамейку.

Скамейка…

Когда лежал – после последней операции – в реанимации, моим детям удалось пробраться в бокс. Может, сын подмазал охранника, а может, в платных больницах пускали в такие отделения. Короче, я досыпал после наркоза, все было в полудреме. Слышу, как сын и дочь вполголоса переговариваются.

Интересно, что, когда очно общался с детьми или заочно по телефону, я не замечал, какие у них взрослые голоса. Не просто повзрослевшие дети или начинающие самостоятельную жизнь, а уже давно ответственные за своих детей… Елки, они же уже немолодые люди, им далеко за сорок. Опять я ушел в свои мысли.

В общем, я лежу с закрытыми глазами, а они говорят обо мне:

– Маш, профессор сказал, что папе для реабилитации нужен правильный настрой, одними лекарствами и физиотерапией не справиться.

– Сереж, ну что еще мы можем сделать?

– Говорит, ему надо больше бывать на воздухе, двигаться.

Они молчат. Я не открываю глаза, поэтому только по их дыханию могу догадываться, что задумались.

– Сереж, – с воодушевлением в голосе обратилась сестра к брату. – Вспомнила! В ночь пожирателей рекламы прикольные показывают. Была одна от испанской или итальянской ИКЕИ.

– Причем тут ИКЕА? – спросил тот.

– Да ты послушай. Сидят старики на скамейке, кормят голубей. Подходит один – я даже лицо его помню, забавный такой. Подходит – оп-па, а свободного места на скамейке нет. Он уходит и возвращается со складным икеевским стулом под мышкой. Садится рядом с ними. Потом подальше от них, ближе к пруду уток кормить. Потом гитариста послушать на другой аллее. А дальше начинает с этим стулом путешествовать. В смысле, по-настоящему. Не просто в этом парке, а в другие города, страны. Там всякую милую экзотику показывают. Типа в поход с костром. Или в Бразилии уличный футбол смотрит. Где-то в Азии его на мопеде с этим красным стулом подвозят.

– Предлагаешь ему красный складной стул купить? – сын тихо хмыкнул. – Я шучу, конечно. Но ты смысл своей «есть идея – есть икеа» раскрой.

– Папе всего-то семьдесят семь. Надо найти что-то такое, что заставит его выходить из дома.

Теперь-то я понимаю, что эта история со скамейкой и привела их к мысли в качестве «красного складного стула» подарить мне песика. А куда с ним поедешь?

Надо бы встать. Хотя бы по Волжскому бульвару дойти до перекрестка с Волгоградкой и вернуться. Он, бульвар, теперь стал таким длинным. Когда только переехал с Речного вокзала, он мне показался коротким в сравнении с Невским бульваром, который шел от Смольной до Беломорской улицы. Как-то отмерил на карте – настоящей, бумажной, тогда никто и не поверил бы в электронные Яндексы и Гуглы – и выяснил, что наша часть Волжского бульвара и Невский по длине совпадают: ровно шестьсот девяносто метров.

Чики тянул поводок, видать, ему надоело ходить кругами возле меня, ограничиваясь малой площадью. Опираясь рукой на спинку скамейки, я встал. Не скажу, что где-то и что-то болит, но в целом все движения стали так тяжело даваться, что ничего не хотелось делать.

Дальше будет хуже.

Собака обрадовалась движению: то уносилась вперед, раскручивая рулетку, то возвращалась к моей ноге, восторженно виляя хвостом и поднимая сияющие глазки, мол, хозяин, как классно-то все вокруг! Гуляй, балдушка, радуйся. А я «пожую мысли».

Чики, как подарок, отработал задуманное: если бы не он, я бы не вылезал из дома. В нашей «сталинке» на Волжском не было лифта. Пока с Олькой были молодыми, совсем не думали об этом, легко и играючи затаскивали коляски, санки, велосипеды, лыжи на четвертый этаж. Дети подросли, ушли, а мы еще крепкие и в самом соку. Когда этот сок вытек? В какой момент не то чтобы велик, а пакет с продуктами стало трудно затаскивать наверх?

А вот на Невском были лифты. И не один. Дом-то мидовский был, особый, по индивидуальному проекту. Я с велосипедом помещался в пассажирский лифт, если переднее колесо загнать в угол и приподнять. Со Стасом и Лехой мы жили в одном крыле, втискивались с «конями» в грузовой лифт втроем.

Лет пять тому назад с сыном ехали по делам на улицу Лавочкина, я вдруг попросил его свернуть к Невскому бульвару. Не сразу узнал район: хрущевки обшили, новостроек понаставили вокруг, целый новый жилой комплекс соорудили. Но наш дом стоял на своем месте, правда, его красный кирпич поблек на фоне современной обновки соседних пятиэтажек, и в сравнении с небоскребами его башня в двенадцать этажей перестала казаться высотной. Сережа спешил, мы поехали дальше.

Если с каждым днем мне становится все труднее проходить эти шестьсот девяносто метров туда и обратно, едва ли я смогу еще раз увидеть наш мидовский дом, наши парки, которые шли от дома на Невском до Речного вокзала и дальше. Места, где мы гоняли на великах с Саней, Лехой и Стасом, где мы с будущей моей женой Олей гуляли по березовой аллее в ожидании вечернего сеанса в кинотеатре «Нева». Говорят, что на старости лет люди возвращаются в детство. Так и есть.

Пусть я и прожил две трети своей жизни на Волжском бульваре на юго-востоке Москвы, и здесь были счастливые годы с Олькой, здесь выросли мои дети, но сейчас мне вдруг захотелось вернуться на Невский бульвар на северо-западе. Старика потянуло в места детства и – как там говорилось? – юношества.

Завтра утром с новыми силами надо преодолеть этот путь. Если не сделать этого завтра, то уже никогда не смогу.

Это будет целое путешествие. Доковылять до метро. Если до «Текстилей», то идти дольше, но зато с одной пересадкой до «Речного вокзала». Если до ближайшей станции «Волжская», то надо будет одолеть две пересадки. Ох, лучше по улице пройтись, с передышками, чем семенить в толчее подземных переходов.

Кстати, брать с собой Чики или нет? Лишний груз. Помнится, в метро пускали с маленькими собачками, да даже больших помню, в намордниках. Миниатюрную точно пропустят. Вот всегда стеснялся, что нелепо выгляжу с моськой на руках, будучи здоровым детиной… Да и не здоровый уже…

Ладно, возьму с собой Чики, мой «красный складной стул».

Я же посмотрел эту икеевскую рекламу про стул. Сережа подарил мне планшет, чтобы они с Машей звонили мне по видеосвязи. Олька – средняя внучка, названная в честь бабушки – устроила мне ликбез, как с этим устройством справляться, так что я самостоятельно задал поиск: «ИКЕА реклама старик и стул». Я этот ролик несколько раз пересмотрел. Делать нечего, вот и крутил его. Больше всего меня бесило то, что в начале старик опирается на трость, то есть делает вид, что пользуется ею, а на самом деле видно, что может обходиться без нее. Молодым бы и сам этого не приметил. А тут сразу отловил наигранность. И с какой легкостью он оставляет палку у кассы, когда покупает билет на автобус. В нашем возрасте лучше уже не становится, только хуже…

Ладно, кончаю ворчать, «жевать мыслями этот ролик».

Понятно, что для рекламы ИКЕА было нужно, чтобы старик таскал с собой этот стул, а мне-то необязательно держать собачку при себе, она вполне могла бы подождать дома. Но ничего, не велика ноша, да и пока за ней буду присматривать, отвлекусь от своих болячек. Дети же не просто так выбрали мне эту породу: заботились, чтобы я мог носить эту шиваву в кармане.

Так я и сделал, поехал с Чики.

Как-то все легко и просто оказалось. Мы играючи дошли до метро, ни разу не остановились. Видимо, от воодушевления у меня прибавилось сил. Я даже готов был поверить, что икеевскому старику действительно больше не нужна была палка. И Чики молодец – бежал рядом, как примерная собачка на выставке.

Как мы ехали в метро – я даже не заметил. Вот спускались по эскалатору, Чики во внутреннем кармане и только его носик выглядывал из-за пазухи, а потом – раз! – и уже поднимаемся на «Речном вокзале». Удивило, когда диктор сообщил, что это – конечная станция. Помнится, давно уже продлили ветку на север. Еще большим сюрпризом стали турникеты и аппараты для размена мелочи – совсем как в годы детства, в семидесятые.

Но что поразило меня окончательно – это автоприцеп-цистерна у выхода из павильона метро: та самая квасная бочка, о которой я давеча вспоминал. Не успел я и ахнуть, как к ней лихо подкатили на двух «Салютах», «Десне» и «Орленке» четверо пацанов: Стас-Атос, Леха-Портос, Саня-Арамис и…

– Чики! Чики, фейхоа ты мой! – закричал я от радости. – Ты только глянь: это ж я, Д'Артаньян!

Мальчишки терпеливо дождались, пока тетка с собранными под белую косынку волосами наполнила все четыре кружки, после чего забрали их и отошли в сторонку. Я смотрел на запотевшие от холодного напитка бока тяжелых кружек и не мог поверить в происходящее. Четверо друзей одновременно сделали по большому глотку, перевели дух, после чего стали потихоньку потягивать квас. Они были такими счастливыми, что у меня аж сердце защемило.

Сильно защемило. До острой боли. Дикой боли.

Очнулся в попытке распахнуть пижаму на груди. Пальцы путались в пуговицах.

Мне нужен был воздух. Я задыхался.

Хорошо, что это был сон, а то Чики потерялся бы у метро, кто бы догадался его искать на Речном вокзале? А так Сережа и Маша, не дождавшись моего ответа на звонки, примчатся сюда и найдут его.

Ох как схватило! Дугой выгнулся, а вдохнуть не получается.

Рядом истерично залаял Чики.

– Фейхоа, дружок, не переживай, – из последних сил попытался я успокоить песика. – Спасибо тебе, родной, отвел меня на Речной вокзал. Теперь я туда вернусь сам, один. Наверняка там у кинотеатра «Нева», под козырьком около касс ждет меня Олька…

июль–сентябрь 2022

«Поначалу я решил, что это андроид, довольно-таки реалистичный. Каково же было мое удивление, когда подошедший протянул мне руку. Лет сто никто так не здоровался, то ли из гигиенических соображений, то ли из-за экономии чего-то там.

– Добрый день, меня зовут Вениамин. Для вас – просто Веня!

– Добрый, я немного обескуражен, – признался я, – давно не видел продавца в магазине. Тем более схожего с живым человеком.

– Раньше консультантам в торговых залах часто придавали человекоподобный вид, чтобы внушать большее доверие покупателю, – согласился Веня, – но все уже привыкли к роботам, и их перестали награждать антропоморфными качествами.

Рукопожатие и длинные, ниспадающие на плечи волосы с приличной сединой не оставили сомнений в том, что передо мной настоящий человек. В наше время тотальной рациональности это было не то чтобы непозволительной роскошью, но излишней расточительностью. Думаю, он не раз замечал укоризненные взгляды незнакомых людей, и наверняка Помощник методично упрекал его в чрезмерном потреблении шампуня и воды.

– Мало того, что я человек, так еще и владелец этого зоомагазина. Полагаю, вы – Комоновы. – Он потрепал Мишу по волосам. – В переписке вы не говорили, что приедете с таким чудесным парнишкой.

Мы и сами не планировали.

– Ну пожалуйста! – умолял Мишка.

Устоять перед его большими глазами было невозможно. Сдалась Наташа, жена:

– Милый, пусть едет с нами. Ему же выбираем подарок.

Я махнул рукой и изменил команду Помощнику:

– Семейную капсулу на троих.

Наташа пошла собирать Мишу в дорогу, а я приготовился выслушивать нравоучения Помощника. Так и есть, только вместо назойливого голоса на этот раз обошлось несколькими строчками в чате: „Спонтанное решение привело к излишнему расходованию энергии. К счастью, парная капсула получила заказ неподалеку, и ваши потери составили сто три динума[2]. Учитывайте, что вес каждого пассажира, даже ребенка, приводит к увеличению энергозатрат транспортной сети“.

Мне бы забить на эти сто три цируба[3] компенсации, но так хотелось придушить этого невидимого Помощника. Хорошо, что он еще не умеет читать мысли. Хотя кто его знает! И без того все вокруг прослушивается, просматривается и замеряется массой датчиков.

„Вес каждого пассажира…“

Ну что за вес может быть у первоклашки?

Экономия – экология, экономия – экология… Жить-то зачем, если каждый раз от чего-то отказываться? Ладно, если по мелочи, а то… Сколько лет мы потратили на получение квоты, чтобы родить ребенка. Потом эти невидимые чиновники пытались запихнуть нашу семью в маломерное жилье, хотя у нас на двоих сбережений и доходов было достаточно, чтобы позволить себе многокомнатную квартиру в приличном кондоминиуме. Нет же, они старательно капали на мозги, что стоит подумать о „скромном и уютном гнездышке“. Красиво завернутые слова, социальная реклама тоже может быть на уровне. Но мы вам не скворцы, чтобы в скворечнике на ветке жить! Я даже представить себе не могу, сколько разрешений надо получать и оплачивать тому, кто решил обзавестись собственным домом.

Прибыло такси. Его тень меняющим свои углы параллелограммом пробежала по внутренней стене нашей гостиной. Такую тень бросала цилиндрическая стеклянная колба, сверху накрытая электродвигателем с пропеллерами, а снизу – основой с колесиками, которые косолапо подтягивались вовнутрь, когда надо было дном прикрепляться к платформам.

Я смотрел сквозь панорамное окно на прозрачную на фоне ярко-синего неба капсулу и вдруг вспомнил стеклянные стаканы, дно которых было таким же квадратным. Кстати, у них были почти такие же закругленные бока. Мама любила этот набор для прохладительных напитков. Она вообще обожала собирать посуду, кухонную утварь и всякие приспособления для готовки. Например, пресс, чтобы вручную выжимать цитрусовые. Мама экспериментировала, смешивая то апельсин с грейпфрутом, то лайм с мандарином. Или измельчитель для зелени в виде кривой пилы. Им она ловко кромсала листья мяты. Все это бросала в шейкер, непонятной для меня конструкции, заливала газировкой и с озорным неистовством трясла: вверх-вниз, вправо-влево. Добавляла туда лед и оставляла на какое-то время. Домашний лимонад подавала в тех самых четырехгранных стаканах, а для желающих добавки водружала на середину стола хрустальный графин, и непременно на край его горлышка насаживала дольку апельсина. Эту дольку она выкидывала, даже когда стали экономить на каждом кусочке. Как-то я застал момент, когда Наташа взялась помогать ей убирать со стола. Наташа захватила графин и по пути сняла ломтик, но не успела донести до рта, как мама ей предложила: „Давай я тебе помою и почищу цельный апельсин“.

Мама не любила экономить. Фрукты у нее были всегда свежими, с фермерского рынка, а техника – самая крутая, последней модели. И ей было до лампочки, сколько там социальных штрафов ей начислили. Мне вот не всегда хватало смелости следовать своим желаниям и наплевать на претензии, которые Помощник выкатывает мне.

Помощник пригласил к посадке в капсулу. Наташа с Мишей уже стояли наготове. Хорошо все-таки, что мы добились заселения в этот современный дом. Не надо было возиться с лифтами. Со стыковочного балкона мы сразу же сели в аппарат. Чемодан заехал следом, лихо опрокинулся на широкий бок, но не шлепнулся, а благодаря встроенным гироскопам в последний момент мягко лег на пол. После чего его затянуло под сиденье в багажный отсек. Одновременно закрылись двери балкона и капсулы. Едва слышно над нами зажужжали пропеллеры. Присоски отпустили капсулу и такси мягко отдалилось от зеркальной стены дома метров на десять и стало вертикально снижаться.

Не успела капсула опуститься до остановки на улице, как Мишка уже подобрал на свой вкус стиль и ауру интерьера. С подачи бабушки он увлекся ретро-аниме. На самом деле моя мама хотела таким образом приблизить его к искусству японской миниатюры, и старые двухмерные мультфильмы были неким компромиссом, промежуточной точкой на этом пути. Так что в момент, когда капсула закрепилась на платфобусе[4], окна зашторились экранами, с которых на нас глядели огромные и слегка раскосые глаза. На время поездки это пространство стало вроде как нашим. Все как в рекламе: „Владеем совместно, кастомизируем под себя“.

Мишка пальцем выводил на планшете „славного пса Лэсси“. И снова бабушкины проделки. Мне она тоже подкидывала оцифровки старых кинокартин, в том числе про эту собаку. Только тот был то ли американский фильм, то ли английский, возможно даже сериал. Меня не зацепил, я всегда был спокоен к кошкам-собакам. Это мама любила живность в доме и во дворе. Меня же захватывали другого типа герои – трансформеры, которые из роботов превращаются в автомобили или самолеты. В этом мы с отцом были похожи, он тоже обожал технику, правда, больше механическую, в которой можно было покопаться. Пока был жив мой дед, они с отцом пропадали в гараже. После ухода деда папиным компаньоном стал я.

Итак, мы с Наташей и Мишей стояли в начале светлого и просторного зала, то ли торгового, то ли выставочного. Не было прилавков – да и как продавать животных из-за прилавка?

Островками были размещены имитации жилых пространств: гостиных, спален, детских и даже рабочих кабинетов. В каждой, назову их так, экспозиции обитала собака.

– Я изучил ваши ответы на наш опросник, – сказал Веня, жестом приглашая проходить дальше.

– Сами?

Если он сам общается с клиентами, так чего мне удивляться. Все мало-мальски приличные онлайн и оффлайн магазины используют программы сентиментального анализа видео и аудио ряда, чтобы вычислить, что действительно хочет покупатель, для чего изучают его голос, мимику, жесты и другие сигналы тела.

– Да, сам вычитал. У меня нет чрезмерного потока посетителей, поэтому мне не в тягость. В анкете вы сказали, что хотели бы собаку среднего размера.

– Пушистую. Ну, то есть, с длинным мехом, – опередил нас с Наташей сын.

– Так пушистую или с длинным волосом? – приподняв одну бровь, спросил его Веня.

– Как Лесси! Но мама говорит, что Лесси слишком большая для нашей квартиры.

– Миш, – извиняющимся тоном, скорее обращенным к продавцу, нежели к сыну, взялась пояснять Наташа. – Мы в магазине, где продаются собаки именно породы колли. Ты же хотел такую, вот мы и проделали такой путь.

– Это прекрасно, что молодой человек знает Лесси! А колли – это не просто порода, это группа пород, и они все разного размера. От шотландской овчарки высотой до шестидесяти шести сантиметров в холке до шелти, шетландской овчарки, ростом до тридцати пяти сантиметров.

– Давайте посмотрим ту, что поменьше, – предложила Наташа.

– Следуйте за мной.

Мы прошли половину зала, стараясь не отвлекаться на стенды, где собаки играли роль послушного домашнего питомца в типовом обывательском интерьере. Мишка каждый раз тыкал пальцем с возгласом: „Папа, мама, смотрите, какой…“ и дальше следовало слово, которое, надо заметить, точно описывало экземпляр: „…добряк, крепыш, увалень…“.

Мы остановились у комнаты, которая наверняка предназначалась для девочки-подростка. Пастельно-розовые обои с цветочным рисунком, письменный стол с короткой полочкой, заполненной тремя игрушечными собачками, коврик у белоснежной кроватки и все такое. И на коврике грациозно лежала небольшая длинношерстная собачка с миловидным выражением мордочки. Наташа растаяла.

