Sandra Aza

LIBELO DE SANGRE

Copyright © Sandra Aza, 2023

Translation rights arranged by Sandra Bruna Agencia Literaria, SL

© Н. М. Беленькая, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука^®

Буря бушевала с такой яростью, будто небо готово было обрушиться на землю.

Луиса пыталась успокоиться, но паника лишала ее присутствия духа. Вся она трепетала, не только от страха, но и от холода.

Зимний ветер хлестал по лицу, слезы превращались в ледышки, нос заиндевел, губы одеревенели, и изо рта вырывались облачка пара.

Измученная и сгорбленная, она брела по пустому Мадриду. Роды приближались, и она не знала, сумеет ли справиться с ними сама. Сейчас это казалось невозможным. Одна, вечером февральского дня, на редкость вьюжного.

Ее отец всегда повторял, что пустое брюхо валит с ног в любое время года, но зима обычно ускоряет наступление конца: стоит ей завладеть миром, и голод, превращающий тело в скелет, обретает надежных союзников для изничтожения сынов Божьих – долгие сумерки и безжалостный холод.

Тогда, в 1621 году, отцовские слова звучали как никогда веско: даже старики не припоминали ничего подобного.

Над обледенелым Мадридом низко кружили вороны, застывшую грязь устилали тела десятков обездоленных, капитулировавших перед тремя царедворцами смерти: холодом, ночью и непобедимым голодом, который уничтожает всякую страсть, кроме страдания.

Никто из злополучных пленников мадридских улиц не надеялся увидеть рассвет следующего дня. И Луиса тоже. Как и ее товарищи по несчастью, она боялась, что ночь будет вечной, потому что Безносая крадется по ее следу; в какой-нибудь миг, воспользовавшись тем, что людей неслышно убаюкивает лунный свет, она проскользнет меж складок ветхого одеяния и окутает ее, Луису, сном, который сделается вечным.

Размышляя над тем, не лучше ли спать в земле, чем страдать, оставаясь на ее поверхности, Луиса продолжала свое бесцельное странствие.

Внезапно она споткнулась о мертвое тело и упала ничком. В глазах у нее потемнело.

– Какая насмешка! – пробормотала она. – Тела других сдались смерти, а в моем теплится жизнь, и даже не одна, а две.

Она попыталась встать, но порыв ветра вновь повалил ее на землю. Поскольку буря не утихала, Луиса еще полежала лицом вниз, измученная, обессиленная, чувствуя под собой ледяной бугор, ставший причиной падения, и завидуя владельцу этого иссушенного голодом остова, едва прикрытого лохмотьями. Он покинул этот несчастный мир, и она жаждала того же.

Она закрыла глаза, молясь о том, чтобы обморок затуманил разум, а бред перенес ее в более уютные края. Пусть хотя бы на миг; пусть лишь в воображении. Однако никакое помрачение, обморок или бред не помогали ей исполнить это единственное желание. Наоборот: живот пронзила резкая боль, да с такой силой, что на мгновение Луиса испугалась, не угодила ли в нее молния.

– Если бы Всевышний не забыл о своей покорной служанке, он бы послал ко мне Дозор хлеба и яиц, – вздохнула она, одной рукой придерживая выпуклый живот, а другой опираясь на покойника, чтобы встать.

Ночной патруль Святой инквизиции и Королевского братства убежища и милосердия, широко известный как Дозор хлеба и яиц, был горячо любим мадридцами. Со времени его основания в 1615 году трое членов братства по ночам обходили город, заботясь о бедняках. Они раздавали несчастным теплую одежду, предоставляли им места в ночлежках братства и, главное, подкармливали тем, за что удостоились своего прозвища: краюхой хлеба и двумя яйцами. Они же подбирали немощных, умиравших на улицах, а заодно и слабоумных, что вели беседы с ночными тенями. Одних отправляли в лазарет, других в сумасшедший дом в Сарагосу: несмотря на множество монастырей, церквей и благотворительных заведений, в городе не было пристанища, где мог обрести покой пришедший в расстройство разум.

К несчастью для Луисы, в ту ночь судьба, казалось, не желала облегчать ее страдания. Дозор, которого она ждала с таким нетерпением, не появлялся, дитя, которое обитало в ее вздувшемся животе, настойчиво рвалось наружу, а сама она не решалась обратиться в больницу. Беременную незамужнюю нищенку ожидала самая печальная участь. Правила были беспощадными: у нее приняли бы роды и отняли ребенка, затем обвинили бы ее в распутстве и отправили в Галеру, женскую тюрьму, где отбывали наказание воровки, ворожеи, сводни, бродяжки и прочие нечестивицы.

За преступницами присматривали монахини, которые заботились о том, чтобы направить своих подопечных на христианский путь. Это имело своеобразный вид: стремясь показать доброту Бога, они подвергали несчастных люциферовым мукам.

В то время как послушные женщины-заключенные бороздили эти злополучные моря, терпя тяготы, как все мореплаватели, мятежницы пытались плыть против ветра, но к добру это не приводило – и те и другие оказывались на одном и том же берегу покорности.

Стоило сказать монахиням, что «голод не способствует духовным упражнениям», или сморозить другую глупость в том же роде, как те ожидаемо приходили в волнение. Облаченные во власяницу смутьянки по нескольку недель проводили в келье без окон, соблюдая строжайший пост и подвергаясь бичеванию, после чего возвращались в загон кроткие, как овечки, и безоговорочно следовали правилу Абеляра: я держу при себе то, что думаю.

Полная решимости не оказаться в этом ужасном месте, Луиса месяцами скрывалась от альгвасилов. Ее вера в Божье милосердие пошатнулась, однако она всей душой стремилась избежать соответствующих уроков, да еще в такой школе. Даже если роды разорвут ее внутренности, она примет помощь только от тех, кто не поволочет ее в ад, но позаботится о ней, а затем позволит уйти, – от Дозора хлеба и яиц.

Она напряженно вглядывалась во тьму, пытаясь высмотреть какое-нибудь убежище, но безуспешно. Ничего подходящего видно не было. Кроме фонарей, подсвечивавших двери богатых усадеб, да свечей в молитвенных нишах, встроенных в фасады отдельных зданий, никаких источников света в Мадриде не имелось. Днем все было проще, но с наступлением сумерек город окутывала кромешная чернота.

С трудом пробираясь сквозь тьму, Луиса оказалась на Пуэрта-дель-Соль, «Площади ворот солнца», и в это мгновение ее снова скрутила жесточайшая схватка.

В отчаянной попытке ускользнуть от настоящего она цеплялась за прошлое и вспоминала рассказы матери о том, что когда-то на этой площади, название которой давно стало пустым звуком, действительно были ворота, обращенные на восток, откуда вставало солнце; оно было изображено и на самих воротах, что, вероятно, и породило такое название.

Захлестнутая воспоминаниями о прошлом, едва ли не более мучительными, нежели схватки, Луиса снова пустилась в путь и вскоре поравнялась с фонтаном Буэн-Сусесо в начале улицы Алькала́, однако по причине ремонта фонтан был отключен, и она в сотый раз за день пробормотала проклятие.

Умирая от жажды, она направилась к фонтану Каньос-дель-Пераль. Объяснить это можно было лишь помрачением рассудка, вызванным нестерпимой болью: никто в здравом уме не выбрал бы этот фонтан среди многих других, которые были лучше и, что еще важнее, ближе. Каньос-дель-Пераль располагался в конце улицы Ареналь, и расстояние, которое Луисе предстояло преодолеть, совершенно не оправдывалось качеством воды – мутного, грязного бульона, годного лишь для нужд ближайшей прачечной. Внутренний компас Луисы, должно быть, работал так же скверно, как и способность различать вкус, поскольку она шагала уже долго, а фонтана ей так и не повстречалось.

Луиса в изнеможении вытерла пот, который, несмотря на стужу, насквозь пропитал ее никчемную одежду. На ней была сорочка, некогда белая, и корсаж из грубой, но прочной ткани, выдерживавшей напор растущего живота. Дырявая, обтрепанная юбка скрывала колени, но не щиколотки, сокровенную деталь женской анатомии, которую приличная сеньора никогда не выставляет на всеобщее обозрение, однако Луисе не удавалось этого избежать: округлявшийся живот приподнимал подол, придавая ей непристойный вид.

Сначала она пыталась одергивать подол или спускать юбку на бедра. Еще она надевала вязаные чулки, которые так часто можно было видеть на бедняках: грубая пряжа стойко отражала нападки непогоды. Однако естественный ход событий сводил на нет ее усилия. Подол юбки упорно рвался к небесам, чулки были измочалены так же, как она сама, а вдобавок Луиса ходила босиком, и ее попытки соблюсти приличия выглядели недостойно и жалко.

Через несколько месяцев она сдалась. Отсутствие всякого человеческого достоинства, огромное пузо, заметное даже слепому, печать отверженности на лбу – если подумать обо всем этом, какая разница, обнажены ее ноги или нет? Вместо юбки или чулок их прикрывал густой слой грязи, прилипший к коже, как плесень к камню, – покров целомудрия, непроницаемый для чужих взоров.

Дополнением к убогой одежде была ветхая накидка на плечах, которая не согревала, но, по крайней мере, прятала позднюю беременность.

От яростного укола в животе Луиса снова замерла на месте, резко согнулась, и в этот миг так же внезапно загудели церковные колокола.

– Куда же меня занесло? – растерянно пробормотала она: звон раздавался совсем близко. – Почему я слышу колокольный звон, а не журчание воды в фонтане?

Вглядевшись в тени и рассмотрев очертания церкви Сан-Хусто-и-Пастор, Луиса поняла: вместо того чтобы двинуться по Ареналь, она устремилась по улице Калье-Майор, пересекла площадь Сан-Сальвадор и вышла на небольшую площадь под названием Кордон.

Недоумевая, как можно было так сильно сбиться с пути, она вновь почувствовала сильнейшую схватку и в отчаянной попытке подавить болезненный стон прикусила губы. Кричать было нельзя. Город наводняли подозрительные субъекты, один из них мог ее выследить… она поспешно заковыляла дальше. Нельзя ничем себя выдавать, особенно сейчас, когда девять ударов колокола объявили об окончании дня и улицы будто вымерли.

Рыночные прилавки разобрали, на дверях лавок повисли замки. Те, кто объявлял новости, расписывал мучения ввергнутых в ад грешников, завлекал покупателей криками «Самые вкусные в городе каштаны!» – глашатаи, проповедники, коробейники и торговцы каштанами – разошлись по домам.

Роскошные экипажи нашли приют в каретниках возле богатых особняков; жулики расселись за столами в тавернах, готовясь превратить украденные кошельки в сытный ужин, а картежники переместились в игорные дома, продолжая партии, начатые под церковными сводами.

Исчезли богомольцы, алхимики, швеи, лакеи, горничные, мелочные торговки, знатные дамы, няньки, кавалеры, оруженосцы, пажи, монахи и бесконечное множество других персонажей всех мастей, которые днем заполняли улицы. Собаки, кошки, петухи, куры, индюки, воробьи и остальная фауна, привыкшая к свободному выгулу, испарилась, будто ее и не бывало. Все разошлись по домам, а бездомным еще на одну луну досталась лишь зимняя вьюга.

Поглощенная мучительной чередой схваток, которые к тому времени сменяли друг друга почти непрерывно, Луиса с трудом брела вперед. Она пыталась уменьшить свои страдания, делая вдохи и выдохи в такт шагам, но это не приносило ни малейшего облегчения. Коснувшись дрожащими руками груди, она нащупала образок Кармельской Богоматери, подаренный отцом.

– Господи, помоги! – в отчаянии застонала она. – Помоги мне, или я не выдержу.

Почти ползком добралась она до площади Пуэрта-Серрада. Луиса не удивилась отсутствию привычной толчеи. Обильный снегопад не способствовал прогулкам под открытым небом, и обитатели площади нашли себе места поприятнее. Она поступила бы так же, будь у нее хоть какое-то укрытие.

В любом случае ее не слишком волновало, сколько народу повстречается ей на пути. Все ее внимание было поглощено недавно открытым фонтаном Дианы, который возвышался в центре площади и, помимо архитектурных достоинств, предлагал вкуснейшую воду отменного качества.

Она перегнулась через парапет и прильнула губами к струе. Язык обожгло холодом, но она мысленно возблагодарила строителей этого фонтана: вода действительно была великолепной.

Утолив жажду и немного успокоившись, она еще раз обдумала свое положение и пришла наконец к выводу, что ей нужна помощь. Мучения были невыносимыми, и она уже готова была отправиться в больницу, в Галеру или в саму преисподнюю, лишь бы их облегчить.

Яростный порыв ветра оборвал течение ее мыслей и сбил с ног. Пытаясь не обращать внимания на непрекращающиеся схватки, она воспользовалась остатками мужества, чтобы доползти до какого-то дома и прижаться к стене. Ей хотелось остаться там, но она боялась потерять сознание, а потому не позволяла себе устроиться поудобнее.

Внезапно тишину разорвал крик:

– Поберегись!

На Луису обрушился поток твердых и жидких нечистот. Не в силах поверить, что ее постигло очередное бедствие, бедняжка, отплевываясь, упала на колени, оказалась в вонючей луже и разрыдалась.

Но несмотря на смятение, благоразумие твердило ей, что надо переместиться в другое, более безопасное место, иначе можно получить вторую порцию фекалий. Она собрала всю свою волю и, пошатываясь, вернулась к фонтану.

Она уже собиралась умыться, когда вокруг все поплыло. Закружилась голова, она упала, и теплый сумрак на мгновение заключил ее в свои объятия. Она уже не ощущала боли, а заодно голода, усталости и холода. Наступил блаженный всеобъемлющий покой.

Но это длилось недолго. Вскоре ей пришлось открыть глаза и встать. Надо было торопиться, пока не стало слишком поздно. Однако ноги не слушались. Воля отказала ей, потребовав забыть об осторожности и погрузиться в сладкую бездну. Неспособная сопротивляться, она подчинилась.

Здравомыслие покинуло ее, она свернулась калачиком в мягком пуху небытия, расслабилась и уснула.

Сдав в Инклусу последнюю стопку чистого белья, Сатурнина побрела домой.

Она была прачкой, а еще галисийкой: довольно распространенное сочетание в Мадриде, потому что большинство женщин с севера оседали в прачечных вдоль Мансанареса, втирая разбитые мечты в камень реальности. Они терли дни напролет, надеясь на осуществление хотя бы одного из тех желаний, с которыми направились в столицу, но все было тщетно. Давние мечты становились все более хрупкими, а камень – все более твердым.

Шел ли дождь, дул ли ветер, обжигал ли щеки мороз, палило ли солнце – на ранней заре Сатурнина брела к Сеговийскому мосту и спускалась к реке. Выкопав в песке ямку, так что получался отдельный небольшой водоем, она погружала в него колени, ставила стиральную доску и сгибалась в три погибели. Так она встречала новый день и зачастую так же его провожала. Многие другие прачки, подобно ей, с рассвета облепляли берег. Некоторые обслуживали какой-нибудь один монастырь или частный дом, другие сами выбирали себе клиентов, и Сатурнина до крайности ценила эту возможность, ведь она принадлежала к последней разновидности, предпочитая работать на себя, а не на хозяина.

Однако и это не сулило ни радости, ни свободы. Скудная поденная работа, предполагавшая постоянную борьбу за существование, отбирала все силы, и, поскольку голод не признавал никаких доводов, кроме звяканья монет в кармане, Сатурнине приходилось обстирывать всех своих нанимателей, и, нравилось ей это или нет, делать это ежедневно. К тому же ей доставалось самое малопривлекательное белье. Обычной ее клиентурой были Общая больница, Приют отверженных, а также Антона Мартина, Латина и Инклуса. Все эти заведения выдавали ей не обычное белье, на котором спали члены семьи или религиозной общины, а обгаженные простыни, пропитанные рвотой сорочки, тряпки, источавшие удушающие миазмы, или кровавые бинты, которые снова и снова использовались для ухода за больными, пока не превращались в ветхое и никчемное тряпье.

Отбеливание гор засаленных и загаженных вещей требовало от нее истового труда и такого количества часов, проведенных в скрюченном и согбенном положении, что она уже не помнила, как некогда выглядели ее руки. Они стали ободранными и опухшими, утратили природную форму – совсем не то, что прежде.

Так называемая независимость била и по ногам: отстирав и выполоскав грязные тряпки, Сатурнина взбиралась на отвесные берега, таща за собой плоды своего труда. Несмотря на усталость, ей и в голову не приходило прибегнуть к услугам носильщиков. Эти ребята, которые за полреала готовы были загрузить товар в плетеную корзину и отнести куда скажут, с радостью пришли бы на помощь, но Сатурнина им не доверяла, потому что содержимое корзины лишь в редких случаях добиралось до пункта назначения в целости и сохранности. Кроме того, слишком уж дорого доставались ей четыре жалкие монеты, чтобы жертвовать плутоватым бездельникам хотя бы одну из них. Вдобавок члены этой гильдии чаще всего не отличались ни силой, ни выносливостью, и, отдав полреала, она бы в итоге вынуждена была тащить и корзину, и носильщика.

Возвращаясь в тот вечер домой, она думала о поджидавшем ее горшочке с тушеной капустой и треской. Трапеза была скудной, но жалованье не позволяло ничего другого, особенно в зимние месяцы. Чахлое солнце, если и выглядывало из-за туч, едва пригревало, а выстиранное белье, если не замерзало вовсе, сохло целую вечность, так что клиенты получали его позже. Меньше белья – меньше денег, и с октября по март дневной заработок был таким же тощим, как она сама. В эти месяцы она позволяла себе лишь немного каши на завтрак и две луковицы на обед – скуднейшую трапезу, в сравнении с которой скромная тушеная капуста, приготовленная на ужин, казалась царским кушаньем.

По пути Сатурнина обманывала голодное брюхо, посасывая кусочек черствого хлеба, найденный на обочине, затем провела рукой по юбке, подбирая крошки: каждая была бесценным орудием в войне с голодом. В кармане чуть слышно звякнуло, она не выдержала и чертыхнулась. Вкалывая от зари до зари, она надрывала себе спину, а заработанного не хватало даже на то, чтобы заморить червячка.

Кляня злосчастную судьбу, а также непрекращающуюся снежную бурю, она покрепче затянула платок на голове, укуталась в плюшевый плащ, поддернула шерстяные гамаши и беспокойно, но беспомощно осмотрела свои эспадрильи. К ее разочарованию, они были до того изношены, что подошва едва держалась, а чинить их уже не имело смысла.

Если убогий заработок не позволял ей даже разнообразить ежедневную пищу, добавляя к луковицам дольку чеснока, что уж говорить о починке гардероба.

Смирившись с мыслью о том, что в конечном счете ей придется бродить по Мадриду босиком, она пересекла площадь Конде-де-Барахас и, дойдя до Пуэрта-Серрада, заметила какой-то продолговатый тюк на плитках возле фонтана Дианы.

Вообразив, что перед ней мертвец, она приготовилась поступить так, как обычно поступают простые люди: обыскать его и забрать то, что несчастному больше не пригодится. Сначала исходившая от тела вонь заставила ее поморщиться, но затем она решила не привередничать и улыбнулась в предвкушении добычи. Возможно, день закончится тем, что ей повезет и она разживется чем-нибудь ценным, тем, что хоть немного утолит ее голод.

Увы, стоило пламени фитиля осветить темный предмет, как она различила лежавшую без сознания беременную женщину, и ее гастрономические фантазии улетучились. Однако Сатурнина не растерялась. Сунув под нос девице палец и убедившись, что та дышит, она завернула ее в мантию, взвалила на свои могучие плечи и, погасив фитиль, чтобы освободить руку, двинулась в путь. Дорогу она знала наизусть, и свет ей не требовался.

Она пересекла площадь Себада и свернула на улицу Толедо, официальную епархию приезжих, хулиганов, выпивох и проституток, где происходило столько потасовок, что поблизости всегда околачивались альгвасилы. Не желая никого встречать по пути или отчитываться в том, где она подобрала свою добычу, Сатурнина ускорила шаг, невозмутимо вдыхая тяжелое зловоние, исходившее от бойни и заполнявшее улицу. Она привыкла к нему, и кроме того, перекинутая через ее плечо девица пахла ненамного лучше.

У Толедских ворот Сатурнина остановилась перед полуразрушенной хижиной. Глинобитное строение пришло в полную негодность, на крыше зияли десятки пробоин, забитых соломой, жук-точильщик сгрыз ветхие рамы двух окон, а шаткая калитка не помещалась в предназначенный для нее проем. Замедлив шаг, Сатурнина толкнула ее с такой силой, что халупа задрожала.

Она вошла в единственную комнату и направилась к тюфяку у дальней стены, где сладко похрапывал ее муж Грегорио. Внезапное появление благоверной не заставило его пробудиться, в отличие от оплеухи, которую она ему отвесила.

Сатурнина рывком стащила мужа с кровати и уложила на его место незнакомку. Накрыв женщину одеялом из чертовой кожи, она сунула ей под нос горшок с капустным рагу.

Луиса мгновенно пришла в себя и растерянно огляделась. Покосившись на изъеденные жучком деревянные балки под крышей, она догадалась, что очутилась отнюдь не во дворце, а закопченный фонарь на столе подтвердил ее подозрения. Такие фонари, спутники нищеты, были обычным источником света в бедняцких домах.

Картину довершали стены, покрытые пятнами от сырости; замусоренный пол, оконные проемы, затянутые вощеной бумагой, которая защищала от сквозняков – не слишком успешно. Ставни были открыты, а за решетками, выкрашенными в синий цвет, как во всяком бедном доме, простиралась ночь.

У входной двери стояли два стула и старый сосновый стол. Под ним лежали две сумы: в одной хранился лук, в другой – черствые куски ржаного хлеба, который покупали обладатели тощих кошельков, поскольку лишь знатные люди могли позволить себе платить непомерно высокую цену за белый пшеничный хлеб.

В углу помещался кедровый шкаф с плетеными корзинами, вложенными одна в другую, но, к сожалению, все они были пусты, не считая одной, где лежал горох; неподалеку стоял щербатый ночной горшок с естественными жидкостями, терпеливо ожидая десяти часов вечера – после этого разрешалось выплескивать отходы на улицы города. Однако мало кто следовал закону: местные жители щадили свои двери и голосовые связки, выбрасывая нечистоты в окно с коротким возгласом «поберегись!», да к тому же делали это за пределами установленного времени.

У одной стены виднелся небольшой очаг, который обогревал помещение и поддерживал тепло в единственном котле Сатурнины. В нем она готовила олью-подриду[2] самых разных видов, которые, впрочем, не очень отличались друг от друга, так как скудный набор ингредиентов сводил на нет любые творческие порывы.

С прикрепленной к стене решетки свисали кухонные принадлежности, а также курица. Гнилостный запах, исходивший от убитой птицы, говорил о том, что ее надо выбросить, а не пускать в пищу, однако добрый маринад с уксусом и перцем не только делал жаркое нежнее и придавал ему характерный аромат, но и перекрывал несвежий привкус, вполне вероятно присущий мясу.

На грубой скамье перед очагом устраивались посиделки, которым благоприятствовало тепло тлеющих угольев, но, поскольку сложенные у очага дрова нужно было растянуть на всю зиму, беседа не затягивалась слишком долго или, что было куда разумнее, велась под одеялами.

Несколько живописных полотен на благочестивые темы были призваны скрыть пятна на отсырелых стенах. Вместо того чтобы украшать помещение, они резали глаз своей аляповатостью, но это не имело значения – картины были в каждом мадридском жилище. Дом мог разваливаться на части, однако ни богач, ни бедняк не лишал себя удовольствия похвастаться тем, что владеет лучшей в городе коллекцией живописи.

– Где я? – спросила Луиса у двух пар выжидающих глаз.

– Ты в безопасности, красавица, – ответила Сатурнина с заметным галисийским акцентом. – Я нашла тебя возле Пуэрта-Серрада, ты лежала без чувств, и Бог ведает, где бы ты оказалась, если бы не я. Небось, в женской Галере.

Услышав слово «Галера», Луиса вскочила с кровати и бросилась к двери, бормоча проклятия. Месяцы напролет она водила за нос альгвасилов, а теперь оказалась во власти незнакомых людей со странным выговором, которые, стоило ей прийти в себя, упомянули об этом ужасном месте.

– Куда ты, безумная? – встревожилась Сатурнина. – А ну-ка в постель! Тут не очень тепло, но терпеть можно.

Луиса пропустила мимо ушей ее слова, но ребенок, не желавший начинать свою жизнь посреди заснеженной улицы с небосводом вместо крыши, будто угадал намерения матери и решительно двинулся к выходу.

– Грегорио! – вскричала Сатурнина, увидев лужу у ног девицы. – Что ты, черт возьми, телепаешься? Малыш на подходе. Закрой ставни. Быстро!

– Какой такой малыш? – пробормотал Грегорио, озадаченно почесывая седую шевелюру. – Это малышка. Кричит, как стадо испуганных овец, но это девочка. А лучше сказать, девица.

– Чем площе бубен, тем больше звона! Дай тебе веревку, и ты бы на ней повесился. Как думаешь, что у нее в животе, недоумок? Она беременна, у нее отошли воды, и мы должны ей помочь.

– Что-что отошло? – переспросил Грегорио. – Я не вижу ничего та…

Наконец слова супруги дошли до его сознания, и он в ужасе разинул рот.

– Помочь? Пресвятая Дева! В своем ли ты уме? Ты вправду хочешь, чтобы эта девчонка произвела на свет младенца в нашем доме?

– Она вот-вот родит, и я о ней позабочусь. Если ты готов помочь, захлопни ставни, но если собираешься дрожать от страха, как пес, то не лезь под руку; лучшая помощь – не мешать.

Лежа на полу, Луиса вносила свой вклад в общее смятение, корчась от боли, пыхтя и издавая душераздирающие вопли.

Сатурнина оттолкнула Грегорио, помогла ей подняться и усадила на скамейку поближе к очагу.

– Мне очень жаль, дорогая, – извинилась она, приподняв ей юбку. – У нас нет родильных кресел, которые используют богатые донны. Только этот скромный табурет.

Роды оказались трудными.

Луиса умирала каждый раз, когда тело ее извергало жизнь с очередным толчком. Она плакала, кричала и снова плакала. Цеплялась за скамейку, за образок Кармельской Богоматери, за ноги и мозолистые руки Грегорио, который, стоя у нее за спиной, в ужасе наблюдал за родовыми муками и не менее тяжким трудом появления на свет.

Не зная, что к чему, поскольку ей ни разу не доводилось принимать участие в родах в качестве роженицы или же повивальной бабки, Сатурнина действовала по наитию. Она обмахивала Луису веером, массировала ей живот, дышала в том же ритме и уговаривала ее тужиться.