– Перед вами шелти, – тоном экскурсовода, какие раньше работали в музеях, сказал Веня, – одна из старейших пород, кстати, в какой-то момент была на грани исчезновения.

– Миш, а этого как назовешь? – начала было Наташа и удивилась, растеряно озираясь.

Я тоже огляделся: где же сын?

– Вон он! – моментально обнаружил пропавшего хозяин магазина.

Мы втроем направились к стенду, у которого зачарованно замер Миша.

Это была реконструкция не жилой комнаты, а небольшого кафе, в стиле старинных кофеен. Вся обстановка, от стен до мебели, была из материала, по фактуре схожего с деревом. Коричневым благородным деревом. На стойке возвышался кофейный ретро-аппарат. На трех столиках, которые как бы на минутку покинули постояльцы, красовались тарелки с десертами: тирамису, мусс и что-то еще, название я не знал. И чашечки кофе. Наверняка все было бутафорским, но выглядело аппетитно.

– Это наш Макья.

Продавец показал на лежавшего под барными стульями пса, чья шерсть цвета молочного шоколада гармонировала с темным лаком барной стойки.

– Итальянская овчарка? – сделал я догадку.

Веня рассмеялся:

– Нет, но частично вы угадали. Стилизация под итальянское кафе. Кличка у него от итальянского „макья“, что означает пятно. Видите, на лбу. При его кофейном окрасе как будто бы капнули немного молока: „кофе макьято“.

– А какой он породы? – поинтересовалась Наташа.

– Тоже шелти. Но этот покрупнее той…

– Я хочу такую! – перебил его своим заявлением Миша.

И произнес он это так, что нам, родителям, стало понятно: что-то другое обсуждать не имеет смысла. Увидев нашу реакцию, то же самое уяснил и Веня.

Наступила пауза. Мы наблюдали за тем, как собака встала, потянулась, выпрямив передние лапы, бодро обежала площадку псевдокафе, обнюхивая носом ножки стульев и столов, потом остановилась в стойке. Я сразу же вспомнил немецкую овчарку, которую дед держал во дворе. Мама с ней возилась, а дед ворчал, мол, балуешь пса, а ведь он – сторожевой. Тот был красив, когда вставал в напряженную стойку, вслушиваясь в происходящее за забором.

– А можно ее подозвать? – спросил я.

– Это проекция, голографическая штуковина. – Развел руками Веня и добавил в оправдание: – Вы же сами понимаете, слишком много электроэнергии уходило бы на полноценную инсталляцию.

– То есть это… – я сделал было шаг, чтобы рукой потрогать ближайший стул, однако моя кисть попала в световое полотно голографического цилиндра. Расстроенный, я только и мог, что выдохнуть: – Мы проделали такой путь, чтобы потрогать, пощупать собаку…

– Да-да, непременно, – заверил продавец, – пойдемте в… я называю это манежем.

И я, и Наташа взяли за руки Мишу, чтобы не терялся по пути. Веня вывел нас из шоурума в соседнее помещение через малоприметную дверь.

По пути домой, пока Миша в капсуле такси продолжал рисовать своего Лесси, мы с Наташей шепотом переговаривались:

– Я читала, что можно настраивать степень необходимой заботы. Если будет отвлекать Мишу от занятий или доставлять неудобства, мы просто отключим прогулки, кормежку вместо трех раз в день снизим до одной и все такое.

– Как бы он не забросил учебу, заигравшись с этой собакой.

– Это тоже регулируется, мы можем задавать время активации, а все остальное время она вроде как будет спать на своей лежанке.

– Все-таки не понимаю, какой в собаке смысл, – пожал плечами я, – еще одна механическая игрушка, нафаршированная датчиками и процессорами.

– Она совсем как живая.

– Да там какой-нибудь искусственный интеллект, прошедший обучение по съемкам движений живых собак.

– Тс-с-с, – свободной рукой Наташа погладила мою, – не кипятись. Ну не понравится Мишке, сдадим обратно Вене или выставим в совместную собственность. Кстати, во втором случае Помощник нас похвалит, может, вернет часть динумов, отобранных за эгоистичное потребление.

– Да уж, мало того что решили дополнительное энергоемкое устройство принести в дом, так еще и поехали в другой город покупать, нет чтобы заказать в Сети, как Помощник предлагал.

– В Интернете штампованные собаки, я так не хочу. А у этого Вени уникальные экземпляры. Он берет стандартную основу, а дальше дорабатывает: и поведение, и привычки, и внешний вид. Чуть ли не вручную клеит шерстинки.

– Ну это ты приврала… а за уникальный вариант Помощник сбросит наш с тобой социальный рейтинг. Я тебе даже формулировку напомню, это будет похлеще наших велосипедов: „Нерациональное потребление и собственничество в ущерб шеринг-экономике“[5].

Манеж был размером с ангар, как большой склад. Вдоль всех стен стояли коробки – самые простые, многоразового использования. Только середина была свободной. Веня извлек из кармана свиток, развернул его в планшет и проговорил:

– Порода шелти, кличка Макья.

– Модель „Би Ди Тридцать Двадцать Один“, контейнер номер две тысячи сорок восемь дробь три, – приятным женским голосом ответило устройство.

– Включи мигалку, – скомандовал Веня.

– Активирую радиометку.

И в ту же секунду один из боксов начал подавать световые сигналы. Веня собственноручно высвободил его из-под других, принес нам и вскрыл, введя код на своих часах. Как только плавно откинулась крышка коробки, мы втроем склонились над ее содержимым. Там был свернувшийся клубком пес. Еще пару команд, которые Веня передал через наручное устройство, и кибер-животное ожило. Оно вскочило на все четыре лапы, хотя им было тесно на дне, приподняло морду и оглядело все вокруг и всех нас, после чего остановило взгляд на хозяине магазина. Тот, в свою очередь, сделал пару шагов назад и приказал:

– Макья, ко мне! Сидеть! – Собака тут же выпрыгнула из коробки, подбежала к Вене и села на задние лапы. Все движения были естественными… почти. Если бы в детстве я не видел собак во дворе у дедушки с бабушкой, я бы принял все за чистую монету, что так оно и должно быть. Но что-то – возможно, я сам себе это внушил, зная, что под искусственной шерстью скрыта собранная из различных материалов конструкция – не давало мне поверить.

– А можно его погладить? – спросил Миша.

– Да, конечно, – кивнул Веня и обратился к нам с Наташей: – Собака сейчас настроена на высший уровень дрессировки. Нормальный, то есть средненько воспитанный настоящий шелти сейчас бы принялся обнюхивать всех. Дружелюбная порода. Шелти рады человеку, готовы облизать каждого встречного, в восторге от любой игры с ними.

– Настоящий, – выхватил я слово из сказанного продавцом.

– Что, извините?

Я наклонился, погладил послушно подставившее шею четвероногое существо (ну не могу я это назвать собакой). Вспомнил, что дедушка всегда давал чужим собакам понюхать руку, и сам протянул ладонь. Макья разок лизнул ее сухим шершавым языком.

– От него не пахнет псиной, и нос не влажный, и язык тоже, – недовольно проворчал я.

– Господин Комонов, простите, но это все-таки не живая собака.

– А есть настоящие? – не сдержался я.

– Знаете что, – возмутился Веня, – я продаю высокотехнологичных питомцев, которые не нарушают природный баланс, требуют минимального заряда электроэнергии, при этом восполняют современному человеку нехватку соприкосновения с природой…»

– Пока вот столько написал, – сообщил Степа, подняв голову от экрана ноутбука.

– И чем все закончится? – спросила Люда.

До этого момента она слушала его, подперев голову ладонью. Вопрос задала, выпрямившись и опустив руку на стол.

– Я пока не знаю. В мыслях история о том, как этот отец, который был против питомца, сам загорается идеей осуществить мечту сына и делает все, чтобы завести настоящую собаку.

– Не хотел-не хотел, – заметила Люда, – а потом захотел?

– Ну да, такое вот преобразование человека, арка главного героя. Оно, конечно же, будет сопряжено с преодолением всяких трудностей, ну типа как скрыть то, что собака живая: специфичный запах, шерсть повсюду, писаньки-каканьки и все такое. Вступит в борьбу с чиновниками и…

– Не хотел-не хотел, а потом захотел, – повторила Люда.

– Ага, я придумал такой мир будущего, ну ты поняла, в котором победила всякая экологичность и бережливость. Все экономят на всем. Эта семья старается соответствовать принятым нормам, но вот то тут, то там слегка выпадает. По вине его жены. Ей хочется жить на широкую ногу. Это она развела его на большую квартиру, на крутые велосипеды в личное владение, на собаку для сына… А потом вдруг с собакой – раз! – и струхнула, остановившись на роботе. А он уперся – согласен только на живую и все.

– А при чем тут его мать, бабушка мальчика, которая любила животных, дом-двор, полный живности… которая пичкала и сына, и внука сериалом «Лесси»?

– Понял. Ты хочешь сказать, что это он изначально должен ратовать за собаку, а не жена… Не стыкуется, согласен. – Степа сморщил лоб, задумавшись, но тут же морщины разгладились: – Можно считать, что именно эти детские воспоминания и сыграли свою роль в его трансформации…

– К черту твоего героя с его трансформацией. Давай поговорим о нас.

И тут Люда хлопнула ладонью по столу.

Это произошло так неожиданно, что Степа не сразу опомнился. Он еще был погружен в мир начатой повести.

Люда встала.

– Да, это я всегда была против собаки. И да, это ты постоянно талдычишь о том, что нашим детям нужна собака.

– Люд, ты что?! Да я давно не вспоминаю эту тему…

– Ну конечно, кто это неделю тому назад втихую от меня включал деткам новый фильм про «Лесси»? – И она, как бы подражая его интонациям, передразнила: – «Ой, тут все по-современному, у мальчика сотовый телефон… Но суть осталась та же, вот уже больше восьмидесяти лет. Лесси, вернись домой!»

Степа понял, что старшая дочка всё рассказала. Эх, а ведь папина любимица! Он предпринял робкую попытку найти себе оправдание:

– Я же не виноват, что немцы сняли ремейк.

Но Люда уже не слышала его. Ей надо было выговориться:

– А теперь вот радостно читаешь мне эту свою новую книгу?! Думаешь, меня можно обмануть тем, что вроде как отец был против, а не мать… А потом все-таки роли расставил по местам, как тебе выгодней: папа – хороший, потакает деткам и любит собачек, а мама – черствая Круэлла и скупая крохоборка… Экономия, говоришь, будет в будущем? Я там апельсиновые корки буду грызть? Да у нас с тобой здесь и сейчас экономия, в нашей жизни, настоящей, а не в придуманной тобой футуристической утопии… или антиутопии. Да я рада была бы стать щедрой, завести всяких собак. Вот только, в отличие от твоих героев, у нас жилплощадь такая, что дети делят одну комнату на двоих…

Люда в слезах выбежала из комнаты.

Степа еще долго сидел у стола. Поначалу он переживал разговор с женой, не понимая, чем его текст настолько задел ее. Он же не виноват, что его книги плохо продаются, что его называют архаичным фантастом, эпигоном Брэдбери и Саймака. Ну да, его доходов еле хватает, чтобы покрывать их расходы, но не бедствуют же…

Просто нынешнему читателю, вроде как искушенному в фантастике, подавай сюжетные повороты, острые сцены с погонями, секс… Да какой тут секс, тут же мальчик и Лесси… Может, сделать из этого продавца Вени – злодея? Безумного профессора? Он уверяет, что продает искусственных собак, а на самом деле втюхивает киборгов, которые проникают в дома и… да ну, что за трэш?! Вообще-то, по задумке герой должен был найти живого колли для сына, а не искусственную замену…

И тут Степа неожиданно для самого себя подумал: а как было бы неплохо вправду иметь пса. Хотя бы искусственного. Вот сейчас можно было бы устроить «расслабуху» и снять «нервяк», поглаживая его гладкую, почти как настоящую, шерсть…

Фантастика, да и только.

август–декабрь 2022

– Стой, паразит! – крикнула Алвард вслед прошмыгнувшему мимо нее псу.

Но тот, даже не дернув ухом, помчался по улочке в сторону, противоположную той, куда уехала красная машина с Валей и Гургеном.

– И этот себе на уме, – буркнула она, с досадой махнув рукой, – каков хозяин, таков и пес. А сам-то хозяин – весь в своего отца: только дверь откроешь, его и след простыл.

Алвард не стала полностью затворять ворота, оставила щель, чтобы Котот смог вернуться во двор.

– Этот чабан[6] как-то узнает, когда его хозяин возвращается со школы, – по своему обыкновению, Алвард говорила вслух. – Валийя с Гургеном только свернут на улочку, я не успею дойти до ворот, как он тут как тут, как будто дежурит за углом.

Алвард поднялась на крыльцо. Ночью был дождь – как-никак уже конец октября, пора бы осени начинаться. Котот спал на открытой веранде, хотя его конура не протекала. Алвард готова была и сейчас пойти это проверить, но не стала. Этот пес ищет любую возможность, чтобы подобраться поближе к дому. Она достала веник, припрятанный в углу за тахтой, и стала сметать комки собачьей шерсти с дощатого пола на ступени, а оттуда – на землю.

– Линяет. К зиме готовится, паршивец, – посетовала она и обратилась к покойному мужу: – Э-э, Мушег-джан, не думали мы с тобой становиться деревенскими, ты всего лишь хотел в собственном доме жить. Вот ведь как вышло, даже пса завели. Причем, пастушьего, который должен на воле жить, а этот дуралей – тарси пэс[7] – тычется в дом.

Алвард всполоснула руки под подвешенным у крыльца рукомойником, оценила, сколько еще воды осталось в бачке и сколько собралось в тазу под ним. Потом вернулась на веранду и стала собирать со стола посуду, оставленную Валей еще с ночи. Любит та чаевничать по вечерам за телевизором. Но в голос Алвард продолжила тему с Кототом:

– Я с этим бесстыдником постоянно борюсь за территорию. Вот, – повысила она голос и показала на порог между застекленной и открытой частями веранды, – эту отвоевала, а ту уступила в итоге. Нет, я не сдавалась, просто я-то раньше ложусь, а Валийя тут со своим чаем и печеньками кормит собой комаров, и этот прчот[8] валяется ковриком у ее ног. А когда дождь или холодно, то Валийя перебирается в закрытую часть, а этот… вот ведь хитрый, хоть и зверь, растянется во весь проход. Но за порог пока не осмеливался заползать. Лежит там в дверях, голову на лапы положит и смотрит, пока хозяйка весь чайник в себя не зальет. Слушай, Мушег, она литрами чай дует. На ночь. Я диву даюсь, как она всю ночь не бегает в уборную.

Алвард сложила грязную посуду в мойку, огляделась, нет ли еще. Увидела на столе пересыпанный с вечера булгур и вспомнила, что вышла проводить Валю с Гургеном, так и не начав готовку. Думала, заглянуть в огород за зеленью. Котот отвлек, ускользнув на улицу.

– И куда тебя понесло? – громко возмутилась Алвард, на этот раз обращаясь к отсутствующей собаке. – Небось, за окрестными суками бегаешь, кобель, как отец твоего хозяина, чтоб такому отцу пусто было!

Алвард вышла во двор, натянув на домашние носки желтые резиновые сапоги. После дождя, который всю ночь барабанил, будто гвозди забивал в крышу, земля на грядках набухла.

– Ох, Котот, ладно, когда сухо – только репейник с твоей шкуры вычесывать, но сейчас же замазюкаешься, как свинья. Придется тебя, мхртвац[9] обормот, отлавливать до того, как Гурген со школы приедет. Ты перепачкаешь ему всю форму. Вы так обнимаетесь, как будто семь раз по семь дней не виделись.

Резиновые ярко-желтые сапоги увязали и чавкали в земле. Их купила для нее Валя, привезла из Еревана. Оказались удобными. Раньше-то на участок надевали поношенные и вышедшие из строя обычные сапоги, а те промокали, потому что подошва рассохлась или негодная молния не застегивалась – и как-то с этим жили.

– Гурген же упрямый, не заставишь его застегнуть верхние пуговицы куртки. Хотя и ты, Мушег, тоже любил ходить грудь нараспашку. Котот своими грязнючими лапами ему всю рубашку изгадит. Белая рубашка, Валийя в Интернете ее заказывала. Ох, замарает ее. Надо успеть перехватить Котота и загнать в его этот… как он, домик, коробка? Гурген переоденется, тогда и выпустим пса из конуры… Вот, вспомнила. Конура!

Алвард тщательно осматривала грядки. Выдернула пару сорняков. Сняла гусеницу с листа огурца. Повадились. Надо было бы средством обработать, да Валя не давала, она была против химии. А может и правильно делала. Алвард сорвала созревшие огурцы. Перешла к зелени: амем, самит, рейхан[10].

– Э-э, Мушег-джан, жаль, не видишь. Ты бы посмеялся, глядя, как этот пес, будь он рядом, принюхался бы и облизывался бы на эту зелень. Вот неправильный пес! Нет, мясо он жрет – будь здоров! Но обожает всякую траву, огурцы, яблоки. На следующий год парник поставим, будем пробовать помидоры и перец выращивать. Совсем деревенской стала! Хорошо, что Валийя возит мальчика в ереванскую школу. Парень подрастет, пусть в город переберется, нечего ему тут делать. Но только не как Арсен, его отец, который аттестат получил и рванул на заработки на север…

Алвард выпрямила спину, уперла в бок большой дуршлаг, в который набирала овощи и зелень, и задумалась, глядя на ровные грядки, которые аккуратно разбила Валя.

– Мушег-джан, ты же помнишь, как я шарахалась от этих сельских хлопот, когда мы перебрались со съемной квартиры в свой дом сюда. Ох, как мне в тягость было вести это хозяйство. Даже думать не думала, чтобы что-то у себя выращивать. А вот свалилась мне эта Валийя на голову, перекопала тут все, посадила, вот теперь я шлепаю тут в этих клоунских сапогах…

И Алвард расхохоталась. Искренне, от души, как смеется человек, когда он наедине с собой или с близким человеком. А с Мушегом за многие годы совместной жизни они стали совсем родными. Их сосватали и поженили родители: она была совсем молоденькой, а он уже лысеть начинал. Такие были времена. Поначалу ей было сложно с его взрывным характером. Потому-то они и переехали в собственный дом, чтобы сократить до минимума число соседей, с которыми он мог повздорить.

Алвард продолжала смеяться, высоко и по-старушечьи крючковато поднимая то одну ногу в желтом сапоге, то другую. Отдышавшись, продолжила разговор с покойным мужем, как будто бы он не был в курсе происходящего: хотя она каждый день докладывала ему обо всем. Правда, последние шесть лет, когда в доме появилась Валя, а потом родился Гурген, намного реже, а сейчас – только когда правнук в школе, а невестка – на работе.

– Валийя разбила грядки по книге, по «Руководству садовода», – название книги она произнесла на русском, – и без селитры и прочей химии, все натуральное. Что-то растет, а что-то – нет. Кстати, помнишь, в марте Валийя лобби[11] купила. Думаю, на базаре ей подсунули семена какого-то декоративного сорта. Либо он у нас не прижился.

Алвард приподняла пару свисающих стручков фасоли с ветви, которая обвивала грубо сколоченную из реек деревянную сетку.

– Весной посадили. Хорошо в рост пошел, очень красивые цветы дал. Много цветов было. Густо так, по всему ряду. А вот стручки уродились худющие, и бобы в них дохленькие: мелкие и суховатые. Мушег-джан, такие даже в паштет не пустить.