Наконец младенцу удалось преодолеть узкое ущелье, отделявшее его от мира, и занять в этом мире надлежащее место. Когда Сатурнина перерезала пуповину, связывавшую его с прежним обиталищем, он беспокойно зашевелился, а когда его ударили по ягодицам, разразился безудержным ревом.

– Ну и крепыш! – объявила Сатурнина, поспешно заворачивая его в плюшевое одеяло. – Пухлый и упитанный.

Луиса, распростертая на кровати, куда перенес ее Грегорио, вся в поту и крови, наблюдала за младенцем, и ее глаза сияли от нежности. Мальчик! Как гордился бы ее отец, узнав, что стал дедом такого славного мальчугана!

– Как назовешь его? – спросила Сатурнина.

– Габриэль, – без колебаний ответила она. – Так звали моего отца.

– Хвала небесам! – воскликнул Грегорио, забирая ребенка у супруги и держа его перед собой на вытянутых руках. – Одним солдатиком больше. Капитан Габриэль, добро пожаловать в этот жестокий мир.

– Не пугай его! – упрекнула Сатурнина, забирая визжащего младенца. – Успокойся, касатик. Ты ни в чем не виноват. Я бы тоже испугалась, если бы появилась на свет и увидела перед собой эдакое пугало. Как я бы всем задала!

Она положила малыша на грудь Луисы и укрыла обоих одеялом. Учуяв запах молока, карапуз позабыл о своих невзгодах и потянулся к еде.

Луиса погладила головку младенца, которая еще не выровнялась, и, не в силах сдержать волнение, прослезилась.

Уважая таинство кормления грудью, Грегорио и Сатурнина уселись на скамейку и вполголоса принялись обсуждать случившееся. После непродолжительной беседы они привалились друг к другу и, обессиленные, уснули.

Габриэль увлеченно сосал молоко, а Луиса лила слезы. Но в ее плаче уже не было ни радости, ни облегчения – одна лишь печаль. Луиса всем сердцем желала заботиться о ребенке, но, одинокая и бесприютная, могла принести ему только страдания. Она знала, что́ нужно делать, и мысль об этом разрывала ей сердце.

Когда Грегорио и Сатурнина проснулись, тюфяк был пуст. Мать и сын исчезли, пребывая между растоптанным прошлым и неясным будущим.

Свернувшись калачиком в сосновом кресле, сестра Касильда дремала. Изъеденное молью одеяло укрывало ей ноги, а четки, которые она перебирала, терпеливо ждали новых молитв.

Во сне она озябла. Было холодно, а жаровня, стоявшая возле ног, не согревала воздух, поскольку погасла несколько часов назад, переварив дневную порцию угля.

По вечерам сестра Касильда присматривала за барабаном приюта для подкидышей, известного под названием «Инклуса».

Старики рассказывали, что слово «инклуса» занесли в Град при Филиппе Втором. Некий испанский солдат привез из голландского Энкхёйзена образ Мадонны Мира и преподнес монарху, который, в свою очередь, передал его приюту. Люди нарекли богоугодное заведение «Приютом Девы из Энкхёйзена», но произносили малопонятное название как попало. С годами оно менялось все сильнее, и в конце концов Энкхёйзенская Дева превратилась в почтенную уроженку Мадрида по имени «Мадонна Инклусы».

Расположенный на улице Пресьядос и окормляемый братством Одиночества, приют представлял собой скопление соединенных между собой построек. В одной из них находилась комната с барабаном, специальным приспособлением, куда матери опускали младенцев. Барабан, вделанный в окно, был виден только с одной его стороны. С улицы он выглядел как темное отверстие, справа от которого висел колокольчик. Сверху был фонарь, горевший денно и нощно. Изнутри же барабан загораживала деревянная ставня.

Процедура была проста: звонил колокольчик, монахиня открывала ставню, поворачивала барабан, и подкидыш прощался с привычным миром.

Сводчатый потолок отнюдь не добавлял комнате уюта, поскольку в нем собирались глубокие тени, вызывавшие смутную тревогу.

Ни земляной пол, для большей устойчивости покрытый известью, ни кишевшие повсюду насекомые не украшали общую картину, как и жухлые сырые стены: необожженный кирпич требовал побелки, которую братство не могло себе позволить, внизу виднелась плитка, прежде светлая, но со временем потемневшая и местами обвалившаяся, а повсеместные трещины напоминали судьбу несчастных детей, которые невольно оказались в этой обители скорби.

Удручающую обстановку довершало скудное убранство – гобелены с изображением Богоматери Одиночества, железное распятие и светильник.

Возле барабана стояли три табурета. В углу возвышался письменный стол вишневого дерева, на котором покоились две толстые учетные книги и стояла масляная лампа: она пыталась рассеять сумрак, однако лишь портила столешницу, заливая ее каплями горящего жира, от которых оставались черные круги.

Закрывавшие слуховое окно доски предназначались для защиты помещения от непогоды, но не справлялись с этой задачей: в щели задувал ветер, отчего в комнате становилось еще холоднее, и дощатая заплатка создавала вечные сумерки, не пропуская ни солнечные лучи, ни приносимое ими тепло.

Ночь оказалась необычайно спокойной, – как правило, к одиннадцати часам через проклятый барабан проходили четверо или пятеро брошенных младенцев, однако сейчас колокольчик милосердно хранил молчание, и сестра Касильда не только сберегла силы, но и погрузилась в дремоту, некрепкую, однако весьма желанную.

Три удара молотком раскололи тишину и нарушили непродолжительный сон монахини.

Подобрав ниточку слюны, тянувшуюся из приоткрытого рта, сестра Касильда откинула одеяло, раздавила ногой таракана, встала – пожалуй, чересчур резко – и поморщилась от болезненного хруста костей. Во сне она успела окоченеть и теперь, браня потухшие в жаровне угли, подтянула покров, одернула наплечник, поправила медальон с Божьим Агнцем на груди и, убрав четки в карман хабита, направилась к двери, бормоча проклятия, не приличествующие Христовой невесте.

– Кто там? – ворчливо осведомилась она.

– Брат Бенито из Дозора хлеба и яиц, сестра, – отозвался голос с другой стороны.

– Сколько раз повторять, что младенцев следует класть в барабан? Вам так же сложно соблюдать правила, как и мирянам?

– Мы принесли не дитя, а еду, чтобы утолить голод, который, как мы знаем, изрядно вас терзает. Однако, похоже, вам больше досаждает гнев, нежели голод, а потому мы уходим восвояси.

Монахиня схватила массивный ключ и бросилась отпирать засов. Она действительно прогневалась на нежданных гостей, что нисколько не уменьшило терзавшего ее голода. Отобедав водянистым супом и съев на ужин кусок черствого хлеба, она бросала жадные взгляды на кишащих вокруг насекомых.

– Даже не думайте уходить! И не гневайтесь на меня. Это не мои выдумки, я всего лишь напомнила вам о правилах. В этом нет ничего оскорбительного или предосудительного.

За дверью стоял монах Бенито, а рядом с ним двое кабальеро и четверо подростков. Один юноша держал фонарь, другой корзину со снедью, еще двое кресла, на которых братья переносили неимущих больных. Все семеро были покрыты снегом, насквозь промокли и дрожали так сильно, что милосердная сестра Касильда немедленно посторонилась и пригласила их войти.

Брат Бенито переступил порог последним и отряхнул снежные хлопья, выбелившие его черную широкополую шляпу, старую мантию и сутану.

– Радуйся, Мария Пречистая, сестра, – поздоровался он, не в силах унять стук зубов. – Извините нас за плачевный вид, но буря не утихает, и мы промерзли до костей.

– Неудивительно! – воскликнула сестра Касильда, потирая онемевшие руки: когда она открыла дверь, остатки тепла покинули комнату. – Какую студеную ночь угораздило вас выбрать для благого дела! Поистине, это смерть во имя Господа, сеньоры. Всевышний вознаградит вас за труды и уготовит вам местечко в раю.

– Охотно уступил бы его несчастным, у которых нет крыши над головой. Вот кто готовится перебраться в мир иной, но не во имя Господа, а из-за лютой стужи. Будем надеяться, что после вчерашнего града и сегодняшней вьюги утро выдастся теплым.

– Да будет Всевышний милостив и дарует нам потепление. Еще одна такая луна, и я взмолюсь Вельзевулу, пусть он выделит мне уголок в преисподней, там хотя бы жарко.

– Придержите язык, сестра! – предостерег ее брат Бенито. – Иначе я буду вынужден отлучить вас от церкви.

– Не говорите нелепостей и доставайте кушанья. Я голодна как волк.

По приказу монаха один из его спутников извлек шаблон – деревянную дощечку с отверстием посредине.

– Матерь Божья! – воскликнула сестра Касильда. – Снова балуетесь этой дьявольской штуковиной?

– Сначала вы упрекаете меня в несоблюдении правил, а теперь издеваетесь надо мной, когда я их соблюдаю? – возразил брат Бенито. – Неужто вы признаете лишь те правила, которые удобны вам?

– Эти промеры не удобны ни для кого. Все просто: если яйцо большое, давайте два, а если поменьше, то три, и Бог вам в помощь. Иногда правила лишь мешают, отец.

– Наше братство предлагает ломоть хлеба и два яйца. А два – это два, сеньора, а не три, четыре или столько, сколько вы сочтете уместным. Отверстие шаблона соответствует яйцу, способному заглушить урчание в брюхе, и сделано в соответствии с условием: «Если проходит, то не подходит, а если не проходит, подходит». Яйцо, которое не проходит в отверстие, выдают страждущему, а то, которое проходит, кладут назад в корзину. Подозреваю, вы питаетесь лучше, чем утверждаете, поэтому и позволяете себе придирки.

– Хорошо, – смирилась сестра Касильда. – Тогда за дело. Чем раньше начнете, тем скорее закончите.

– Начинай, Луписинио, – приказал брат Бенито подручному, державшему наготове корзину с едой.

Юноша принялся измерять яйца. Первое прошло через отверстие; второе тоже не выдержало испытания; третье сперва застряло, но в итоге проскочило, четвертое так же беспрепятственно переместилось на другую сторону.

– Я возьму все четыре, – объявила сестра Касильда, нетерпеливо протягивая руку.

– Ведя себя непочтительно, останетесь ни с чем, – предупредил брат Бенито. – Если желаете получать дары сего братства, подчиняйтесь нашим правилам. В противном случае мы уйдем, договорились?

– Договорились, отец, договорились, только смилуйтесь, умоляю вас. При виде такого изобилия ваша покорная слуга забывает о любезностях и всем прочем.

– Терпение – высшая добродетель, сестра. Продолжай, Луписинио.

Юноша снова взялся за шаблон, но после дюжины негодных яиц сестра Касильда вновь потеряла самообладание:

– Либо вы сузите отверстие, либо вам придется перерезать всех кур в королевстве за то, что обманули ваши ожидания.

– Не слушай ее, – обратился брат Бенито к Луписинио, озадаченно смотревшему на него. – Мы, состоящие в милосердном Дозоре хлеба и яиц, соблюдаем его заветы, в том числе наипервейший: если яйцо проходит, то не подходит…

– …А если не проходит, подходит, – дерзко подхватил подручный, подражая гневному тону сестры Касильды. К вящему неудовольствию брата Бенито, трое других подручных разразились смехом. – Потеряв столько времени и сил, мы выучили ваш припев наизусть, хозяин.

– Пусть ни одно не сгодится, верно, сеньоры? – пошутил один из дворян. – В этом случае все лишние яйца достанутся нам.

Брату Бенито пришлось еще поворчать, а слуге – сделать еще несколько попыток, прежде чем два яйца, ко всеобщей радости, наконец застряли в шаблоне.

– Ну что, много карапузов за сегодняшний вечер? – спросил монах, протягивая сестре Касильде яйца вместе с ломтем мягкого хлеба.

– Ни единого, и пусть эта удача не оставляет нас. – Монахиня молниеносно схватила снедь и с такой же быстротой принялась ее уплетать. – А на вашу долю, полагаю, подобное блаженство не выпадает. Ваши ночи не бывают спокойными, особенно в такие зимы, как нынешняя.

– Увы, так оно и есть. Мадрид погряз в нищете, мы стараемся облегчить его страдания, но тщетно. Каждую луну мы помогаем множеству нуждающихся, а назавтра оказывается, что накануне не сделано ничего. Подметаем пустыню, да и только.

– В мадридской пустыне стало гораздо меньше песка с тех пор, как Дозор хлеба и яиц начал сметать его день за днем, отец. Ваши старания вовсе не тщетны.

– Между вершинами и равнинами пролегает бездонная пропасть, и ваш покорный слуга не в силах ничего исправить. Тут нужда, там беда. Стоит подумать о деньгах, которые наши господа расточают на безделки вместо того, чтобы спасти десятки жизней, как меня охватывает отчаяние.

– Говорите прямо: деньги, которые расточает Алькасар, – пробормотала сестра Касильда с набитым ртом и слизнула крошки желтка, налипшие в уголках губ. – Вот кто действительно сорит деньгами направо и налево.

– В последнее время все средства уходят на эскулапов и снадобья для короля. Похоже, его сразила какая-то лихоманка: он чувствует себя прескверно.

– Посмотрим, даруют ли нам парки и мойры монарха поприличнее, чем это ничтожество в короне, – презрительно фыркнула сестра Касильда.

Двое кабальеро и четверо слуг понимающе усмехнулись.

– Сестра! – возмутился брат Бенито, бросил испепеляющий взгляд на своих почтенных спутников и отвесил юнцам по затрещине. – Неужто вы желаете смерти ближнему своему?

– Ближнему? Между этим трутнем и мной общего только то, что мы оба молимся одному Богу. И то как посмотреть! Когда молится он, на него сыплется чистоган, а когда молится ваша смиренная сестра, ей достаются одни подкидыши. Служит небось Люциферу, вот и пожинает драгоценности да звонкую монету. А что, я могу и повторить: надеюсь, мы скоро избавимся от этого исчадия ада.

– Боже, что я слышу! Король умирает, а вы изрыгаете хулу в его адрес? Куда девалось ваше христианское милосердие?

– Христианское милосердие – для кого? Для сонма невинных младенцев, которых ежедневно приносят в эту обитель забвения, или к восседающему на троне упырю, который потворствует их появлению, купаясь в деньгах вместе с шайкой своих прихлебателей? Для первых у меня достаточно христианского сострадания, отец, но не требуйте его для обитателей Алькасара – за них я молиться не стану. Пусть подавятся своим золотом! Вот уж задаст им Всевышний, когда придет их очередь давать ответ. А мы меж тем должны объяснять нашим подопечным, почему одни транжирят деньги, а другие довольствуются смирением. Непостижимы пути Господни, а значит, смеется тот, кто смеется последним.

– Сестра Касильда! Заткнитесь, или я доложу настоятельнице о вашем поведении.

– Как вам угодно! Тот, кто смеется последним, просто не понял шутки, вот что она вам ответит.

Спор был прерван звоном колокольчика, висевшего рядом с барабаном.

– Слышите? – воскликнула сестра Касильда, вновь погружаясь в насущные заботы. – Я готова сколько угодно сочувствовать его идиотскому величеству, лишь бы настала ночь, когда проклятый колокольчик ни разу не зазвенит!

Измученная родами Луиса вернулась на Пуэрта-дель-Соль.

Вокруг было пусто, площадь окутал такой глубокий сумрак, что не просматривались даже очертания домов. Валил снег, порывы ветра не утихали, так что она направилась к одному из зданий и укрылась на крыльце, съежившись и прижав к себе младенца. Ослабевшая, сломленная, она разрыдалась, не в силах понять, как рай во мгновение ока может превратиться в ад.

Овдовев, ее мать вышла замуж за мужлана, верного адепта религии «вино и бабы», который в первую же брачную ночь провел свой первый кровавый ритуал. Он увечил ее тело и истязал душу; нескончаемые побои не прекращались до ее отбытия на погост.

Пока мать глотала желчь, Луиса смаковала мед, поскольку у нее появился возлюбленный, завидный ухажер, который всячески угождал ей и ублажал ее слух сладостными речами. Он обещал ей брачные узы, благополучное будущее и путь, усеянный розами без шипов. Девица поверила ему.

В тот день, когда умерла ее мать, Луиса утратила невинность. Потеряв мать, она оказалась во власти жестокого отчима, а вскоре узнала горькую правду: роз без шипов не бывает.

Несколько месяцев она оплакивала свою горькую долю в объятиях воздыхателя, но, когда их безоблачный роман принес плоды и у нее во чреве затеплилась новая жизнь, прохиндей дал деру, оставив ее в самом плачевном состоянии.

Как-то утром отчим избил ее до полусмерти, она не на шутку перепугалась и решила спастись бегством. Собрав пожитки, столь же жалкие, как и ее положение, попрощавшись с родным домом, который больше не был таковым, унеся с собой сотни воспоминаний о невозвратимой семейной жизни, она оказалась в мире, населенном теми, кто никогда не смеется: то было погружение в неведомую ей пучину лишений и нищеты.

Она ночевала среди крыс и, когда голод пересилил отвращение, принялась ими питаться. Молила о милосердии, тоскуя о вчерашнем дне, когда она одаривала просителей, и ненавидя день сегодняшний, который заставлял ее саму протягивать руку. Научилась убегать от альгвасилов, бояться Галеры и предпочитать любой зловонный угол тюремной камере. Познала настоящий голод и холод, от которого замерзали даже мысли.

Впадая во все более глубокую апатию, она смирилась с тем, что постепенно умирает, луна за луной, а между тем существо, зародившееся в ее чреве, упорно хотело жить.

Хныканье Габриэля вернуло ее в настоящее. Она посмотрела на сына блестящими от нежности глазами. Сердце умоляло ее не покидать ребенка, но поступить иначе она не могла.

В сторону богадельни двигалась процессия – несколько человек с фонарями. Она безошибочно определила, кто эти четверо юношей с корзинами, за которыми следуют священнослужитель и двое мирян.

– Долго же я вас ждала! – пробормотала она, щелкнув языком. – Хорошо яичко к празднику.

Понимая, что надо сделать это прямо сейчас, иначе ей не хватит смелости покинуть Габриэля, она сняла образ Кармельской Богоматери, подаренный отцом. На мгновение она почувствовала себя безоружной. Она была уверена, что образок оберегает и направляет ее, и всегда носила его на шее: даже самые жестокие приступы голода не заставили ее обменять медальон на еду. А потому, стоило ей расстегнуть цепочку, как она почувствовала себя совершенно беззащитной и будущее окрасилось в черный цвет.

Но выбора не было, поскольку речь шла о сыне, и в сложившихся обстоятельствах это было наименьшее, что она могла для него сделать. Поэтому она презрела свои страхи и намотала цепочку с медальоном на запястье мальчика, что далось ей с трудом: пальцы дрожали, слезы застилали ей глаза, сердце колотилось так яростно, что его стук отдавался в висках.

Затем она встала, побрела в нужном направлении и вскоре оказалась на улице Пресьядос, что вела к Инклусе. Там она поцеловала Габриэля в последний раз и положила в барабан.

– Прощай, малыш. Да хранит тебя Пресвятая Дева Кармельская. Благодарю тебя, мое сокровище, бесконечно благодарю, ведь, прижимая тебя к груди, я впервые за много месяцев не чувствовала холода.

Обливаясь слезами, она позвонила в колокольчик, затем повернулась и исчезла в ночи.

Сестра Касильда услышала звон, возвещавший о появлении ребенка, поспешно распрощалась с гостями и направилась к барабану.

Выйдя за порог, брат Бенито заметил мелькнувшую тень и, предположив, что перед ним незадачливая мать, подхватил фонарь и корзину с продуктами, после чего отправил остальных домой. Не в силах смириться с тем, что женщина отказалась от собственного ребенка, он последовал за ней, дабы предложить ей менее губительную сделку.

Он шагал быстро, но осторожно, не только из-за озябших ног, но и из-за того, что твердо решил не упасть на обледенелой мостовой. К счастью, Луиса тоже страдала от холода, а заодно и от других невзгод, не менее мучительных, так что доброму священнику не потребовалось много времени, чтобы ее догнать.

– Постойте, – проговорил он, задыхаясь. – Не бойтесь. У меня нет недобрых намерений. Я брат Бенито из Дозора хлеба и яиц.

Удивленная его внезапным появлением, Луиса остановилась и попыталась подавить рыдания, чтобы скрыть обуревавшие ее чувства. Правда, это было лишним: слезы, заливавшие ей лицо, быстро превращались в льдинки, которые в первую очередь свидетельствовали о дурной погоде, а не о ее печали.

– Все хорошо, отец. Ночь выдалась ненастной, но как-нибудь дотянем до утра.

– Нужно хотя бы немного рассеять мрак. К тому же за вами тянется кровавый след.

Ничего не подозревавшая Луиса уставилась сначала на мостовую, а затем на подол юбки в надежде, что кровь принадлежит не ей, однако липкий ручеек в самом деле вытекал из ее промежности, и она едва не выругалась. Напрасно было думать, что ткань скроет позорные следы одиноких родов: предательский след тянулся за ней все это время.

Слишком потрясенная, чтобы признаться в очевидном, она принялась все отрицать:

– Эта кровь не новоиспеченной матери, но готовой зачать девицы, отец.

– Как бы не так! Я священник, а не болван. Я собственными глазами видел, как вы скорбно стояли у барабана, куда положили новорожденное дитя, С какой же стати мне думать, что мать испарилась и вместо нее глубокой ночью, в разгар бури здесь оказались вы, оставляя за собой следы, говорящие о зачатии?

– Так оно и было, – покорно согласилась Луиса, не сводя глаз с корзины с едой. – Не хочу показаться нахальной, но я предпочитаю работать челюстями, а не языком. Что у вас в корзинке? У меня во рту давно не было ничего съестного.

– Как вас зовут? – осведомился брат Бенито, протягивая ей ломоть хлеба и два яйца.

– Кого это волнует?

Луиса взяла съестное. Очевидно, она успела забыть, как приятно пережевывать пищу, так как наскоро глотала ее, почти не пуская в ход зубы.

– Меня, например. Я хочу вам помочь.

– Вы и так помогли – подкормили меня.

– Скажите хоть, как назвали мальчонку. Вряд ли вы успели его окрестить, и скорее всего, положили в барабан без всяких знаков и указаний.

– Повторяю вам, я не видела никакого мальчонку.

– Известно ли вам, что сие богоугодное заведение дает своим подопечным не самые благозвучные имена? – спросил брат Бенито, не обращая внимания на ее отговорки. – Вряд ли монахини долго корпят над выбором имени. Обычно называют по святцам. Посмотрим: сегодня первое февраля, день святого Цецилия, святого Пиония, святого Сигеберта, святого Трифона, святого Рауля, святого…

– Не дай Господь так издеваться над моим сыном! – воскликнула Луиса, но тут же осознала, что дала маху: ее бесчестие очевидно, а значит, придется сдаться. – Не спорю. Мое кровотечение вызвано родами.

– Правда? – пошутил брат Бенито, довольный своей маленькой победой. – Удивительно! Никогда бы не подумал.

– Очень забавно, отец, – угрюмо пробормотала Луиса. – Но я настаиваю: моего сына зовут не Цецилием и не Пионием. Его имя – Габриэль Гонсалес. И в барабан он попал вовсе не без знаков и указаний. У него есть образок Кармельской Девы. Она защитит его, поскольку я сама не сумею.

– Очень даже сумеете, – возразил брат Бенито. – В Инклусе вечно не хватает кормилиц. Правда, надо соответствовать кое-каким требованиям. Например, ребенок должен быть рожден в браке – удача, которой вы, скорее всего, не изведали. Монахини примут вас с радостью. Вы будете кормить Габриэля и всех, кого вам дадут, а взамен получите кров и стол. Не стану обманывать: кров убог, а стол скуден, но это больше того, чем есть у вас сейчас.

Луиса нахмурилась в нерешительности. Ее прельщала возможность растить своего ребенка, но она с подозрением относилась к монахам. Что, если сейчас ей посулят приют, а потом обвинят ее в распутстве и отправят в Галеру?

– Пусть все остается как есть. Габриэлю лучше жить вдали от меня. Мне нечего ему дать.

– У вас есть вы сами, а это главное для него. Грудному младенцу нужна только мать.

– Грудному младенцу нужен завтрашний день, на который трудно надеяться со мной.

– Подумайте хорошенько. Отказ от ребенка – не единственный выход.

– Ничто другое мне не подходит. Не настаивайте, отец. Я не сдамся. Прошу, сообщите сестрам имя ребенка. Его зовут Габриэль Гонсалес, он не принадлежит к христианской церкви и родился всего несколько часов назад у Луисы, глупышки, пропавшей из-за собственной доверчивости и падающей в темную пропасть, куда я отказываюсь тащить его.

– Что ж, будь по-вашему, – горько вздохнул брат Бенито. – Так я и поступлю.

– От всего сердца благодарю вас за трапезу, щедрость и сострадание. Знайте, что я лишь сегодня поведала о своих бедах Дозору хлеба и яиц, ибо мне нелегко в них признаваться. Прощайте.

– Подождите минутку. Вы бледны, истекаете кровью, а буря не утихает. Если вы в самом деле доверяете милости моего братства, позвольте мне проводить вас в Приют отверженных.

– Я доверяю вашему братству, отец, но не приюту. Да и что я там забыла? Туда принимают подкидышей, которые по достижении семи лет покидают Инклусу.

– Туда берут и бедных рожениц. Позвольте мне пойти с вами. Я буду рядом до тех пор, пока не прекратится кровотечение, а затем найду для вас убежище в обители нашего братства.

– В этом нет надобности, – возразила Луиса, убежденная, что ни монах Бенито, ни всемогущий Бог не смогут помешать эскулапу из Приюта отверженных сообщить о ней властям, после чего ее отправят в Галеру. – Не беспокойтесь. Со мной все будет хорошо.

– Блуждание во тьме, да еще в таком ужасном состоянии, может окончиться очень скверно. Нас могут арестовать, и все равно позвольте сопроводить вас в лазарет.

– Арестовать? С какой стати?

– Беседа монаха и женщины на улице глухой ночью наводит на мысль о торговле плотью, а это преследуется законом.

– Тогда возвращайтесь домой и позаботьтесь о себе, – встревожилась Луиса. – А я пойду. Не беспокойтесь, отец. Но если вы желаете заступиться за меня перед Всевышним, попросите его прислать ко мне черного ангела, чтобы тот покончил с моей жалкой жизнью. Не хочу больше страдать. Прощайте, и еще раз благодарю вас.

С этими словами она отвернулась от монаха и, презрев его благочестивые увещевания, неверным шагом побрела прочь, оставляя за собой прихотливую кривую – красную на белом.

– Господи, как бы я ни старался, мне недостает твоей мудрости, – размышлял брат Бенито, когда девица скрылась за завесой из белых хлопьев, испещрявших темноту. – Позаботься о ней, ибо усилия твоего жалкого раба ни к чему не привели.

Он печально побрел назад в Инклусу, сообщил сестре Касильде имя Габриэля и отправился на честно заработанный им отдых.

Стоило брату Бенито и Луисе исчезнуть, как от стены одного из домов отделился темный силуэт. Застывший подобно каменному изваянию, он все это время прислушивался к их разговору в ожидании, когда они обсудят свои дела и разойдутся.

Алонсо Кастро подошел к барабану понуро и неуверенно, как человек, направляющийся к месту, посещение которого не входило в его планы и тем более не принадлежало к числу его желаний. Стоя перед дверью, он осматривал барабан, ежась от отвращения. Зрелище было настолько отталкивающим, что даже спавший у него на руках Диего, родной брат Алонсо, почувствовал его дрожь, проснулся и беспокойно заворочался.

Алонсо принялся укачивать его, моля небеса, чтобы младенец не зашелся плачем, хотя он и сам едва сдерживался. Его собственные слезы были не менее горькими, однако не сопровождались всхлипами и не привлекали ничьего внимания. А крики младенца услыхала бы вся округа. К тому же его было бы не унять. У малыша имелись для этого причины. Он давно не ел и время от времени отчаянно возмущался. Затем, измученный напрасным криком, вновь погружался в сон, и благодаря этому кратковременному забытью ни священник, ни девица не заметили братьев.

Виной их бедственного положения была не бедность, но злая судьба.

Диего не походил на отпрыска нищенки, рожденного в голоде и нужде. В нем угадывался благополучный младенец, которого внезапно лишили привычной пищи.

Такое же впечатление производил и Алонсо. Его одежда носила следы долгого пребывания на улице, но хубон[3] из тонкого шелка, бархатная ропилья[4] и панталоны из дорогой шерсти наводили на мысли о былой роскоши. Самым же примечательным было вот что: хотя костюм сидел на нем как влитой, непромокаемый плащ, сапоги из кордована[5] и шляпа с такими широкими полями, что лицо полностью утопало в их тени, были явно с чужого плеча. Эти три вещи ранее принадлежали другому человеку – настоящему гиганту, учитывая их необыкновенные размеры.

– Успокойся, братец; скоро ты утолишь свой голод, – прошептал Алонсо малышу; его голос дрожал не только из-за невыносимого холода, но и из-за мучительного чувства поражения, которое сдавливало горло, едва позволяя говорить. – Я проклинаю себя за этот подлый поступок. Ради всего святого, не рви мне душу! У меня нет другого выхода. Если ты останешься со мной, ты умрешь, и я… не… не переживу твоей смерти.

Услышав его прерывистый шепот, Диего, казалось, понял, что происходит, и, будто желая хоть сколько-нибудь утешить брата, протянул ручонки и коснулся его лица. Скорее всего, он сделал это неосознанно, а может, им двигала самая неподдельная привязанность – та, которую диктует инстинкт.

Алонсо склонился над мальчиком и поцеловал отметину на его левом предплечье: убывающую луну, окруженную родинками шоколадного цвета. У него была такая же, оба унаследовали ее от матери. Мать уверяла, что это поцелуй самой луны, самому же Алонсо пятно казалось довольно уродливым, а его название – «поцелуй луны» – банальностью из дамского чтива. Тем не менее сейчас Алонсо благословлял его. Если невзгоды, из-за которых он отнес Диего в Инклусу, затянутся, отметина поможет ему опознать брата в будущем, когда он за ним вернется. В последнем Алонсо не сомневался: что бы ни случилось, рано или поздно он заберет Диего из приюта.

Яростный натиск ветра вернул его к действительности и приглушил рыдания, которые разрывали ему сердце, но согревали тело. Ветер был пронизывающим, а вокруг простиралась неприветливая ледяная пустыня, в которой конечности немели, теряя всякую чувствительность. Алонсо почти не ощущал своих пальцев. Боясь, что те перестанут его слушаться и сокровенная ноша выскользнет, он крепко прижал дитя к груди. Близость младенца принесла волну тепла и неожиданно утешила его – пришлось пустить в дело все свои иссякавшие запасы мужества, чтобы исполнить задуманное. Настала пора действовать, в противном случае оба превратились бы в ледяные статуи.

Глубоко вздохнув, он достал из-под плаща деревянные четки с выгравированным на крестике именем «Диего» и надел малышу на шею, наподобие ожерелья.

Младенец, который, должно быть, предчувствовал разлуку, захныкал. Услышав эти жалобные звуки, Алонсо будто обессилел. Чтобы сохранять решимость, требовались титанические усилия, но ему не хватало самообладания и, прежде всего, опыта. Несмотря на внушительный рост, он был всего лишь тринадцатилетним парнишкой, непривычным к жизненным перипетиям, и очередное испытание подорвало его силы. Как он ни напрягал ум, пытаясь найти способ спасти Диего, приют казался единственным выходом. Однако он не мог ни смириться с предстоявшей потерей, ни утихомирить свою совесть. Он боялся совершить непростительную ошибку: в этом случае бремя вины стало бы для него непосильным.

Сохранить самообладание не удалось, и юноша пал духом. Он не сдержал рыдания; сорвавшись с губ, оно превратилось в облачко пара, прощание, поплывшее в воздухе. С этого момента чувства стали выплескиваться наружу. Хлынули слезы, затуманившие глаза.

Сломленный горем, охваченный дрожью, которая спутывала мысли, он укутал младенца в потрепанную красную мантилью, невольно уткнулся лицом в ткань и вдохнул исходивший от нее аромат. Это были духи его матери; мантилья принадлежала ей и хранила ее запах. Погрузившись в воспоминания, связанные с этим ароматом, он крепче прижал Диего к груди. Ему не хватало решимости оторвать от себя ребенка. Он не осмеливался. Не мог. И не хотел.

Они стояли перед барабаном; по ту сторону двери ожидала сестра Касильда. Монахиня улавливала звуки, доносившиеся снаружи, и, зная, что будет дальше, приготовилась услышать звон колокольчика.

– Решайтесь наконец, ну же! – нетерпеливо воскликнула она. – Оставьте сосунка в барабане или забирайте назад, но не тревожьте ночной покой.

Это глухое ворчание по ту сторону двери, подобное шепоту самого Люцифера, заговорившего с ним из ада, стиснуло сердце Алонсо, и он заколебался. Неужели другого пути в самом деле нет? А если потянуть еще немного? Всего несколько дней. Возможно, он поспешил и в таких крутых мерах нет необходимости. По крайней мере, в эту ночь. Но потом он посмотрел на Диего. Личико малыша побледнело и заострилось, он тихонько постанывал, извергая облачка пара в отчаянной попытке одолеть холод, который сковал его тело. И Алонсо сдался. Выбора не было. Если он не передаст малыша на попечение Инклусы, тот умрет от голода, холода или от того и другого. Эти мысли помогли ему выйти из затруднения и подтолкнули к действию. Давясь от рыданий, он в бессчетный раз поцеловал Диего и с величайшей нежностью, будто укладывал брата в колыбель, опустил его в зловещий барабан.

– Держись, братишка. Это временно. Обещаю тебе, я вернусь.

Барабан резко повернулся, и Диего в мгновение ока исчез из виду. Алонсо прижался лицом к доскам из сырой, гниющей сосны, по его спине пробежали мурашки.

– Берегите его, умоляю, – пробормотал он с гримасой раскаяния и бессилия на лице.

– Что вы такое говорите? – спросила сестра Касильда, забирая Диего. – Я не слышу ничего. Эй! Есть там кто-нибудь? Я вас не слышу!

Потрясенный Алонсо молча уставился на свои руки, в которых уже не было брата. Не в силах вынести пустоты, он развернулся, ослепленный слезами и, невнятно бормоча, бросился бежать.

– И нечего переживать, луковая башка! – ворчала сестра Касильда, запирая ставню. – Ишь, расчувствовалась! Монахине такое не пристало. Кто велит тебе вошкаться с этими бесстыдницами, которые, чуть что, задирают юбку? А когда после всех воркований на свет появляется ребятенок, умывают руки, и пусть о нем заботится Инклуса. Ветреные бесстыдницы! В Галеру всех, за решетку! Там вас хоть капельку научат приличиям.

Не выпуская Диего из рук, она села за письменный стол, перевернула страницу приемной книги, занесла туда имя Габриэля, которое сообщил ей брат Бенито, и начала делать записи, касавшиеся нового подопечного. Однако, почувствовав исчезновение Алонсо, малыш так безутешно зарыдал, что монахиня отложила перо и принялась его укачивать:

– Эй, херувимчик! Прекрати реветь, а то разбудишь петуха и он закукарекает раньше времени.

Почувствовав себя в безопасности, Диего успокоился, протянул ручку и коснулся лица монахини, словно желал его погладить.

– Ну и прохиндей! – воскликнула сестра Касильда, потрепав его по щеке. – Радуйся, скоро тебя ожидает обильное застолье. Кормилица насытит тебя вместе с Габриэлем, еще одним новеньким сосунком. Негодницу зовут Дульсе[6]. Хотя сладкая она только по имени, молока у нее хоть залейся.

Когда она наконец взялась за перо, колокольчик зазвенел вновь.

– Будь неладен этот дозор! Какая спокойная была ночь, но тут появляются они, и проклятый колокольчик звонит без умолку.

Уложив Диего на скамью, стоявшую в углу комнаты, она подошла к барабану и привела его в движение. Вскоре ее глазам предстал новорожденный со свежей, все еще кровоточащей пуповиной – голый, посиневший от холода и неподвижный.

Испуганная сестра Касильда посмотрела на жаровню и, поскольку та была холоднее младенца, пошарила взглядом вокруг себя, пока не остановила его на Диего. Недолго думая, она сняла с него мантилью, завернула в нее чуть живого малыша и потерла его тело. Но все было напрасно. Ребенок по-прежнему не шевелился. Сестра Касильда поднесла его к висевшему на стене образу Богоматери Одиночества и взмолилась о милосердии.

– У вас наверху и так много ангелов! Сжалься над ним, умоляю!

В этот момент Диего захныкал.

Посмотрев на него и заметив четки, которые Алонсо надел брату на шею, она поспешила снять их и повязать на другого несчастного.

– Близость Христа придаст тебе сил. Ну же, малыш! Шевельнись!

Колокольчик зазвонил опять.

– Будь проклят этот барабан! – воскликнула монахиня.

– Что происходит? – спросила другая сестра, которая вошла в комнату, встревоженная криком. – Чьи это голоса?

– Сестра Орасия! Слава Богу, вы здесь! Помогите мне, запишите этих двоих. Третий подкидыш – в барабане, у меня рук не хватает.

– Не беспокойтесь, я все сделаю. У них есть при себе пергамент?

– Нету у них ничего, – заметила сестра Касильда, забыв упомянуть об обмене имуществом между Диего и умирающим младенцем. – Осмотрите их вещи и также запишите в приемную книгу. Да не перепутайте с книгой убытий. Отсюда никто не выходит. В одной книге уже нет места, а другая безотрадно пуста.

Поскольку обеспечить пропитание стольким подкидышам было непросто, монахини пытались пристроить их в чьи-нибудь добрые руки. Но предложенная плата за уход была такой низкой, что желающих почти не находилось, и в то время как приемная книга стремительно наполнялась новыми именами, книга убытий оставалась почти что чистой.

Сестра Орасия осмотрела умирающего младенца и, увидев мантилью, в которую он был завернут, а также имя «Диего», выгравированное на четках, обвивавших его шею, сделала нужную запись.

– «Страница 1255. Диего де ла Мантилья. Имущество: четки и красная мантилья», – аккуратно вывела она и горестно покачала головой. – Этого беднягу уже не спасут ни забота, ни милосердие.

Затем она взяла Диего и увидела на его предплечье убывающую луну.

– Первое февраля, – пробормотала он в задумчивости. – Святые Цецилий, Пионий, Сигеберт, Трифон и Рауль. Ладно, малыш. Сделаю тебе поблажку и выберу имя поблагозвучнее. «Запись 1256. Рауль де ла Луна. Имущество не прилагается».

Затем она извлекла из ящика стола сундучок, полный медных медальонов. На лицевой стороне каждого был образ Богоматери Одиночества, под ним – надпись «Инклуса, Мадрид», на оборотной стороне – номер, указанный в приемной книге.

Сестра Орасия нашла медальоны с номерами 1255 и 1256, повесила их на черные кожаные шнурки и надела на новичков.

– Готово, сестра, – объявил он. – Отнесу их в лазарет.

– Если лекарь сочтет, что малыши в добром здравии, передайте их Дульсе, – наставляла ее сестра Касильда, открывая барабан в четвертый раз за вечер. – И будьте решительнее с этой ворчуньей. Скорее всего, ей не понравится, что ее будят рано утром и заставляют доставать вымя. Небось разорется.

– Я ей разорусь! – с вызовом воскликнула сестра Орасия, куда менее предприимчивая, чем сестра Касильда, но своенравная и грубая. – Здесь спят, когда выдается минутка. Пусть только вякнет!

Взяв в каждую руку по младенцу, она отправилась в лазарет – помещение, не сообщавшееся с другими, где держали заразных больных, а заодно осматривали новоприбывших детей.

Вид этой комнаты омрачил бы настроение даже отъявленного жизнелюба.

Плитки под ногами были испещрены множеством трещин, стены сочились сыростью, с потолка свисала паутина, повсюду виднелась грязь, а окон не было вовсе. Тускло светившие огарки сальных свечей истекали жиром, воняли протухшей свининой и создавали густую дымную пелену, сквозь которую едва можно было различить тюфяки на полу. Некоторые из них были не более чем ворохом тряпья в форме вулкана, в кратере которого покоился младенец. Благодаря этому младенцы не падали на пол, что иначе было бы неизбежно в отсутствие детских кроваток, которые оставались непозволительной роскошью для Инклусы.

– Дон Федерико, вот вам еще двое ангелочков, – сообщила сестра Орасия, устраивая Диего с умирающим младенцем на тюфяке и обкладывая их тряпьем.

Пожилой мужчина с длинной бородой повернулся. На его большом пальце красовалось кольцо, какое обычно носили врачи, взгляд был печальным, а на лице была заметна непроходящая усталость, свойственная человеку, который жертвует сном ради ближнего.

– Пресвятая Дева-Целительница! – процедил он сквозь зубы, завершая осмотр Габриэля. – Теперь они прибывают по двое!

– На самом деле их трое, – поправила сестра Орасия. – Сестра Касильда записывает еще одного.

– Как имя карапуза? – спросил дон Федерико, осматривая Диего.

– Он прибыл без пергамента, и я дала ему имя «Рауль де ла Луна». Почему вы спрашиваете?

– Потому что я в недоумении. У него сильное недоедание, однако голодает он не так давно. Парнишка из благополучной семьи. К чему бросать явно желанного отпрыска?

– Как видно, превратности судьбы. Разрешите перевести младенца в палату для грудных детей?

– Конечно, и Габриэля тоже. Оба в удовлетворительном состоянии. Теперь черед этого в мантилье. Он, должно быть, родился всего несколько часов назад. Вы уверены, что он жив? Я не различаю ни дыхания, ни пульса. Как его имя?

– Диего де ла Мантилья, – ответила сестра Орасия, ласково сжимая неподвижную ручонку. – Он был завернут в мантилью, и при нем были четки с надписью «Диего», а потому я исхожу из очевидного. Неужели он?..

После беглого осмотра дон Федерико подтвердил ее опасения.

– Боюсь, что да, – печально пробормотал он. – Младенец скончался.

– Бедный малыш! – воскликнула опечаленная сестра Орасия и осенила себя крестным знамением. – Не успел даже солнце увидеть.

– Скоро оно будет сиять для него ярче, нежели здесь, на земле, ведь он станет обитать вблизи его лучей, на небесах. Предупрежу священника из Сан-Хинеса, чтобы занялся похоронами. Бодритесь, сестра! Мы, люди, делаем все, что в нашей власти, но, когда Бог решает положить конец чьей-нибудь жизни, можем только сказать «аминь».

Попрощавшись с лекарем, сокрушенная сестра Орасия отнесла Габриэля и недавно нареченного Рауля де ла Луну в палату для грудных детей. Там она омыла их, перепеленала, укутала потеплее и уложила в деревянный ящик, набитый соломой, бормоча под нос скорбные молитвы за усопшую душу Диего де ла Мантильи.

Затем отправилась за Дульсе, кормилицей, издав глубокий вздох. Дело обещало быть неприятным: ее ожидал не слишком радушный прием, а сама она была слишком расстроена, чтобы спорить. Подобно сестре Касильде, она терпеть не могла эту развязную бабу, которая поколачивала младенцев и вечно ныла из-за чрезмерного количества работы. Дульсе источала недовольство и обиду на жизнь всем своим существом, за исключением грудей, откуда, как ни удивительно, сочилось лучшее в Инклусе молоко.

Дульсе не обманула ожиданий. Едва приоткрыв глаза, она заголосила:

– Вы издеваетесь надо мной? Да я только что легла!

– В таком случае доброе утро, – ответила сестра Орасия, негромко, но твердо. – Надеюсь, вы выспались, потому что ваш отдых закончился.

– Я кормлю грудью десятерых головорезов, а вы тащите еще двоих? Уж не думаете ли вы, что я подохла и воскресла в виде дойной козы? У меня все сиськи в язвах.

– Не испытывайте моего терпения, Дульсе. Господь щедро одарил меня им, однако сегодня оно может иссякнуть. Если вы сейчас же не подчинитесь, даю честное слово, что вышвырну вас на улицу.

– Никуда вы меня не вышвырнете, сестра. Вряд ли к вам толпами рвутся кормилицы, соответствующие требованиям братства. Вы не откажетесь от одной из немногих оставшихся, которая обильно снабжает вас молоком, к тому же лучшего качества.

– Скоро вы убедитесь, что я не имею обыкновения угрожать впустую.

Сестра Орасия всего лишь хотела припугнуть Дульсе – ее утрата была бы невосполнимой потерей. Приюту требовались молодые, здоровые кормилицы, матери от одного до шести отпрысков, зачатых в браке, не знавшие выкидышей, с большими грудями и сосками, удобными для младенческих ртов. Отыскать женщин с такими исключительными свойствами было непросто, и братству пришлось умерить свои чаяния: отныне монахини были рады любой груди, лишь бы из нее текло молоко. Не имело значения, кому она принадлежала – греховоднице, бродяжке или проститутке; брали даже сифилитичек, которых, во избежание эпидемий, приставляли к умирающим.

– Кормилице выдают самое большее десятерых головорезов, – заявила Дульсе.

– Значит, отныне их будет двенадцать. Если у вас останется молоко для других, возьмете и их тоже. В противном случае ступайте на все четыре стороны. А теперь марш в комнату для кормления или на выход. Сами решайте, что вам милее!

С подсвечником в руках, дрожа от холода и понося на чем свет стоит предков сестры Орасии, Дульсе побрела за Диего и Габриэлем. Не переставая изрыгать проклятия, она схватила несчастных, положила их на колени и сунула сосок в рот Диего с такой яростью, что тот отпрянул и захныкал.

– Проклятый сопляк! – взвизгнула она, встряхнув его и ткнув лицом в грудь. – Заткнись и жри!

Хотя ее грубые повадки испугали малыша, стоило первой капле вожделенного молока смочить его губы, как он последовал примеру Габриэля; тот, не думая хныкать, немедленно принялся сосать вторую грудь.

Оба ели с жадностью. Время от времени они прерывались и с обожанием смотрели на Дульсе, но та, не собираясь отвечать им нежностью, трясла их и подгоняла криками.

Закончив кормление, она положила малышей в ящик, где покоились остальные десять ее подопечных. В воздухе витало зловоние, указывавшее на то, что некоторые уже переварили ужин, однако кормилица не собиралась устранять источник этого амбре. Стараясь не дышать, она сгребла в сторону старых и положила на их место новых. Все двенадцать выглядели одинаково, как вши на матрасе, однако старые привыкли к ее крутому нраву, а новые, утолив голод, мгновенно уснули.

Так 1 февраля 1621 года Габриэль Гонсалес и Диего Кастро (отныне его звали Рауль де ла Луна) появились в мадридской Инклусе и стали молочными братьями, припав к исполинским грудям сварливой Дульсе.

Луиса шла быстро, насколько позволяли почти истаявшие силы. Она не могла замедлить шаг: ей мерещилось, будто кто-то зловещий крадется за ней по пятам и готов напасть в любой момент. Надо было уйти от погони. Она не знала, что именно ей угрожает, но знала, что лучше бежать.

Сняв с себя образ Кармельской Богоматери и отдав его Габриэлю, она больше не чувствовала присутствия отца, и это наполняло ее тревогой: тяжелые предчувствия сдавливали грудь, так что она едва могла дышать.

Миновав улицу Карретас, она свернула на Аточу. Она не знала, куда бредет, но инстинкт самосохранения – единственное, что в ней уцелело, – указывал путь, направляя ее в Приют отверженных. По словам священника из Дозора, там остановили бы ее кровотечение, что было крайне необходимо, иначе она бы туда не пошла. Она целыми днями молилась, чтобы Провидение послало ей черного ангела и тот избавил ее от страданий, о чем просила и монаха, но теперь, чувствуя спиной близость крыльев, веявших могилой, усомнилась в правильности своего решения и сочла ответ Бога на ее молитвы досадной насмешкой.

На самом деле она не хотела умирать. Она очень боялась смерти. Больше, чем Галеры. По правде сказать, тюремные застенки уже не вызывали у нее прежнего отвращения. Она была не прочь оказаться там. Все изменилось. Отцовский талисман больше не давал защиты, и тюрьма казалась ей куда привлекательнее продуваемого всеми ветрами ночного Мадрида.

Теряя последние силы, она на мгновение замедлила шаг и энергично потерла утратившие чувствительность руки, которые онемели настолько, что пальцы едва шевелились. Мороз не ослабевал, однако ветер начал стихать, снегопад прекратился, и она с облегчением закрыла глаза, робко подумывая о том, что все уладится, что ей не суждено столкнуться ни с чьим коварством, а позади бегают безобидные крысы, привлеченные запахом крови и грязи, который исходил от ее одежды.

Цепляясь за это утешение, она пыталась подавить страх и успокоиться, но ничего не получалось. Ни сердце, ни нутро не слушались уговоров. Сердце бешено колотилось, а нутро убеждало не терять бдительности – сумрак будоражило кое-что более грозное, чем писк грызунов.

Кляня себя за отсутствие мужества, Луиса зашагала по Аточе, твердо решив не останавливаться, пока не доберется до Приюта отверженных. Хоть ползком, главное – вперед: больше она не даст себе ни единой передышки. К сожалению, этому намерению также не суждено было сбыться, потому что неподалеку от церкви Сан-Себастьян порыв ветра, внезапный и мощный, заставил ее уже в который раз остановиться и прижаться к стене храма, стоявшего между Аточей и параллельной ей улицей Уэртас.

Совсем ослабев из-за непрестанного кровотечения, она прислонилась к церковной стене, стараясь унять одышку, как вдруг тишину нарушил тихий щелчок.

Она принялась изо всех сил всматриваться в непроглядную черноту, однако разглядеть что-либо не было никакой возможности. Сумрак был до того непроглядным, что она не различала даже себя самое.

Щелчок повторился.

Непроницаемая тьма слепила глаза, от страха перехватывало дыхание, сердце готово было выскочить из груди. Она прислушалась, однако не уловила никаких посторонних звуков. Были слышны только глухие проклятия, доносившиеся из таверн Аточи, да пронзительный визг крыс, с радостью припадавших к бесчисленным зловонным ручейкам, что текли по мадридским мостовым.

– Хватит воображать Бог весть что, Луиса, – процедила она сквозь зубы. – Будь спокойна, никто за тобой не гонится, так что возьми себя в руки и ступай в лазарет.

Однако вскоре она убедилась, что ее опасения были вполне обоснованными.

Она уже собралась оторваться от церковной стены и вернуться на Аточу, когда дорогу ей преградили двое рослых людей. Луиса в испуге развернулась, пытаясь спастись бегством, но два других незнакомца отрезали ей путь к отступлению.

В полумраке она услышала щелчок огнива и при свете тусклого огонька увидела, что ее окружили четверо мужчин, на вид военные: бургундский крест, густые усы, широкополые шляпы, едва различимые под пышными перьями.

Луиса онемела от страха. Защитники отечества внушали обычным гражданам животный ужас. Война отравила солдат[7], и, хотя вокруг них были уже не поля Фландрии, а мирный город, они занимались привычным делом: убивали мужчин и насиловали женщин.

– Кто это у нас тут, приятели? – воскликнул один молодчик, лениво пожевывая табак. – Лопни мои глаза, да это знойная шлюшка, которой не терпится доставить нам удовольствие.

– Я не шлюшка, шут гороховый, – с ненавистью выпалила Луиса. – Отойдите, или я закричу.

– Именно что закричите, сеньорита, – подтвердил другой с беззубой улыбкой. – Да так, что вас услышат даже ангелы на небесах.

Он без церемоний схватил ее за руки и развернул лицом к третьему субъекту, который, как показалось Луисе, чином был выше прочих, поскольку носил мундир и его торс от плеча до пояса пересекала красная лента. Ей не удалось разглядеть лица: из-под широких полей шляпы выглядывали только напомаженные кончики густых усов.

– Сержант Сальседо, вам, как командиру отряда, выпала честь открыть вечер, – объявил беззубый.

– Отпустите меня! – возмутилась Луиса. – Я только что родила, ублюдок. Моя истерзанная плоть не доставит вам ни малейшего удовольствия.

– И кого же вы родили? – поинтересовался беззубый, обнюхивая ее. – От вас так воняет, как будто вы разрешились выводком поросят.

Молодчик, державший фонарь, поставил его на землю и захохотал. На нем был красный солдатский плащ, с лацкана же свисало странное украшение – пряди волос; на поясе поблескивала золотом рукоять сабли, а на голове красовалась шляпа, увенчанная синими перьями.

Желая поучаствовать в забаве, он снял перчатки, и Луиса заметила, что его правая рука представляет собой покалеченную культю, а большой палец неряшливо к ней пришит.

– Маркес, гаси фонарь, развлекаться лучше в тени, – посоветовал ему первый, жевавший табак. – Если появится ночной патруль, начнется драка, но сейчас я предпочел бы обнажить свой уд, а не бискайскую саблю.

– В темноте мы не сможем созерцать лица нимфы, когда он вонзится в нее, – возразил хохотун. – Неужто вы этого хотите? Я – нет. Я был пикинером терций[8], приятель, а пикинер любит наблюдать за своей пикой.