Алвард продолжала держать на ладони стручки и смотреть на них с жалостью.

– Вот такая йариф[12] эта Валийя, доверчивая. Только такая дура могла связаться с нашим Арсеном! Арсен же с детства был бедовым. Обрюхатил ее и привез сюда. Бросил, нате, мамикнер-татикнер[13], вам позор и развлечение. Вот и развлекаемся. Точнее, я одна развлекаюсь. Дочь наша, мать Арсена, отказалась к себе впускать неудавшуюся невестку. А я сжалилась. Ну не оставлять же на улице? Как-никак, она носила в себе нашего с тобой, Мушег, правнука.

На этих словах Алвард с дуршлагом вышла с огорода во двор и широким жестом показала на собачью будку и на детский велосипед, прислоненный к ней, как доказательства того, как она развлекается с внучатой невесткой и правнуком.

– Ее везде обводят вокруг пальца. Пошла она, самостоятельная такая, мне ничего не сказав, собаку эту покупать. Так и на птичьем рынке ее облапошили. Видите ли, слово ей понравилось, которое пройдоха-продавец выкрикивал: «кототик-кототик»[14]. Гургену шесть, значит, на тот момент она уже пять лет тут прожила, а армянский толком не выучила. Ты только представь, ай Мушег! – приехала и мне говорит, что «кототик» напомнил ей «кололак»[15]. Запомнила же, зараза такая, с чем я суп делала.

Алвард поднялась на крыльцо, держа дуршлаг в одной руке, а другой снова махнула в сторону собачей конуры:

– Она же еще самого шустрого щенка выбрала из коробки, так и сказала мне, – Алвард растянула губы, сузила глаза, сморщила нос и, передразнивая акцент и интонации невестки, выдала тонким голоском: – «Какой комочек проворнее был, тот и вытащила. Чтобы был хорошим товарищем моему Гургену, он же подвижный такой». Да уж, подвижный – дальше некуда.

Алвард разошлась не на шутку. Поставила дуршлаг в раковину на кухне, открыла кран и взялась активно промывать зелень, не переставая возмущаться. Еще больше повысила голос, словно ее невидимый собеседник не услышит из-за шума воды.

– Этот Гурген со дня рождения всех крутит. Хорошо, что ты, Мушег, не дожил до этого дня. Тьфу ты, что я говорю, совсем сдурела. Плохо, что ты рано ушел, но тебе бы не понравилось, какой тут гжаноц[16] наступает, когда этот мальчишка в доме. Он переплюнул всех наших детей и внуков, даже своего отца, Арсена. Мушег-джан, ты же помнишь младшего из внуков, Арсена? Ты ведь тогда еще вставал с постели. Так вот этот Гурген еще более несносный.

То ли от того, что она наклонялась над грядками, то ли от того, что взволнованно говорила, а может из-за смены погоды, но Алвард вдруг почувствовала головокружение. Она закрыла кран, отошла, придерживаясь за край столешницы, сделала два неуверенных шага до стола, оперлась на него, еще шаг – и грузно опустилась на табуретку, теперь уже двумя руками облокотившись на стол.

– Валийя говорит, что это – давление, – вслух объяснила Алвард. – Она купила такую штуку, чтобы мерить мне это давление. Заставила к врачу пойти. Тот сразу же закивал – да, давление, выписал таблетки, капли. Понятное дело, что он был в сговоре с аптекой на углу. Валийя же наивная, куда он направил, туда и собралась. Я ее остановила – нет, посмотрим еще в двух других аптеках. Как и говорила, в одной из тех, что подальше, они продавались упаковкой и стоили дешевле. Но я не позволила и там покупать. Сказала: «Валийя-джан, лучше в нашем поселке у Жасмин возьмем».

Алвард выпрямила спину и, забыв о том, что ей нездоровилось, опять, имитируя голос невестки, выдала фальцетом:

– «Нет, Алвард-тати[17], я не хочу в аптеку Жасмин. Она опять съязвит что-нибудь на мой счет, в прошлый раз завела пластинку, что мальчику без отца трудно расти. Как будто бы у нее трое неженатых засидевшихся сыновей, и она готова сосватать одного из них мне, матери-одиночке». Одним словом, так ничего и не купили… никаких лекарств… ладно…

Алвард встала, подошла к кухонному пеналу, медленно, стараясь не наклонять голову, достала с нижней полки большую разделочную доску и, все так же проверяя свободной рукой близость столешницы, вернулась к столу. Валя купила в дом разноцветные пластмассовые доски, целый набор в подставке. Они яркими красками и изображениями рыбы, коровы, фруктов и овощей оживили старый гарнитур. Но Алвард оставалась верна своей деревянной, которую Валя убрала в шкаф.

– Я ей ответила тогда: «Почему мать-одиночка? А как же Арсен? Он, конечно, такой-сякой негодяй, но он же отец ребенка. И в том месяце деньги перечислил, сама ходила в „Анелик“ получать». Э-э-э, Мушег-джан, я не знаю, что мне делать и что мне говорить ей. Она, конечно, апуша[18], что связалась с нашим хужаном[19], но…

Монотонная работа с ножом отвлекала от мыслей. То есть они были, но совсем о другом, например, хруст разрезаемых стебельков укропа и плотных листьев кинзы напомнил ей, что поздняя зелень всегда грубоватая, в отличие от нежной весенней. И она подумала, что Валя появилась в ее жизни, когда она, Алвард, считала себя доживающей свой век старухой. Ей порой казалось, что про нее забыли, вспоминали только от праздника до праздника, от похорон до похорон, когда собирали весь гердастан[20]. Алвард представила себя пожухлой после заморозков осенней травой. И вдруг рядом оказалась эта белобрысая девчонка. Как первая поросль, дрожащая на прохладном мартовском ветру.

Наконец, скинув нарезанные овощи и накрошенную зелень в кастрюлю, Алвард залила их еще с вечера сваренным бульоном и зажгла конфорку – по старинке, спичкой, хотя Валя купила газовую зажигалку, такую же желтую, ачк цаки[21], как сапоги.

Захотелось свежего воздуха. Головокружение прошло, и Алвард осмелилась выйти на веранду. Накинула на плечи вязаную кофту, оставив пустыми рукава. Вышла на открытую часть, облокотилась на парапет. Взгляд сразу же выхватил, что ворота не заперты на засов. Сама же оставила зазор между створками, чтобы Котот пролез, когда вернется.

– Мушег-джан… каждый раз, когда я вижу их приоткрытыми, я жду, что вот-вот появится Гурген в окровавленной рубашке. Вай ачкерс коранан[22]! Ты бы увидел, тоже бы испугался, как я. У меня и сейчас волосы биз-биз торчат[23], только вспомню, как Гурген протискивается в ворота. Обе руки заняты, он что-то к себе прижимает. И поэтому он локтями раздвигает створки. Я не пойму, что он держит. Рубашка в крови, ткань так пропиталась, что с нее капает на землю.

От этого воспоминания Алвард снова стало нехорошо. Сердце заколотилось. Она отпустила перила и попятилась, пока не почувствовала скамейку. Присела. Убедилась, что действительно сидит, устроилась поглубже и спиной прижалась к столу. Зевнула протяжно, болезненно. Не хватало воздуха. Заставила себя несколько раз глубоко вздохнуть.

– Я тебе уже раз сто эту историю рассказывала, – приподняв глаза к навесу над верандой, обратилась она к покойному мужу. – Да и про себя сколько раз прокручивала. И все равно возвращаюсь к этому дню. Эта лячарка[24] Валийя как закричит, как заорет, как заголосит. Она его увидела из окна кухни. И кинулась к сыну. Так неслась, что по пути скинула со стола тарелки. Из чешского сервиза, помнишь, мы с тобой покупали в ЦУМе, еще когда он был ЦУМом, а не «Детским миром». Ой, балда я, о чем говорю, корчи[25] этот сервиз. Но от этого грохота, когда он разбился, я еще больше перепугалась. Представляешь, я думала, что нашего мальчишку, нашего Гургенчика, ножом пырнули в живот…

Алвард сделала паузу. Откашлялась. Попыталась встать, но передумала. Она тяжело вздохнула и продолжила:

– Тогда еще своей машины не было. Валийя ее купила, когда в поселковой школе Гургена затравили, бози тха[26] называли. Валийя перевела его в ереванскую школу, заодно там преподают вторым языком русский. Но туда ехать надо. На автобусах и маршрутках долго получается. Ну, Валийя пошла на курсы в автошколу. На права сдала, самостоятельно. Шутила, что гаишники пытались клеиться, она их отшила. Потом боялась, что в отместку завалят ее на экзамене, но они не стали.

Алвард терла лоб и виски, пытаясь снять напавшую на нее сонливость. Чтобы расшевелить себя, продолжила разговор:

– Вот машину купить я ей одной не позволила. Вызвала Арама, сына Манушак, у которого мастерская в гаражах. Мушег-джан, ты их не знаешь. Попросила, чтобы этот Арам помог ей выбрать. Арам сначала кит-мрут делал[27], но потом целый месяц по выходным с ней и без нее мотался по авторынкам, пока они не купили эту красную машинку. Валийя ее называет «мой гольфик». Дура дурой, но многим нашим армянкам фору даст. Хотя, говорят, сейчас стало больше женщин за рулем.

Разговорившись, Алвард успокоилась, даже забыла, чего это она расселась на веранде. Поднялась и пошла проверять кастрюлю на плите. Увидев кухонный стол, вспомнила про чешский сервиз и незаконченную историю.

– Ой, Мушег-джан, я же про белку на досказала. Когда Валийя бросилась ему навстречу, он встал посреди двора и закричал: «Мама, там белка, не трогай ее!». И крепче сжал руки на животе. А там все в крови. Белку он в лесу нашел. Поймал ее – ты только представь, какой шустрый, что белку поймал – и решил принести домой. Чтобы не сбежала, положил к себе за пазуху, даже ниже, ближе к животу, чтобы ремень брюк придерживал. Зверек-то дикий, вырывается, царапается: своими острыми зубками и когтями она весь живот моему мальчику разодрала. Он, апуш йерос[28], терпел все это, пока не добежал до двора.

Алвард нервно наматывала завязку передника на палец. Она знала, что почем зря заново переживает происшедшее каждый раз. Поэтому снова села, но теперь за кухонный стол.

– Гурген по-русски кричал «белка, белочка». Хорошо, что Валийя любит конфеты к своему чаю. Одни из них называются «Белочка». Так что я сразу поняла, о чем речь. Выбежала во двор, сорвала первую попавшуюся тряпку с бельевой веревки и намотала на руку. Мушег-джан, это я у тебя подглядела, помнишь, как ты бешенную крысу гнал из подвала. Ты так свою руку защитил. Потом я подошла к Гургену и…

Алвард решительно встала, отодвинула стул и, грозно насупив брови, открыла рот:

– …и скомандовала: «Не двигайся, отпусти белку, я ее заберу».

Алвард сделала паузу, какая была и в тот момент, когда она нависла над правнуком.

– В кои-то веки мальчишка меня послушался. Но тут я, парав[29], сплоховала. Ты же знаешь, Мушег-джан, какие пугливые бабы бывают. Белка как цапнет меня за палец, зубками сквозь ткань. Я ойкнула и упустила ее. А эта тварь враз приземлилась на все четыре лапы и пустилась наутек. Взлетела на наш чинар[30], с него по ветке через забор и… э-э-эх!

Алвард махнула рукой, показывая, как удрала белка. Зашаркала к плите. Вот-вот суп вскипит, надо добавить специи, соль, проверить на вкус. Булгур уже должен быть в меру мягким.

– Мушег-джан, ты такого не видел! И глаза бы мои этого не видели. Весь живот исполосован. Хирург долго промывал раны Гургену, потом накладывал швы, опять что-то чистил, чем-то вонючим обрабатывал. А наш мальчик перенес все аранц ми цптун[31]. И всю дорогу домой молчал. Вот это было страшно! Он не только от боли не стонал, но и вообще не говорил. И после того, как домой приехали, не открывал рта, и остаток дня, и весь следующий день. Я уж испугалась, что он онемел. Потом мы слышали, что он по телефону говорил с одноклассником. «Бойкот нам объявил», – объяснила мне Валийя. И еще сказала, чтобы я не думала, что в чем-то виновата. Все равно лесную белку нельзя держать ни дома, ни во дворе, как бы он ни хотел своего питомца.

Алвард потушила огонь под кастрюлей, осторожно заглянула под нее, убедилась, что газ перекрыт, пламени нет, после чего отправилась на веранду ждать возвращения невестки и правнука.

– Мушег-джан, такого упрямого ребенка я еще не видела. Столько детей, внуков вырастила, ну, правнуками уже не занималась, но и без того много детей повидала. Но такого упертого еще не было! Неделю молчал, ни слова не сказал. В следующую субботу Валийя с утра уехала. Вернулась днем. Вошла в дом и крикнула: «Гурген, смотри какого Котота я тебе привезла!» У нее самой, у Валийи, были круглые от восторга глаза, у мальчика еще больше, и у этого щенка тоже. Уверена, что и у меня.

Алвард откинулась назад, чтобы через дверь заглянуть в гостиную, где на стене висели часы. Глубоко вдохнула и с шумом выдохнула.

– Мушег-джан, я так разозлилась, что даже прикрикнула на нее: «Кто тебе разрешил приносить в мой дом собаку?» Грубовато получилось, но что ты думаешь?! Она даже ухом не повела, и сказала мне: «Как можно не пустить к себе такого мохнатого кототика?» И, как будто бы меня рядом нет, предложила Гургену: «Сынуль, давай его назовем Котот». Я ей объясняла, что это глупо, что нельзя щенку давать кличку Щенок. Котот – это же щенок, медвежонок. А она заладила: «Мне как продавец показал этот неугомонный комок шерсти и сказал это слово «котот», так я сразу же поняла, вот кто будет нашим! Ну что, сынуль, назовем так?» А тот стоял, разинув рот и выпучив глаза, и теперь уже от счастья говорить не мог, только кивал.

Алвард еще раз взглянула на настенные часы в гостиной, забыв, что минуту назад уже сверялась с ними.

– Гурген стал настоящим хозяином Кототу. Другие дети тоже мечтают о домашнем питомце, а потом, как любимчик им наскучит, забрасывают. А Гурген ухаживает за своим щенком. «Это же лучше, чем белка!» – подшучивала Валийя. Но мы с ней очень переживали, как же мальчик будет справляться, когда щенок подрастет.

С чинара сорвался лист, покружил и опустился на перила. Алвард смахнула его и снова уставилась на ворота.

– Я ее тогда спросила, а что за порода? Валийя не запомнила. Я так боялась, что ей всучили блохастого двортерьера, поэтому звонила всем подряд, хотела найти ветеринара. Сказали – нужен кинолог. Тот приехал, только вошел к нам во двор, как сразу же заявил, что это метис гампра с какой-то овчаркой. Мушег, вот чего мне на старости лет не хватало, так это завести чабанского волкодава. Валийя в интернете прочла, что гампр может даже на медведя в одиночку пойти. Разве это игрушка для ребенка? Тот кинолог заверил нас, что гампры хорошо служат и как сторожевые, а к детям особо заботливы. Но мы с Валийей все равно боялись оставлять Гургена одного с собакой.

Алвард замолчала. Взгляд ее был устремлен в щель между створками ворот, но сама она ушла в свои мысли, которыми не поделилась даже с покойным мужем. Спустя довольно-таки долгое время посетовала вслух:

– Э-э-э, шан метисэ[32] стал товарищем нашему метису. Ладно, если бы наш Арсен привез бы эту русскую Валийю, сказал бы, вот выбрал. Мы что, из средневековья, что ли. Мардавари[33] сыграли бы свадьбу. Мы бы даже глаза закрыли на то, что она была в положении. Так нет же, привез, бросил и укатил обратно. Мой хайтаракутюн[34], Мушег-джан. Наша дочь тоже бросила ее, сказала, что такая невестка ей не нужна. Вот мне и пришлось взять девочку в наш дом. Как-никак, она носила нашего правнука.

Обычно Котот стоял, слегка оттопырив свои купированные уши, в конце улочки. Улочка-то всего в пять дворов с каждой стороны, поэтому, едва завидев, как машина сворачивает с дороги, он успевал добежать до дома и уже встречать Гургена во дворе. А Алвард-тати каждый раз восклицала, как же этот пес умудряется всегда влетать в ворота за минуту до прибытия внука. Бывало, что Котот возвращался домой задолго до Вали и Гургена. Бывало, что бабушка не выпускала его со двора, когда стояла плохая погода, – она была уверена, что он так меньше испачкается, хотя, по мнению Вали, все одно, он даже больше земли набирал с огорода на шерсть под брюхом.

– Котот во дворе, – решил сын после поворота на улочку, нетерпеливо оглядев ее безлюдную и бессобачную перспективу.

Когда Валя поехала покупать щенка, она была уверена, что сын наиграется с ним, как и со многими покупками, а дальше ей придется заботиться о питомце. Она была счастлива, что ошибалась. Гургенчик и Кототик стали друзьями не разлей вода. Из забавного кототика-кололака[35] получилась настоящая большая собака. Валя такую и хотела, а не какую-нибудь комнатную тявку. Котот лаял редко, но как выдавал – незнакомых вводил в трепет. Он и без лая мог встать в стойку так, что посторонние понимали: своего хозяина в обиду не даст. Котот признавал только Гургена, слушал только его, а его матери и прабабушке благосклонно позволял ухаживать за собой.

Главным для Вали стало то, что Гурген в собаке души не чаял. Как-то она сама себе призналась, что таким образом сын восполняет отсутствие мужчины в доме, отсутствие отца.

Ворота были приоткрыты. Валя не стала ждать, пока Алвард-тати их откроет, вышла из машины, сама распахнула обе створки ворот, закрепила их колышками, вернулась за руль. Заезжая во двор, отметила, что собаки нет ни на крыльце, ни в собачьей будке. Неужто Котот не вернулся во двор?

Только лишь когда заглушила двигатель, услышала его лай. Он доносился из глубины дома. Чувство тревожности не ушло, наоборот, обострилось. Что-то случилось! Сердце сжалось. Кто-то чужой проник в дом?

– Сиди в машине! – велела она сыну.

Сама же Валя бросилась в дом. Не снимая ботинок на веранде, влетела в гостиную. Алвард-тати лежала на пороге кухни. Котот стоял над ней и лаял, повернув морду к Вале. Валя опустилась на колени и заглянула бабушке в глаза. Они были открыты: левый больше, а правый наполовину, и веко мелко дрожало. Бабушка смогла поднять одну руку. Валя взяла ее в свою, а другой свободной вытащила мобильный телефон и стала набирать скорую помощь. Пока она на ломаном армянском пыталась объяснить, что произошло и куда надо ехать, Алвард безмолвно наблюдала за ней. Как только Валя дала отбой, Алвард что-то попыталась сказать. Губы кривились влево, голос был тихим и шипящим. Валя наклонилась, почти приложив ухо к губе бабушки.

– Узатин асав[36].

– Кто, Алвард-тати? – переспросила Валя.

– Са[37], – бабушка зрачками повела в сторону и добавила: – Котот.

– Чего добился?

На этот вопрос Алвард ответила уже в больнице, когда все самое страшное осталось позади.