– Маркес прав, – согласился Сальседо. – К тому же в такую бурю альгвасилы вряд ли патрулируют город. Готов поспорить, что большинство их опорожняют свои седельные сумки в колодце какой-нибудь красотки.

– Последуем же примеру старших по званию и опорожним наши сумки в колодце этой шлюхи, – похотливо осклабился Маркес.

Луиса прислушивалась к разговору, стараясь подавить ужас и в то же время ища способ ускользнуть. Но надежды не было: молодчики, державшие ее и постепенно сжимавшие кольцо, пресекли бы любые попытки к бегству.

Внезапно они сорвали с Луисы накидку, лиф, сорочку и принялись тискать ее.

– Уберите руки и уважьте мою честь, жалкие негодяи! – воскликнула она, дрожа от холода, гнева и стыда.

– Если вы понесли, честь ваша и так уже запятнана, а запятнанная честь не подлежит уважению, – презрительно бросил Сальседо. – Вы даже не изволили спрятаться. Напротив, открыто блуждаете по улицам, а блуждающая дама – жаждущая дама. Да и на что вам жаловаться? Чувствуйте себя избранной: вы принесете облегчение четверым защитникам отечества.

– Это так вы защищаете наше отечество? Это так вы защищаете бургундский крест? По какому праву вы носите эмблему испанской армии, унижая жителей страны?

Уязвленный Сальседо снял шляпу и показал шрам, пересекавший лоб и проходивший точно по левому глазу.

– По такому праву, что я отмечен следами многолетних бедствий, которые выносил, дабы истребить отступников, и все для того, чтобы однажды Бог отступился от меня; по такому праву, что я остался калекой, служа неблагодарной стране, которая лишила меня достойной пенсии. Это право порождено злобой, которая сочится из моей израненной души, ибо я отдал все ради тех, кто этого не заслуживал. Вот и рассуди, достаточно ли у меня прав, наглая сучка!

– Неужели вы действительно думаете, что былые сражения и рассеченное веко дают вам право творить беззаконие? Раз так, я не удивлена, что Бог отступился от вас. И без колебаний сделает это снова, когда вы будете давать отчет на Страшном суде. Вы не успеете закончить со своими жалкими оправданиями, как отправитесь прямиком в ад.

– В аду я уже побывал, отправившись на фронт, – возразил Сальседо. – Уверяю вас, по сравнению с ним владения Вельзевула покажутся мне Эдемом. Посмотрим, однако, что вы скажете об аде, в который вот-вот угодите.

Не дожидаясь ответа, он ударил Луису с такой силой, что та рухнула на землю. Затем наступил ей на голову и ткнул лицом в ледяной фекальный ручеек, струившийся в середине улицы. Испытывая непреодолимую потребность глотнуть воздуха, Луиса открыла рот и сделала вдох, но рот наполнился вонючей жижей, и ее стошнило от омерзения. Едва не захлебнувшись, она принялась извиваться, пытаясь высвободить голову из западни.

Беззубый схватил ее за волосы и оттащил на обочину, где было больше снега. Затем перевернул лицом вверх, задрал юбку и стиснул запястья, в то время как Сальседо стянул с нее чулки и улегся сверху. Его зловонное дыхание вызвало у Луисы новый рвотный спазм, приставленный к щеке нож – судорогу ужаса, а гнусный голос, шипевший ей в ухо, – приступ отчаяния.

– Как только издашь звук, отличный от стонов удовольствия, я вышибу тебе глаз, клянусь честью. Станешь такой же калекой, как и я, и поразмыслишь о том, имею ли я право обходиться с жителями Испании так же, как Испания обошлась со мной.

– Ваша честь не достойна даже того, чтобы клясться Люцифером, проклятый трус! – взвизгнула Луиса и плюнула ему в лицо.

– Сейчас ты узнаешь, каковы размеры моей чести, сука, – прорычал Сальседо и, яростно подавшись вперед, начал свое дело.

Вторжение разорвало ее внутренности, и без того воспаленные после родов, и Луиса забилась в конвульсиях. Она хотела кричать, но железные руки зажимали ей рот; хотела лежать неподвижно, ожидая окончания экзекуции, но ритмичные удары сотрясали все ее тело; хотела заплакать, но страх иссушил ей глаза.

И она их закрыла.

Она закрыла глаза, чтобы не видеть губительного танца, который исполнял на ней этот зверь; перестала слушать, чтобы до нее не доносились отвратительное пыхтение, непристойные шутки и хохот; перестала думать в надежде забыть о том, что кошмар только начинается; перестала чувствовать, не желая мучиться стыдом за то, что ее принудили участвовать в отвратительном ритуале.

Он заперла ворота восприятия и едва догадывалась о том, что происходит. Казалось, что оплеванное тело больше не принадлежит ей, что острая боль пронзает чужую плоть. Она вообразила, что оказалась в другом месте. Дома. Рядом с отцом и матерью. Течет привычная, мирная жизнь. Вдали от невзгод. Вдали от холода, голода, тьмы. Вдали от смерти, которая, притаившись в глубине всей этой черноты, пристально, с презрительным равнодушием следит за ней, приготовив саван, который она развернет, когда захочет, как захочет и если захочет.

Но отчаянная попытка отрешиться от всего не увенчалась успехом, действительность настойчиво прорывалась сквозь успокаивающие видения, овладевая всеми пятью ее чувствами и заставляя остро переживать каждый удар, каждый стон, каждое похабное замечание, каждый смешок, каждую подробность ужасающей сцены…

– Очередь за следующим, – наконец объявил Сальседо.

– Как ощущения, сержант? – спросил Маркес.

– Ничего выдающегося. Тощий язык потеряется в столь обширном колоколе. Должно быть, в него звонил целый легион. Она изношена сильнее, чем рваный башмак.

Скрючившись, как зародыш, Луиса рыдала.

– Не печалься, котенок, – усмехнулся Сальседо. – Несмотря ни на что, ты меня насытила. А теперь насытишь моих друзей. Даже если в твоем дупле поместится целая армия, каждый из нас обладает весьма солидным орудием, и мы сумеем найти сучок, который можно подшлифовать.

– В сторону, сержант, – приказал беззубый. – Сейчас я научу эту кобылку, как потрафить жеребцу.

И тут на Луису обрушился ад, обещанный Сальседо.

Ей показалось, что унижение, избиение и насилие продолжались целую вечность. Один раз, два раза, три. Множество раз.

Она пыталась отключиться, но сознание оставалось ясным, и ей пришлось претерпеть все мучения сполна.

Когда же Провидение сжалилось над ней и сознание стало мутнеть, злодеи наконец-то пресытились ею.

– Задание выполнено, господа, – объявил Сальседо, оправляя одежду. – Дама нас не забудет.

– Если так, плохо дело, – возразил беззубый. – Паршивка знает наши имена и как мы выглядим. А раз так, она может нажаловаться на нас и доставить нам неприятности. Лучше ее прикончить.

– Предоставьте это дело мне, – подал голос Маркес, и охваченная агонией Луиса затрепетала, предчувствуя завершение злополучного ритуала. – Пора мне украсить свой пантеон останками еще одной почившей души. Пусть они и дальше меня защищают.

– Проклятый варвар! – усмехнулся любитель табака. – Это ж надо такое выдумать – среза́ть прядь волос у каждой отодранной сучки, прежде чем отправить ее к праотцам. Хозяйки этих патл не станут тебя защищать, – наоборот, они ежедневно устраивают шабаш, чтобы тебя изничтожить!

– Что ты несешь, болтун? – возразил Маркес. – Десятки сивилл сегодня населяют небеса, насладившись моей пикой и испустив дух от наслаждения. Лучшего способа околеть даже вообразить невозможно, вот они и заботятся обо мне. Раньше я собирал пряди в память о тех, кто выдержал мои ласки и даже умолял продолжать, но их было слишком много, и теперь я довольствуюсь волосами павших в бою.

– У тебя от войны прохудилась башка, приятель, – пошутил Сальседо. – Хватит молоть чепуху и поторопись. Пора убираться отсюда.

Маркес достал клинок, отрезал у Луисы прядь волос и нацепил на лацкан плаща. Затем по-волчьему взвыл и вонзил острие в ее грудь.

Луиса вздрогнула.

Тьма под сомкнутыми веками озарилась ослепительной вспышкой, и она услышала громоподобный треск: это был хруст ломающихся ребер. Затем хлынул ливень – ливень воспоминаний. Она вспоминала чудесные дни, предшествовавшие наступлению вечной ночи, рождение сына, барабан Инклусы, образок Кармельской Богоматери, брата Бенито, настаивавшего на том, чтобы отвести ее в больницу, свои молитвы к небесам о ниспослании черного ангела. После бури наступило затишье, а вместе с ним пришли размышления.

«Похоже, монах и впрямь переусердствовал в молитвах, – думала она, пока река жизни вытекала у нее из груди и делала снег алым. – По его просьбе Всевышний послал мне не одного, а четверых черных ангелов».

Клинок не только пронзил ее тело. Он перемолол страх смерти и инстинктивное стремление к спасению, которые вынудили ее отправиться в лазарет, даже несмотря на опасность оказаться в Галере. Она не сожалела о печальном исходе. Наоборот. Впервые за долгое время она почувствовала, что благодарна Богу. Воистину, ее путь был слишком мучительным, пора и отдохнуть.

Оставив Диего в приюте, Алонсо как обезумевший ринулся в никуда, надеясь избавиться от горя и чувства вины, опустошавших его. Подобно жертве, спасающейся от хищника, он пронесся через Пуэрта-дель-Соль, добежал до улицы Карретас и свернул на Уэртас. Потом, задыхаясь от быстрого бега, остановился у стен церкви Сан-Себастьян, чтобы прийти в себя.

Он присел на корточки, пытаясь отдышаться, как вдруг из темноты донесся слабый жалобный стон. Насторожившись, он всмотрелся в черноту и увидел тени, устремившиеся к Аточе. Стон повторился. Снова вглядевшись во тьму, он уловил чуть заметное движение на земле, понял, что кому-то может понадобиться помощь, достал из кармана ропильи фитиль, поднес его к свече, теплившейся посреди угловой ниши в стене, и, как только фитиль занялся, углубился в переулок. Вскоре он обнаружил женщину – истерзанную, обнаженную и тяжело раненную. Охваченный ужасом, он поспешил прикрыть ее.

– Благословенный Боже! Кто сделал это с вами?

– Солдаты терций, – пробормотала Луиса, все еще сохранявшая ясность сознания.

Алонсо нахмурился. Голос был хриплым и невнятным, и все же он казался знакомым. Где он слышал его раньше?

– Сержант Сальседо, – с трудом пробормотала Луиса, захлебываясь кровавым кашлем. – У него нет левого глаза. Рядовой Маркес. У этого вместо правой руки культя с пришитым большим пальцем. Шляпа с синими перьями и красный плащ, с которого свисают пряди волос. Он отсекает их у несчастных, которых насилует и убивает. Двух других я едва разглядела. Сообщите альгвасилам. Пусть они заплатят за это бесчестье.

– К сожалению, я не могу исполнить вашу просьбу, сеньора. Я не в ладу со слугами закона.

– Тогда разыщите их сами. Умоляю вас. Я не успокоюсь, пока эти звери не искупят свой грех.

– Подождите! – перебил ее Алонсо, наконец узнавший женщину. – Вы случайно не Луиса? Та, что вела беседу со священником из Дозора хлеба и яиц? Вы отнесли дитя в Инклусу, а он пытался вас отговорить.

Обескровленная Луиса не имела сил ответить и лишь утвердительно шевельнула головой. Тем не менее она почувствовала огромное облегчение, вспомнив о своем малыше и о счастливой мысли положить его в барабан. Как хорошо, что она решилась на это! Если бы малыш остался при ней, эти подонки убили бы и его. Конечно, отказ от сына принес мучительные угрызения совести, но отныне она гордилась тем, что за одну-единственную ночь дважды подарила ему жизнь.

– Я отнесу вас в лазарет! – воскликнул Алонсо, не обращая внимания на ее возражения. – А когда вы поправитесь, мы вместе вернемся в Инклусу: вы за сыном, а я за братом. Я оставил его там же, и совесть не дает мне покоя.

Луиса ответила не сразу. Она хотела напоследок сказать о Габриэле и ради этого самоотверженно отбивала атаки Безносой, чтобы продержаться еще чуть-чуть, чтобы умереть мгновением позже.

– Мое время истекло, – сумела произнести она дрожащим голосом. – Когда вы вернетесь в приют за братом, найдите моего сына. Его зовут Габриэль Гонсалес. Скажите, что я подарила ему свою последнюю улыбку, самую нежную на свете. Скажите, что я обожала его с первого мгновения, когда он пришел в этот мир, и во имя любви отдала монашкам. Скажите, что я никогда не покину его и всегда буду защищать. Умоляю, окажите мне эту услугу!

– Не беспокойтесь. Я разыщу Габриэля и расскажу ему о вас. Обещаю.

– И не забывайте о Маркесе и Сальседо.

– Конечно, – пробормотал Алонсо, сжав зубы. – Их я тоже разыщу и напомню им о вас. Я найду способ смыть оскорбление и доставить вечный покой вашей душе. Даю слово.

– Теперь мне намного лучше, – прошептала Луиса. – Да благословит вас Бог.

Затем она закрыла глаза и больше их не открывала. Ей не пришлось справляться со страшным испытанием в одиночку. Рядом сидел юноша, поклявшийся отомстить за нее, найти ее сына и рассказать ему о ней.

Это облегчило невыносимую тяжесть смерти.

Светало. Колокола стоявшей неподалеку церкви Сантьяго возвестили о начале нового дня. Им подпевали Сан-Хуан и Санта-Клара. Вскоре грянули Сан-Сальвадор и Сан-Николас, а вдалеке отозвались Сан-Фелипе-эль-Реаль, Виктория и Буэн-Сусесо. К счастью, все они просыпались почти одновременно. В Граде было столько церквей, что, если бы они звонили по очереди, последние колокола возвестили бы наступление вечерней зари.

Алонсо Кастро открыл глаза. Сна как не бывало! Колокольни вели свою утреннюю перебранку, младший брат настойчиво требовал завтрака, так что спать было невозможно.

Все еще сонный, он повернулся на тиковом матрасе и заворочался под уютными одеялами, как вдруг дверь отворилась и спальню наполнил восхитительный аромат горячего шоколада.

За балдахином, защищавшим кровать от сквозняков, послышался голос Теодоры, служанки-галисийки:

– Доброе утро, Алонсиньо. Пора вставать.

Поставив поднос с шоколадом на стол, Теодора ударила кресалом о кремень и зажгла восемь свечей из белого пчелиного воска в бронзовом канделябре.

– И чего это они так полюбились твоему родителю? Вместо одной такой можно купить десяток сальных. Сколько раз твердила ему, что лучше их приберечь для торжественных случаев, а он – как упрямый толстосум: «Моя дорогая Теодора, сальные свечи истекают жиром и воняют свиным хлевом. Я не хочу, чтобы мой дом пах, как мясная лавка». Может, я прислуживаю в Алькасаре? Что плохого в мясной лавке? Многие с радостью бы вдыхали столь аппетитные ароматы!

Затем она подошла к роскошному письменному столу орехового дерева, установленному на основании в строгом кастильском стиле и снабженному черепаховыми колоннами, верхней балюстрадой с золотыми фигурками, двумя рядами выдвижных ящиков, четырьмя точеными ножками и металлическими ручками по бокам для удобства переноски.

В этот момент стол представлял собой нелучшее зрелище: ящики были выдвинуты, причем один вывалился совсем, а его содержимое рассыпалось по полу.

– Сколько раз я должна просить тебя наводить порядок перед сном? Разве можно оставлять вещи в таком виде? Ох уж эти избалованные молодые люди, ничего не ценят! Негодник Алонсо, слышишь меня? Ты должен заботиться о вещах, а не швырять их как попало.

Спрятавшись за драпировкой, скрывавшей ложе, Алонсо поднес к лицу подушку в тщетной попытке защититься от нескончаемой лавины упреков, которая обрушивалась на него каждое утро, превратившись в привычный ритуал. Сначала свечи, затем конторка, и вот настал черед одежды.

Теодора не обманула ожиданий.

– Сколько можно разбрасывать одежки? – ворчала она, раздвигая бархатные шторы оливкового цвета и отпирая ставни. – Неужто так трудно складывать вещи в ларь? Он что, украшение? Эх, да кого волнуют жалобы горничной! Молодой господин ведет себя так, как его милости угодно. Скинет с себя рубашку – и бегом по своим делам. Пресвятая Дева! Что за неуважение!

Из расположенного по соседству монастыря Санта-Клара доносился дразнящий запах крендельков. Стоило ставням открыться, как он проникал сквозь вощеную бумагу окон и, соединяясь с запахом шоколада, наполнял комнату ароматом, обезоруживавшим любого… Любого, кроме Теодоры, которая, вместо того чтобы с наслаждением вдыхать божественное амбре, зажимала нос, будто барахталась в болоте.

– Ох уж эти мастерицы, искушают весь приход! – ворчала она, разливая шоколад по чашечкам. – Ишь, расхвастались своими сластями! Подумаешь! Тоже мне хитрость – знай сворачивай тесто и обжаривай с двух сторон, про это еще римляне знали. А твой папаша их еще и нахваливает. Я вот пеку те же плюшки, и хоть бы кто меня похвалил!

После новой череды причитаний она встала перед кроватью, подбоченилась и принялась беседовать с балдахином: неизменный эпилог жанровой комедии, повторявшейся ежедневно.

– Алонсиньо, дорогой, давай по-хорошему? Избавь меня от дурацких хлопот, которыми ты досаждаешь мне каждое утро, и немедленно покинь кровать. Шоколад стынет, а Теодора закипает. Наверняка тебе понравится то, что я назвала первым, но советую избегать второго, в закипевшем виде я опаснее взбешенного цирюльника.

Не получив ответа, служанка обиженно засопела. Каждую ночь Алонсо зачитывался рыцарскими романами, которые ему украдкой одалживал учитель, и она была единственной, кто знал об этом увлечении. Если бы она наябедничала хозяевам, то избавилась бы от утомительного вытаскивания мальчика из постели по утрам, но ради любви к нему она помалкивала. Тем не менее неотложные кухонные дела часто заставляли ее идти против собственных чувств и делать ему строгое предупреждение.

– Алонсо! Немедленно вылезай, а не то к родителям прилетит ласточка и кое-что им нащебечет. Не хотела бы я быть в твоей шкуре, когда донья Маргарита обнаружит, чем ее сын занимается по ночам.

В тот же миг из-за занавесок показалась кудрявая голова. Искрящиеся зеленые глаза и ямочка на правой щеке улыбавшегося мальчика быстро смягчили гнев служанки.

– Неужели вы и правда откроете секреты вашего покорного слуги? Видите ли, моя любовь к вам…

– Любить-то ты любишь, да времени моего не жалеешь. Уж в этом ты преуспел! Боже правый! Немедленно вылезай из своего гнезда!

Алонсо соскочил на пол и лишь тогда окончательно проснулся.

Тринадцатилетний, он выглядел из-за высокого роста на все шестнадцать или даже семнадцать, и, хотя пока что был тщедушным, как многие подростки, намечавшаяся мускулатура и точеный силуэт предвещали стройную и внушительную фигуру. Благодаря привлекательному лицу, изящным манерам, галантному поведению и врожденной статности он излучал неповторимую ауру, которая ощущалась всеми и очаровывала многих.

Дрожа от холода, он обхватил руками туловище, прикрытое одной льняной рубахой. Несмотря на толстые гобелены, развешенные в большей части помещения для красоты и тепла, а также жаровню, где горел огонь с вечера до раннего утра, в комнате было так холодно, что, когда мальчик зевнул, из его рта вылетело облачко пара. Превозмогая холод, он опустился на колени и поцеловал руку Теодоры:

– Добрый студеный день, принцесса. Небеса, должно быть, скучают без своего самого прекрасного ангела.

– Вот же чертов цыпленок! – воскликнула Теодора, подавляя довольную улыбку. – Не успел отряхнуть скорлупу, а уже умеет ухаживать за дамами. Где ты выучился так грубо льстить, сорванец?

– В книгах, которые вы ругаете, – насмешливо ответил Алонсо, надевая хубон медного цвета, такие же бриджи и шерстяную ропилью.

– Я ругаю не книги, а чтение допоздна. Бог создал ночь для сна, а не для чего-либо иного. Отдых в лунные часы облегчает учебу в солнечные, и, если вы хотите знать столько же, сколько ваш отец, вам придется приложить много стараний.

– Неужели? Да я и без всякой учебы обвожу его вокруг пальца; по крайней мере, в шахматах. Вчера обыграл в трех партиях подряд.

– Глупости! – фыркнула Теодора, встряхивая простыни. – Не понимаю, какую прелесть находит столь здравомыслящий и образованный сеньор, как дон Себастьян, в этой пустой забаве.

– Шахматы не пустая забава, – возразил мальчик, надевая темные чулки в рубчик и черные туфли из кордована. – Они учат проявлять великодушие в бою и благородство, когда обрекаешь на смерть королей. На шахматной доске выковывается рыцарь чести, а я, Алонсо Кастро, считаю себя таковым.

– Ты не рыцарь чести. Ты глупыш! Оно и понятно. С одной стороны – учитель и его романтическими бредни, с другой – отец с его шахматами; такое любого собьет с толку.

– Ничего подобного! Всему, что я знаю, я обязан их урокам. Благодаря им я когда-нибудь буду носить фрезу, как настоящий ученый.

– Эта фреза тебе – как корове седло, – рассмеялась Теодора. – С твоими-то локонами, да еще и с эдаким воротником, будешь как пучок салата на ножках. От кого только тебе достались такие волосы? У дона Себастьяна шевелюра темная, пышная и гладкая, у доньи Маргариты волос золотистый, нежный, как ангельское крылышко, херувимчик Диего весь в мать, а у тебя вон какие угольные кучеряшки. Только взгляни! Под вихрами лица не видно, торчат во все стороны, как у бойцового петуха. А ну-ка поди сюда! Попробую тебя причесать. Если донья Маргарита увидит эти лохмы, я получу нагоняй.

– Ну вот еще! Я сам причешусь. Ты так дерешь гребнем, что это превращается в пытку!

– Тогда поторопись и первым делом поздоровайся с мамой. И предупреждаю, безобразник: веди себя послушно, иначе будешь не фрезу носить, а балду пинать. Не забывай, фреза – у молодцов, а простой ворот – у простецов: этим только кланяться да смотреть в пол. Впрочем, если ты и дальше будешь расти с такой скоростью, станешь на всех поглядывать сверху вниз. Будешь говорить на равных только с гигантами, которые не побоятся вывихнуть шею, глядя на тебя. И все-таки не могу понять, на кого ты похож. Родители у тебя среднего роста, а ты – как корабельная мачта.

Не обращая внимания на всегдашние замечания Теодоры о том, как он не похож на других членов семьи, со своими дьявольскими кудрями и необычно высоким ростом, Алонсо схватил шахматы, открыл дверь и, пройдя по коридору, стены которого были увешаны ценными полотнами, направился на помост для приближенных, где его ждала мать, – иначе говоря, в женские покои, куда входили только с разрешения хозяйки.

Помост представлял собой настил высотой в пядь, располагавшийся в одной из комнат, рядом с окном, так что хозяйка могла развлекаться, наблюдая за улицей из-за приспущенных жалюзи. Часто такой помост был окаймлен перилами и устлан коврами, на стены в зимнее время вешали плотные гобелены, удерживающие тепло, а летом – тисненую кожу, создающую прохладу.

Существовали помосты трех видов: для светских визитов, для чаепития и для приближенных. На первом дама принимала посетителей, на втором угощала их, а на третьем общалась с близкими. Желание женщины принимать посетителей на помосте для приближенных подразумевало особое доверие, а иногда являлось знаком расположения. Многие «светские гости» зачастую приобретали статус «близких» и оказывались в этом уголке дома, скрытом от посторонних глаз.

У богатых горожанок имелись все три помоста; у состоятельных, но не слишком – один или два; горожанки скромного достатка, проживавшие в однокомнатном домишке, ограничивались тем, что расстилали одеяло в углу у окна; нищие, у которых не было дома, а зачастую и одеяла, обходились без помостов, да и не мечтали о них. Не имея крыши над головой, они не занимались переустройством пола.

Маргарита Карвахаль, супруга Себастьяна Кастро и мать Алонсо, имела в своем распоряжении два помоста. Один располагался на первом этаже – там она принимала и угощала посетителей. Другой, предназначенный для близких, находился в ее спальне, и всходить на него дозволялось только мужу, детям и Теодоре.

Алонсо остановился перед дверью спальни, пригладил растрепанные локоны, поправил одежду и постучал:

– Можно войти, матушка?

– Входи, радость моя, – донесся изнутри нежный голос.

Мальчик вошел. Комната была невелика; здесь стояла жаровня для обогрева, в бронзовой курильнице дымился мускус, насыщая воздух благородным ароматом, двенадцатисвечный канделябр отбрасывал мерцающие тени, неторопливо и ласково побуждая человека стряхнуть остатки сна и начать новый день.

Толстые гобелены делили комнату на три части; на стене висело распятие, у подножия которого располагалась молельня Маргариты. Она состояла из алтаря, украшенного резными картинами на благочестивые сюжеты, свечами и множеством гравюр, и скамейки орехового дерева с подлокотниками и подставками для коленей, обитыми войлоком и обтянутыми красным шелком. Сбоку стоял буковый ларь, в котором хранилась одежда, чуть поодаль еще один – со скатертями, салфетками, простынями и изысканными предметами домашнего обихода.

В самом темном углу комнаты стоял стул с дырой в сиденье, предназначенный для того, чтобы справлять нужду. Подушка из дубленой кожи скрывала отверстие, а табурет, помещавшийся перед стулом, загораживал ночной сосуд.

Главным предметом в спальне была небольшая дубовая кровать под голубым бархатным балдахином, украшенным золотистой бахромой и такими же гардинами. Четыре матраса из тиковой ткани, уложенные друг на друга, делали ложе мягким, одеяла из овечьей шерсти согревали в осенние и зимние ночи, а многочисленные подушки в льняных наволочках позволяли отдыхать сидя. Отсюда и скромные размеры кровати: чтобы спать сидя, не требовалось много места. Эскулапы не советовали спать лежа, утверждая, что во время такого сна нарушается кровообращение, а также увеличивается риск проглотить язык и задохнуться. Кроме того, лежачий человек чересчур напоминает покойника, а тот, кто подражает мертвецам, может раньше времени оказаться на их месте.