Позади осталось то, как Валя с медсестрой и водителем пытались переложить бабушку на ручные носилки и с помощью Гургена донести до кареты скорой помощи; как Валя ждала в пустынном коридоре стационара, переписываясь с Гургеном, который остался дома один и не мог уснуть, и она разрешила ему лечь на диване в гостиной и пустить Котота на ковер рядом; как усыпленную наркозом бабушку вывезли на носилках из операционной, следом вышел хирург и сказал, что не будет сильно обнадеживать, но вроде получилось спасти; как Валя ждала пробуждения бабушки в палате, где невестке разрешили занять соседнюю кровать; и как Алвард-тати открыла глаза, оба полностью, долго приходила в себя, а потом заговорила едва слышным шепотом.

– Этот пес все-таки добился своего.

Это было продолжение разговора, начатого на полу между гостиной и кухней.

– Что вы имеете в виду, Алвард-тати, чего добился Котот? – спросила Валя.

– Он все-таки пробрался в мой дом, в мою кухню. Я проиграла.

– В кухню ему не удалось пробраться. Вы свалились прямо в дверях на кухню, не дали ему пройти дальше гостиной, – прыснула Валя, не смогла удержаться, а потом добавила: – А вообще, Алвард-джан, о чем вы думаете, у вас инсульт был, а вы о собаке?

– Я думаю о тебе и о Гургене, – не менее серьезно ответила бабушка. – Не сегодня, так завтра я вот так же свалюсь и помру, как вы будете одни? Хотя ты справишься. Но наша семья так виновата перед тобой. Эта сволочь Арсен… Был бы мой Мушег жив, он бы заставил паршивца жениться на тебе и не оставлять мальчишку сиротой. Тяжело тебе будет совсем одной.

– Алвард-тати, не надо так об Арсене. И не надо говорить о смерти. Врач сказал…

– Э-эй, что понимают доктора, – простонала бабушка, – я чувствую, что этот удар меня сильно подбил. Не знаю, смогу ли встать на ноги. А ты, Валийя-джан, не выгораживай этого подлеца Арсена.

Вале нравилось, когда эта старая женщина, которая в первую их встречу показалась ей жуткой ведьмой, Бабой-ягой, из-за своего длинного, кривого, как клюв, носа и прожигающего взгляда черных, донельзя, глаз, произносила ее имя: «Валий-й-йя».

Прожигающий взгляд. Сегодня не было того огня в глазах Алвард-тати. Он потух. И это пугало Валю. Бабушка говорила тихо, монотонно, без эмоций, хотя то, о чем она говорила, давалось ей тяжело: и физически, и душевно.

– Каким бы Арсен ни был моим любимчиком в детстве, я же насквозь его видела, какой он молегин[38], в нем всегда было что-то дикое и звериное. Если мой покойный муж, Мушег, земля ему пухом, хоть как-то мог в себе эти порывы сдерживать, то Арсен…

Бабушка обессилела. Казалось, что сделала паузу, но не стала продолжать. Зрачки из-под морщинистых, низко опущенных век грустно смотрели на Валю.

– Алвард-тати, тати-джан, – неожиданно для себя самой Валя выдала то, что тысячу раз могла открыть за эти годы, но сдерживала себя: – Арсен не подлец, он хороший. Не он отец Гургена.

– Как не он? – голосом посильнее переспросила бабушка.

– Арсен с другой девушкой из нашего общежития встречался, с моей подругой еще с детдома. За мной их бригадир ухаживал, он взрослее всех был. Мне нравилось, что их главный выбрал меня. Вот только не хотел презервативом пользоваться.

– Валийя-джан, что ты говоришь?! – Глаза Алвард расширились, веки и брови взлетели.

– Я забеременела, а он сказал, что женатый. И всё. В нашем городке сразу же все и всё узнали. Бригада заканчивала работу и уезжала на следующий объект в другой город. А я осталась бы на всеобщее посмешище.

– Валийя…

– Алвард-джан, дайте мне все рассказать, пожалуйста, – взмолилась Валя. – Арсен пришел ко мне и сказал, что он увезет меня из городка, но с одним условием: чтобы я ухаживала за его бабушкой, которая осталась одна.

– Это я, что ли? – Алвард попыталась даже привстать, подтянув под себя один локоть.

– Ага, – кивнула Валя, – он мне сказал, что сначала будет скандал, его мать и сестры меня заклюют. А потом вы меня возьмете к себе.

– Почему я?

– Потому что вы его любите… – Валя замялась, и тут же поправила себя: – С его слов, вы единственная его любили. А еще потому, что вы – сильная.

– Вот ведь паразит!

Алвард откинулась на подушку, и на ее лице появилось подобие улыбки.

– Если я сильная, зачем за мной ухаживать?

– Потому что у вас уже был первый инсульт, вы жили одна, в отдельном доме, если что – соседи не услышат, мало ли…

– С чего это он вдруг решил обо мне позаботиться?

– Арсен сказал, что все его считали пропащим, и только вы ему помогали.

– Помогала? Пару раз он сбегал от родителей, пропадал где-то, а потом являлся ко мне.

Алвард замолчала. Валя решила, что она устала или погрузилась в свои мысли, поэтому сохраняла тишину.

– Арсен тоже хотел собаку, – вдруг зашептала бабушка, – постоянно просил меня завести в нашем дворе. Но я не соглашалась. Когда Гурген стал просить собаку, я даже подумала – вот ведь от отца собачья зараза передалась…

Она закрыла глаза, чтобы отдохнуть, набраться сил, а потом продолжить. И действительно, через какое-то время добавила:

– Хорошо, что ты не послушала меня и привезла ему собаку. Котот учит Гургена любить свой дом и всегда возвращаться… в наш дом.

– Наш дом, – повторила Валя, поглаживая плечо бабушки.

– Только не давай этому псу забираться дальше веранды, – хмыкнула Алвард-тати и, широко улыбнувшись, добавила: – Пока я не вернусь.

октябрь–ноябрь 2022

– Ах ты…! – вырвалось у Игоря, хотя он обещал себе после ухода на пенсию не материться.

Ладно еще, когда во сне на ночной дороге фигню какую-нибудь себе вообразишь. А тут вот с утра пораньше на свежую голову увидеть собачью будку посреди чистого поля. И на цепи дворнягу, обычного палевого окраса. Еще вчера вечером здесь было пустое, заброшенное, местами уже заросшее всякой луговой травой поле. А тут на тебе!

Собака виновато глядела на него, человека, выпрыгнувшего из кабины грузовика.

– Да чтоб тебя! – на этот раз Игорь выругался в адрес собаки. – Каким ветром тебя сюда занесло?

Собака привстала, дружелюбно помахивая хвостом.

Игорь оглянулся на свою пасеку. Пересчитал ульи. Пригляделся к первым двум рядам: вроде бы все целы. Вернулся к невесть откуда появившейся конуре с собакой. Обошел ее по кругу, который он сам себе предусмотрительно определил, прикинув на глаз длину цепи. Увидел следы протекторов какого-то внедорожника. Они, эти следы, придерживаясь колеи, оставленной грузовиком Игоря, вели с поселковой дороги через поле сюда на пригорок.

– Нет, не ветром занесло, а каким-то хреном, – вслух заметил Игорь. – Этот хрен ночью не поленился съехать с дороги и подобраться к моей пасеке.

Собака продолжала вилять хвостом и, слегка высунув язык, поигрывать губами, как будто бы повторяя заданный вопрос.

– Вот что за хрен тебя, Джерри-островитянин, сюда притаранил, а?

Собака в ответ наклонила голову, свесив одно лохматое ухо и приподняв второе.

– Я тебя понял, Дамиан. Если бы ты смог говорить, ты бы мне объяснил, что это был за хрен.

Вслед за этим Игорь все же пригляделся получше и фыркнул:

– Ты же сука, тебе надо давать девчачьи клички. Ох, я так на лету не вспомню… Хотя нет, вспомнил, была Виола, но… там как раз кобеля так смешно назвали. А как книга сама называлась? «Дом»? Нет, «Дверь». Да ну тебя, сука… это я в буквальном смысле. Отвлекла ты меня от дел.

Времени заниматься свалившейся на голову соседкой у Игоря не было. На сегодня он поставил себе задачу осмотреть первый ряд ульев. Последние взвешивания маркированного улья показали, что взятка стала падать. Может, медосбор начал сокращаться, может, матки снизили яйцекладку, может, семьи стали готовиться к осени?

– Тебе тоже зима катит в глаза? Лето красное пропела? И решила теперь ко мне в компаньоны податься? – спросил у собаки Игорь, а потом заговорил о своем, точнее, о своих пчелах: – Август только-только перевалил за середину. И как они смекнули? По утренней росе, что ли?

Игорь разжег огонь в оставшихся с вечера углях и подвесил над ними костровой чайник. Достал из холодильного ящика, который был прикреплен с краю кузова грузовика, масло и сыр. Хлеб, завернутый в вафельное полотенце, чтобы не обветрился, хранился в следующем ящике. Работа дальнобойщиком во многом была схожа с походным бытом, многие хитрости он усвоил с тех пор.

Туристические столик и стул стояли разложенными еще с вечера.

– Странно, что их не свистнули те уроды, что тебя подбросили, – заметил Игорь. – Все же денег стоят.

Надо бы покормить собаку. Но вот стоит ли? Привяжется, будет попрошайничать, потом не отвадишь. Ясно-ясно, на это и был расчет тех, кто ее сбагрил. Чтобы он, пасечник, взял подкидыша к себе.

– За что ж тебя вытурили со двора, Каштанка? – допытывался у собаки Игорь. – Или ты сама решила уйти в бродяги? Да только я не из Бременских музыкантов, это у меня переносная пасека, а не цирк-шапито, ясно тебе?

Ох, пасека! Собаке же опасно находиться рядом с пасекой, особенно на привязи. Если что не так… к примеру, начнешь мед качать, и как бы аккуратно ни старался смахивать пчел с рамы, какие-то из них могут разлететься. А эти чертята со злости могут принять бедное животное за виноватого, и всю свою обиду на него спустить. Собака, будь она на воле, после первого же укуса удрала бы, а на цепи не увернется, сдохнет от укусов, если с десяток по разу ужалят.

– Я тут детективно подумал: это тебя, Марли, не просто выдворили за забор, а совсем решили избавиться. Будку-то с цепью тоже вывезли.

У Игоря оставалось позавчерашнее отварное мясо. Он вернулся к холодильному ящику, достал пакет и, перекидывая его из руки в руку, направился к собаке. Та, учуяв запах, мигом вскочила и кинулась навстречу. Цепь натянулась и отбросила ее немного назад. Собака восстановила равновесие, сделала осторожные шаги и остановилась, когда почувствовала натяжение на ошейнике. А Игорь встал в двух шагах от нее. Намерение бросить куски коробило его: испачкаются в траве.

– Слышь, мадам Баскервиль, не брыкайся и не кусайся, я тебе жратву несу.

Он аккуратно разорвал полиэтилен и, решительно подойдя вплотную к собаке, опустил пакет в развернутом виде на землю перед ней. Собака не стала ждать приглашения, подобрала мясо и принялась сосредоточенно жевать и грызть, время от времени подкидывая куски, чтобы удержать в пасти.

Игорь поцокал языком. Все-таки зря он покормил собаку. Этим он как бы принял ее, взял на себя ответственность. А этого делать нельзя. Собаку надо было сплавить. Вон река рядом… ох, ладно. Так можно много до чего додуматься.

– Расслабься, Муму. Герасим из меня никудышный. Слишком много болтаю и рефлексирую.

Весь день, занимаясь своими пчелами, он нет-нет да и поглядывал на собаку. Та безмятежно и доверчиво валялась на траве, подставляя августовскому, пока еще летнему, солнцу то один бок, то другой, а то и вовсе откидывалась на спину, раскинув лапы и выставив свой срам напоказ.

Когда-то маленький Игорек с отцом ходил на рыбалку. Отец ее обожал, а Игорек терпеть не мог, скука смертная была. Тогда-то он и стал читать книги. Валялся на траве, то на животе, положив книгу на землю, то на спине, пока руки не уставали держать ее на весу. Совсем как эта Кусака сейчас.

А на рыбалку его брали, потому что мать хотела, чтобы они с отцом больше общались. Да только мужику хотелось тупить в тишине и покое, уставившись на поплавок. Игорь не помнил, чтобы тот интересовался, чем там занят сын, даже голову поднять и полюбоваться окружающей природой не хотел. Поэтому по пятницам надо было не забыть взять в школьной библиотеке книгу на рыбалку, чтобы не сдохнуть от тоски.

Игорь выкладывал рамки со зрелым медом с особой осторожностью: не вспугнуть бы хозяек улья. Надо было будку перенести подальше, ну и собаку следом. Но не хотелось этого делать, а именно прикасаться к собачьему приданому. Это был бы еще один шаг к тому, чтобы взять собаку на передержку, так это называется? А Игорю ох как не хотелось иметь что-то общее с этим животным и его жилищем.

Пока он кипятил воду и ошпаривал медогонку с ножами, заставлял себя продумывать варианты, как избавиться от зверя, но ничего не надумал. Сеточную палатку для откачки меда он установил подальше от пасеки, ниже к реке. Захватив с собой заранее приготовленный бидон и все инструменты, он укрылся в палатке. Но встал так, чтобы обозревать и пасеку, и возвышающуюся за ней на холмике собачью будку. Наблюдала за ним и собака. Она привстала и, вытянув голову в его сторону, замерла.

– Молодец, Мухтарка, хорошо на стреме стояла, пока я там пчелиные сейфы грабил? – вымучил из себя шутку Игорь.

Собака, понятное дело, шутку не оценила. Она заискивающе смотрела ему в глаза и виляла хвостом.

– Я тоже проголодался, Робин-Бобин, но ни коровы, ни быка в этот раз не завезли. А до кривого мясника переться в поселок.

Мяса не осталось. На ужин Игорь поленился даже бутерброды сделать. Отламывал ломти хлеба и откусывал прямо от сырной головки. До этого срезал с нее обветрившиеся края и бросил собаке. Если первый кусок она тщательно обнюхала и лишь потом подобрала, то остальные отлавливала в воздухе, а потом энергично и аппетитно чавкала ими.

Откинувшись в раскладном кресле, Игорь наслаждался наступающим вечером. Читать не хотелось. Книга, открытая на странице с закладкой, так и осталась лежать на коленях. Менялись звуки: уходили дневные, где солировали птицы, нарастал ночной стрекот цикад. Менялись краски на небе, закатное солнце окрашивало облака, которые вдали вытянулись в очередь, совсем как фуры на пограничном контроле.

В те времена, когда Игорь зарабатывал дальнобоем, это время суток его пугало больше, чем самая темная ночь. Сумеречная трасса, даже когда включали освещение, была обманчива, а потому опасна. Разметка слабо отражала свет фар. Контуры домов и деревьев по сторонам теряли четкость. В этот момент что угодно могло привидеться: столб с провисшими проводами можно было принять за длинношеего динозавра. Ну, или наоборот.

Собака, находясь поблизости, уже дрыхла. Игорь с усилием выбрался из плотно обхватившего тело тканевого сиденья, собрал посуду и поплелся к баку, установленному у борта грузовика. Помыв тарелку, вилку, чашку – все из походного комплекта, он оглядел свое хозяйство – ульи. Наконец забрался в кабину грузовика и заблокировал двери. Потом устроился в откинутом пассажирском сиденье, натянул на себя плед и сразу же провалился в дремоту.

Солнечный луч проник через боковое окошко, просочился сквозь веки и ослепил Игоря. Пришлось открыть глаза. Досыпать уже не получалось. Он откинул плед, зевнул от души, привстал, разблокировал и открыл дверь, вывалился из кабины, отработанным движением придерживаясь за поручень. Попрыгал, чтобы размять затекшие ноги, потянулся руками вверх и в стороны, почесал бока, которые отлежал за ночь. Потом еще раз протер глаза, чтобы окончательно отогнать сон.

Сон был, как обычно, про дорогу. На этот раз сельскую. По таким редко приходилось гнать фуру. Только если не было вариантов ехать по магистралям, например, в объезд пускали из-за ремонта какого-нибудь моста. Но кто, кстати, сказал, что во сне он был за рулем своего длинномера? Может, это был нынешний фургончик-пасека?

Кстати, как там пасека? Игорь бросил взгляд на расставленные по поляне ульи. Все на месте.

Собака! Вчера тут была собака.

Он долго всматривался в склон холмика, где вчера стояла будка, около которой топталась дворняга. Ни будки, ни собаки. Но не сказать, что ни следа. Следы были. Сохранились все те, что он исследовал вчера, и добавились новые. Судя по ним, в этот раз будку забрали и унесли пешком. Отпечатки явно походной или спортивной обуви вели в другую сторону от холма – не туда, откуда на машине привезли будку и собаку.

– Да уж, это не собака, а Чеширский Кот какой-то, – вслух усмехнулся Игорь.

Ладно, проблема с собакой как возникла, так и решилась сама собой. А у него в планах было заняться инспекцией второго ряда ульев сразу после завтрака, на который намечалась яичница. Доставая сковородку и продукты, Игорь еще раз оглянулся. Хотел убедиться, что собаки точно нет.

Развел костер. Пристроил на треножнике сковородку. Пока яичница шкворчала, Игорь присел на раскладной стул. Обычно он сидел лицом к ульям, чтобы наслаждаться видом на реку: неспроста же разбил лагерь на склоне. А вчера он переставил стул, чтобы видеть собаку. Собаки не было, поэтому он вернул все на прежнее место.

– А как-то даже обидно, что тебя забрали, Белый Бим Черное ухо, – в голос признался Игорь. – Зачем только притаскивали? И что это вообще было?

День выдался жарким. Должно быть, лето решило побаловать напоследок.

Раз уж такое дело, Игорь не упустил шанс. Откопал среди сумок ту, в которой хранил плавки и банное полотенце, облезлое и списанное в пляжное. С этим добром спустился к реке. Берег был глинистым, поэтому вещички оставил повыше, на островке травы. Пару раз окунулся. Не хотелось мочить волосы, вода была не самой прозрачной, – но хоть какая-то гигиена.

С детства он ненавидел такие грязные лужи. Отец вечно таскал то на реку, то на пруды. Только раз были на озере, в котором была прозрачная вода. Долго туда ехали. На поезде пару суток. А потом на «козлике» в гору поднимались. Берег озера был каменистым: не галька, а крупные валуны. Это была первая рыбалка, за время которой Игорь не прочел ни одной книги. Он все время проводил на берегу или в воде, где бесконечно мог разглядывать мальков, клюющих носиками плиты дна, и рыбешек, снующих между обросших мхом камней.

Игорь валялся на траве ближе к берегу до тех пор, пока не подул прохладный ветерок. Только тогда он перекинул через плечо полотенце и потрусил наверх.

Но не сразу в кабину – одеваться. Перед этим остановился послушать ульи. Стоял непрерывный гул. В другой день он бы решил, что пчелы выпаривают нектар, делают мед, набрав за день много сырья. Но сегодня они проветривали свои помещения.

Убедившись, что в домиках все трудятся, Игорь направился к грузовику.

– Оп-па! Что за хрень! – воскликнул он, и задал мигом пришедший на ум вопрос: – И где ты был, Робельон?

На прежнем месте опять стояла будка и рядом с ней, вывалив на бок язык, радостно поджидала собака.

– Не, ты не Чеширский Кот, а кошка Шредингера, – погрозил собаке пальцем Игорь.

После этого, так и не одевшись, он подошел ближе и стал изучать следы на траве. Они с той же стороны огибали холм, что и утром. Понятно, что не волшебник на голубом вертолете и не Баба-яга на грузовой ступе доставили этот сюрприз Игорю. Примятые стебли, процарапанная бороздка и отпечатки подошв доказывали, что конуру туда и обратно волокли люди. Придурки, короче.