Напротив кровати, на столе черного дерева, стояло венецианское зеркало в серебряной оправе, а вокруг располагался целый арсенал всевозможных дамских штучек: флаконы с апельсиновой водой, баночки с фиалковым маслом, стираксом и росным ладаном, миндальная паста, самшитовые гребни, иглы для прически, пастилки, выводящие неприятный запах изо рта, атласные ленты и щипчики для удаления лишних волос. На видном месте красовались два косметических средства, которые использовала каждая дама: сулемовая мазь из ртутного порошка для отбеливания кожи и румяна, которыми красили щеки, шею, верхнюю часть груди и все, что угодно, – некоторые сеньоры румянили даже уши.

Слева от туалетного столика, на тумбочке, располагались умывальный таз и зелено-белый глиняный кувшин талаверской работы, полотенце из голландского льна и фаянсовая мыльница, где лежали три наполовину смыленных куска венецианского мыла, благоухавшие лавандой.

Окно с жалюзи выходило на улицу, а перед ним возвышался помост для приближенных, на котором сидела Маргарита.

На двух стенах, примыкавших к нему, висели плотные холсты с изображением пасторальных сцен, сам же помост был устлан голубым ковром из Куэнки, на котором лежала россыпь подушек из красной парчи. Рядом стояли два обитых бархатом стула, столик орехового дерева и тумбочка, где Маргарита хранила четки, Библию и другие предметы повседневного обихода.

Поскольку помост был, по сути, небольшой комнатой, предметы вокруг него также были невелики, и их названия снабжались уменьшительными суффиксами. Изготавливать их было труднее, чем обычные, что повышало стоимость, а потому их называли «сокровищами для помоста».

Ведя себя подобно любой порядочной даме, Маргарита почти не выходила из дома и пребывала в уединении своих покоев. Там она читала, молилась, шила, ухаживала за Диего или развлекалась, наблюдая в окно за уличной суетой. Излишне говорить о том, что саму ее скрывали жалюзи: правила скромности предписывали закрывать окна решетчатой ставней, чтобы не заслужить презрительное прозвище «оконщицы». Известная песенка гласила: «Если красотка торчит у окна, хочет продать свои прелести она».

Несмотря на наличие двух стульев, Маргарита, в соответствии с давней мавританской традицией, сидела на полу, обложившись подушками и подобрав под себя ноги. Женщины Града были крайне привержены этому обычаю; вместе с запретом появляться на публике он породил выражение «домохозяйка с подвернутой ногой», которое широко распространилось и способствовало укоренению традиции.

Такой Алонсо и обнаружил Маргариту: правительница его королевства восседала среди подушек, скрестив ноги.

Она кормила Диего грудью, напевая галисийскую песенку Теодоры, которая очень нравилась малышу. Несмотря на то что матери младенцев, стремившиеся обойтись без кормилицы, становились жертвами многочисленных сплетен, Маргарита отказывалась передавать другим эту важную обязанность и стойко выдерживала нападки. В свое время она сама выкормила Алонсо, а теперь не желала отказываться от кормления Диего.

Она только что встала и была в исподнем: руанская рубашка, юбка по щиколотку, теплые шерстяные чулки, доходившие до бедер. На ногах у нее были совсем легкие домашние туфли, а поверх них – другие, более солидные, с прочной кожаной подошвой, защищавшей от холодных плит пола. Скромный наряд довершала фланелевая накидка, которая не только согревала кормилицу, но и предохраняла ее от посторонних глаз.

Алонсо завороженно смотрел на мать. И в роскошных нарядах, и в простом домашнем одеянии она казалась ему ангелом.

Из-под белоснежной токи[9], под которую были убраны золотистые волосы, длинные и гладкие, выбилось несколько прядей, подчеркивавших прелестный овал лица. У Маргариты были высокий лоб и точеный нос; выпуклые скулы не нуждались в румянах, глаза медового цвета излучали нежность, Когда она улыбалась, на правой щеке появлялась очаровательная ямочка, унаследованная обоими сыновьями.

– Что-то случилось, радость моя? – встревожилась она. – Почему ты на меня так смотришь?

– Ничего, матушка, – отозвался Алонсо, поднялся на помост и поцеловал ее. – Просто задумался. Доброе утро.

Маргарита вытащила руку из-под накидки и погладила его по лицу:

– Доброе утро, сокровище мое. Чем ты расстроил Теодору на этот раз? Ее крики были слышны даже здесь.

– Ничем, просто она привыкла так разговаривать, – пошутил Алонсо. – Должно быть, при рождении она проглотила горн, и, когда он звучит, весь мир затыкает уши.

– Такие дерзости не приличествуют воспитанному юноше, сынок, – строго сказала Маргарита. – Прежде чем идти в школу, извинись перед ней.

– За что? Уверяю вас, я ничем ее не обеспокоил.

– Насколько я понимаю, она ежедневно вопит до хрипоты, пока не вытащит тебя из постели. Чем объясняется твоя утренняя усталость? Если я узнаю, что ты посвящаешь свои ночи глупым шахматам, я тоже не стану молчать. И не вздумай морочить мне голову, как бедной Теодоре, ясно?

– Да, матушка, – пробормотал Алонсо, мысленно возблагодарив Диего, чье хныканье смягчило отповедь.

– Подай мне, пожалуйста, мантилью. Не знаю, в чем причина, но в детстве эта старая тряпка тебя успокаивала, и твой братишка с ней тоже ведет себя тише.

Алонсо спустился с помоста и взял кусок алой ткани. На мгновение он машинально уткнулся в нее лицом и вдохнул аромат. Затем протянул Маргарите:

– Он успокаивает, потому что его напитал ваш аромат.

– Экий ты льстец, – засмеялась Маргарита, потом завернула Диего в мантилью и удовлетворенно кивнула, когда его недовольное хныканье сменилось веселым лепетом. – Трудно на тебя сердиться. Ступай к Теодоре и извинись. И не забудь навестить отца. Он в кабинете.

– Незачем меня навещать, – отозвался Себастьян, заглядывая в спальню. – Как видишь, я здесь. Доброе утро, семья.

Себастьян Кастро был заметно старше Маргариты: худощавый мужчина среднего роста, с каштановыми волосами, густыми и прямыми, умным взглядом, ухоженными усами, кончики которых были закручены при помощи трагакантового порошка, благородной осанкой и учтивыми манерами. На нем были серый камзол и модная в те времена фреза, которую Алонсо намеревался носить в будущем: белая и накрахмаленная, она плотно облегала шею. На ногах – гранатовые бархатные сапожки на шнуровке, плотно облегавшие икры, весьма элегантные, но непрочные: для сохранности сверху на них были надеты эспадрильи того же цвета с шелковым верхом, представлявшие собой нечто вроде сандалий с тупым носком и без каблука: их пробковая подошва отлично защищала от дождя и снега.

– Доброе утро, супруг, хотя для вас уже наступил день: вы наверняка проснулись на рассвете. Что за срочное дело побудило вас подняться так рано?

– Ничего особенного. В конторе скопилось много работы, и я использую свою неизлечимую бессонницу, чтобы побыстрее с ней разделаться.

Отвечая на этот вопрос, он рассеянно наблюдал за тем, как Маргарита укладывает Диего после завтрака. Она завернула ребенка в несколько одеял, превратив его в кокон с глазками. Затем положила в узкую колыбель орехового дерева, туго перевязала и накинула сверху красную мантилью.

Зная, что Маргарита ненавидит любое вмешательство в свой материнский труд и не приветствует замечания, а тем более критику, Себастьян все-таки не удержался и высказался по поводу чрезмерного пеленания:

– Не слишком ли сильно вы его кутаете, дорогая? Не ровен час, задохнется.

Маргарита повела себя так, как и предполагал ее опрометчивый порицатель: презрительно заворчала.

– Вы намерены учить меня заботиться о сыне? Разве не так же поступают остальные матери? Нужно крепко пеленать сосунков, чтобы они не двигались, не сбрасывали одеяло и не повредили себе что-нибудь.

– Но вы не запеленали его, а связали!

– Сделайте милость, взгляните на своего первенца и скажите, задушила я его или, наоборот, великолепно справилась со своими обязанностями?

– Насчет «великолепно» готов поспорить, матушка, – буркнул Алонсо. – Иногда мне снится, что я похоронен под горой одеял и не могу вздохнуть. Кажется, теперь я понимаю, откуда взялся этот кошмар.

– В детстве ты не жаловался, плутишка: стоило мне отвлечься, и ты разражался таким плачем, будто я исчезла навсегда, – отозвалась Маргарита, а Себастьян захохотал. – Супруг, вы подаете ребенку дурной пример, смеясь в ответ на его бесцеремонные замечания.

Себастьян улыбнулся, поочередно глядя на возмущенного Алонсо, бранящуюся Маргариту и задремавшего Диего.

Домашний очаг наполнял его блаженством. Ему стоило огромных усилий создать его – пришлось как следует потрудиться. И по правде сказать, он не мог представить себе более удачного исхода.

Погруженный в воспоминания о прошлом, он вернулся к началу всего.

Счастье досталось Себастьяну нелегко: пришлось пролить много слез, прежде чем он начал пожинать драгоценные плоды.

Сто тридцать лет назад, в 1492 году, Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский изгнали с полуострова евреев, в числе которых были и Кастро. Не имея ни родины, ни дома, ни средств к существованию, многие из тех, кого объявили вне закона, отправились в лузитанские земли, но и там не обрели покоя. Приняв ряд безжалостных законов, португальская Корона предложила евреям выбор: либо они примут крещение, либо будут высланы из страны. Некоторые уступили, однако многие остались верны Закону Моисея и смирились с предстоящим изгнанием. И тут монархия нанесла последний удар: уехать должны были только взрослые, дети же передавались в христианские семьи и оставались в стране. Это требование подточило их веру. Кровь значила больше, и большинство евреев, не в силах отказаться от детей, согласились принять крещение.

Кастро также подчинились и приняли чуждую им религию. Однако через несколько поколений слово Божье овладело их сердцами и они превратились в правоверных католиков, осевших в городе Эштремош.

К сожалению, спокойствие длилось недолго. В 1536 году инквизиция начала действовать в Португалии, и, хотя многие потомки первых евреев, изгнанных Фердинандом и Изабеллой, к тому времени стали глубоко верующими христианами, они испугались неприятностей и решили вернуться в Испанию.

Кастро поселились в Тендилье, что гарантировало им благополучную жизнь, поскольку дон Луис Уртадо де Мендоса, маркиз де Мондехар, граф Тендильи и тогдашний хозяин этого места, не проявлял большого интереса к вероисповеданию своих данников. Там и родился Себастьян, единственный отпрыск уважаемого торговца тканями и старшей дочери винодела.

Его детство было безбедным, затем он получил степень бакалавра в университете Сигуэнсы и поступил в нотариальную контору дона Северо Монтильи, близкого друга отца Себастьяна, который овдовел и воспитывал дочь. Под его руководством он четыре года усердно постигал тайны ремесла и после сдачи обязательного экзамена в Королевском совете был назначен присяжным нотариусом.

Существовало много разновидностей нотариусов, но среди них преобладали так называемые «номерные», или присяжные. Присяжные нотариусы имели право работать в конкретном городе или селении, причем их число было ограничено: новичок не мог открыть свою контору – лишь занять уже существующее место, то есть купить или взять в аренду чью-нибудь практику, чтобы работать под указанным номером.

Когда Королевский совет потребовал от Себастьяна поставить нотариальную подпись, неотчуждаемую и неизменяемую пометку, с помощью которой нотариус заверяет документы, он выбрал самое простое. Себастьян начертил крест, слева поставил букву «S», справа – «C», а в нижней части приписал латинскую пословицу, которая, по его мнению, воплощала саму суть его ремесла: Verba volant, scripta manent – «Слова улетают, написанное остается».

Из-за нехватки свободных мест в Тендилье он продолжал работать в конторе дона Северо, со временем влюбился в Инес, его единственную дочь, и попросил ее руки. Обрадованный дон Северо не только дал согласие на брак, но и, выразив непреодолимое желание уйти на покой, дал ему право занять свою должность. Не довольствуясь передачей дочери и дела, он оказал Себастьяну еще одну неоценимую услугу: подыскал «свидетелей», которые в обмен на щедрое вознаграждение подтвердили католическое прошлое семейства Кастро, и на основе их показаний составил генеалогическое древо без единого признака семитского происхождения. Затем состряпал справку о чистоте крови и удостоверил ее подлинность.

Себастьян обрадовался. Хотя он родился католиком и был верным сыном церкви, еврейское происхождение семьи не давало ему доступа ко множеству привилегий, полагавшихся лишь старым христианам, но не новообращенным и их потомкам. Справка о чистоте крови избавила его от этого бремени и подарила будущее, полное возможностей, о которых до этого он мог только мечтать.

Будучи мужем Инес, присяжным нотариусом Тендильи и обладателем благословенной справки о чистоте крови, он пустился по новому, многообещающему пути. Безусловная честность помогла ему обзавестись важными связями, доставив в том числе расположение Рамона Кортеса, принадлежавшего к одному из самых влиятельных местных семейств. Некоторое время спустя его благодетель получил должность рехидора в Мадридском совете и, прощаясь с Себастьяном, просил обращаться к нему за помощью.

Вскоре Инес понесла, и сердце Себастьяна наполнилось ликованием. Однако счастье с его переменчивым нравом, которое не живет нигде подолгу, не пожелало задерживаться под его кровом и после девяти месяцев благополучной беременности упорхнуло: ни мать, ни ребенок не пережили тяжелых родов. Себастьян и дон Северо погрузились в глубочайшую скорбь, но если первому удалось вырулить под парусами юности, то второй, будучи уже в годах, не справился с рулем корабля разбитых надежд, который потерпел крушение и в конце концов пошел ко дну.

Себастьяну удалось пережить третью утрату, найдя приют в родительской любви, однако и эта опора рухнула: эпидемия чумы опустошила их края и отправила его родителей в мир воспоминаний, где совсем недавно оказались дон Северо, младенец и Инес. Сломленный горем, опасавшийся того, что, несмотря на паруса юности, его утлая посудина затонет, Себастьян рассудил так: либо он выберется из беспросветного мрака, либо тот рано или поздно поглотит последние искры света. Он продал семейное имущество, нанял повозку и уехал в Мадрид.

Благодаря своему другу Рамону Кортесу, ныне рехидору Совета, он приобрел по выгодной цене должность, освободившуюся после смерти нотариуса. Его контора располагалась на улице Сан-Сальвадор рядом с одноименным приходом, прямо напротив площади Сан-Сальвадор, или Городской площади – так некоторые называли ее в память о титуле «Благородный и верный Град», который Генрих Четвертый Кастильский присвоил Мадриду в 1465 году.

Лучшего места для нотариальной конторы было не найти: на площади стояло здание Совета, а совсем рядом, во дворце Санта-Крус, располагалась Палата алькальдов Дома и Двора.

Осенью 1606 года Себастьян познакомился с дочерью ювелира по имени Маргарита Карвахаль, которая не была замужем и не имела ни поклонника, ни жениха. Очарованный Себастьян принялся оказывать ей знаки внимания, и, хотя поведение девицы сбивало его с толку, поскольку она не принимала его ухаживаний и не отвергала их, он не уступал и ежедневно наносил ей визиты. Всего месяц спустя он понял, что серьезно увлекся, и, желая ускорить события, прохладным октябрьским вечером сделал ей предложение.

– Замуж?! – воскликнула Маргарита. – Что за безрассудство! Мы знакомы всего шесть недель.

– Мне достаточно было пяти, чтобы понять: я буду любить вас до последнего вздоха. Если вы отвечаете мне взаимностью, зачем ждать?

– Мне очень жаль, Себастьян, но я вынуждена вам отказать.

– Ничего не понимаю, сеньора. Поначалу вы будто бы колебались, но потом… видите ли… я подумал, что вы проявляете ко мне благосклонность.

– И вы не ошиблись, но я недостойна вас! – печально воскликнула Маргарита. – Поверьте, если бы вы знали об обстоятельствах моей жизни, вы бы не раздумывая отозвали свое предложение.

– Попробуйте рассказать о них, и посмотрим, передумаю я или соглашусь.

Маргарита колебалась, но, поскольку Себастьян ей действительно нравился, она пошла на риск и, сгорая от стыда, доверила ему свою тайну.

Несколько месяцев назад она познакомилась с аристократом: помолвленный с дамой благородных кровей, он должен был скоро жениться, но не по любви, а по желанию отца, который вознамерился соединить два прославленных рода. Несмотря на очевидные препятствия, они воспылали страстью друг к другу, и, не в силах совладать с сердечным пылом, Маргарита пожертвовала своей честью. Завеса невинности пала, никакие преграды более не сдерживали их страсть, и оба так увлеклись, что в конце концов она понесла.

Когда молодой человек узнал о ее беременности, он попытался отменить назначенную свадьбу, сославшись на угасание чувств к невесте, однако родители не вняли его просьбе, подчеркивая, что предстоящий брак покоится на денежных, а не чувственных основаниях, и предупредили, что, если он будет упорствовать, его лишат наследства.

Равнодушный к богатствам, юный аристократ готов был отказаться от всего, чтобы бежать с Маргаритой, но обязанности перед семейством сковывали его по рукам и ногам; в конце концов он был вынужден согласиться на свадьбу и пообещать, что не нарушит данного слова, хотя бы для этого пришлось попрощаться с любовью и навсегда связать себя узами со знатной, но нелюбимой сеньоритой.

Августовской ночью 1606 года Маргарита и ее кавалер встретились в укромном уголке на берегу Мансанареса. Усевшись под одним из тополей, росших вдоль реки, они попытались найти решение. Однако ничего придумать не удалось; юноша в отчаянии вскочил и принялся расхаживать взад-вперед.

Чрезвычайно рослый, поджарый и мускулистый, он излучал достоинство и властность, как истинный аристократ. Непослушные темно-каштановые локоны, противившиеся любой укладке, свободно ниспадали на высокий породистый лоб. Столь же выразительны были и черты лица. Орлиный нос, мощная нижняя челюсть и раздвоенный подбородок очаровывали женщин, а пронзительный взгляд серых глаз покорял даже самых неприступных.

– Мое имя обязывает меня вступить в этот злосчастный брак, Маргарита, – сетовал он, не прекращая своих мучительных метаний.

– Скорее, его навязывают вам родители.

– Вы ошибаетесь, моя госпожа. Ради вас я отрекся бы от родителей и от самого Всевышнего, но отсутствие братьев мне не позволяет. Мой титул имеет многовековую историю, и, если я от него откажусь, он перейдет к вдовцу дальней родственницы, с которым я не связан по крови.

– Ваш отец никогда этого не допустит. Женитесь вы или нет, он не доверит столь блестящее имя тому, кто его недостоин.

– Если я отменю свадьбу, он без колебаний доверит его хоть самому Люциферу, только не мне. По его мнению, тот, кто разбавляет кровь, недостоин принадлежать к роду, а тем более возглавлять его.

– Но если он готов назначить преемником самого Люцифера, стоит ли вам переживать?

– Речь идет о моих корнях. Будущее рода зависит от меня, я не могу от него отречься. В противном случае угрызения совести не дадут мне покоя.

– Дитя в моем чреве также происходит от ваших корней и также зависит от вас, – не удержалась Маргарита. – Неужели вы способны им пожертвовать? Избежите ли вы угрызений совести, если сделаете его бастардом? И обречете его мать на вечное поругание? Незамужняя и беременная, подумать только! Представьте себе, что мне придется вынести!

– Я никогда не обманывал вас, – удрученно ответил молодой человек. – Я признался во всем с самого начала.

– Я ни в чем вас не виню, – согласилась Маргарита. – Простите мою резкость, но все происходящее меня ужасает, и я не нахожу в себе сил, чтобы справиться с этим без вас.

Охваченная жутким страхом перед будущим, она расплакалась. Он опустился на колени и взял ее руки в свои:

– Уверяю вас, если бы я нашел способ разорвать эти цепи и самостоятельно определять свое будущее, мы бы незамедлительно обвенчались.

– Я знаю, и это меня утешает. Несмотря на все случившееся, я не жалею о том, что была верна своему сердцу.

– Я никого не смогу любить так, как люблю вас, Маргарита. Ни одна женщина не сотрет отпечатка, который вы оставили в моей душе.

Поцеловав убывающую луну в окружении шоколадных крапинок на ее левом предплечье, он печально улыбнулся.

– Я бы хотел, чтобы ребенок унаследовал вашу отметину.

– К чему? – вздохнула Маргарита.

– Когда-нибудь, моя прекрасная дама, я стану хозяином своей жизни, добрые ангелы приведут наше дитя ко мне, и я узнаю его по вашей сладчайшей отметине. Дам ему свое имя и предложу все, что не смог предложить вам.

– Боюсь, мне не удастся снарядить его должным образом в столь важный и ответственный путь. Возможно, он и вовсе не увидит ни единого рассвета. Я могу избавиться от плода. Моей беременности едва исполнился месяц. Пойду к знахарке и попрошу у нее травы, которые изгонят бесчестье из моего тела.

– Умоляю вас хорошенько подумать. В вашем теле обитает не бесчестье, а волшебный плод взаимной любви, пустая книга, на страницах которой появятся строчки, выведенные не чернилами, а нашей кровью. Прошу вас, Маргарита, пусть эти страницы заполнятся письменами.

– Воистину, они будут начертаны кровью, которую я пролью в тот миг, когда мои родители обо всем узнают.

– Вы полагаете, что вас изобьют?

– Надеюсь, нет. Они никогда этого не делали и вряд ли поступят так и на сей раз, хотя мое поведение того заслуживает. Они будут очень расстроены, но полагаю, что их любовь ко мне утихомирит ярость и они меня поддержат.

– Значит ли это, что вы не причините вреда младенцу?

– Я не смогу, – пробормотала Маргарита, обреченно дотрагиваясь до живота. – Он еще не родился, а я его уже люблю.

– Слава Богу! – У юноши будто гора с плеч свалилась. – Мы будем встречаться, моя дорогая. Я буду поддерживать вас обоих. Я немедленно потребую у отца пекулий[10] и, когда у меня появится собственный капитал, назначу вам ренту.

– С моей стороны будет низостью делить ложе с женатым мужчиной да еще получать от него содержание, став его тайной в дневное время и предметом мечтаний – в ночное, – возразила Маргарита, нежно высвобождая руку, которую он все еще держал в своих ладонях. – Мне очень жаль, но это слишком больно. Разумнее всего расстаться.

– Этот ребенок также и мой, Маргарита. Я лишен свободы, но не средств. Поскольку я не могу участвовать в его воспитании так, как этого желаю, позвольте сделать то, что мне по силам.

– Главное – ваше намерение, а не ваше участие. Я отдала вам сердце, зная, что до алтаря у нас не дойдет, и не стану теперь искать выгоды. Так было прежде, так будет и сейчас. Если ваша совесть требует служения роду и брака с той, кого вы не любите, то моя велит мне почитать жизнь, а значит, выносить и произвести на свет дитя, зародившееся в моем чреве. Будем верны своему долгу: я не требую, чтобы вы отреклись от корней, но и вы не просите меня отречься от самой себя. Умоляю вас не пятнать нашу любовь разговорами о деньгах.

– Я не хотел вас обидеть, – кротко возразил молодой человек. – Простите мою самонадеянность. Мне дурно от мысли о том, что завтра вас не будет рядом. Ваше желание понятно и достойно всяческих похвал, я буду его уважать. Тем не менее я хотел бы оставить кое-что на память.

Он порылся в складках одежды и снял цепочку, с которой свисал серебряный медальон. На лицевой стороне виднелся замочек, вокруг него – цветочные узоры; на обороте была латинская пословица.

– Какая изысканная вещица! – воскликнула Маргарита, поднося драгоценность ближе к светильнику, чтобы прочитать надпись. – Non domo dominus, sed domino domus honestanda est.

– «Не место красит человека, а человек место». Это фраза из трактата «Об обязанностях» Марка Туллия Цицерона, девиз моего рода.

– Я думала, ваш девиз прославляет такую добродетель, как постоянство.

– Да. Gutta cavat lapidem, non vi sed saepe cadendo, Публия Овидия. «Капля долбит камень благодаря постоянству, а не силе». Именно так звучит нынешний девиз, но когда я сменю отца во главе рода, то упраздню его и введу тот, что начертан на медальоне. В знак уважения к вам.

– В знак уважения ко мне? Почему?

– Потому что вы воплощаете истину, заключенную в этих словах. Возможно, ваша семья недостаточно благородна по происхождению, но ваши поступки свидетельствуют о другом, гораздо более высоком благородстве – том, что присуще сердцу. Сейчас мой род достаточно силен, чтобы подчинить меня себе и лишить вашей близости. Но однажды я одержу над ним верх и заставлю его увековечить память о вас, выгравировав эти слова на его гербе.

– Память обо мне сохранится на вашем гербе, а о вас – в моем медальоне, – пробормотала Маргарита, краснея. – Вы тронули меня, сеньор. Звучит чудесно. Так нам будет казаться, что мы все еще вместе, и это утешит меня. Я принимаю этот дар любви и благодарю вас за него.

– Уделите мне еще минутку? Хочу провести символический обряд.

Маргарита вернула ему медальон, ожидая, что будет дальше. Юноша достал ключик, крохотный, едва видный глазу, и открыл медальон. Внутри тот был серебряным, как и снаружи, на одной из стенок виднелся герб рода: две золотые амфоры в лазурном поле, изливающие воду в усеянный звездами водоем.

Он достал складной нож, отрезал свой локон и вложил в медальон. Затем взял прядь Маргариты и бросил на нее вопросительный взгляд. Получив согласие, отрезал кончик, соединил со своими волосами и защелкнул крышку.

– У вас будет храниться медальон, а у меня – ключ, – объяснил он. – Если представится случай, передайте его нашему сыну и скажите, чтобы он нашел меня. Как только он покажет мне медальон, я передам в его распоряжение титул и имущество.

– Не надо пустых обещаний, умоляю вас. Бастард не станет продолжателем вашего рода.

– Этот ребенок не будет бастардом, Маргарита. Он мой первенец, и даю слово дворянина, что, когда наши пути, по воле Господа, пересекутся, я повергну небеса к ногам нашего сына.

– Вы говорите о сыне, но что, если родится девочка?

– Будет мальчик. Я знаю. А еще я знаю, что наши с ним пути пересекутся. Однажды я повстречаю юношу, который сразу же покажется мне особенным. Плечо его будет украшать нежнейшая луна, а грудь – медальон. Бог весть, когда и как это произойдет, но я уверен, что рано или поздно судьба приведет нашего сына ко мне. Я жду этого с радостью и нетерпением, а пока, моя обожаемая Маргарита, буду хранить ключ от нашей будущей встречи.

– Вы рассказали кому-нибудь еще о своем положении? – спросил Себастьян, выслушав ее.

– Никому, – ответила Маргарита. – Даже родителям. Моей беременности уже три месяца, а я никак не наберусь смелости все им рассказать. К счастью, живот у меня пока остается гладким.

– Рано или поздно он округлится.

– Я все понимаю, и мысль об этом меня гнетет. Я в отчаянии, Себастьян. Признаться, я уже подумывала согласиться на ваше предложение, ускорить свадьбу, заявить, что забеременела, и притвориться, что у меня случились преждевременные роды. Но это невозможно. Уверяю вас, я сразу отказалась от этой мысли.

– Не беспокойтесь. Я вам верю. Поистине, я не считаю вас способной на такую низость. Скажите, вы все еще любите его?

– Он был солнцем на моем небосводе, а иной костер не гаснет даже под порывами ветра. Однако я замечаю, что холод печали и одиночества остудил пламя, которое пожрало мою честь и мое будущее. Я полагаю, что это чувство пройдет, потому что обратного пути нет. Когда он ушел, сердце захлопнуло дверцу и перевязало рану лоскутком забвения.

– Не угодно ли вам исцелиться от скорби рядом со мной?

– Я была бы рада, но мне не хочется вступать в связь, недопустимую в моих обстоятельствах. Себастьян, я очень привязана к вам, и, поскольку эта привязанность возрастает, я с самого начала старалась ее погасить или, по крайней мере, уменьшить ее силу. Я знаю, что, потакая ей, доставлю себе страдания. И вам тоже. Вот почему я колеблюсь. Какой смысл связывать себя с тем, кто будет меня презирать, проведав о моем грехе?

– Должен ли я понимать это так, что, если бы вы дали волю своим чувствам ко мне, они могли бы перерасти в любовь?

– Ни минуты не сомневайтесь. Мне всего лишь нужно время, но, к сожалению, времени как раз и не хватает, ведь, пока вы за мной ухаживаете, а моя привязанность превращается в любовь, во мне зреет чужое семя.

Себастьян глубоко вздохнул. Как невероятно иной раз поворачивается жизнь! Убежденный в том, что смерть Инес навсегда иссушила его сердце и ему больше не суждено наслаждаться семейной идиллией, он уже смирился с одиночеством, как вдруг Провидение оживило его чувства и бросило ему новый вызов; теперь от него требовались мужество и решимость, ибо на кону стояло не что иное, как счастье.

Несмотря на риск очередного поражения, вызов его воодушевил. Он не был трусом, и к тому же, как известно, не рискнешь – моря не перейдешь. А потому он решил собрать в кулак всю свою волю, усесться за стол и сыграть партию. Провидение раздало ему весьма необычные карты, пусть оно и решает, что его ждет – везение или проигрыш.

– Если вам действительно нужно лишь время, чтобы полюбить меня и сделать единоличным хозяином ваших вздохов, я согласен, – твердо объявил он. – Я вновь предлагаю вам руку и сердце. Хочу обвенчаться с вами и дать младенцу мою фамилию.

– Не пожалеете ли вы о содеянном? – пробормотала изумленная Маргарита. – Пойдет ли вам во благо подобное безрассудство?

– Я люблю вас по-настоящему, а настоящая любовь не сдается. Вы ошиблись, отдав свою честь тому, кто не способен ее сберечь, но, имея возможность обмануть меня, проявили храбрость и честность – качества, которые, на мой взгляд, очищают вас от всяких грехов.

– Любой другой отвернулся бы от женщины храброй и честной, но… беременной от другого.

– Я не любой другой, сударыня. Я все имел и все потерял. Невзгоды ранили мне сердце, и оно до сих пор болит. Сильнейшие страдания учат по-другому смотреть на жизнь, и ваш покорный слуга усвоил этот урок.

– Но какого же будущего вы ждете, взваливая на себя мнимое отцовство?

– Я ничего не жду от завтрашнего дня, Маргарита. На одном из поворотов моего прихотливого пути, наполненного бесчисленными улыбками и непереносимым множеством слез, я вдруг понял, что слово «настоящее» имеет два значения: «сегодняшний день» и «подлинное, несомненное». Такова жизнь. Я люблю вас сейчас, и мое чувство распространяется на прошлое, которое теплится в вашем чреве. Что же до будущего, никто не знает, что нас ждет впереди. Моя жизнь была полна неожиданностей, я привык идти туда, куда угодно судьбе, и, поскольку она привела меня к вашим прекрасным глазам, я с нетерпением жду дозволения вкусить в их сиянии сладчайший покой, если вы изволите оказать мне эту великую милость.

– И вы хотите на мне жениться?

– Хочу, сеньора. Я не откажусь от счастливого сегодняшнего дня, дарованного мне Господом, глядя на вчерашний, который не имел ко мне ни малейшего отношения, и опасаясь завтрашнего, с его переменчивым нравом. Ответьте утвердительно, и вы превратите в весну лютую зиму, которую я считал вечной.

– Да! – воскликнула Маргарита, смеясь и плача одновременно. – Конечно да! Приветствуйте весну и наслаждайтесь ею, мой добрый кабальеро, а я позабочусь о том, чтобы уберечь вас от стужи.

– Я буду жить ради вас и умру вместе с вами, – прошептал Себастьян, обнимая ее. – Я буду любить вас всегда. Вас и вашего отпрыска, которого я заранее называю «Кастро».

– Он станет настоящим Кастро, и вы будете им гордиться.

Поскольку беременность Маргариты вот-вот должна была обнаружиться, жених и невеста поспешили с приготовлениями к свадьбе, и священник церкви Сан-Хинес обвенчал их дождливым ноябрьским днем.

Выкуп за Маргариту, а также ее приданое Себастьян вложил в скромный, но отлично расположенный особняк. Он находился недалеко от Алькасара, и, поскольку проживание в таком соседстве давало немалый вес в обществе, вокруг него располагались особняки аристократов. Квартал нравился Себастьяну, однако к покупке особняка его подтолкнули еще две причины, не первостепенные, но немаловажные.

Первая касалась Королевского указа о расселении, изданного Филиппом Вторым, когда в 1561 году он сделал Град имперской столицей. Поскольку в те времена Мадрид был небольшим городишкой, где не хватало места для размещения бесчисленных придворных и слуг, монарх приказал местным жителям уступить половину принадлежавших им домов королевским чиновникам. Однако не все постройки годились для совместного проживания, что заставило отнести одни к «материальному имуществу», а другие – к «нематериальному». Первые могли делиться на участки, и хозяева принимали к себе постояльцев; вторые оказывались неделимыми, и владельцы освобождались от постоя, уплачивая ежегодную пошлину.

Признание владения «нематериальным» и установление приемлемой пошлины требовало усилий, времени и больших затрат, поскольку взятка должностному лицу, ответственному за рассмотрение дела, обычно считалась самым надежным способом добиться успеха. Особо смышленые домовладельцы добивались освобождения и от постояльца, и от пошлины в обмен на обещание оказать Короне услуги, которые зачастую оказывались несуществующими либо не заслуживали вознаграждения, но, если в итоге наполнялся карман соответствующего чиновника, вероятность благополучного исхода была высокой.

Попытки не впускать к себе назойливых гостей привели к появлению «хитрых домов»: строения, на первый взгляд небольшие и маловместительные, внутри оказывались довольно просторными.

Для достижения этой оптической иллюзии мадридцы шли на всевозможные ухищрения: возводили один этаж у подножия холма, пользуясь неровным рельефом, а другой – на вершине; отделывали подвалы; превращали внутренние дворы в жилые помещения; вставляли окна между двумя этажами, которые после этого выглядели как один; обходились вовсе без окон, проделывая крошечные потолочные отверстия, не позволявшие определить количество этажей, или устраивали мансарды под крутыми крышами.

Кастро не нуждались в таких уловках, поскольку их дом был внесен в список нематериальных владений и облагался ежегодной пошлиной в размере пяти тысяч мараведи. Эта привилегия значительно повышала продажную цену, но, не желая впускать в свой новый дом постояльцев и полагая, что их отсутствие стоит затраченных усилий, Себастьян смирился.

Вторая особенность дома, побудившая Себастьяна приобрести его, касалась самого места. Дом стоял на Зеркальной улице, а слово «зеркало», или «зерцало», входило в название первого закона, включавшего положения о нотариате: «Зерцало права». Профессиональный нотариус, а также знаток и неутомимый исследователь истории своего ремесла, Себастьян счел, что о таком совпадении распорядилась сама судьба, и без колебаний уплатил требуемую сумму.

Таким авантюрным способом печальный одинокий вдовец, снимавший ветхую комнатенку, внезапно превратился в любящего мужа, без пяти минут отца, а заодно и владельца уютного дома. И все это произошло одновременно.

Четвертого мая 1607 года на свет появился Алонсо Кастро. Злые языки утверждали, что это случилось преждевременно, даже слишком преждевременно; но для родителей он был первенцем, а для регистрационной палаты – законным отпрыском двух состоящих в браке христиан, родившимся в городе Мадриде и крещенным в церкви Сан-Хинес.

Себастьян сразу же ощутил кровную связь с сыном. Он нежно поглаживал серпик луны на его коже, в точности такой же, какой был на предплечье матери; а когда младенец впервые отозвался на ласку, схватив его за большой палец, обоих навсегда соединили прочные, нерушимые узы.

Преисполненная решимости сдержать обещание, Маргарита залечила сердечные раны и целиком посвятила себя супругу. Однако отголоски прошлого преследовали ее, поскольку Алонсо весьма напоминал ей молодого аристократа.

Мальчик был идальго с головы до ног: обходительный, элегантный и статный. Несмотря на это, физическое сходство между отцом и сыном было неочевидным: Алонсо тоже был непомерно высоким, со светлыми глазами и волнистыми волосами, но цвет тех и других настолько отличался, что родство почти не прослеживалось. У отца были серые глаза, у сына – темно-зеленые с золотистыми искорками, которые достались ему от Маргариты с ее медовыми радужками. Иными были и волосы: от отца мальчик унаследовал демонические кудри, однако у первого они были черными, а у второго – каштановыми с золотистыми бликами, сродни материнским.

Греческий нос Алонсо мало напоминал орлиный нос отца, и, хотя мощные челюсти придавали мужественное выражение лицам обоих, Алонсо не достался раздвоенный отцовский подбородок, зато на щеке имелась ямочка, которая появлялась и у Маргариты, стоило той улыбнуться. Но с ямочками или без них, улыбки обоих – озорные, открытые и в высшей степени обаятельные – сразу же наводили на мысль о родстве.

Короче говоря, в лице мальчика сочетались черты обоих родителей, но так неявно, что любое утверждение о сходстве казалось натянутым.

С Себастьяном же у него не имелось ничего общего: среднего роста, с гладкими каштановыми волосами, черными глазами, обычным подбородком и щеками без ямочек, тот ничем не напоминал своего первенца.

Тринадцать лет спустя, когда всем уже казалось, что общих детей у них не будет, родился Диего Кастро: для Маргариты – второй родной ребенок, для Себастьяна… тоже.

– Супруг! – позвала Маргарита. – Что вы там делаете?

– Простите, дорогая, – извинился Себастьян. – Я погрузился в воспоминания и отвлекся.

– Возвращайтесь поскорее, вы нужны в настоящем. Алонсо изводит Теодору и каждое утро устраивает в спальне кавардак. Он и сегодня ей досаждал – плач бедной женщины был слышен даже в моих покоях. Проводите его на кухню и проследите, чтобы перед уходом в школу он извинился.

– Клянусь Богом, отец, я невиновен.

– Алонсо! – воскликнула Маргарита с притворным испугом. – Сколько раз тебе повторять: не произноси имя Господа всуе.

– Мать права, – нахмурился Себастьян. – Церковь порицает и даже наказывает тех, кто использует Божье имя без надобности. Если ты собрался что-либо решительно заявить, добавь к этому: «взываю к Небесам».

– Что? – покосился на него Алонсо. – К каким таким небесам?

– Так называют Бога, чтобы клясться Его именем, не нарушая вторую заповедь.

– Понял, отец. Итак, я даю клятву Небесам, что не устраивал никакого кавардака и не обижал Теодору. Она сама досаждает мне своей галисийской галиматьей.

– Очень хорошо, сын мой, – с облегчением вздохнул Себастьян.

– Очень хорошо? – возразила Маргарита. – У него на все находится оправдание, и, по-вашему, это «очень хорошо»?

Но Себастьян больше ее не слушал. Шахматная доска в руках Алонсо напомнила ему о новой стратегии, которой он собирался обучить сына, и он невольно улыбнулся, сгорая от нетерпения.

– С какой стати вы улыбаетесь? – Маргарита проследила за взглядом мужа и, поняв причину его радости, сердито покачала головой. – Что вам ни говори, как об стенку горох! Я пытаюсь приструнить ребенка, а вы сбиваете его с толку этой дурацкой шахматной доской.

– Разве вы не гордитесь его мастерством в столь благородном искусстве?

– Наоборот, мне оно совсем не по душе. И зачем только вы приобщили его к этому бесполезному увлечению! Хуже, чем голубей гонять.

– Неправда, – возразил Себастьян, заговорщически подмигивая Алонсо. – Шахматы – кузница рыцарства…

– …И благородства, свойственного истинным идальго, – подхватил тот.

– Эта глупая игра сводит вас с ума, – повторила Маргарита. – И нечего перемигиваться, я все вижу. Вы добьетесь лишь того, что этот бездельник будет и дальше предаваться сумасбродству.

– Хорошо, дорогая. Я позабочусь о том, чтобы он извинился перед Теодорой. Вы удовлетворены?

– Нисколько, но давайте прервем этот разговор. Займитесь наконец делами, иначе Алонсо опоздает в школу.

Дабы избежать дальнейших упреков, отец и сын молча вышли из спальни и спустились на кухню.

Это было просторное помещение с кессонным потолком и полом с аккуратно положенной мозаикой. Арка в левой стене вела в небольшую столовую, отдельное помещение, где обычно трапезничали слуги. Убранство было строгим: двенадцатисвечный канделябр, буфет, две передвижные скамьи из орехового дерева и единственный во всем доме стол, который никогда не сдвигался с места.

Знатные люди обычно обедали в своих гостиных, но мебели, предназначенной для употребления пищи, там не было, поскольку она занимала слишком много места и загромождала пространство, поэтому в нужное время слуги приносили доску, устанавливали ее на козлы и застилали скатертью. Когда хозяева заканчивали трапезу, слуги приступали к разборке импровизированного стола и прятали его части. Отсюда пошло выражение «poner y quitar la mesa»[11], широко используемое в современном языке.

Позади столовой для слуг находилась собственно кухня. Верхняя половина ее стен была окрашена красной охрой, нижняя – отделана бело-голубой талаверской плиткой.

Напротив входной двери располагалась еще одна дверь, а рядом – окно. Они выходили на задний двор, отделенный от улицы обветшалой каменной изгородью. Некоторые камни выпали, Теодора пыталась загородить эти отверстия кустами, но все же стена настоятельно требовала ремонта: какой-нибудь злодей мог воспользоваться лазейками и обокрасть дом или напугать всех до полусмерти.

В оконном проеме располагался холодный шкаф, где продукты сохраняли свежесть, со стороны улицы была натянута металлическая решетка, защищавшая от насекомых. С внутренней стороны шкаф закрывался сосновыми ставнями, помогавшими удерживать прохладу.

В правую стену был вделан камин, по бокам от него стояли две скамейки, отделанные той же бело-голубой плиткой, что и нижняя часть стен. Правда, ее было едва видно под масленками, оплетенными бутылями, котлами, медными сковородками, глиняными мисками, шоколадницами, керамическими горшками, кастрюлями и прочим кухонным скарбом. С двух вешалок для утвари, расположенных над скамейками, свисали связки чеснока, перцы чорисеро и прочая дребедень.

В выложенной камнем нише у входа хранилась фаянсовая посуда и, кроме того, стоял буковый ящик с деревянными ложками, ножами для разделки мяса и ножичками поменьше. Еще там был одинокий стержень с двумя зубцами, именуемый «вилкой», который, по словам Себастьяна, просвещенные европейцы использовали для нанизывания кусочков еды. Маргарита воздерживалась от использования вилки с тех пор, как Церковь назвала ее сатанинским орудием, поскольку она выглядела как голова дьявола, увенчанная рогами, а суеверная Теодора к ней даже не притрагивалась. С годами это приспособление прочно вошло в домашний обиход, но в то время оно не соответствовало ни вкусам среднего класса, ни тем более привычкам простых людей.

В центре возвышался стол, на который Теодора поставила дымящуюся миску с торресно[12], графин с водкой и миску с летуарио – мармеладом из кожуры горького апельсина, сваренного в меду. Этот сладчайший десерт ели на завтрак все жители Мадрида, запивая рюмочкой водки, – как утверждалось, такое сочетание помогало очистить печеночную желчь.

Стоя на коленях перед огнем, служанка напевала галисийские песенки, помешивая в сковороде, установленной на треножнике, очередную порцию шипящих торресно. Согретое теплом очага и благоухавшее восхитительным запахом жареных шкварок, это место было самым уютным в доме.

Биейто, муж Теодоры, вошел с охапкой дров и, увидев, что жена стоит к нему спиной, стащил из миски кусочек торресно.

– Сейчас же положи на место, негодник! – приказала она, мгновенно повернувшись, и замахнулась поварешкой.

– Подумаешь! Их вон сколько. Хозяйка не любит шкварки, а хозяин вообще не большой охотник поесть.

– Да что ты! До моего торресно он очень даже охоч, уминает за обе щеки. Если твои блудливые пальцы еще раз залезут в миску, отрублю, так и знай. Где Фернандо? Ушел на рассвете за молоком и до сих пор не вернулся. Неужто сбежал в Индии, отыскивая корову?

– Я никуда не сбежал, тетушка, хотя мне и охота куда-нибудь смыться, а не гнуть спину перед семейством чванливых зазнаек, – проворчал коренастый юноша с глиняной бутылью в руках, перешагивая через порог.

– Не смей оскорблять Кастро, они дают тебе работу и пропитание, неблагодарное чучело, – возмутилась Теодора и отвесила парню затрещину. – Где ты шлялся? Если узнаю, что снова влез в уличную драку, прибью!

– Какая там драка, вы же сами отправляете меня с поручениями еще до петухов! Улицы в это время пусты, драться не с кем. – Фернандо отскочил в сторону, уворачиваясь от нового удара. – А задержался я потому, что вымя у ослицы высохло, как пустая глазница, и молочнику стоило немалых трудов наполнить кувшин.

Рука юноши, потянувшаяся к блюду с торресно, застыла на полпути от удара ложкой.

– Чтоб вам пусто было обоим! – воскликнула Теодора. – Хватит красть кушанья у хозяев! Брысь отсюда!

Биейто и Теодора уже десять лет вели хозяйство в доме Кастро. Несколько месяцев назад Фернандо, племянник Теодоры, осиротел, супруги забрали его к себе и попросили Себастьяна подыскать для него работу, но, как часто бывает, великодушный поступок навлек на них множество неприятностей.

Фернандо, пятнадцати весен от роду, строптивый и задиристый, ежедневно с кем-нибудь дрался. Мало того, завидуя благополучию хозяйского сына, он возненавидел Алонсо и, тяготясь своим положением слуги, не упускал случая поиздеваться над ним. Алонсо пытался избежать ссор, но тот шагу не давал ему ступить, и оба постоянно цапались. Это раздражало Маргариту и очень беспокоило Теодору: она знала, что только ради нее хозяйка до сих пор не выгнала несносного племянника из дома, и предчувствовала, что рано или поздно стычки перерастут в нечто большее – тогда задире укажут на дверь.

Выставив Биейто и Фернандо из кухни, служанка возобновила свою бурную деятельность, однако вскоре снова приостановила ее: в кухню вошел Себастьян, а за ним Алонсо.

– Простите, что завтрак до сих пор не готов, сеньор, – пролепетала Теодора, бросив на мальчика гневный взгляд. – Кое-что меня… отвлекло, но даю слово северянки, что я хлопочу с ранней зари.

– Не переживайте, я собираюсь сделать выговор не вам, а своему сыну, – сообщил Себастьян, пробуя летуарио. – Уделите ему минутку? Он хочет вам кое-что сказать.

Алонсо подошел к служанке и поцеловал ей руку:

– Благоуважаемая сеньора, я весьма сожалею, что опечалил вас. Простите меня, пожалуйста.

– Сам знаешь, как смягчает мое глупое сердце твоя трубадурская лесть, – улыбнулась Теодора, ласково потрепала мальчика по щеке, затем повернулась к столу и выдала ему кружку молока, хлеб с маслом и торресно. – Прощаю, прощаю, негодник. А теперь жуй быстрее, в школу пора.

В этот момент появилась Маргарита, прибранная, в изысканном одеянии – хубон и баскинья[13] темно-синего цвета, которая мягко облегала ее стан, подчеркивая его стройность. Однако достоинства фигуры оставались почти незаметными, потому что поверх всего была накинута ропа из серебристого шелка, которая оставляла особенности телосложения на волю фантазии, однако чрезвычайно шла Маргарите, подчеркивая присущие ей изящество и благородство. Дома она почти не снимала ее, как и любая другая дама, не желавшая портить свои наряды: этот длинный, до щиколоток, распашной халат с широкими рукавами, облегавший грудь и свободно ниспадавший ниже, служил для защиты более изысканной одежды от кухонных пятен и брызг.

Поздоровавшись со взрослыми, Маргарита подошла к Алонсо, поцеловала сына в лоб и взъерошила его растрепанные локоны ласковым и нежным жестом, который никогда не оставлял мальчика равнодушным. Будучи на две головы выше матери, он послушно склонялся для поцелуя: это свидетельствовало о редком взаимопонимании между матерью и сыном. Маргарита то и дело осыпала его всяческими нежностями, которые он принимал со смирением, а иногда и с радостью.

– Ты принес извинения Теодоре?

– Да, матушка. Мы только что помирились.

– Боюсь, мир продержится недолго, – проворчала служанка. – С этим сорванцом только держись.

– На этот раз он продлится дольше прежнего, правда, Алонсо? – проговорила Маргарита мягко, но со скрытой угрозой в голосе.

– Мне бы очень хотелось, но война – дело обеих сторон, равно как и мир.

– Веди себя поскромнее, а то придется разговаривать с тобой по-другому, молодой человек. А сейчас беги, иначе опоздаешь. И прямиком в школу! Не зевай по дороге. Все ясно?

– Да, матушка, – ответил Алонсо, после чего отпил последний глоток молока, закутался в непромокаемый плащ и надел шапочку. – Отец, поможете мне перевести текст из Овидия? У меня ничего не выходит, а дон Мартин требует краткий пересказ.

– Разумеется, – ответил Себастьян, который, стоя возле блюда с торресно, отправлял в рот одну шкварку за другой. – Приходи ко мне в контору ближе к вечеру, разберемся вместе.

– Благодарю, – повторил Алонсо, хватая шахматную доску. – Тогда я пошел.

– Так, а это тебе зачем? – остановила его Маргарита. – Немедленно положи на место.

– Не гневайтесь на него, дорогая, – вмешался Себастьян. – Это особые шахматы. Они принадлежали моему отцу, потом мне, а теперь перешли к Алонсо. Он ценит их и любит носить с собой.

– Я тоже обожаю сына, но не таскаю его под мышкой весь божий день.

– Справедливое замечание, – отозвался Себастьян. – Оставь шахматы дома, Алонсо. В школе они тебе не понадобятся.

Затем он подошел к сыну и поцеловал его в щеку.

– Сыграем вечером партию с моим помощником, – прошептал он Алонсо на ухо, а во всеуслышанье добавил: – Хорошего дня, сынок, и передавай привет добрейшему дону Мартину.

Обрадованный Алонсо бросил доску на стол с такой силой, что торресно чуть не разлетелись по кухне. Не обращая внимания на шипение разъяренной Теодоры, он поспешно обнял мать и умчался.

Маргарита подавила невольную улыбку. Она всеми силами воспитывала в Алонсо чувство ответственности и дисциплину, но его чары действовали на нее так сильно, что, если бы она не решила избегать всяческого попустительства, юноша вил бы из нее веревки.

– Матерь Божья! Какой непоседа! Теодора, не могла бы ты подняться ко мне на помост и присмотреть за спящим Диего?

– Ваш покорный слуга тоже уходит, – объявил Себастьян, пока служанка направлялась к лестнице. – Надеюсь, в конторе мне будет сопутствовать удача. В последнее время Бог не слишком мне потакает.

– Вы снова поругались с товарищами по ремеслу?

– Это они со мной поругались. Весь город судачит о допускаемых ими злоупотреблениях, я отказался их поддерживать, что добавляет шума и до крайности их раздражает. Клиенты осыпают их упреками и оскорблениями, после чего обращаются ко мне и обнаруживают, что не все нотариусы обсчитывают и обманывают людей, высасывая из них все соки. Вчера у меня был нотариус с улицы Пресьядос и, увидев, что я составляю свидетельство о праве собственности на одном листе, обругал меня за честность и даже осмелился упрекнуть в том, что я-де предаю гильдию. Просто неслыханно! Оказывается, работать на совесть – это нечестно.

– Как так? Составление бумаги на одном листе есть предательство гильдии?

– Так полагают эти негодяи. Поскольку наши гонорары зависят от количества заверенных страниц, большинство уважаемых коллег имеют привычку писать крупными буквами, увеличивая тем самым их число. У некоторых хватает наглости заверять подписью каждый лист.

– Стоит ли наживать себе врагов, Себастьян? Может, лучше вести себя разумнее и искать сближения с коллегами.

– Вы действительно предлагаете мне нарушить мой нравственный кодекс, дабы заручиться симпатией кучки рассерженных жуликов?

– Не заручиться их симпатией, а избежать их гнева. Происхождение рода Кастро и так вызывает подозрения. Один анонимный донос, губительное замечание или презрительный намек, и к нам пожалует инквизиция. Наш долг – защищать детей, а семитское происхождение ваших предков не облегчает эту задачу. Я считаю ненужным ворошить осиное гнездо.

– Корни рода Кастро уходят в слово Божье. Не забывайте, что у меня есть справка о чистоте крови, которая это подтверждает.

– Поддельная справка – поцелуй Иуды. Не будьте наивны и не переоценивайте эту бумажку. На костер всходят обладатели гораздо более чистой крови, нежели ваша.

– Я искренне исповедую свою веру, Маргарита. Инквизиции не к чему придраться.

– И все же рано или поздно вам придется иметь с ней дело. Вы упорно выискиваете ошибки в работе других нотариусов, однажды кому-нибудь это надоест, и он решит свести с вами счеты, обвинив в иудействе.