Он натягивал майку, не переставая ругаться. Прыгал, не попав во вторую штанину джинсов, и матерился еще громче. Собака спокойно наблюдала за этим танцем, не шарахаясь от его размахиваний и ничуть не стесняясь крепких выражений.

Она залилась лаем, когда Игорь отходил, успел сделать всего несколько шагов. До этого он запер кабину, накрыл брезентом ящики, коробки и канистры в кузове и, прихватив с собой газовый баллончик, отправился было на поиски придурков.

Собака залаяла впервые за то время, что оказалась рядом. Он обернулся, она замолчала. Вытянула морду, оскалилась, показав клыки, и застыла. Даже хвост был неподвижен. Игорь выждал секунд десять и крикнул ей в ответ:

– Во-во, охраняй участок, Белый Клык!

Он обошел холм, вышел на луг. Невысокая трава, по которой волочили будку, была замята в обе стороны широкой полосой, и она привела к лесу. Здесь была вытоптана целая площадка. А вот дальше между деревьев петляли только отпечатки подошв. Тут пришлось поработать следопытом.

Игорь вышел на широкую поляну, за которой начинался спуск к реке. В центре поляны была разбита большая палатка, на четверых как минимум. Никого поблизости не было ни видно, ни слышно. На всякий случай он заглянул в палатку, приспустив молнию на шторке. Внутри было пусто, то есть всякого барахла навалом, но вот обитателей не было. У входа стояла сложенная табуретка. Игорь раздвинул и закрепил ее ножки, перенес на пару шагов в сторону и сел лицом к реке.

Долго ждать не пришлось. Скоро послышались мужские голоса. Они медленно приближались. Наконец сначала показались кончики удочек, а потом и трое мужчин, которые их несли. Ах ты зараза, рыбаки! – Игорь ненавидел это дело с детства, с тех пор как отец таскал с собой, когда надо и не надо. Так что с самого начала он настроился против этой троицы.

Двое были постарше: один с седой шевелюрой, а второй – лысый, а третий сильно моложе их. Они были увлечены разговором. Молодой восторженно делился:

– …я предпочитаю все-таки японский спиннинг, у него живой кончик, прямо в руку отдает, когда касаются приманки. Правда, нужен еще малорастяжный плетеный шнур, чтобы не пропустить даже самую… как бы так выразиться… деликатную поклевку.

– Позер вы, дорогой наш аспирант, – махнул лысый.

И тут они заметили незнакомца.

У Игоря в этот момент пронеслась мысль: как вести разговор с ними? От одного вида их рыбацких причиндалов ему хотелось вернуться в шоферской образ, и перво-наперво ввернуть что-нибудь крепкое двухэтажное. Но, присмотревшись к их откровенно туристическому прикиду, сдобренному очками на носу у каждого из троих, он все-таки остался пасечником.

– Приветствую! – встал им навстречу Игорь. – Вижу, хоть и не загарпунили Моби Дика, но все же улов неплохой.

И он кивнул на садок, который в две руки несли лысый и молодой.

– Добрый день, – первым откликнулся седой. – Прекрасное начало для интеллектуального разговора!

Седой бережно опустил на траву рыболовные принадлежности. Вытер ладони о штаны и, церемонно сняв широкополую шляпу цвета хаки, протянул правую руку:

– Андрей.

Готовясь тоже предложить рукопожатие, но придержав движение, в разговор вступил лысый:

– Андрей Георгиевич, профессор, доктор философских наук, декан…

– Полно, коллега, – со смехом остановил его седой.

Если бы он этого не сделал, Игорь подал бы руку лысому, уверенный, что тот назвал себя. Теперь догадался, что это он про седого докладывал.

– Алексей. – На этот раз лысый представился сам.

– Ну тогда уж Алексей Витальевич, доцент, тоже доктор наук, – поправил седой, – а это наш талантливый преемник, Николай. Пока что аспирант, но уже кандидат наук и многообещающий ученый.

– А меня называйте просто Игорь. Я всего лишь пасечник.

На этих словах новые знакомые замерли, остолбенели, потеряли дар речи.

– Вы насчет собаки? – первым опомнился лысый.

– Да, собаки с будкой, – уточнил Игорь.

Трое рыбаков с учеными степенями обменялись взглядами и… расхохотались. Нет, это был не интеллигентный смех и не академический хохот, а конское ржание, с гоготанием и подвыванием. Игорь недоуменно смотрел на все это безобразие, ожидая, что вот-вот профессор, доцент и их аспирант свалятся на траву от смеха.

Но седой сумел взять себя в руки. Шмыгая носом, вытирая тыльной стороной ладони слезы, а внутренней стирая пот со лба, он начал с оправдания:

– Мы давеча слегка перебрали…

И опять мужчины согнулись пополам, не в силах сдержать приступы смеха.

Игорь сел обратно на складной стул и терпеливо ждал, пока они выдавят из себя последние смешки, отдышаться, и профессор продолжит:

– Признаться, я соврал. Мы не слегка, а очень даже хорошо приняли на грудь. Давненько мы так… как мои студенты говорят… не отрывались. Для связности истории надо еще заметить, что по пути сюда Коля первым заметил пасеку, видимо вашу. С грузовиком, верно?

Игорь кивнул.

– Когда мы уже прикончили пару или тройку бутылок водки, Алексей предложил перейти к чаепитию с десертом, зная, что я из числа великих поклонников этого напитка.

Чтобы Игорь не перепутал, о каком напитке идет речь, доцент с готовностью подтвердил:

– На кафедре мы с утра и до вечера завариваем чай для Андрея Георгиевича. Ну я и предложил сообразить чай с медом.

– А при чем тут собака? – Игорь терял терпение.

– Ну так в темноте да навеселе мы не разобрались… собирались забрать первый попавшийся нам улей, – как само собой разумеющееся, объяснил доцент.

– Целый улей для ложки меда в чай? – не смог удержаться Игорь.

– Так мы же работники высоко умственного труда, – усмехнулся профессор. – Мы резонно – на тот момент и в том состоянии – предположили, что разбирать улей и копаться в нем в темноте было бы нецелесообразно и даже опасно, мы бы разбудили бедных пчелок, они и нас покусали бы, и вас, хозяина, разбудили бы – если вы где-то рядом там спали. А так на своей поляне под освещением нашего аккумулятора аккуратно открыли бы домик, филигранно извлекли медовые соты, чтобы жильцов улья и вас не побеспокоить.

– Идиоты! – пробурчал себе под нос дальнобойщик, но в голос вопрос задал пчеловод: – Вы что, улей от собачьей будки не смогли отличить?

– Положа руку на сердце, – и профессор прикоснулся ладонью левой стороны груди, – я никогда в жизни близко не видел улья. Да, в общем-то, и собачьей конуры тоже.

– Я-то видел, – признался доцент, – и не раз. Но вчера ночью я туго соображал. Можно сказать, что после третьей бутылки водки совсем не соображал.

Молодой человек, на котором задержался изумленный взгляд Игоря, только плечами пожал: мол, с меня, с аспиранта, спрос и того меньше.

– Ладно, вы тягали домик этот, но собаку-то не могли не заметить? – развел руками Игорь.

– Заметили, конечно. Привязалась, как репейник, шла за нами, отгоняли, а она – ни в какую. Ну, думали, верный охранник, запоминает, куда овцу… – На этом слове доцент сделал жест двумя пальцами на каждой руке, мол, в кавычках. – уносят из стада.

– Какую овцу, т-твою душу… – Игорь уже не мог сдерживать свою шоферскую натуру.

– Ну это я образно, – извиняющим тоном уточнил доцент.

– Будку мы с трудом донесли до леса и там сдались, – вернулся к истории профессор. – Если по траве еще как-то справлялись тянуть и толкать, то дальше выбились из сил. Решили оставить на утро.

– Ну, все понятно, – хмыкнул Игорь, не зная, сердится ли он.

– Утро у нас пришлось на полдень, – тем не менее решил завершить рассказ профессор, – пока протрезвели, опохмелились, не сразу вспомнили, что мы натворили накануне. Словом, когда мы вышли из леса на опушку, видим: вместо улья стоит будка, а рядом на цепи собака сидит и ошалелыми глазами встречает нас.

– А какими офигевшими, другого слова не подберу, глазами мы на это чудо уставились! – дополнил доцент.

Наступила очередь Игоря закатиться смехом – позаботившись о том, чтобы не свалиться с хлипкого стульчика.

Собака издали заметила Игоря, вскочила и терпеливо, без лая ждала. Только хвост выдавал радость.

В разговоре профессор сделал предположение, что собака глухонемая, потому что ни ночью, когда академическая банда выкрала ее, прикованную цепью к будке, ни днем, когда они ее возвращали, она ни разу не гавкнула. Когда Игорь рассказал, что она один раз открыла пасть, провожая его лаем, профессор задумчиво заметил:

– Надо же, и среди четвероногих встречаются флегматики. Возможно, она идеально подходит вам, если вы говорите, что пчелы не любят резкие движения.

– Нет-нет, я не возьму собаку, я всю жизнь предпочитал быть один и очень ценю свое одиночество и независимость, – ответил тогда Игорь.

– Ну так это она от вас зависит, а не вы от нее, – возразил профессор.

– Меня на это не поймать, женщины тоже так говорили: вроде как они не посягают на мою свободу, вроде как я буду все решать… Не-не, любая привязанность – это цепь. Не хочу быть, как эта собака, на цепи. Подлиннее или покороче, а цепь остается цепью. Будь это будка или дом, будь это подруга или, упаси боже, жена, будь это…

– Будь это кто? – доцент не дал умолчать.

– Будь это отец, – с вызовом ответил Игорь. – Кстати, из-за него я ненавижу рыбаков.

– Вот оно как?! – удивился профессор, а потом поинтересовался: – Профессиональных рыбаков или таких же, как мы, любителей в том числе?

– Всех.

– Я слишком далек от психологии, поэтому не буду расспрашивать, – тихо сказал профессор и доверительно добавил: – Но если вы хотите, я готов выслушать все ваши претензии к рыбакам. А вы, если будет уместно спросить, всегда были пчеловодом?

– Нет, пасеку я завел лет пять тому назад, когда вышел на пенсию.

Видя, что Игорь ответил на прямой вопрос профессора, проигнорировав косвенно заданный второй вопрос, доцент озвучил его:

– А до этого чем занимались?

– Водил большегрузные автомобили и автопоезда, – переняв их стиль речи, развернуто ответил Игорь.

– Ого, неожиданно! – воскликнул доцент.

– Надо понимать, что оставшийся с былых времен грузовик приспособили под мобильную пасеку, – сделал предположение профессор.

– Нет, грузовик покупал вместе с передвижной пасекой.

– И всю жизнь были водителем? – выяснял дальше доцент.

– Всю. На срочной службе выучился на водителя-механика колесной техники.

– Интересно, как военно-учетная специальность стала… – хотел было очередное умозаключение сделать профессор.

– Я сам напросился, – перебил его Игорь. – Уговорил комиссию. Я мечтал стать дальнобойщиком.

– Это как каждый мальчишка мечтает стать пожарным или космонавтом?

– Нет, это как мечтать стать китобоем. Даже слова звучат похоже: китобой и дальнобой.

– Китобой! – повторил профессор, пробуя слово на звучание в поисках нового смысла. – Моби Дик, помните? С его упоминания началось наше знакомство.

– Да, Моби Дик. Мне хотелось ловить рыбу не так, как отец – не в тихих заводях или излучинах, а на большой воде.

Игорь подошел к собаке и сердито сказал ей:

– Из-за тебя потратил время на каких-то чудиков. Даже не понимаю, с чего это я пустился в откровения с ними.

Надо было что-то делать с собакой. Игорь подошел еще ближе и протянул руку. Собака обнюхала ее. Удостоверившись, что она не будет кусаться, он взялся за ошейник. Цепь крепилась к ней обычным карабином. Мужчина отомкнул его.

– Гуляй, Белль. – Свои слова он сопроводил жестом, щедро указывающим на просторы вокруг.

Собака отошла на несколько метров, но не сбежала. Она стала метаться, сначала кругами, потом маятником, наконец пристроилась, поджала зад и… наложила слоновью кучу.

– Ох, бедняга, ты столько терпела, чтобы не насрать под собой, под моим носом… – с уважением пожалел собаку Игорь. – Да уж, может быть, профессор был прав, когда сказал, что ты не просто дворняга, а представительница благородной породы… как же он ее назвал?

Он оставил собаку наслаждаться волей, а сам пошел заниматься ульями. Натянул на себя комбинезон, нахлобучил шляпу, опустил с ее полей на плечи нейлоновую сетку. Интересно, а существуют такие же защитные костюмы для собак?

Кстати, а куда делась собака? Удрала? Вот и ладненько. Было бы хорошо, чтобы она добежала до какого-нибудь супермаркета «Уинн-Дикси», где для нее нашлась бы сердобольная хозяйка.

Ан нет, вон она, разлеглась под грузовиком в тени. Носом к нему. По-приятельски махнув ей, Игорь принялся за очередной домик.

Но в уме прокручивал недавний разговор с философами.

– А если ее вам подбросили, откуда вы знаете, что ее Душенькой кличут? – полюбопытствовал доцент.

– Я не знаю, как ее зовут. Так звали собаку Карела Чапека. А я просто подкидываю ей клички собак из разных книг. Каждый раз новую, какая придет на память, – ответил Игорь. Подумал минутку и дополнил: – Ладно, признаюсь: не то чтобы прямо приходит на память, но я сейчас вспоминаю все книги, которые читал о собаках. Вот и лезут клички на язык.

– Будь я все-таки психологом, – начал со смешком профессор, – я бы предположил, что таким образом вы не хотите привязываться к собаке, поскольку, дав ей одно конкретное имя, вы бы тем самым стали бы ответственным за нее.

– Найду того хрена, который подбросил собаку, и верну ее вместе с будкой, ответственностью и кличкой, какая была, – заявил Игорь. – А может, и не было никакой клички? Кто будет заморачиваться дворнягой? Было что-нибудь дурацкое, типа Булька…

– А мне в спокойствии этого найденыша… – начал профессор.

– Не найденыш, а подкидыш, – поправил Игорь.

– Как вам угодно… но в нем я вижу что-то аристократическое, дворцовое, а не плебейское, дворовое. Неспроста он попал к вам, к начитанному пасечнику-дальнобойщику. Если уж на то пошло, я бы дал ему имя нарицательное, но все же благородное. Как насчет Монгрел?

– Это сука.

– Ну тогда Монгрела.

Вот, Игорь вспомнил! Слово было «монгрел». Пока снова не забыл, надо выяснить. Он задвинул раму обратно в фальцы, прикрыл крышку улья и поспешил отойти на безопасное расстояние от пасеки. Встал, подождал, проверил, что рядом не жужжит недовольная пчела, только после этого откинул сетку, полез в карман и вытащил мобильный телефон. Поиск в Википедии выдал страницу на английском «Mongrel», русский вариант которой звучал как «Беспородная собака (дворняга, дворняжка)».

– Профессор хренов, – выругался Игорь. – Ведь заронил же слово «монгрел» мне в мозг!

Профессор еще что-то неизвестное упоминал. У Игоря отличная память, его мозг сразу же воспроизвел фрагмент разговора:

– Дорогой мой Игорь, я не советую вам искать хозяина собаки. Он уже один раз предал ее, едва ли он заберет бедняжку обратно, а взяв под вашим давлением, наверняка попытается подбросить другим.

– Андрей Георгиевич, я еще и еще раз повторяю вам: собаке находиться рядом с пасекой смертельно опасно.

– Мне кажется, что это не просто собака, а Доктор Зельц, которую судьба прислала спасти вас от одиночества. – И профессор помотал головой, как бы отказываясь слушать возражения Игоря.

Кто такой Зельц? Игорь задал еще один поиск в Интернете. Надо же, нашлась книга, которую он не читал: «Тимбукту». Только собаку звали не Доктор Зельц, а Мистер Зельц. Наверняка профессор знал это, он не ошибся, а намеренно переиначил.

Игорь снял шляпу – в ней было жарко. Задал новый поиск и стал листать страницы.

– Энцо, Марли, Лу, Лесси, – вслух перечислил он клички собак, героев книг и фильмов, которые находил в результатах запроса. – Эй, слышишь?

Собака, поняв, что ее зовут, встала и подошла, даже не удивляясь, что ее больше не сдерживает длина цепи.

– Тут еще на целую джамбо-фуру кликух для тебя. Достаточно, пока не найдем тебе нового хозяина. Нашел даже пса, у которого была серия имен, и нормально. Послушай: Бейли, Тино, Рокси… – так его подружку звали. Дальше: Вафля, Бадди… И всякая такая хрень!

Весь день Игорь пытался не замечать собаку. Копался в ульях. Залез в кузов грузовика наводить там порядок. Потом ковырялся в кабине, перетряхнул все, что там завалялось. Стало вечереть, без электрического света нечего было делать внутри. Да и снаружи тоже. То самое сумеречное время, которое он терпеть не мог. Надо было сворачивать бурную деятельность.

Только он спрыгнул с подножки на траву, как собака подбежала и села рядом, преданно глядя в глаза. Нет, это не преданно, это заискивающе: жрать ей охота. Самому Игорю тоже не помешало бы подкрепиться, забыл про завтрак и обед.

Вдруг собака отвернулась и выдала один короткий лай в сторону леса. Игорь всматривался туда, но ничего не видел, пока из-за холма не появились профессор и его куцая свита.

Когда они приблизились, он разглядел у аспиранта связку рыбы, а у доцента – пакеты, наверняка со съестным. Профессор в одной руке держал бутылку, а в другой – заварной чайник.

– Добрый вечер, Игорь! – Он склонил голову, а потом подмигнул собаке: – Приветствую вас, Монгрела! Надеюсь, что вы не будете против совместного ужина с последующим чаепитием. Я помню, что вы, Игорь, не одобряете спиртное. Подозреваю, что история тянется к вашим взаимоотношениям с отцом, но давайте объявим вечер свободным от психоанализа. Это бутылка превосходного коньяка, который мы как лекарство будем капать в чай. Уверен, что он будет отлично сочетаться с вашим медом.

После такой речи Игорю ничего не оставалось, как пригласить гостей за столик, а самому пойти искать бревно, чтобы всех рассадить.

– Ученые учеными, а свои раскладные стулья не догадались притащить, – пробурчал он.

– Коля, будьте добры, сбегайте за ними, – попросил профессор.

– Не надо, я сделаю, – вызвался доцент. – Коля сегодня и так набегался по окрестным деревням.

Доцент ушел, а профессор пояснил:

– Мы направили Николая с заданием расспросить местных, не знают ли они чего про вашу Монгрелу.

– Она не моя, – без раздражения, но твердо высказал Игорь.

– Коля, доложи о своих исследованиях.

Аспирант встал перед Игорем, откашлялся и отчитался:

– Вон в том селе был продан дом. Во дворе обитала самая молчаливая собака, какую соседи когда-либо встречали. Слышали, что новый хозяин потребовал убрать собаку. Старый хозяин не хотел забирать с собой. То есть не совсем старый… Мне рассказали, что старый хозяин умер – как раз соседи об этом узнали, потому что собака стала лаять. Его сын продавал дом, вот он и отказался от нее, – молодой человек показал на собаку.

Он прочистил горло и продолжил:

– Агент предлагал соседям забрать собаку. Никто не захотел. И он, судя по всему, подбросил ее вам. Я нашел телефон этого агента, но он не стал со мной говорить. «Если вам псина не нужна, оставьте ее там в поле подыхать», – вот и все, чего я от него добился. Видимо, надо обращаться в уполномоченные органы власти.

– Не буду я никуда обращаться. Если собака никому не нужна, значит, из дворовой станет бродячей. Я ее спустил с цепи, пусть гуляет на воле, – констатировал Игорь.

Чтобы показать, что тема закрыта, Игорь принялся накрывать на стол то, что у него было в запасах. Профессор извлек из пакета все, что они принесли. Походный столик не был рассчитан на такое количество народа. Игорь спустил с борта грузовика ящик, поставил его рядом как дополнительный столик. Разжег огонь, подвесил чайник, наполнив его водой из бака.

Вернулся доцент со стульями и палкой колбасы, которой небрежно отсалютовал товарищам и прокомментировал:

– Монгрелу побаловать на ужин.

– Может, возьмете собаку себе? – предложил Игорь, поочередно посмотрев на доцента, профессора и аспиранта. – Будет у вас своя Монморанси.

– Кто будет? – переспросил доцент.

– «Трое в лодке, не считая собаки», – пояснил профессор. – Увы, у нас нет плота, и послезавтра возвращаться в город, в свои квартиры, к женам и детям. А на нашу кафедру с хвостами пускают только студентов.

Снова солнечный луч забрался в кабину через боковое окошко. Ослепленный его ярким светом, Игорь с усилием разомкнул веки. Голова трещала. Профессор с доцентом все-таки напоили его вечером. Поначалу был чай с капелькой коньяка для аромата, а потом просто коньяк, слегка разбавленный чаем. Игорю, который и в молодости очень редко мог позволить себе алкоголь, а в последние лет двадцать и на дух его не переносил, этого было достаточно, чтобы отрубиться.

Даже привычное движение дернуть за ручку, чтобы открыть дверь, далось с трудом. Забыл заблокировать двери, кстати. Координация хромала, поэтому Игорь осторожно, проверяя ступеньки, спустился из кабины на землю.

Обошел нос грузовика, чтобы осмотреть ульи. Все на месте. Он обернулся. Будка, сбитая из линялых досок, цепь, змеящаяся по залысине в траве. Собаки не было. Ушла бродить. Главное, чтобы потом не вернулась Летучим Голландцем.

После вчерашнего во рту у Игоря все одновременно и слиплось, и рассохлось. Хотелось пить.

Неужели собака сбежала? Или убежала? Да какая разница.

Игорь посмотрел на бак, надо бы дойти до него. Вместо этого он обошел будку. Потом доковылял до ульев, посмотрел между их рядами.

Ладно, чего ее искать – собака ушла. На всякий случай осмотреть вокруг… Но сначала он попьет воды. Игорь потащился мимо грузовика, в кузове которого стоял бак с водой. Он бросил взгляд за конуру – вдруг за ней притаилась новая знакомая? Потом направился к вершине холма. Оттуда, жмурясь от слишком яркого для похмельного утра солнца, оглядел поле до гравийной дороги, луг до леса и склон до берега реки.

Нет, если собака решила уйти, то едва ли она остановилась бы где-то на открытом месте. Скорее всего, вернулась в свой поселок. Крайние дома и отсюда видать.

Когда мать слегла, отцу пришлось взять Игорька к себе. В отцовской комнате в фабричном общежитии было пусто. В роли поплавка тут был телевизор. Отец, когда бывал дома, утыкался взглядом в него. Тоскливо было, как на рыбалке. Еще хуже, даже книг не было. Отец заговорил только раз, чтобы сообщить: «Твоя мать умерла, будешь в интернате жить».

– Понятно, после смерти матери вам тяжело сойтись с кем-либо, вы боитесь потерять, – размышлял вчера профессор, когда Игорь, которого развезло от алкоголя, рассказал свою историю. – И вы подспудно повторяете ошибку своего отца.

– Вы, профессор, точно по философии, а не по психоанализу? – хмыкнул Игорь.

– Еще пару пасечников с пчелами в голове мне попадутся – и переквалифицируюсь, – парировал тот. – А пока все же возьму на себя смелость дать вам совет: вы столько лет жили в одиночестве, в кабинах грузовиков, что пора уже выйти наружу… как говорят коллеги, out of the closet…

Надо бы попить воды и пойти искать собаку. А то получалось так, что он, Игорь, повел себя с ней так же хреново, как в свое время…

Как в свое время обошелся с ним отец.

Игорь, сдерживая шаг на спуске, возвращался к грузовику. По пути заметил чайник. Тот лежал на земле около кострища. Игорь поднял его: что-то еще плескалось там на дне. Он сделал глоток прямо из носика. И в этот момент почувствовал на себе взгляд. Обернулся.

Из-под переднего бампера грузовика поблескивали глаза. Собака вылезла, сначала потянула передние лапы, опустив морду к земле, потом задние, выгнув спину дугой, моргнула и подняла взгляд на Игоря.

– Доброе утро, Монгрела! – Игорь постарался придать голосу строгости. – Ну и видок у тебя, старушка! Видать, тоже перебрала вчера! Небось втихую колбасу запивала коньяком? Пошли завтракать.

Голова плыла, слегка подташнивало, но ему стало так хорошо.

Завтракать вдвоем – такое было только при маме.

январь–март 2023

Отец сразу почувствовал опасность. Прервал шуточный спор, который они затеяли на парковке, затолкал ничего не понимающую дочь на заднее сиденье внедорожника и захлопнул дверь.

Она хотела было возмутиться, но по лицу отца поняла, что лучше не стоит.

Стекла в машине были тонированными, а свет от уличных фонарей слишком тусклым, поэтому она не могла понять, что за существо приближается к ним. Рослое, звероподобное, с высокими колючими ушами.

Ей стало страшно. Она сползла вниз, под переднее сиденье.

Снаружи существо спросило у отца:

– Судья Кулагин?

– Да, – подтвердил отец. – Что за маскарад?

– Я по твою душу. Пора ее взвесить. Не только тебе судить других.

Раздался хлопок. Что-то ударилось о дверь машины и свалилось на землю.

Девочка догадалась, что это не «что-то», а папа.

Стало тихо.

У нее сжалось сердце. Ее всю колотило.

Снаружи ничего не происходило. Это пугало еще больше.

Что там с папой? Ей выходить из машины или ждать внутри?

Вдруг резко открылась водительская дверь. Она закричала.

В пассажирском окне напротив девочка увидела отражение маски собаки – острые уши, острый нос. Сквозь узкие прорези в маске на нее смотрели глаза, похожие на человеческие.

– Я не за тобой приходил… пока что, – прошептало нечто и закрыло дверь.

Сергей припарковал машину, перешел улицу и сразу же заприметил и мощного добермана, и стройную девушку в плаще. Она стояла в той самой точке Семимостья, откуда были видны сразу семь петербургских мостов.

Здоровенный пес возлежал на парапете, подобрав под себя задние лапы и вытянув передние. Словно статуи сфинксов на Университетской набережной. Но те сфинксы были из серого известняка, а у этого гладкая короткая шерсть отливала черным мрамором.

Фигура девушки тоже казалась окаменевшей из-за длинного черного кожаного плаща. И пусть плащ был совсем не по погоде в это теплое июньское утро, но смотрелся стиль– но.

Рисунок, размытый под ярким солнцем: Никольский морской собор, мосты и набережные на пересечении каналов. А поверх такой воздушной акварели угольным карандашом тонко начертаны силуэты девушки и собаки.

– Красавец! – с восхищения начал разговор Сергей, подойдя и встав рядом.

– Да, Питер – красавец, – согласилась девушка.

Она продолжала смотреть в перспективу Крюкова канала.

– Я про вашего добермана, – пояснил Сергей.

– А-а!

– Как он величественно и невозмутимо возлежит на этом граните. Я решил было, что в Петербурге прибавился еще один сфинкс, – пошутил Сергей, сам себя удивив красноречием.

Но реакция оказалась не той, что он ожидал.

– Сфинкс?! – усмехнулась девушка. – Вы сказали «сфинкс»? Почти угадали. Его зовут Инпу, в честь древнеегипетского бога!

– Ого!

Сергей еще и присвистнул. Девушка решила, что он удивился кличке. Но его поразило не это – за годы работы кинологом и не такого наслушался, а ее непростая внешность.

Голубые глаза были обведены черным контуром. На губы густым слоем нанесена черная помада. Выкрашенные в цвет вороньего крыла волосы гладко ниспадали на плечи. Худое продолговатое лицо еще больше вытягивали сережки в форме креста с петлей сверху.

Девушка была одета во все черное: высокие ботинки-берцы с частой шнуровкой, кожаные брюки, обтягивающие тонкие и длинные ноги, облегающая майка с причудливым изображением глаза с завитушками, и поверх всего – тот самый кожаный плащ.

– Ксения, верно? – решил удостовериться он.

– Верно, это я, – подтвердила она. – А вы, должно быть, Сергей?

– Он самый.

Сергей вдруг поймал на себе взгляд пса и посмотрел в ответ тому в глаза. По спине у него пробежала дрожь, от пса действительно веяло холодным камнем. Сергей же вспомнил теплый шерстяной запах, который окутывал их двор, и собачий питомник по соседству, где работал отец.

Учительница представила Ксюшу классу и показала ей на выбор одно из двух свободных мест: рядом с толстым мальчиком или с девочкой во всем черном. Первый глуповато улыбался, поэтому Ксюша выбрала вторую, молчаливую на вид.

Но стоило Ксюше сесть, а учительнице вернуться к доске, как новая соседка по парте тут же шепнула:

– Ты из какого города переехала?

– Я из Москвы. Мы только район сменили.

– А почему?

Ксюша оказалась не готова к такому допросу. Не станет же она говорить незнакомой девочке, что после убийства отца мама захотела избавиться от всего, что навевало болезненные воспоминания. Но и придумывать что-то Ксюше не хотелось.

– Пришлось, – сказала она. – Мы потеряли папу.

Соседка понимающе покивала, а потом тихим доверительным голосом сообщила:

– Я сама не переживала утрату близкого человека, но мне кажется, я знаю, что ты чувствуешь.

Ксюша вопросительно посмотрела на новоиспеченную одноклассницу. Ну и фразу она выдала: «Не переживала утрату близкого человека».

– Я – гот, – в доказательство способности сочувствовать пояснила девочка.

– Кто? – переспросила Ксюша.

А сама в этот момент поглядывала на учительницу: ой как не хотелось в первый же день на первом же уроке получить замечание за болтовню.

– Гот. Готы. Слышала про такое движение?

– Нет, наверное, – извиняющимся тоном призналась Ксюша.

– Мы, готы, живем очень близко к царству скорби, но мы не скорбим. Мы можем наслаждаться позитивными эмоциями, но вдохновенье мы черпаем из депрессии, отчаянья и душевной боли…

– Лариса, оставь Ксению в покое! – скомандовала учительница. – Лучше помоги мне раздать тетради.

Лариса, спеша выполнить поручение, вскочила из-за парты и случайно смахнула с полочки под столешницей колоду карт. Они рассыпались по полу. Ксюша наклонилась собрать. Карты были размером с обычные игральные. На них были реалистично изображены фантастические существа в золотых и серебристых нарядах на черном бархатном фоне. С одной из них на Ксюшу взирала собачья голова, водруженная на человеческие плечи. Остроконечные уши будто протыкали рамку. Точь-в-точь такие, какие были на маске убийцы ее отца.

– Что это? – спросила Ксюша у Ларисы, когда та вернулась за парту.

– Настолочка. «Загробный мир Египта».

– Я про это, – Ксюша ткнула на карту с собачьей головой на человеческих плечах.

– Ролевые карточки всяких обитателей…

– Я хочу узнать, кто это такой. Вот именно этот.

Ксюша старалась держать себя в руках, но ее трясло, почти так же, как в папиной машине, когда стало тихо после выстрела.

– А-а, этот персонаж? – сообразила Лариса. – Это Анубис. После уроков расскажу.

– Ты из этих, что ли… Ты гот? – спросил Сергей.

– Правильней говорить готесса. И еще, Сергей, я бы предпочла оставаться на «вы», – обозначила дистанцию Ксения.

А он как раз думал обращаться к ней «Ксюша», но теперь осекся. Не хватало еще упустить эту клиентку из Москвы, обещавшую выложить круглую сумму за то, чтобы он присмотрел за ее собакой три неполных дня.

– Пойдемте прогуляемся, чтобы пес начал привыкать к нам, – предложил Сергей и направился к мосту.

– К кому – к нам? – переспросила девуш– ка.

– Ну, мы же на «вы», значит, меня тут много, точно больше одного, – подмигнул Сергей и засмеялся.

Девушка не стала отвечать, повернулась к псу и, немного повысив голос, дала команду:

– Рядом!

Доберман легко для своего веса привстал на лапы, спрыгнул с парапета и поравнялся с удаляющейся хозяйкой.

– Он у вас хорошо воспитан, – отметил Сергей.

– Мама оплачивала крутого дрессировщика.

– А мой папа не любил слово «дрессировщик», говорил, что дрессируют в цирке. А папа у меня был профессиональным воспитателем собак.

– Простите, если обидела. Да, сейчас принято говорить – кинолог.

Пока Сергей раздумывал, как бы поддержать разговор, Ксения заговорила сама:

– Кстати, слово «кинолог» в переводе с древнегреческого означает как раз «собачий учитель», нет, скорее все-таки «изучающий собак»: кинос – собака, логос – знание, учение.

– Круто! Без Википедии вот так вот на лету перевести с древнего языка!

– Просто миф об Инпу и, вообще, весь культ Инпу, он же Анубис, связан с городом собак – Кинополисом. Отсюда знаю «кин».

– Анубис! – зацепился за знакомое слово Сергей. – Вот этого парня я знаю, он был в фильме «Боги Египта». А почему я его запомнил? Потому что у него голова была собачья.

Сергей и Ксения перешли мост и пошли по набережной Крюкова канала в сторону Мариинки.

– Ну вот видишь, а ты боялась, что в новой школе не освоишься, – сказала мама. – Сразу же интересы появились. Египтология! Ничего себе кружок ты выбрала, мальчишеский!

– Мама, ну не в спортивную же секцию! Ты знаешь, что я…

– Знаю-знаю, тихоня моя.

– В «Египтопедии» была ссылка на книгу про иероглифы. В книжных нет в наличии, надо заказывать через Интернет. Я набрала в корзину, ты оплатишь?

– Да, конечно.

– Спасибо, мам.

– Единственное, Ксюш, мне не очень нравится твоя новая подруга. Ходячая реклама похоронного бюро.

– Ну так она гот.

– Вам разве разрешают в школе краситься? Она явно пользуется подводкой для глаз.

– Нет, Лариса достает карандаш на остановке, как только выскакиваем на улицу после уроков, – объяснила Ксюша.

– Надеюсь, ты так не делаешь. Косметика старит кожу. И еще я заметила, что ты стала предпочитать темные тона в одежде. Хочешь, вместе поедем по магазинам, освежим твой гардероб?

Мама была уверена, что эту блажь можно сбить. А Ксюша знала, что все было не просто так. Ее вели знаки! Начиная от убийства отца неизвестным в маске Анубиса и заканчивая карточкой с изображением Анубиса под партой у Ларисы.

Когда Ксюша стала изучать мифологию Древнего Египта, погружаться в истории, связанные с Анубисом, ей почему-то стало спокойней. Она узнавала его больше, и он уже не внушал прежний животный страх. Более того, Анубис как будто бы взял Ксюшу под свою защиту. Но ей надо было быть готовой к тому, что он вернется за ней.

Она перестала вскакивать с криками во время ночных кошмаров, в которых Анубис заглядывает в машину или в комнату, где она притаилась. Сон остался тем же, но она прекратила орать при виде собачьей маски. Она вставала и шла навстречу Анубису.

Ксения следовала за Сергеем, а рядом с ней, слегка отставая, церемонно шел пес.

Они свернули в небольшой Никольский сад. Густые тени от крон деревьев еще больше подчеркивали погожий день. Ослепительно блестели на солнце купола церквей. И это совсем не вязалось с пришедшими на память Сергею мрачноватыми кадрами из фильма со спецэффектами и с супергероями в обличье египетских богов.

– Это греки его назвали Анубисом, на самом деле его имя звучало как Инпу, – вернулась к разговору Ксения. – Поначалу Инпу был могущественнее многих богов. Он был владыкой ночного мрака и всего подземного царства.

– И что случилось? Я уже не помню, что и как он делал в фильме, но явно был на вторых ролях. Его свергли?

– Нет, Инпу не свергли, скорее подвинули. Египтяне стали больше общаться с греками, и Осирис оттеснил Анубиса, который стал богом погребальных ритуалов вроде мумификации, а еще он был проводником усопших в загробный мир.

– Ну вот, был большим боссом целого министерства, а опустили до директора ГБУ «Ритуал»! – пошутил Сергей и, очень довольный своей шуткой, рассмеялся.

Ксения не разделяла его веселья. Она посмотрела на часы и сообщила:

– Мне пора на первую экскурсию. Надеюсь, что вы с Инпу поладите.

И вручила Сергею конец поводка.

Заводчица открыла дверь, и Ксюша с мамой сразу же почувствовали запах псины.

– Проходите, малыши только присосались к матери, так что придется подождать, пока они наедятся, отлипнут и покажут свои характеры.

– А как покажут? – полюбопытствовала Ксюша.

– В игре, – ответила хозяйка дома и повела их за собой, продолжая объяснять: – Щенки любят повозиться. Им уже по девять недель, так что они много носятся и задирают друг друга. Хвостики уже купированы, сейчас ставлю им ушки.

– Как это ставите? – последовал еще один вопрос от Ксюши.

– Вот так вот и ставлю, – изобразила непонятно что руками заводчица, – чтобы не болтались, как тряпочки.

Они вошли в комнату, заставленную мебелью лишь наполовину. Ксюша сразу устремилась на вторую половину, за перегородку, где на лежанке вольготно раскинулась огромная черная собака с торчащими вверх узкими ушами. Собака вскочила и, глухо рыча, сделала несколько шагов в направлении вошедших.

– Свои! – твердым голосом успокоила ее хозяйка.

С лежанки один за другим спрыгнули на пол щенки и, обойдя мать, косолапо побежали к гостям. Мать продолжала рычать, но не двигалась с места.

И мать, и почти все щенки были с рыжими подпалинами на груди и лапах. У многих малышей морда была темно-коричневой. Ксюша думала выбрать того, у кого будет поменьше пятен. Она подбирала с пола и рассматривала одного за другим, пока седьмой из девятерых не оказался тем, кто ей нужен. Она, конечно, на всякий случай проверила двоих оставшихся, но уже не отпуская взятого на руки малыша. Седьмой был черным от кончиков ушей до пальцев на лапах.

– Вот этот мой! – с триумфом заявила Ксюша.

– Как скажешь, милая, – улыбнулась заводчица. – Помет зарегистрирован, и у твоего питомца есть теперь собачий паспорт со всей родословной и официальным именем. Но лучше дать ему ту кличку, которая тебе нравится.

– Анубис.

– Ой, это что-то значит? – недоуменно спросила заводчица. – Хорошо бы покороче, на два слога максимум.

– Тогда Инпу.