– Это будет ложный донос, и никто ничего не докажет.

– В большинстве случаев клеветники добиваются своего, и я дрожу от одной только мысли об этом. Умоляю вас, умерьте свою честность и ведите себя благоразумно.

– И как же противоречат друг другу две эти добродетели? Неужто благоразумие требует заниматься открытым стяжательством?

– Оно требует зажмуривать один глаз, когда путешествуешь по стране одноглазых, Себастьян. Прошу вас, задумайтесь над моими словами. Неужели нельзя придумать какое-нибудь безобидное мошенничество, которое позволит избежать трений с коллегами, не нарушая ваших нравственных правил?

– Я и так всех обманываю, подделывая справки о чистоте крови. Но мой покровитель дон Северо обеспечил таким образом мое будущее, и теперь настала моя очередь сделать то же самое для тех, кому, как и мне в свое время, мешает религия предков.

– Взаимная выручка похвальна, но в вашем случае опасна. Позаботьтесь о том, чтобы все это оставалось в тайне, в противном случае вас заподозрят в еретических наклонностях. И прошу вас, придумайте какую-нибудь уловку, чтобы примириться с гильдией.

– Один чиновник, ведущий учет преступлений, отказывается сопровождать ночные патрули, и алькальды Дома и Двора то и дело обращаются ко мне с просьбой его подменить, – раздумчиво проговорил Себастьян, поглаживая усы. – Поскольку в обязанности входит описание драк и потасовок, кое-кто искажает обстоятельства дела в пользу того, кто его умасливает. По моему мнению, наживаться на этом нечистоплотно, однако так я мог бы помогать людям, совершающим достойные снисхождения проступки.

– Это другой разговор. Если вы окажете милость какой-нибудь знатной особе, ее покровительство вам обеспечено.

– Что вы несете? Мое намерение состоит в том, чтобы помогать ближнему, но не участвовать в лихоимстве. Я ни в коем случае не собираюсь брать взятки, это оскорбление моей должности.

– Я имею в виду не деньги, а благодарность. Защищать людей влиятельных выгоднее, чем бедноту. Раз уж вы взялись мести пол, пройдитесь по всем углам!

– Ни в коем случае. Делать такие различия, помогая другим, низко, это все равно что плевать на пол, вместо того чтобы его подметать.

– Успокойтесь, дорогой, я же не прошу вас осушать море, – осторожно возразила Маргарита, так как знала, что любой разговор на эту тему неизменно заканчивается ссорой. – Я имею в виду мелкие нарушения. Они не превратят вас в завзятого лихоимца.

– Разве убийство не превращает убийцу в преступника? – Себастьян раздражался все больше. – Здесь то же самое. Общественное мнение подобно девице. Если она однажды была опозорена, ничего уже не исправишь. А теперь я ухожу. Этот разговор испортил мне утро. Прощайте!

Бормоча что-то себе под нос, он покинул кухню, даже не попрощавшись с Теодорой, которая в этот миг возвращалась из комнаты, где в колыбельке спал Диего.

– Ну и дела! Что это с хозяином? Какая муха его укусила?

– Работа у него такая, – уклончиво ответила Маргарита, осматривая продукты, хранившиеся в холодном шкафу. – Позови Фернандо. Пусть сходит с нами на рынок.

– Лучше Биейто, – робко заикнулась служанка и покраснела. – А Фернандо… он снова куда-то ушел.

Маргарита нахмурилась. Она никуда не посылала юношу, и, следовательно, он не должен был отлучаться. Однако спорить ей не хотелось, и она махнула рукой:

– Ладно. Пусть идет Биейто. На обед будем готовить телятину: если хранить ее и дальше, она испортится. Сделайте к ней альборонию. Есть баклажаны, тыква, чеснок, лук и уксус. Остается купить айву и зелень. И надо поторопиться. Все утро потрачено на споры и раздоры.

Школа Алонсо, расположенная по соседству с приходом Сан-Хинес, находилась неподалеку от дома, однако добраться дотуда было не так-то просто: покинуть извилистую Зеркальную улицу целым и, главное, невредимым требовало времени.

Во-первых, надо было миновать выносные решетки, защищавшие окна стоящих вдоль улицы зданий. Выпуклые и нарядные, они иной раз доходили чуть ли не до середины проезжей части и, безобидные в дневное время, с воцарением темноты становились причиной множества бедствий: в темноте их было не различить, множество несчастных становились жертвами решеток. Пешеходам доставались удары по голове, которые в лучшем случае задевали их самолюбие, но всадники, любившие разъезжать по Мадриду галопом, получали серьезные увечья, разбивали себе головы, а случалось, что и отправлялись прямиком на погост.

Несмотря на опасность, люди полагались на удачу и шли мимо решеток, но вовсе не из-за того, что хотели получить по голове: ходить вплотную к домам было рискованно, но стоило десять раз подумать, надо ли от них удаляться.

Расхаживать по сумеречному Мадриду под открытым небом было уделом храбрецов, ибо начиная с десяти вечера как конный, так и пеший в любую минуту мог услышать зычное «поберегись!» Кроме того, смесь мочи и экскрементов, постоянно текшая посередине большинства мостовых, не вызывала желания выходить из-под прикрытия стен. Улочки были настолько узкими, что приходилось либо держаться домов, либо брести в потоке нечистот.

Помимо вонючих ручьев, на каждом повороте извилистой Зеркальной улицы прохожих встречал мусор. Битое стекло, черепки, тряпки, обломки кирпичей, горы гравия, дырявые горшки, смятые бумаги, конский навоз, гнилые овощи, табачные оплевки, кожура от фруктов, птичьи перья, дохлые кошки и пожиравшие их крысы, дохлые крысы и пожиравшие их кошки, фекалии и прочие отбросы превращали мостовую в настоящую помойку.

К счастью, на улице Санта-Клара, пересекавшей Зеркальную, цвета и запахи менялись, мучения прекращались, и пешеход приободрялся.

На этой улице стоял монастырь Явления Пресвятой Богородицы, прозванный Санта-Клара из-за населявших его монахинь-кларисс, которые пекли знаменитые пончики, покрытые засахаренным белком, и продавали их в двух монастырских лавках.

От стен монастыря исходил аромат, опьянявший местных и пришлых, а заодно и подметальщиков, чье занятие в Граде считалось малопочтенным, поскольку, по мнению горожан, Мадрид и чистота были так же далеки друг от друга, как рай и ад. Правда, некоторые, настроенные менее враждебно, высказывались намного мягче, утверждая, что если одни улицы действительно напоминают свинарник, другие выглядят вполне сносно. Это не было случайностью: метла пускалась в ход лишь там, где на нее был спрос, иначе говоря, на участках, принадлежавших гражданским или религиозным властям, от которых поступали соответствующие распоряжения, в резиденциях знатных людей, готовых уплатить щедрую награду, перед пекарнями и кондитерскими, чьи владельцы огорчали карманы людей, зато услаждали их вкус и обоняние.

Принадлежа к числу последних, клариссы жертвовали пончик дежурному подметальщику каждый раз, когда тот проходил мимо дверей, и тот четыре раза взмахивал метлой возле их лавки, больше изображая усердие, чем избавляя улицу от мусора.

Так или иначе, благодаря подметальщикам улица выглядела опрятно, в отличие от перпендикулярной ей Зеркальной, которой, в отсутствие внешних побудительных причин, не касалась ничья метла. Более того, шагнув на нее, путник будто бы переступал порог преисподней, ибо, дойдя до поворота, уборщик возвращался на прежнее место, где снова получал мзду и пончик.

Площадь Сантьяго, где заканчивалась улица Санта-Клара, выглядела так же великолепно – для городских чистильщиков там были три приманки. Во-первых, на площади стояли церкви Сантьяго и Сан-Хуан, настоятели которых грозили отлучением тем, кто скупится на усилия в доме Божьем; с другой стороны на ней же располагались особняки маркиза де ла Лагуна де Камеро-Вьехо, герцога Бенавенте, графа Лемоса и семейства Эррера, всегда готовых щедро раскошелиться; а чуть поодаль стоял монастырь Санта-Клара с примыкавшей к нему церковью Сантьяго.

Алонсо пересек площадь уверенно, но без излишней торопливости. Несмотря на то что плотные облака предвещали грозу, а стужа вот-вот должна была превратить дождь в снег, он поддался искушению прогуляться, наслаждаясь обаянием этого места. Несмотря на поздний подъем, времени у него было вволю.

Он зашагал по улице Сантьяго, усеянной торговыми палатками, где продавались гобелены и живописные полотна на любой вкус и кошелек. Ежедневная перекличка торговцев была в самом разгаре, многие продавали напитки, и именно их возгласы выделялись в нестройном хоре посулов и призывов: утопи горе в воде или в чем-нибудь покрепче!

– Прекрасная вода из Аброньигаля, ничего подобного вы не встречали! – кричал водовоз.

– Крепкие напитки и мармелад, начинай свой день как истинный пират, – выводил владелец закусочной под открытым небом – передвижного, а значит, запрещенного заведения, состоявшего из неопрятного ящика, откуда извлекалась малосъедобная снедь; при появлении альгвасилов торговец мигом исчезал в море городской толчеи.

– Свежее молоко ослицы, спеши напиться, – завывал молочник, вздымая поводья вышеупомянутого животного настолько выразительно, что в каждом зарождалось желание подойти и отведать ослиного молока.

– Местное вино, выпьешь стакан, и все тебе все равно, – распинался владелец таверны, который обычно разливал свой товар на столике у входа, чтобы воспользоваться утренним оживлением, хотя, если бы прохожие последовали его призыву и понюхали означенный продукт, под конец дня в приходной книге зияли бы сплошные нули.

Алонсо, как обычно, поприветствовал каждого взмахом руки и остановился поболтать с пекарем, обычно дарившим ему один или два пончика, которые, как утверждалось, «облегчали любые печали».

Через некоторое время он прибыл на площадь Эррадорес – «кузнецов», где, помимо гильдии, давшей ей имя, располагались четыре других: седельщиков, носильщиков, безработных слуг, ищущих себе хозяев, и хозяев, ищущих себе слуг.

Излишне говорить, что такая скученность порождала ужасающий гвалт, поскольку тамошние заведения всегда были забиты до отказа. Пока кузнецы открывали мастерские, седельщики уже сидели за столами с веером карт; пять кляч, ожидавших подковывания, заливисто ржали; их владельцы, ждавшие, когда освободится кузнец, изрыгали проклятия, поскольку тоже присоединялись к игре, заключали безумные пари и проигрывались в пух и прах; слуги и хозяева обсуждали условия найма; носильщики дремали на своих корзинах, вероятно полагая, что клиенты упадут с неба.

Алонсо пересек эспланаду и свернул на улицу Сан-Хинес. Возле лавок вышивальщиц толпились дамы, вздыхавшие по какой-нибудь безделушке, кавалеры, вздыхавшие по какой-нибудь из дам, и продавцы: выстроившись у дверей, они зазывали к себе дам и, не в последнюю очередь, кавалеров, поскольку женская любовь обычно подпитывалась мужской щедростью.

Юноша нахмурился, учуяв вонь, вечно царившую в этом квартале. То было неразрывное сочетание двух запахов. Один исходил от красильщиков и их тканей: эта гильдия располагалась на параллельной улице, не случайно названной Колорерос[14]. Другой струился из скорняжных мастерских, располагавшихся в галерее, тянувшейся вдоль Калье-Майор, между Колорерос и Сан-Хинес, и также получившей название в честь гильдии: галерея Мангитерос[15].

Внезапно Алонсо услышал крики. Посреди проезжей части несколько парней избивали слепого попрошайку. Алонсо с удивлением отметил, что прохожие делают вид, будто ничего не замечают, и ускоряют шаг.

Лицо нищего было разбито, из носа струилась кровь, а он лишь поворачивал голову в ту сторону, откуда сыпались удары и слышался хохот; видя это, нападавшие плясали вокруг него, не прерывая избиения.

Воспользовавшись растерянностью бедняги, вожак шайки вырвал у него кусок мешковины, которым тот укрывался от холода вместо одеяла.

– Сжальтесь надо мной! Мне же нечем будет согреться. Если вы ее отнимете, я не переживу зиму.

– Заткнись, плакса! – воскликнул парень, пнув его ногой. – Такие, как ты, загромождают улицы своими зловонными тушами, нормальному человеку и не пройти. Всех бы утопил в Мансанаресе!

– Фернандо! – воскликнул Алонсо, узнав негодяя. – Что, черт возьми, ты здесь делаешь? Разве ты не должен помогать моей маме и Теодоре?

– Сеньорито Кастро! Вот и наш храбрец! – воскликнул Фернандо, расплывшись в недоброй улыбке. – Надо же, какая встреча!

Ничуть не испугавшись, Алонсо выпрямился во весь свой недюжинный рост. Задира был двумя годами старше его, зато ниже на две головы.

– В чем же ваша храбрость? – осуждающе спросил он. – В издевательстве над калекой, который даже не может вас увидеть?

– Вы смеете называть меня трусом, сопляк?

– Я считаю, что это низость – избивать слепого и беспомощного старика. Стали бы вы вести себя так же с человеком, способным за себя постоять?

– Уж не себя ли вы имеете в виду?

– Возможно. Я, по крайней мере, вас вижу.

– Тогда сразимся! – крикнул Фернандо, вызывающе подняв кулаки.

– Я не считаю это необходимым, – возразил Алонсо, сложив руки на груди. – Достаточно сказать вам правду в лицо, чтобы вы прекратили избиение.

– Меня остановят не ваши глупые проповеди, а желание разбить вам морду, самодовольный болван. Тот, кто назвал меня трусом, непременно за это поплатится.

– Мне жаль вас разочаровывать, но вашему покорному слуге пора продолжить свой путь. Сожалею лишь о том, что мне приходится терпеть вас под своим кровом и под мадридским небом.

– Так вы уходите? И кто теперь трус?

– Мне наплевать на ваше мнение о моей особе, – презрительно бросил Алонсо. – Неохота пачкать кулаки. К тому же я не получаю удовольствия, избивая слабых. Предупреждаю: не вздумайте трогать этого кабальеро.

– И что вы сделаете, если я не послушаюсь? Нажалуетесь папочке?

– Доложу альгвасилам. Перед ними вы будете тише воды ниже травы. Еще раз предупреждаю: оставьте несчастного в покое, иначе пожалеете.

Но Фернандо, который не собирался подчиняться приказам, тем более исходившим от Алонсо, внезапным ударом сбил юношу с ног.

– Теперь вам не уйти, – с ненавистью прорычал он. – Хотите вы или нет, придется сразиться.

Алонсо вскочил и ударил Фернандо головой в живот. Его подельники, молчавшие во время перепалки, принялись свистеть и улюлюкать.

Покуда Фернандо орудовал кулаками, радуясь тому, что втянул Алонсо в драку, последний думал о том, как ее прекратить. Если мать узнает, что он подрался посреди улицы, она устроит ему хорошую взбучку.

Сначала он лишь отбивался, но вскоре мощная пощечина разбила ему губу. Почувствовав во рту металлический привкус крови, он не на шутку разъярился и, побагровев от гнева, нанес один за другим два мощных удара правой в висок противника. Алонсо вложил в них столько злости, что присутствующие онемели от изумления. Вскоре Фернандо, которого этот выпад застал врасплох, закатил глаза и рухнул навзничь, будто кулак Алонсо задел какой-то важный нерв в его голове.

– Вы заплатите мне за это, сукин сын! – лепетал он, лежа на мостовой и стараясь не потерять сознание.

Наконец, опираясь на руки своих приятелей, он поднялся и, еле волоча ноги, поплелся восвояси.

Безразличный к его угрозам, Алонсо стряхнул с одежды грязь, пригладил растрепанные локоны, поднял валявшуюся на мостовой шапочку и стер кровь с губы. Приводя себя в порядок, он радовался, что ни разу не ослабил бдительность и стойко держал удар. В противном случае он был бы покрыт синяками и по возвращении домой мать принялась бы его допрашивать, пока не узнала бы всю правду.

Затем он повернулся к слепому, поднял отлетевшую в сторону мешковину, отобранную Фернандо, набросил ему на плечи, после чего сунул ему в руку пончики – подарок пекаря.

– Возьмите, сеньор. Это хоть немного утолит ваш голод.

– Спасибо, юноша. Берегись этого зверя. Он одержим Вельзевулом.

– Я знаю, но меня это не пугает. Мы то и дело деремся, и, хотя я, как правило, побеждаю, мне тоже достается. А теперь мне пора в школу. Вернусь и проверю, все ли у вас в порядке. Увидимся!

Алонсо бросился бежать, проклиная себя за бестактность.

Увидимся? Он простился со слепым, сказав ему «увидимся»? Он хмыкнул. Ничего себе утро!

Сидя на классной скамье, дон Мартин Вальдивьеса затачивал перья, которыми ученикам предстояло пользоваться на уроке письма.

Рядом стояла жаровня, но дона Мартина била дрожь. Ничто не спасало от холода старые кости, даже теплая одежда. На ногах были шерстяные чулки, кожаные тапочки и пантуфли с пробковой подошвой, защищавшей от грязи, на теле – длиннополая накидка из грубой ткани, покусывавшей кожу, как целая армия вшей, а сверху для согрева – одеяло из плотного сукна.

Учитель по призванию, дон Мартин добился разрешения основать собственное дело в Граде. Получив соответствующую степень, он сдал экзамен, который Совет Кастилии требовал от тех, кто намеревался открыть публичную школу в Мадриде.

Такие школы предназначались не для юных идальго. Они давали необходимые знания и делали немало для борьбы с неграмотностью, однако их посещали дети из низших слоев общества. Для мальчиков благородного происхождения нанимали домашних учителей, которые получали образование в лучших университетах и повышали престиж семей, их приглашавших: мало кто мог себе это позволить, ведь учителям платили очень много.

Школа дона Мартина располагалась в арендованном доме на улице Сан-Хинес, почти на углу с Ареналь, напротив кладбища, примыкавшего сзади к обители святого, чьим именем и назвали улицу. Скромная постройка из камня и кирпича была двухэтажной. На верхнем этаже имелось две комнаты. В одной жил дон Мартин, в другой – придворный чиновник, обосновавшийся там благодаря Королевскому указу о расселении, что не только не беспокоило хозяина, но было ему даже выгодно, поскольку арендная плата заметно снижалась.

На первом этаже располагался единственный школьный класс, выходивший во внутренний двор с крошечной конюшней, где стояли лошади дона Мартина и его жильца. В помещении класса царила строгость и наблюдался некоторый упадок: потолочные балки обветшали, саманные стены требовали срочной побелки, а пол, затоптанный учениками, выглядел неопрятно.

Сквозь решетку одинокого окна обыкновенно проникали солнечные лучи, но в то утро небесный царь набросил на голову капюшон, и дон Мартин затачивал перья при свете масляной лампы. Кроме нее, свет давали жестяные светильники, установленные в стенных нишах.

Скамейки выстроились в два ряда, на каждой могли поместиться пятеро, самое большее шестеро малышей, хотя большинство из них были до того худосочными, что места обычно хватало с избытком. Столами служили деревянные доски, положенные на козлы: на них стояли чернильницы, лежали линейки для расчерчивания бумаги и образцы букв, которые дети должны были переписывать во время урока каллиграфии.

Гобелен со сценой воскресения, свисавший с потолочной балки, отгораживал лестницу, которая вела наверх. Учитель сидел за своей кафедрой спиной к гобелену и лицом к ученикам. Справа от кафедры были окно и дверь на улицу, слева – дверь, выходившая во двор, куда изгонялись нарушители спокойствия: летом такое наказание обычно не действовало, однако в зимние месяцы страшило учеников и помогало поддерживать в классе порядок.

На стенах висели гобелен с изображением Пресвятой Девы, карта мира и алфавит; в двух сосновых ларях, задвинутых в угол, хранились учебные материалы; в глубине стоял большой стол, предназначенный для учеников постарше.

Как и любая начальная школа, заведение дона Мартина принимало детей в возрасте от шести до двенадцати лет, однако порой туда попадали тринадцати- и четырнадцатилетние.

Пожилой учитель преподавал Закон Божий, чтение, письмо и арифметику. Что касается последней дисциплины, то он объяснял только пять действий: сложение, вычитание, умножение, деление нацело и с остатком. Он гордился своей программой, потому что многие его коллеги отказывались обучать делению с использованием десятичных дробей, и лишь добровольцы вроде дона Мартина давали детям эти знания.

Эта особенность укрепила репутацию его школы. Но были и два других, более важных обстоятельства, сделавших ее одной из лучших в городе.

Во-первых, дон Мартин умел читать и писать, чем, как ни странно, могли похвастаться далеко не все наставники. Бесчисленное множество профессий в Мадриде страдало от самозванцев, и учительство не было исключением: десятки вымогателей открывали подпольные школы и в обмен на скромную плату работали фальшивыми учителями. Ученики прекрасно понимали, что наставник разбирается в книгах и числах хуже их самих, но, заявив об этом во всеуслышание, рисковали навлечь на себя его месть и подвергнуться отменной порке, а потому ни у кого не возникало желания совершать подобное безрассудство. Говорить об этом дома также никто не отваживался, ибо взрослые всегда защищали друг друга и родители наказали бы их за дерзость, задав трепку. Здравый смысл советовал другое: видеть, слышать и молчать. Как говорится, лучше живой червец, чем мертвый мудрец. Неудивительно, что под конец обучения сорванцы не владели азбукой и полагали, что таблица умножения – это деревянная доска, на которой мясники превращают одну куриную грудку в четыре филе.

Обширные познания дона Мартина привлекали к нему учеников, и их становилось все больше благодаря второму обстоятельству, на котором зиждилась добрая слава его заведения: умеренной плате. Официальная стоимость занятий составляла от двух до шести реалов в месяц, смотря по количеству предметов: можно было обучаться только чтению или же добавить к нему письмо и арифметику. Однако, поскольку в каждой семье было не меньше двух детей, а среднее жалованье не превышало сорок реалов в месяц, многим родителям приходилось выбирать: либо пестовать тела своих отпрысков, снабжая их пищей, либо укреплять их разум с помощью наук. Не стоит уточнять, чему отдавалось предпочтение.

Сознавая это, дон Мартин, движимый благородным стремлением бороться с неграмотностью, взимал плату в зависимости от благосостояния каждой отдельной семьи, а с неимущих не требовал ее вовсе. Однако его бескорыстие привело к тому, что доходы от обучения почти семидесяти человек с трудом покрывали расходы, и денежные трудности вынуждали его искать дополнительный заработок. На помощь частенько приходил Себастьян Кастро, который за соответствующее вознаграждение поручал ему составлять копии документов, а иной раз добавлял премию, которая, по счастливому совпадению, всегда равнялась сумме, необходимой для затыкания очередной прорехи.

Занимаясь время от времени подобной благотворительностью, Себастьян поддерживал его и в других делах, зачастую не менее важных и весьма щекотливых. Подобно ему самому, дон Мартин происходил из новообращенных, и, поскольку сомнительное прошлое его предков не позволяло ему получить справку о чистоте крови, необходимую для мадридских учителей, Себастьян задействовал все свои связи и хитростью добыл для учителя желанную бумагу. Он же предоставил ему капитал, который позволил открыть школу, и, не довольствуясь этим, помог встать на ноги, сообщив всей округе о его преподавательском мастерстве. Если прибавить к этим одолжениям помощь в разрешении финансовых трудностей, неудивительно, что дон Мартин был готов целовать землю, на которую ступала нога нотариуса.

Такую же привязанность испытывал он и к Алонсо, который посещал его школу с шести лет. Дон Мартин продолжал учить его, хотя после тринадцатилетия мальчику надлежало перейти в грамматическую школу – так назывались училища, где готовили к поступлению в университет, преподавая латынь и другие необходимые дисциплины.

Однако все было не так просто.

Себастьян намеревался зачислить Алонсо в Городской лицей. Дон Мартин с энтузиазмом приветствовал его выбор: он сам обучался в этом заведении под руководством выдающегося Хуана Лопеса де Ойоса[16]. К несчастью, открытие Императорской коллегии иезуитов привело к тому, что классы знаменитого учебного заведения опустели и, не выдержав конкуренции, оно закрыло свои двери в 1619 году, как раз когда Алонсо готовился к поступлению.

– Какое несчастье, Себастьян! – сокрушался дон Мартин. – Слава Богу, Лопес де Ойос давно скончался и не будет удручен, услышав это горькое известие.

– Прогресс, дружище. Времена меняются.

– Вы называете прогрессом уничтожение знаменитого учебного заведения? Городскому лицею было без малого три столетия, его безоговорочно поддерживала Корона. Он породил великих гениев пера, в том числе Сервантеса. Закрытие лицея означает закат свободной мысли. Мадрид сделается культурными задворками.

– Не стоит преждевременно отчаиваться, дорогой дон Мартин. Иезуиты учат основательно, слава их школ гремит по всему миру.

– Это не основательное обучение, а сектантская строгость! Эти приверженцы крайних взглядов лепят юношей по своему образцу, навязывая им предвзятость, которая мешает самостоятельности суждений. Они предлагают молодежи свои догмы и пресекают любое несогласие. Так они получают адептов своей веры, помимо прочего взимая с них плату, и немалую! Где теперь будет обучаться мой Алонсильо? Уж не приведете ли вы его в эту пещеру, полную безмозглых хищников?!

– Признаюсь, был бы рад. Что бы вы ни говорили, оттуда выходят образованные люди. Но следует быть скромнее в своих желаниях. Страшно подпускать мальчика так близко к церковникам. Он такой же христианин, как и я, но мое еврейское происхождение может запятнать его имя. Несмотря на мою справку о чистоте крови, по городу ходят слухи. Лучше бы держать его подальше от людей в сутанах.

– Только он, Маргарита и мы с вами знаем о еврейских корнях рода Кастро, и, поскольку ни один из нас не откроет рта, это останется тайной. Тем не менее вы делаете правильно, соблюдая меры предосторожности. Земля слухами полнится, а на Алонсо будут обращать внимание. Слишком уж он живой, слишком храбрый, слишком статный… все слишком… Такая непохожесть на других рождает зависть, сплетни и в конечном счете трудности.

– Рядом с вами он в безопасности, и я так же доверял Городскому лицею, светскому заведению с отличной репутацией. Однако после его закрытия Церковь повсеместно прибирает к рукам муниципальные грамматические школы, а я не желаю, чтобы инквизиция могла стать угрозой для сына, какой уже стала для меня. Придется искать частного учителя, который подготовит его к поступлению в университет, однако найти порядочного наставника сложнее, чем мести снег в аду. Я уже беседовал с некоторыми учителями, и их бесстыдство вопиет к небесам. Они даже читать не умеют! Последнего я за это упрекнул, и что же? Бездельник как ни в чем не бывало ответил: «Признаться, я и вправду не сведущ в кастильском, зато в латыни дам фору самому Цицерону». Какое безобразие!