Ксения с трудом отвязалась от словоохотливого кинолога. Она вызвала такси, откинулась на заднем сиденье и постаралась не обращать внимания на водителя, который то и дело всматривался в зеркало заднего вида. Мода на темную романтику давно схлынула, гóтов сейчас не так много, поэтому любопытные взгляды прохожих и вот таких вот шоферов преследовали ее.

Не прошло и пяти минут, как машина остановилась.

– Приехали.

– Приехали?

– Ага, приехали, – без акцента, что было непривычно, ответил водитель и повторил адрес: – Казначейская, дом семь.

Ксения с недоверием выглянула в окно. Обычные четырехэтажные дома. Без особых архитектурных изысков. Но номер дома был верный, и она вышла из машины. На полчаса раньше назначенного времени.

У водостока с облупившейся краской стояла девушка в черном платье с длинными рукавами и юбкой-макси. Как минимум, их было уже двое. Эта девушка была ближе к «антикварным» готам в своем викторианском наряде.

– Привет! – обратилась Ксения к девушке. – Goth's Undead[39].

– Привет! – ответила та. – Пароль гиду назовешь, я не организатор.

– Извини. Я впервые участвую в этом фестивале.

– М-да, не самый широкий тротуар, – выразила свое недовольство девушка, пропуская мамашу с коляской.

– Ага, странное место выбрали для сбора, – добавила Ксения.

Девушка в платье показала на памятную табличку на стене. Ксения прочла, что в этом доме Достоевский написал «Преступление и наказание».

– Бред, – фыркнула Ксения. – Достоевского записали в готы.

– Ну так экскурсия называется «Мрачный Петербург», хорошо, что не «Готический Петербург», – объяснила девушка в платье. – Ты прикинь, в прошлом году была и такая. Народ так и не допер, что готической бывает архитектура, литература и все такое, а ведь прямого отношения такая готика к нам не имеет. Но вся шушера, которая прибилась к готскому фестивалю, радостно поехала на «готическую» экскурсию.

– А ты на какие еще записалась? – спросила Ксения, терпеливо выслушав возмущение. – Я на эту и «Мистические тени Петербурга».

– Я на все, что идут в рамках феста. Я каждый год по полной наслаждаюсь их программой White nights, dark days[40].

– Правильно, – согласилась Ксения, – все по принципу гóтов: каждый день как последний!

– Сегодняшний день – последний! – будто отвечая на пароль, произнесла девушка.

– А что бы ты посоветовала мне? На сайте такие короткие описания, не поймешь.

– Смотря что тебе нравится. А на сайте далеко не все выложено. Вот завтра будет клевая лекция по психо-чего-то-там древних мифов.

Ксения напряглась, но удержалась, чтобы не выдать свое волнение. Она почувствовала, что это и есть та самая зацепка, которую она искала.

– Я обожаю древности! – восторженно призналась она, и ей не надо было притворяться. – А как туда попасть?

Девушка скинула с плеча рюкзак – тоже черный, но не кожаный, а матерчатый. Покопалась в нем и достала блокнот с рисунком странноватой семейки Аддамс на обложке. Полистала и нашла запись.

– Это из закрытой части, но я попробую провести тебя. Называется «Психопомпы». Я слушала этого чувака в прошлом году. Умеет же так рассказать, что даже у меня кровь стынет в жилах!

Ксения спросила как бы между прочим:

– А что такое «психопомп»?

– Это у древних так назывались «проводники душ», то есть те, кто провожают умерших в загробный мир и там типа занимаются их адаптацией.

– А у тебя записано, кто читает лекцию?

– Да, конечно, у него ник – Анубис.

– Такой масенький и такой серьезный! – сюсюкалась со щенком Лариса. Потом обратилась к Ксюше: – И мама тебе ничего не сказала?

– Когда мы уезжали от заводчицы, она возмущалась, что я опять «в черноту ударилась», и что кличка дурацкая, не выговорить.

– Не стала настаивать, чтобы…

– Нет, мама не давит на меня. Хотя к психологу все-таки записала.

– Она не знает про маску?

– Знает, но думает, что это не маска, а монстр, который мне со страху привиделся. И полиция после допроса решила, что у меня, видите ли, от стресса галлюцинации. А когда я через тебя выяснила, что это маска Анубиса, не стала при маме копаться в этом… Мама все пытается новую жизнь начать…

– В одном я с твоей мамой согласна, – заявила Лариса, – не надо было кличку… брать с «темной стороны».

И, с шумом выпустив воздух сквозь сомкнутые губы, она закончила:

– Это же совсем надо свихнуться, чтобы назвать собаку маской убийцы отца.

– Анубис выполнял свою миссию. Он не тронул меня. Он теперь ведет меня…

Лариса посмотрела на подругу и снова выдохнула:

– Когда ты так говоришь, даже я стремаюсь. И еще в одном соглашусь с твоей мамой: сходи-ка ты к психологу.

Ксения уехала по своим делам, а Сергей еще долго кружил по Никольскому саду, думая о ней. Девушка чудаковатая, но необыкновенно красивая. Может, если смыть весь этот черный марафет, то станет не такой выразительной, но что-то ему подсказывало, что она все равно особенная.

Он это понял, когда решил взять эту подработку. В чате собачников у нее был классный аватар вместо фотографии – своей или питомца: стилизованный рисунок остроносой и остроухой собаки. Мало кто взялся бы за передержку с рванным графиком, который нужен был Ксении: забирать на ночь, потому что в гостиницу не впускают с животными, и днем, пока она на экскурсиях. А вот по утрам и вечерам привозить к ней, чтобы она пообщалась со своим любимцем. Такой распорядок ломает планы на весь день. Поначалу он хотел выяснить, не легче ли было ей оставить Инпу у матери в Москве, чем привозить с собой в Питер. Но потом решил: а зачем ему это знать? Главное то, что она платит хорошие бабки. И он был прав – встретил очень эффектную девушку с доберманом!

Кстати, надо бы и Инпу заняться: начать с того, что проверить, как собака ведет себя без хозяйки. Для этого нет лучшего теста, чем оживленная улица. Так много раздражителей! Да еще и с чужим человеком в новом месте! Пес может повести себя совершенно непредсказуемо. Любой триггер способен поломать его поведение: из-за угла выскочит кошка, мимо продефилирует зовущая своим ароматом самочка, столб с дорожным знаком поманит чужой меткой, а из хозяйственной сумки на колесиках пенсионерки одуряюще пахнёт мясной вырезкой.

Но Инпу продолжал горделиво вышагивать рядом с Сергеем, безучастно поглядывая по сторонам. Вот это выучка!

– Дружище, не знаю, из богов ты или нет, но точно из аристократов!

На обратном пути Ксения погуглила расстояние от точки, где завершили последнюю экскурсию, до отеля и решила пройтись пешком, хотя за эти несколько часов натрудила ноги.

Ей нужно было проветриться. Она была уверена, что тут соберутся такие же, как она, интроверты. Оказалось, что фестиваль готского рока – это огромная тусовка, причем не настоящих готов, а по большей части – мимикрирующих ряженных. Надели черные шмотки с каким-нибудь принтом типа «carpe diem»[41], намалевали вокруг глаз черные фингалы – и готово! Туристический автобус, в котором их возили сегодня на кладбище, и вовсе был набит стимпанками со всякой винтажной и эпатажной ерундой и «пастельками» в париках кислотного цвета.

Ксения предполагала, что тот, кого она ищет, будет среди оккультистов или сатанистов. Эти давно уже прибились ко всему готскому, только дискредитируя субкультуру. Но он, Анубис, должен был быть истинным готом. Всякого, на одежде или тату которого будет око Гора либо ключ Нила, она собиралась взять на примету. Сама тоже, как позер, обвешалась египетской атрибутикой. Но трюк не прокатил, потому что каждый второй носил эти уаджеты[42] и анкхи[43].

За день интенсивного общения Ксения страшно устала. Автобус, который возил их по кладбищам, высадил всех около Михайловского замка, куда направились самые выносливые в поисках призрака убитого императора Павла. Ксения же неторопливо пошла к Никольскому саду, где она утром оставила Сергея с собакой, и где он должен был ждать ее после семи вечера.

Подходя к ограде, она увидела Инпу. И не поверила своим глазам. Доберман, который обычно степенно шагал на прогулках, даже когда они уходили подальше от людей, и она могла отпустить его с поводка, сейчас как щенок носился по газону, догоняя Сергея.

Московский кинолог говорил, что нельзя бегать с собакой. У нее могут сработать инстинкты хищника, и она цапнет играющего как жертву. Тем более бегать с палкой. А этот питерский парень дразнил Инпу, ловко увертываясь каждый раз, когда доберман пытался схватить палку. Издали слышалось клацанье собачьих челюстей.

– Он никогда раньше не играл, – призналась изумленная Ксения.

– То есть как это?! – удивился тот. – Вы не бросали палки? Не тянули веревки?

– Нет, он не той породы, чтобы…

– Как видишь, ничто человеческое не чуждо даже псоглавым богам!

На этот раз шутка Сергея не осталась незамеченной. Ксения улыбнулась уголками губ.

На вечеринку они пришли с Ларисой, которая нарядилась в самопальное короткое платье с рюшечками от старого школьного фартука и представлялась всем как Лаура.

Не прошло и десяти минут, как Лариса-Лаура куда-то испарилась. Так что Ксюша в одиночестве бродила по заброшенному пансионату, который на ночь захватили готы. Не совсем в одиночестве: с ней был Инпу – еще не взрослый пес, но уже и не коротколапый кутенок.

Все, что тут происходило, было совсем не таким, каким она себе представляла собрание гóтов. Разбившись на отдельные тусовки, народ болтал, хихикал, хохотал, дул вино или пиво. Некоторые танцевали: кто-то медленно раскачиваясь, как в трансе, кто-то – ритмично дрыгаясь. То тут, то там обжимались парочки. Ничего особенного. Даже в комнате, которую делили «аристократы» и «лолиты». Парни были в самодельных цилиндрах и подобиях смокингов поверх сетчатых маек и драных футболок. Девушки – в дурацких платьях невероятных фасонов, но перекрашенных либо в черный, либо в какие-то линялые оттенки фиолетового, розового и малинового. Но и они не говорили о чем-то мрачном или трагичном. Их разговор мало чем отличался от того, что можно было услышать на переменах в школе.

– Ты чего такая хмурая? – спросил ее парень в брюках и пиджачке из противной коричневой джинсы.

Ксюша не ответила. Парень показал на Инпу:

– Чумовой образ с черной собакой. Твой Баскервиль или напрокат взяла?

– Мой, – выдавила из себя Ксюша.

– А собаку можно привязать, чтобы пойти потанцевать с тобой?

Она отрицательно помотала головой, не уточняя, нельзя привязать или не хочет танцевать.

– Там наколки делают, чувак зашибические вензеля выписывает готическим шрифтом. Но я себе классику сделал.

И парень приспустил пиджак, под которым у него была майка-алкоголичка – черная, понятное дело. На спине ближе к шее на отвратительно покрасневшей коже свежими чернилами были выведены контуры летучей мыши и нарочито угловатыми, как иссохшие ветви, линиями – название культового клуба: The Bat Cave[44].

Ксюша не знала, что сказать счастливому обладателю тату. Как всегда, предпочла почти правду. Сомневалась только в слове «убили», выбрала другое.

– У меня отец умер. Я не могу веселиться.

– Это тоже часть имиджа? Игра в печальку? – уточнил парень.

– Нет, у меня по-настоящему умер отец. За ним приходил Анубис. Скоро и за мной придет.

Парень умолк, не зная, как воспринимать сказанное, и попятился.

Ксюша прошла мимо него, дав команду Инпу:

– Рядом.

– Ладно, признаюсь, что я видел собак, которые не любят играть, – заговорил Сергей, когда они сели на скамейку.

Ксения попросила присесть, почувствовав, что ноги гудят после дневных экскурсий и сорокаминутной прогулки от Михайловского до Семимостья.

– Я, можно сказать, вырос в собачьем питомнике. Папа там работал специалистом по воспитанию сторожевых пород. А я бродил по всей территории: от яслей, где занимались новорожденными щенками, и до площадок, где обучали взрослых собак.

Ксюша слушала вполуха, потому что не переставала поражаться поведению своего пса. Инпу выписывал кренделя на лужайке, при этом делал петлю-другую и возвращался к Сергею.

– В питомнике обычно выращивали и обучали овчарок: немецких, среднеазиатских, кавказских. Изредка привозили на развод лабрадоров или ротвейлеров. А однажды привезли добермана, суку по кличке Гера. Не такую черную, как этот сфинкс, но тоже темного окраса, с ржавым отливом на груди. Вот с этой Герой папа возился долго. Она к нему попала зрелой дамой со сформировавшимся характером: злобной и агрессивной. Стоило ей вцепиться в «грызак», и не оторвать было. Отцу дали ее на перевоспитание. А он начал с того, что нервишки ей поправил, а следом и поведение наладилось.

Сергей замолчал. Ксения и не думала говорить. Так они оба и сидели, не отрывая глаз от Инпу. Доберман наконец-то угомонился, подошел и сел на траву точно между ними.

Первым прервал паузу Сергей:

– Я к чему все – собаки не бывают злыми. Понимаю, ты стала… то есть вы стали готом, понимаю, что у этого дела есть всякая философия и заумная подоплека, но зачем было псу давать такую кличку? Ведь ты перерастешь все это, а загробная кличка останется.

– Готы – это просто поклонники определенной музыки. Ну и имидж, стиль. Никакой философии, как вы говорите, в этом нет.

– Как нет?! А эти символы, – и Сергей показал на ее сережки, – а сборы на кладбищах?

– Это похватали отовсюду, что связано с темной тематикой: египетская мифология, готическая – заметьте, именно готическая – поэзия, привидения викторианской эпохи, кельтские сказания – все в кучу.

– Ну тем более, зачем было собаку называть Инпу?

– «Люди боятся смерти намного больше, чем боли. Это странно, что они боятся смерти. Жизнь ранит куда сильнее смерти. В момент смерти боль исчезает. Так что я думаю, что смерть – это друг».

– Откуда ты этой хрени набралась? – не удержался Сергей.

– Это слова Джима Моррисона из Doors.

– Этот и не такое под кайфом мог ляпнуть.

Ксения пропустила его слова мимо ушей:

– Поэтому Инпу для меня – друг. Я буду рада моменту, когда он придет за мной.

Она произнесла это без пафоса, как будто речь шла о прогулке в кино. Положила руку на загривок Инпу и пальцами поглаживала его.

– Знаешь, – опять заговорил Сергей, – время от времени в питомнике браковали собак. Отметали тех, кто не годится на службу. Ну там, молодые и не поддающиеся воспитанию. Или, наоборот, старые, которым пора было на пенсию. Их всячески пытались пристроить. Все поселки в округе уже обзавелись такими ветеранами. Бывало, что работники брали к себе на время. Вот так у нас во дворе поселился Князь.

– Князь Тьмы? – усмехнулась Ксения.

Сергей хлопнул себя по колену:

– О! Ты и шутить умеешь! Черный юмор! Нет, Князем эту немецкую овчарку прозвали, потому что еще щенком она вела себя так, будто все остальные должны ей прислуживать, а не она – служить. Короче, дело к ночи – ха, готская фраза получилась!

Сергей опять засмеялся в одиночестве. Откашлялся для проформы и продолжил:

– Мне только-только годик исполнился. В нашем доме собралась компания отмечать мой день рождения. Я сам этого помнить не должен, маловат был, но мне столько рассказывали, что я так и вижу эту… как бы сказать, сценку.

Ксения сидела, ленясь что-то предпринимать, хотя и понимала, что пора бы как-то закруглить этот разговор и пойти в отель переодеться перед ночными мероприятиями.

– Ну так вот, пока застолье, тосты и все такое, я, бутуз, который только-только стал ходить по стеночке, потопал к печке. У нас у стены стояла такая, чугунная и пузатая, на ножках. Взрослые ничего не замечали. А у печки дверца была открыта. Внутри огонь горит, это же так интересно! Но тут Князь со двора примчался и встал между мной и печкой. Уберег меня от ожогов, возможно, даже смертельных. Забыл сказать, что ему запрещали входить в дом, прям строго-настрого! Прикинь, он рисковал получить взбучку за то, что переступил порог, но все равно вбежал. Готов был за меня пострадать. Залаял, привлек внимание. Спас меня.

Сергей вроде как завершил байку, но, помолчав минуту, добавил:

– Папа оставил его у нас. Князь стал моей первой собакой. Так что у меня собаки с миром по ту сторону смерти никак не вяжутся, ну никак!

Мама постоянно говорила, что жизнь продолжается и что папа не одобрил бы то, что его дочь никак не избавится от скорби. Но в тот раз она еще добавила:

– Да, ты уже почти взрослая, ты должна понять. Я выхожу замуж. Мы с Кириллом решили создать новую семью.

Новую семью…

Разговор состоялся на кухне в их новой квартире, куда они переехали через полгода после смерти папы – мама бы раньше это сделала, но ждали завершения ремонта. И вот в этой новой (а для Ксюши она оставалась новой) квартире они прожили к этому моменту уже три года.

Три с половиной года, как папы не стало. У мамы теперь все новое – даже любимый шарфик куда-то делся.

Ксюша молчала, и мама, будто в свое оправдание, призналась:

– Мы ждем ребенка, поэтому и решили не тянуть со свадьбой.

То есть у мамы будет новый ребенок. Ксюша ничего против не имела. Она так и сказала маме:

– Я ничего против не имею. Рада за тебя, мам.

И поцеловала ее в ответ. Потом вышла из кухни и ушла к себе.

В своей комнате она подбежала к Инпу и обняла его. Ее невозмутимый пес-талисман даже не шелохнулся и терпеливо ждал, пока хозяйка выплачется.

Сергей долго молчать не умел. Вытащил из кармана пачку «Эм-энд-эмс», распечатал и протянул Ксении.

– Спасибо, я это не ем, – отказалась девушка.

– Почему?

– Вредно для здоровья.

– Так все равно помрем, зато потом станем прикольными зомби. Только представь, что наши тела из-за консервантов не истлеют, а благодаря красителям мы будем разноцветными, как эти конфетки.

Сергей высыпал горочку себе на ладонь и закинул всю ее в рот.

– Кстати, верно ли я догадываюсь, – дохрустывая драже, предположил Сергей, – что ночью вы собираетесь на кладбище?

– А мы уже побывали на кладбищах, – призналась Ксения.

– Чудики! А что там в ясный день делать? Зомби и прочая нечисть с закатом солнца выползают из-под земли… У-у-у!

– Ночью мы идем на рок-фестиваль.

– Он что, всю ночь будет идти? – не поверил Сергей.

– Да, всю ночь. Nonstop, open air, free beer[45] и все дела.

– Переведи, я не силен в английском.

– Концерт на воздухе… то есть, под открытым небом. И бесплатное пиво.

– Ого! Мы с Инпу идем на концерт! – заявил Сергей.

– Нет, с собакой туда нельзя, – запротестовала Ксения.

– Там на билетах так написано?

– Сергей, – Ксения даже встала со скамейки, чтобы смотреть на него сверху вниз, – я вас нанимала, чтобы вы с собакой занимались, а не ходили с ней за мной следом!

– Как пожелаете, повелительница Тьмы, – поддразнил Ксению Сергей.

Она не стала садиться и направилась к отелю. Сергей, не зная, то ли на этом ее свидание с питомцем завершено, то ли нет, пристегнул поводок к ошейнику и пошел за ней.

– Ладно, – остановившись, вдруг сказала Ксения, – только сделаем так. Первое – перед концертом я собиралась на лекцию, она продлится около часа. Вам с Инпу придется погулять, пока я не выйду. Второе – вам, Сергей, надо будет подобрать что-то в готском стиле. Надо срочно найти магазин с мерчем.

Ксюша собиралась принять душ, переодеться и спуститься к Сергею и Инпу. Они бродили в окрестностях отеля, а может, уже ждали ее в его машине.

Но после душа, распаренная, Ксюша устало рухнула в кресло, перекинув завернутые в полотенце влажные волосы на бок.

С одной стороны, хотелось настроиться на предстоящий вечер, а с другой – отвлечься от разных навязчивых мыслей.

Сергей упоминал фильм «Боги Египта». Она нашла его в онлайн-кинотеатре. Примитивный сюжет, опошленные боги в стиле марвеловских супергероев. Она перематывала, останавливаясь только на сценах, где появлялся Анубис. Нафантазировали, что сначала за вход в подземное царство взымалась плата, а в конце фильма герои добились справедливого суда. Это когда Анубис клал на одну чашу весов сердце человека, а на другую – страусиное перо, и таким образом измерял тяжесть грехов на душе умершего…

Снова вспомнились слова убийцы: «Не только тебе судить».

И в который раз Ксения подумала: а ведь Анубис мог покарать отца за то, что тот допустил судебную ошибку, случайно или, того хуже, намеренно. На это намекали статьи, архив которых она обнаружила в Интернете, когда подросла.

Если она встретит Анубиса сегодня, и он окажется именно тем, кого она ищет, то наконец-то спросит, за что он выстрелил в папу. Она не будет мстить ему, не ей быть судьей. Ей просто хочется узнать об отце.

Нет, этот человек с ником Анубис ничем, кроме высокого роста, не напоминал того, кто в маске подошел к папиной машине на парковке. Она вслушивалась в голос, но не узнавала. У того, кто спросил папу: «Судья Кулагин?» – и кто бросил ей: «Я не за тобой приходил», – была шипящая хрипотца. А этот говорил обычным тусклым баритоном.

Он был… каким-то никаким. Его заурядность не скрыть было даже за вамп-стилем. Наоборот, он как-то пародийно смотрелся в своей черной атласной рубашке с остроугольными концами приподнятого воротника.

Слушателей было довольно много для такой занудной, казалось, лекции: не меньше сорока.

– Итак, в прошлом году мы говорили о мифологии древнейших цивилизаций: от шумерско-аккадской через египетскую до греко-римской, или античной. Сегодня я бы хотел поделиться мифами о психопомпах других народов, часть из которых донесла свои верования до наших дней. И все мои примеры – о том, что чаще всего собаки играют роль посредников между миром живых и миром мертвых.

Лектор монотонно читал свои записи. Он не двигался, не жестикулировал, не пытался что-то выразить мимикой. Поэтому возникало ощущение замогильного голоса, от которого то и дело по спине пробегал холодок.

– Многие народы верили в реку, которая разделяла миры. У финнов – огненная, у индейцев – слезная, у древних греков – Стикс под землей во владениях Аида и так далее. И почти у всех собака либо стоит на страже, как Цербер, или как две собаки в древнеперсидской Авесте. Собака перевозит умерших на лодке, на санях или переводит их по мосту или по канату…

Ксюша заслушалась, забыв о том, зачем она сюда пришла и чего ожидала от этого человека.

– Ученые считают, и я с ними согласен, что только собаке, как первому прирученному животному, люди могли доверить роль проводника. Собака знала оба мира – привычный человеку, стойбище, пастбище и то, что уже им освоено, и дикий неизведанный мир: лес, пустыня, степь, откуда исходит опасность, где подстерегает смерть, откуда не всегда возвращаются…

– То есть все-таки возвращаются! – прервал докладчика знакомый Ксении голос.

Она же попросила Сергея ждать в сквере на набережной. Но он все-таки приперся сюда, да еще и стал комментировать.

– Простите? – осекся лектор.

– Я думаю, что вы очень однобоко все представляете. У меня отец работал в питомнике при исправительно-трудовой колонии. Это, почитай, ад на земле. Он готовил собак стоять на дозоре и ходить с конвоями. Все, как вы рассказывали, кстати, мне особенно понравился Цербер – один в один как трехголовая собака в фильме про Гарри Поттера. Она тоже млела от музыки.

– Извините, а вы как сюда попали? Да еще и с собакой?

– Так лекция же про собак, и лектор по имени Анубис! Мы с Инпу не могли пройти мимо.

Все слушатели повернулись к нелепой парочке, стоявшей в дверях. Прежде всего взгляды приковывал огромный черный доберман, слегка высунувший язык из-за духоты в помещении. Потом внимание переключалось на майку мужчины рядом. Она была до безобразия яркой, пестрой, разноцветной – отнюдь не в тусклых, а весьма даже в кричащих тонах. А ещё на ней было изображено нечто несуразное: скелет в желто-зеленой спортивной форме, закидывающий мяч в баскетбольную корзину, и поверх всего название древней, но вовсе не готской группы – Grateful Dead[46].

Эта майка – единственное, на что согласился Сергей, когда они с Ксенией перебирали ассортимент в подвальном магазине рок-атрибутики со странным названием (а какое еще может быть?!) «Каменное солнце» на Садовой.

Не заметив произведенное на аудиторию впечатление, Сергей продолжил:

– Как-то группа заключенных сбежала из колонии, пыталась через наши муромские леса прорваться, ну и заблудилась. Если бы не папины собаки, они бы все околели там.

– Кто впустил этого павлина сюда? – повысил голос лектор.

Но Сергей продолжал, как будто бы разговаривал с Ксенией на скамейке в парке:

– А я сам служил в погранвойсках. В Армении. Это близко к шумерским местам, которые вы упоминали. В восемьдесят восьмом году мы помогали разбирать завалы в зоне землетрясения. Город назывался Спитак, в переводе с армянского «белый», а было там все черным, как в преисподней… Наши овчарки не были натасканы на то, чтобы искать выживших, но нам удалось вытащить из-под завалов трех живых.

– А я читала про сенбернаров, – вдруг вступила в разговор одна из слушательниц, – как они спасали путников в альпийских снегах…

Сергей прислал эсэмэску, что они с Инпу застряли в пробке на набережной Фонтанки. Утренний час пик. Ксения решила пройтись от гостиницы им навстречу. После долгой и шумной ночи утренняя прогулка не помешала бы.

Она дошла до Фонтанки и дальше до спуска к воде. Представила себе, как по этому булыжнику стучат копыта лошадей, кареты подъезжают к причалу, из них выходят дамы и поднимаются на борт…

– Это ты удачно придумала сюда спрятаться! – раздалось позади. – С улицы нас теперь не видно.

Она испуганно обернулась. В нескольких шагах от нее стоял человек в маске Анубиса. Маска приглушала и искажала звук. Теперь она узнала этот голос. Она совсем не была готова к этой встрече сейчас. Вчера она была полна решимости, но не опознала среди собравшихся убийцы, да и Сергей помешал.

– Что за цирк твой приятель устроил вчера на моей лекции? Решили припугнуть меня? Поглумиться? Вот так вот, в открытую? – из-под маски сыпались вопросы, один за другим.

Внутри у Ксении все предательски задрожало, она перестала соображать и не могла ничего ответить. Сколько бы она ни думала, что как-то сроднилась с Анубисом, встретив сейчас его вживую, снова ощутила себя маленькой девочкой, заползшей под сиденье.

– Я тебя вычислил, Кулагина. Тогда во всех репортажах рассказывали, что судья перед смертью спас свою дочь. А это я, Анубис, не стал тебя добивать. Тогда ты ничего полиции не сказала. А какого черта сейчас меня выслеживаешь?

Ксения молчала.

– Однако за время пути собачка могла подрасти, – усмехнулся Анубис.

Если он говорил, значит, можно было набраться смелости и задать вопрос, который столько лет терзал ее:

– За что вы убили моего папу? Что он такого сделал?

– Не знаю, мне его заказали.

– Как заказали?! – вскрикнула Ксения, не веря своим ушам: – Вы что, обычный киллер?

Анубис не ответил. Молча наставил на нее пистолет.

Ксения поборола желание зажмуриться. Ну уж нет, она готова принять смерть! Она может смотреть в глаза Анубису!

И тут оба услышали нарастающее животное дыханье. Одномоментно обернулись.

На них летел огромный черный зверь. Анубис успел сделать три выстрела до того, как челюсти сомкнулись на его запястье.

В монстре, который повалил Анубиса, Ксюша узнала своего пса. Инпу лежал перед ней весь в крови, продолжая не то рычать, не то хрипло стонать.

Из-под него выполз человек, с которого слетела маска Анубиса. Она осталась белеть изнанкой на камнях.

– Какой же ты Анубис, если стрелял в собаку?! Ты… самозванец! Шакал! – с омерзением бросила Ксюша этому типу.

В ответ тот снова поднял пистолет. Это ему далось с трудом: из разорванного рукава текла кровь. Но он все же направил дуло на Ксению.

Его холодные глаза, теперь уже не в прорези маски, снова парализовали ее.

– Ксюша, ложись! – крикнул Сергей, появившись из-за парапета.

Теряя равновесие на неровном булыжнике, он несся по спуску. Она рванула к нему навстречу.

Раздались выстрелы. Невидимый кулак дважды ударил ее в плечо. Так сильно, что ее отбросило в сторону. И так больно, что в тот же миг отрубило.

Ксения очнулась на том же причале. В плечо и в бок мучительно больно врезался булыжник. Камни были холодными. Вообще было зябко и сумрачно. Где-то наверху тускло светили уличные фонари, как тогда на парковке.

Послышался плеск воды. Она приподнялась на локте здоровой руки.

По Фонтанке бежала лунная дорожка. А может, это было отражение фонаря. Дорожку пересекала серповидная папирусная лодка. На ее борту ближе к вздернутому носу вырисовывался атлетический силуэт гребца: тонкая талия и очень широкие плечи, а на них голова с вытянутой собачей мордой и ушами длинными, как ланцеты.

Он подгреб веслом, чтобы пристать к гранитному берегу. Теперь, когда он был совсем близко, поражало его тело, донельзя черное и блестящее, как застывшая смола. Белая набедренная повязка настолько контрастировала с кожей, что светилась. Сияло и переливалось многослойное полукруглое ожерелье на его груди и плечах.

– Приветствую тебя, Ксения.

Продолговатые миндалевидные глаза, обрисованные светлыми контурами, изучающе смотрели на Ксению. В этом пытливом взгляде не было ни любви, ни ненависти.

– Я тебя ждала, Великий Кормчий Инпу, – призналась девушка. – Ты отведешь меня к отцу?

Инпу не отвечал. Время от времени он делал короткое движение веслом против течения, чтобы вернуть лодку на место.

Ксения отметила про себя, что ей не страшно. Совсем не так, как в присутствии того типа, который носил маску Анубиса. И она вновь заговорила, повторив свой вопрос по-другому:

– Я боюсь, что папино сердце перевесило страусиное перо богини Маат.

Инпу заговорил:

– Коромысло весов качалось, когда твой отец произносил: «Я не был причиной слез» и когда он произносил: «Я никому не причинял страданий».

Ксения приподнялась, с локтя переставив руку на ладонь, словно так она будет ближе и не пропустит самые важные слова из уст Инпу.

– Но он был судьей, а судьи вынуждены вызывать слезы и причинять страдания в наказание. Мы, судьи, это знаем. Грехов за твоим отцом было не так много, чтобы отдать его сердце Аммиту, пожирателю неправедных душ. Тем более что твой отец пострадал за свою неподкупность.

У Ксении отлегло от сердца. Всё-таки отец был хорошим судьей, зря она сомневалась в нем. Теперь она знает, что здесь у папы все хорошо. У мамы там тоже все складывается, у нее новый ребенок. Собаку только жалко. Она вспомнила, как ее доберман бегал за Сергеем.

Наступил момент, когда ей надо было отпустить все земное. И думать уже о своей душе. Она читала «Исповедь отрицания», наизусть ее, конечно же, не знала. Но невероятным образом вспомнила сейчас всю, от начала до конца. Может, потому что ей предстояло произнести ее на суде у Осириса?

«Я не чинила зла людям»

«Я не чинила зла животным»

«Я не убивала»

«Я не приказывала убивать»

И тут она поняла, что она не может сказать:

«Имя мое не коснулось слуха кормчего священной ладьи»

Ведь он ее слышал.

Санитары помогли врачу скорой помощи стащить с Ксюши плащ, и врач наложила на двойную рану повязку. После чего всей бригадой они переложили девушку на носилки и понесли наверх.

Сергей, стоявший до сих пор в растерянности, схватил этот плащ, расстелил рядом с раненным Инпу, перетащил пса на него, завернул и с ним на руках бросился догонять санитаров.

– Молодой человек! – вслед ему крикнул один из полицейских, но Сергей даже не обернулся.

Пусть лучше займутся этим уродом, который называл себя Анубисом и отстрелял весь магазин в собаку и девушку. Сергей налетел на него, со злости и со всего маху врезал так, что вырубил. А потом связал поводком: что было в руке, тем и воспользовался.

Сергей добежал до машины скорой помощи, положил внутрь пса, завернутого в плащ хозяйки, залез сам и уселся на пол рядом с ним.

– Вы что делаете? – возмутилась врач. – Выходите. Не задерживайте, нам нельзя терять ни секунды.

– Ну так гоните быстрее. Я все равно не сойду.

Врач махнула рукой водителю. Санитар захлопнул задние двери.

– Девушка, не закрывайте глаза, смотрите на меня, – повторяла врач, наклонившись над Ксюшей.

Но у той тяжелели веки. Врач начала готовить шприц.

– Ксюша, нет! Не уходи! – закричал Сергей и вскочил на ноги, больно ударившись головой о какой-то аппарат, прикрепленный под потолком скорой.

Он продолжал звать ее, даже когда она закрыла глаза. И его голос перебивал непрерывный вой сирены.

Кормчий священной ладьи слышал голос Ксении.

Слышал он и голос, приближавшийся издали: «Ксюша, нет! Не уходи!»

Она снова посмотрела на Инпу. Лодку качало на воде, папирусный борт шуршал о камень причала. А он застыл черным истуканом на темно-синем фоне.

Голос Сергея становился все громче.

Ей показалось, что собачья морда оскалилась. Может, ее обманула игра светотени на воде? А может, и вправду псоглавый бог вспомнил, как в облике ее собаки мчался на голос Сергея?

В этот миг откуда-то взявшийся огромный черный доберман выпрыгнул из лодки, перемахнув через борт, и приземлился на все четыре лапы около девушки. Забыв о боли в плече, Ксюша протянула руку и погладила своего верного пса.

А существо с человеческим телом и собачьей головой осталось в лодке. Оно оттолкнулось веслом от берега, и лодка стала удаляться, ускоряясь течением Фонтанки.

Санитары закатили носилки с Ксюшей в лифт, но Сергея туда не пустили. Он так и стоял перед закрывшимися дверями, но тут вспомнил про собаку, оставленную в автомобиле.

Он снова вошел в приемное отделение, на этот раз с псом, укутанным в плащ.

– Собаку тоже нужно спасать, – крикнул Сергей в окошечко.

– Нет, и не думайте, – ответила оттуда дежурная.

– Как это?!

– Собак не оперируют в человеческой клинике. Берите такси и дуйте в ветеринарку. Сейчас я посмотрю адрес ближайшей.

Сергей чувствовал, как набухла от крови подстежка плаща. Он снова повысил голос:

– Есть тут другой хирург?

Один из тех, кого Сергей принял за медбрата, поднял руку:

– Не совсем еще хирург. Я ординатор, не имею права оперировать… людей.

Ксюша с трудом заливала в себя суп, который ей принесла медсестра. Безвкусный, непонятного цвета, ни горячий, ни холодный, а тошнотворно теплый.

– Может, вот это? Для аппетита? – предложил Сергей.

Она и не заметила, как он вошел в палату.

Он положил на тумбочку у ее кровати целую коробку «Эм-энд-эмс».

– Я бы попробовала, но этот Цербер сторожит, – улыбнулась Ксюша, головой показывая на дверь, за которую вышла медсестра. – С утра напоминает, что у меня нулевой стол.

– У Инпу тоже, – утешил ее Сергей. – Кормлю с ложечки, как когда щенков выхаживаю.

– А о наших детенышах также будешь заботиться? – удивляясь своей смелости, спросила Ксюша.

– Каких наших? Каких детенышах? – растерялся Сергей.

Вместо ответа Ксюша сказала:

– Папа баловал меня конфетами. Они, конечно, вредные, но я, как и моя мама, буду делать вид, что не замечаю, если ты будешь давать нашим детям не больше одной штучки в день.

И Ксюша, подмигнув, отправила в рот одно драже.

февраль–апрель 2023

Пейсмейкер – бегун, который задает темп другим участникам бегового соревнования, особенно на средних и длинных дистанциях.

Динум – digital nummus, цифровая (англ.) монета (лат.).

Цируб – цифровой рубль (русск. жарг.).

Платфобус – от «платформа» и «омнибус», общественное транспортное средство для перевозки пассажиров в индивидуальных капсулах.

Шеринг-экономика – от sharing (англ.), экономика совместного потребления или использования.

Чабан или чобан – пастух (арм.).

Тарси пэс – как назло (арм.).

Прчот – лохматый (арм.).

Мхртвац – извозившийся, грязный (арм.).

Амем, самит, рейхан – кинза, укроп, базилик (арм.).

Лобби – лобио, фасоль (арм.).

Йариф – лох (арм.).

Мамикнер-татикнер – мамочки-бабушки (арм.).

Кототик-кототик – щеночек-щеночек (арм.).

Кололак – тефтели (арм.).

Гжаноц – бедлам, сумасшедший дом (арм.).

Тати – бабушка (арм.).

Апуш – дура, глупая (арм.).

Хужан – хулиган (арм.).

Гердастан – вся родня, все семейство (арм.).

Ачк цаки – хоть глаз выколи (арм.).

Вай ачкерс коранан! – Ох, ослепнуть бы мне! (арм.)

Волосы биз-биз торчат – волосы дыбом стоят (арм.).

Лячарка – истеричка (арм.).

Корчи – пропади пропадом (арм.).

Бози тха – ублюдок (арм.).

Кит-мрут делал – нос воротил (арм.).

Апуш йерос – дурак-герой (арм.).

Парав – старуха (арм.).

Чинар – платан (арм.).

Аранц ми цптун – без единого писка (арм.).

Шан метисэ – собачий метис (арм.).

Мардавари – по-человечески (арм.).

Хайтаракутюн – позор (арм.).

Кототик-кололак – щеночек-тефтелька (арм.).

Узатин асав – добился желаемого (арм.).

Са – этот (арм.).

Молегин – неистовый, бешеный (арм.).

Goth's Undead – «Гот восстал из мертвых» (англ.).

White nights, dark days – «Белые ночи, темные дни» (англ.).

«Carpe diem» – лат. «живи одним днем»

Уаджет – или око Гора: древнеегипетский символ левого соколиного глаза бога Гора.

Анкх – или Ключ жизни, или Египетский крест: древнеегипетский сакральный символ, обозначающий «жизнь», а также клятву или завет.

The Bat Cave (англ. «Пещера летучих мышей») – ночной клуб в Лондоне, где по преданию родилась готская субкультура.

Nonstop, open air, free beer – англ. «без перерывов, под открытым небом, бесплатное пиво».

Grateful Dead (англ. «Благодарный мертвец») – американская рок-группа