– Я подтяну его по предметам, которые преподавали в Городском лицее, – предложил дон Мартин. – Разумеется, я в подметки не гожусь их талантливейшим наставникам, однако мои скромные познания вместе со светлой головой Алонсо приведут к неплохим результатам. Что вы думаете?

Идея показалась Себастьяну превосходной, и Алонсо продолжал посещать школу дона Мартина, где отдельно от других учеников изучал классические науки.

Размышления учителя прервал порыв ледяного ветра. Кто-то распахнул дверь так яростно, что прибитая к ней табличка с расписанием и расценками упала на землю.

Учитель смиренно вздохнул. Он сразу узнал сорванца, который ворвался в школу с таким грохотом.

Это был Хуан де ла Калье, тринадцатилетний сирота, потерявший мать и живший с отцом, любителем рукоприкладства. Несколько месяцев назад учитель обнаружил мальчика на кладбище Сан-Хинес; избитый и окровавленный, тот прятался за одной из могил, спасаясь от побоев. Учитель взял его к себе в дом и предложил работу слугой, но Хуан отказался, пояснив, что слово «работа» вызывает у него отвращение. На самом деле он лгал. Несмотря на побои, он любил отца и вовсе не собирался его покидать.

Тогда дон Мартин предложил ему посещать школу. Ради собственного спокойствия он предпочитал видеть мальчика ежедневно и убеждаться, что тот жив. Хуан снова отказался: что он забыл в школе? Однако учитель настаивал, и наконец Хуан, устав слушать его и тронутый вниманием к своей судьбе, был вынужден уступить.

Вместо того чтобы воспользоваться шансом и как следует учиться, он хулиганил и подстрекал товарищей к разным выходкам, но дон Мартин не сдавался. Он угадывал в задиристом сорванце благородную натуру и не отказывался от попыток его спасти.

– Добрый день, учитель, – поздоровался мальчишка, подбирая дощечку и возвращая ее на место. – Как проходит утро?

– Оно будет куда лучше, если ты запрешь за собой дверь, – проворчал дон Мартин. – Я и без того замерзаю!

Выполнив его просьбу, Хуан рухнул на скамью, стерев с лица болезненную гримасу, которая не укрылась он внимания учителя. Догадываясь, что мальчик стыдится отцовских побоев, он делал вид, что ничего не замечает, и проявлял напускную строгость, за которой скрывалась глубокая печаль.

– Не понимаю, почему ты так спешишь в школу, Хуанильо. Сколько раз я говорил, что, если ты не хочешь лишний раз получить линейкой по лбу, не приходи так рано. А линейку я ненавижу, в своей школе я никого не бью и бить не собираюсь.

Линейка, обычная шероховатая дощечка с делениями, служила орудием наказания во всех мадридских школах. Удар ее был весьма чувствительным, и, поскольку ученики ее боялись, учителя целыми днями потрясали линейкой перед классом.

– Dura lex, sed lex, – провозгласил Хуан, изо всех сил скрывавший болезненные ощущения после вчерашней порки. – Закон суров, но это закон. Вы переходите на латынь каждый раз, когда выгоняете меня зимой во двор. Что мне остается? Я смиряюсь с проклятым законом и стараюсь ничего себе не отморозить. Здесь действует тот же принцип. По школьным правилам, первый ученик, переступивший порог класса, бьет линейкой того, кто плохо себя ведет. Будьте последовательны, подавайте пример и соблюдайте закон.

– Если ты знаешь правило, соблюдай его полностью, – возразил дон Мартин. – Тот, кто первым входит в класс, берет линейку в том случае, если так велел учитель, а я ничего подобного не делаю. А потому ты напрасно приходишь в такой ранний час.

– Всему свое время, маэсе. – Хуан нагло улыбнулся, продемонстрировав сломанные зубы, свидетельства отцовских побоев. – Когда-нибудь вы решите пустить линейку в ход, и палач Хуан вам очень пригодится.

– Я не куплюсь на эту кровожадную волчью ухмылку, простофиля. Уж я-то знаю, что ты не волк, а угрюмый ребенок, который жаждет любить и быть любимым.

– Это я жажду любить и быть любимым? Пресвятая Дева, дон Мартин! Откуда у вас такие дикие мысли? Мне не нужны нежности, и я вовсе не угрюм. Впрочем, нет, тут вы правы: я угрюм. Линейкой наказывают везде, а меня угораздило оказаться в той единственной школе, где орава визжащих сопляков бьет линейкой мух или размахивает ею, как рыцарским мечом.

– Ни один из тех, у кого есть нос, не смеет называть ближнего сопляком, Хуанильо. Да и кого ты хочешь обмануть? Я прекрасно знаю, что твое презрение к остальным детям – грубое притворство. Мне известно, что ты вступаешься за сирот. Вчера на улице Ареналь я видел, как ты защищал мальчонку от одного из негодяев, которые воруют детей, отрубают им ноги или выжигают глаза, а потом заставляют попрошайничать. Когда ты показал негодяю кулак, он отступил и исчез. От ужаса сорванец заплакал, а ты пожалел его, утешил и даже обнял! Это не похоже на поведение бесчувственного себялюбца – так поступает человек с добрым сердцем.

– Чушь несете, учитель, – возразил Хуан, покраснев. – Не понимаю, о каких сиротах вы говорите. Не защищаю я никаких плачущих мальчиков, не утешаю их и уж тем более не обнимаю. Осторожно, учитель! С годами ваше зрение ухудшилось.

– Опять лжешь! Не веря глазам своим, я подошел ближе и увидел тебя, юный обманщик, и ты показался мне в этот миг не отъявленным хулиганом, а настоящим ангелом-хранителем.

– Говорю вам, это заблуждение, маэсе.

В этот момент дверь снова распахнулась, и дощечка упала на землю. На пороге стоял Алонсо.

– Доброе утро, – поздоровался он, возвращая табличку на место. – Учитель, мои родители передают вам привет.

– Благодарю, – буркнул дон Мартин, раздувая угли в жаровне. – Неужели вам настолько тяжело открывать дверь так, как делают обычные люди, а затем ее закрывать? Невозможно поддерживать в помещении тепло, если дверь распахнута настежь.

Алонсо последовал просьбе учителя и, косо взглянув на Хуана, молча направился к дальнему столу. Этот задира, как и Фернандо, был охоч до ссор, и в то утро его вид не предвещал ничего хорошего.

Увы, Хуан тут же принялся подначивать Алонсо.

– Доброе утро, сеньор дон! – Он вскочил с места и по-военному выпрямился, от чего его кости болезненно хрустнули. – Вы принесли домашнее задание по чистописанию? Ах! Простите меня! Я забыл, что наша премудрая овца уже освоила чистописание и теперь посещает братство Аристотеля.

– Мои уроки вас не касаются, – кратко ответил Алонсо, от которого не укрылась болезненная гримаса на лице Хуана.

– Боюсь, что касаются: если вы не будете усердствовать в учебе, придется попотчевать ваши изящные руки линейкой. Я великодушен и позволю вам выбирать. Какую из двух вы готовы подставить: левую или правую? Готов поклясться, что вам все равно.

Очередная попытка избежать ссоры провалилась, и Алонсо ввязался в перепалку.

– Вы так блажите, – усмехнулся он, – что вам проще простого понять и выполнить обе команды – «но» и «тпру». Как я вам завидую! Поскольку в братстве Аристотеля не преподают ослиный язык, я им не владею и восхищаюсь теми, кто свободно на нем изъясняется.

– Если я сломаю вам челюсть, вы мигом все выучите, идиот.

– Не утруждайте себя, – с иронией отозвался Алонсо. – Вы так преуспели в его изучении, что я не рискну с вами состязаться. А что касается любезного предложения попотчевать линейкой мои изящные руки, то займитесь лучше своей спиной. Я заметил, что она явно не в порядке.

– Заберите свои слова назад, или отправитесь домой в синяках, сопляк, – униженно пробормотал Хуан.

В следующий миг оба кинулись друг на друга.

Они были одного возраста и отличались худобой, но Алонсо превосходил противника ростом. Гладкие, сальные волосы Хуана поредели от побоев; голову же Алонсо покрывала пышная, блестящая и густая шевелюра. Маленькие, циничные, полные печали глаза – против чистого, живого взгляда. Горькая усмешка, порожденная горькой долей, и счастливая улыбка – плод счастливого детства. Один в нестираных, неглаженых лохмотьях, другой в аккуратной дорогой одежде. Полное ничтожество против изнеженного сеньорито. Алонсо – орел, а Хуан – решка одной и той же монеты жизни, которая, падая, как ей заблагорассудится, дарила усладу или разрушала мечты.

– Немедленно прекратите драку, иначе вашему покорному слуге придется отдубасить вас линейкой! – гневно вмешался дон Мартин. – Мне надоели твои дурачества, Хуанильо. Ты подстрекаешь Алонсо, а когда он отвечает, выходишь из себя. Если наговорил того, чего не до́лжно, получай по заслугам, молодой человек.

– Что я такого сказал, учитель? Я спросил, сделал ли он уроки, а этот придурок назвал меня ослом.

– Ты назвал его овцой.

– Я назвал его премудрой овцой. Ничего плохого в этом нет. А его слова оскорбительны.

– Закрой рот, или у тебя будут неприятности, Хуанильо. Алонсо, а ты с какой стати полез в драку?

– Вы же сами все только что сказали: он начал первым, назвав меня овцой.

– Премудрой овцой, – заметил Хуан. – Объясните, что в этом оскорбительного, невежда.

– Хуанильо! – воскликнул дон Мартин, щелкнув его по лбу. – Сколько можно повторять? Немедленно закрой рот!

– Он постоянно мне досаждает, учитель, – добавил Алонсо.

– А ты, вместо того чтобы его не замечать, подливаешь масла в огонь и переходишь грань допустимого, насмехаясь над его домашними неурядицами.

– Он целыми днями ко мне цепляется, – защищался Алонсо, втайне сожалея о своих жестоких словах. – Я делаю все возможное, чтобы он от меня отстал, но он пытается вывести меня из себя, и это ему удается.

– Потому что ты – пакля, дьявол тебя побери! Стоит поднести к тебе фитиль, и ты вспыхиваешь. К тому же метишь туда, где больнее всего. Ты меня разочаровал. Я учил тебя пользоваться словом не для того, чтобы ты ранил им ближнего.

Раздался стук в дверь, и в школу влетела стайка малышей, положив конец разговору. Среди гомона и суеты никто не потрудился поднять многострадальную дощечку, которая снова упала на пол. Один ученик вскакивал на спину другому и пришпоривал его, как лошадь; малыши крутили волчок; двое бились на деревянных мечах; пятеро или шестеро играли в углу в шарики, а остальные толкались, пинались, разражались хохотом, создавая оглушительный гам.

– Тише, тише! – вскричал дон Мартин. – Сядьте и ведите себя так, как пристало в этой обители знаний. Я отберу у вас волчки, шарики, камешки, мечи и другие предметы, которым здесь не место.

Дети послушались и, прекратив потеху, начали рассаживаться по местам. Самые проворные втиснулись на скамейки, самые напористые устроились на полу, поближе к жаровне, а увальни, которые вместе со всеми принимали участие в забавах, смирились с тем, что им предстоит все утро дрожать от холода.

Алонсо размышлял о том, как лучше извиниться перед Хуаном. Они с Фернандо одинаково докучали ему, но первого он терпеть не мог, второй же ему нравился. Эта разница в отношении была вполне объяснима: Фернандо был начисто лишен благородства, в Хуане же оно присутствовало, судя по словам дона Мартина о том, что мальчик вступается за сирот, или по тому обстоятельству, что, несмотря на побои и издевательства, он отказывался покидать отца.

Убежденный в том, что подлым натурам такое не свойственно, Алонсо много раз пытался завязать дружбу с Хуаном, но, видя его враждебность, в конце концов отказался от этой затеи.

Впрочем, сейчас это не имело значения. Он посмеялся над несчастьем Хуана, и не важно, товарищи они или нет: надо извиниться.

– Те, кто учится основам чтения, начинают день с пения алфавита, – объявил дон Мартин. – Те, кто читает бегло, садятся за дальний стол и читают «Роман о семи римских мудрецах»[17]. После перемены вы расскажете наизусть таблицу умножения на семь, так что я ожидаю от вас усердия и прилежания. Во второй половине дня вы перечислите мне церковные таинства, а еще мы будем изучать Катона и выполнять деление напополам. Быть может, не за горами тот день, когда вы поймете, насколько полезно знать десятичные дроби.

– Учитель, а давайте лучше почитаем о плутишке с Тормеса[18], – предложил рыжий паренек, усыпанный веснушками. – Эта история нам очень нравится, а вы ее уже давно не читали.

– Лучше «Эрнестину», – вмешался другой мальчуган, чье лицо было едва различимо под толстым слоем грязи. – Которая про сеньора с деньгами.

– И что, его зовут Эрнестино? – удивился третий, который, казалось, явился в школу в нижнем белье, настолько прохудилась его одежда.

– Как мужчину могут звать Эрнестиной, лошадиная морда? Его зовут Калисто[19].

– Ну, у него, должно быть, не только деньжата есть, но еще и котелок варит, иначе его назвали бы Катонто[20], – пошутил рыжий и расплылся в улыбке, когда острота вызвала хор смешков.

– Так кто же эта Эрнестина? – переспросил ученик лет восьми.

– Это сходня. Калисто просит свести его с девицей, которой он хочет прочистить дымоход.

– Закончили острословить? – прервал его дон Мартин. – Эта история называется не «Эрнестина», несчастный, а «Селестина». И она сводня, а не сходня. В любом случае хватит болтать. Церковь считает эти книги безнравственными, и в школах они запрещены. Я учу только тому, что благословляет Церковь: христианское учение, Катон, «Семь римских мудрецов», «Песнь о моем Сиде»[21], Песни об аббате доне Хуане или Инфанте доне Педро, «Житие святого Алексия». Ни больше ни меньше.

Пристыженные мальчики умолкли. Сколько раз дон Мартин рассказывал им о проделках Ласарильо с Тормеса или о подвигах Амадиса Галльского, а теперь не желал о них вспоминать. Озадаченные ученики не знали, что на то имелась веская причина. Сочтя подобное чтение непристойным, Тридентский собор объявил рыцарские романы, Диановы книги[22] и «Селестину» «нежелательными» или «сомнительными». Еще хуже пришлось «Амадису Галльскому»[23] и «Ласарильо с Тормеса»: инквизиция внесла их в Индекс запрещенных книг.

Дон Мартин, ярый поборник свободы мысли, пытался расширить кругозор своих учеников, пересказывая им литературные шедевры, ставшие жертвами невежественных поборников нравственности, но эти штудии едва не вышли ему боком. Видимо, кто-то из детей проболтался, и однажды в школу явились инспекторы, чтобы проверить, соответствуют ли его уроки установленным правилам. В школе не нашлось ни одной запрещенной книги, поскольку дон Мартин хранил их в тайнике, зато обнаружилось, что он не использовал книги с изложением христианского учения, изданные Вальядолидским собором. Последний монополизировал печать и продажу учебников благодаря привилегии, предоставленной Филиппом Вторым: деньги от нее должны были идти на достройку собора.

Учителя должны были приобретать эти издания по смехотворной цене – четыре мараведи за экземпляр, – однако большинство уклонялось от покупки оригинала, поскольку мадридские типографии изготавливали подделки и потихоньку продавали их за один мараведи. Дон Мартин получал учебники у своего друга-печатника. Мастер ловко подделывал готические иероглифы, но отсутствие государственной печати, которая ставилась на первом листе, свидетельствовало о нарушении закона.

К счастью, сын одного из инспекторов был учеником дона Мартина, и в обмен на понижение платы за учебу учитель был избавлен от серьезных неприятностей. Использование поддельных учебников каралось лишением должности на три года в первый раз и пожизненным – во второй. Испуганный дон Мартин приобрел законные учебники и с тех пор старался не упоминать на уроках произведения, запрещенные цензурой.

Услышав его горячий панегирик текстам, одобренным моралистами, Алонсо подавил заговорщическую улыбку. Он знал о визите инспекторов и его результатах, но знал и другое: начав обучать детей в соответствии с правилами, дон Мартин втайне продолжал читать запрещенные книги, а заодно одалживал Алонсо – тот зачитывался ими по ночам.

Пока малыши читали вслух буквы алфавита на прибитом к стене плакате, в которые учитель тыкал указкой, он раскладывал свои учебники за дальним столом. Там сидели мальчики, умевшие бегло читать, а вместе с ними Хуан, который не отличал гласных от согласных, однако считал унизительным сидеть среди тех, кто был равен ему по знаниям, а именно малышей. Дон Мартин уступил, хотя и неохотно. Ему претило идти на поводу у мальчишки, но, не придумав, как решить вопрос, он предпочел отсадить Хуана за дальний стол, дабы не ранить его уязвленную гордость и спокойно вести уроки.

– Чего вы, черт возьми, от меня хотите? – Хуан вздрогнул, когда Алонсо коснулся его руки. – Еще раз назовете меня ослом, пожалеете.

– Я хотел извиниться. Мне не следовало смеяться над вашим несчастьем. Я повел себя бесчестно и сожалею об этом.

– Что вы знаете о несчастьях, если всю жизнь живете как у Христа за пазухой? – выпалил Хуан, не в силах сдержать переполнявшую его горечь.

– У каждого алтаря свой крест, Хуан. У всех свои несчастья.

– Да ну? И что же за крест вы несете?

– Вы правы… Пожалуй, мой не слишком тяжел.

– Если вы не чувствуете его тяжести, значит у вас его нет… до поры до времени. Священники говорят, что если у человека нет креста, значит где-то его уже сколачивают, а потому примите совет осла, который, возможно, и не говорит по-латыни, зато кое-что знает о жизни и страданиях: радуйтесь сегодняшнему лету – не ровен час, завтра наступит зима. А теперь займитесь своими благородными науками и оставьте меня в покое. Вы мне надоели.

– А вы мне нет, – признался Алонсо. – Если вам когда-нибудь понадобится друг, я всегда к вашим услугам. Удачи вам.

Он развернулся и пересел на противоположный край стола.

Хуан покосился на него – хмуро и в то же время удивленно. Он изо всех сил старался ненавидеть Алонсо, но у него ничего не получалось. Наоборот. Этот парень нравился Хуану, и ему стоило большого труда отказать Алонсо в дружбе. Хуан хотел пойти навстречу Алонсо, но не мог, что приводило его в замешательство. Лишь немногие обращались с ним по-человечески, и Хуан был тронут тем, что кто-то считал его достойным своей дружбы. Он был бы рад пожать Алонсо руку, принять предложенную дружбу и даже ответить взаимностью, но следовало соблюдать границы. Оборванцы не водились с любимчиками судьбы, и ни взаимное согласие, ни приязнь не могли уничтожить разницу между сословиями.

Себастьян прибыл в контору, когда часы на Сан-Сальвадоре пробили девять. Как и остальные мадридцы, он не придал этому значения, поскольку ни эти часы, ни часы на церкви Буэн-Сусесо – те и другие были первыми в Мадриде – не показывали правильного времени. Одни били десять раз, другие – одиннадцать, а на дворе при этом был полдень. Кроме того, одинокая стрелка указывала лишь часы, пропуская пролегавшие между ними пятьдесят девять минут, что также не способствовало точности; ошибка в часах при отсутствии промежуточных делений неизбежно порождала путаницу.

Поначалу жители Мадрида обрадовались новому способу исчисления времени и перестали наблюдать за перемещением солнца, глядя на часовые стрелки, но, убедившись в их непостоянстве, умерили свои восторги, так что непогрешимое светило вновь оказалось в центре внимания, и те, кто вынужден был следить за течением жизни, сочли часы занятным, но бесполезным изобретением.

Когда заря окрашивала небо, Лоренсо Сантъестебан, помощник Себастьяна, начинал свой трудовой день.

В жизни у него долго были две опоры: счастливый брак и нотариальная контора на улице Сан-Сальвадор. Однако с тех пор, как оспа унесла обожаемую супругу Лоренсо, оставив его сломленным, бездетным и неспособным найти утешение в другой женщине, он жил отшельником, находя отраду лишь в воспоминаниях и работе.

После смерти предыдущего владельца конторы наследники решили ее продать, и Лоренсо боялся, что новый хозяин уволит его и тем лишит единственной оставшейся опоры, но этого не произошло. Поняв, что Лоренсо – отличный сотрудник, Себастьян сохранил за ним место. Благодарный от всего сердца, Лоренсо проникся огромной признательностью, которая вскоре переросла в дружбу.

Каждое утро, приходя в контору, он совершал один и тот же ритуал.

Для начала он зажигал масляную лампу. Каждый из ее десяти рожков заканчивался чашей с маслом, в которой помещался фитиль. Чтобы купить такую лампу, требовался определенный достаток, а потому их можно было встретить только в приличных заведениях. Самые дорогие изготавливались из серебра, в рожки наливали первосортное масло, дававшее при горении меньше дыма, а поверх рожков крепился металлический отражатель, который делал свет ярче. Хотя светильник в конторе был бронзовым и не имел отражателей, Лоренсо покупал лучшее масло, чтобы воздух был прозрачен и свеж.

Затеплив светильник, он выходил на улицу, останавливал первого в этот день водовоза, бравшего воду из фонтана Дианы, который Себастьян предпочитал всем остальным, и наполнял два кувшина из красной ароматной глины, в которых вода становилась особенно вкусной. Затем Лоренсо приобретал душистую воду у торговцев, возивших ее на тачках с единственным колесом спереди, двумя ножками, на которых тачка опиралась во время остановки, и тремя полками, где располагались кувшины с ароматными эссенциями, флакончики, куда их переливали, черпак, чтобы отмерять нужное количество жидкости, и веточки базилика – средство от комаров.

В конторе имелось два толстых глиняных кувшина. Один из них Лоренсо наполнял анисовой водой, а в другом хранился снег, ежедневно закупаемый в лавке на площади Сан-Сальвадор, куда он старался прийти первым: перед дверями заведения задолго до его открытия выстраивалась длинная очередь.

Хотя мадридские холода могли бы выстудить саму преисподнюю, жители обожали прохладительные напитки и мороженое. Снег в Граде исстари использовался для охлаждения продуктов, однако его доставка с горных вершин, равно как и хранение (особенно летом) сильно повышали себестоимость.

Все решилось благодаря Пабло Шарьиесу, каталонскому предпринимателю, которому пришло в голову выкопать подземные колодцы и поставлять снег с Пеньялары[24] во внутренние районы страны. Одержимый своей идеей, он искал подходящее место для ее воплощения и нашел его на отдаленной равнине в конце дороги на Фуэнкарраль, где тень и прохлада помогали поддерживать низкие температуры с января по декабрь.

Так в 1607 году появились «снежные колодцы»: они значительно облегчали добычу снега, что привело к резкому снижению цен, и некогда дорогостоящий товар стал общедоступным.

Все в Граде до безумия обожали мороженое и холодные напитки, и не важно, стоял на дворе февраль или достаточно было вынести мясо на улицу, чтобы получить жаркое. Отныне снег был доступен многим, им пользовались все жители Мадрида, за исключением тех, кто действительно страдал от холода и не понимал, чего ради за него платить.

Из предмета роскоши снег превратился в товар, потребляемый всеми и продаваемый круглый год. Летом работали двенадцать лавок, а с октября по март их число сокращалось до четырех. Лавки располагались на самых оживленных площадях – Сан-Сальвадор, Санто-Доминго, Пуэрта-дель-Соль и Пуэрта-Серрада.

Поместив заполненные кувшины в углубления, устроенные в особой полке, Лоренсо растапливал жаровню, бросал в нее пригоршню оливковых косточек, чтобы избавиться от угольной вони, и зажигал в курильнице мускус для придания воздуху приятного запаха.

Квадратное здание конторы стояло напротив боковой стены церкви Сан-Сальвадор. Рядом со входом располагалось решетчатое окошко с бархатной шторой, под ним стояла подставка для кувшинов. Глинобитные стены были увешаны полотнами на религиозные сюжеты; вдоль одной из них стояли три кресла, обтянутые кордованом и предназначенные для посетителей. В дубовом шкафу с резными дверцами, стоявшем у противоположной от входа стены, хранились нотариальный архив и множество юридических справочников, среди которых выделялось великолепное издание «Зерцала» в переплете из козьей кожи, с золотым тиснением и пергаментными листами, украшенными орнаментом.

Возле шкафа был уголок Себастьяна: кресло, обитое кожей и инкрустированное бронзой, и письменный стол из орехового дерева с ножками в виде когтистых лап, держащих шар. На столе помещались принадлежности, необходимые для каждого нотариуса: жестяной сосуд, наполненный железо-галловыми чернилами, песочница и сургуч. Там же стояла восьмиугольная чернильница из голубого талаверского фаянса, с выемками, где лежали гусиные и куриные перья. В ящике стола хранилось лебединое перышко, лучшее из всех, что можно было найти на рынке: оно стоило так дорого, что Себастьян использовал его только при заверении документов.

Стол Лоренсо стоял в углу конторы. Рядом с ним, на подставке для ног в виде арочного моста, покоились роскошные итальянские счеты из черного дерева и черепахового панциря – подарок покойной супруги. Стараясь проводить в опустевшем доме как можно меньше времени, Лоренсо принес счеты в контору, где любовался ими, не испытывая душевной боли, и, по его словам, «чувствовал, что она все еще жива».

Посреди комнаты стояла медная, внушительных размеров жаровня, снабженная прямоугольным футляром букового дерева с восемью ножками и четырьмя затейливыми ручками. Лоренсо помешивал угли лопаткой, когда дверь вдруг распахнулась и вошел Себастьян.

– Господи помилуй, хозяин! – воскликнул он, вздрогнув. – Я чуть руку не обжег от испуга!

– Простите, Лоренсо. Маргарита испортила мне утро своими обвинениями, которые я предпочту не пересказывать. Случилось ли что-нибудь в мое отсутствие?

– Заходил дон Хуан Торрес, старший альгвасил Палаты алькальдов. Хотел потолковать с вами об одном деле, не знаю, о каком именно, поскольку мне он сообщить отказался.

– Кажется, я понимаю, о чем речь. Прошлой ночью я сопровождал патруль, и нам пришлось прекратить драку, которую его сын затеял в таверне Лопоухого на улице Толедо.

– Предполагаю, он желает подкупить вас, чтобы вы дали показания, благоприятные для мальчика.

– Похоже на то. Не повезло мне иметь под боком чиновников, ведущих учет преступлений! Если бы владелец этой конторы исправно выходил с патрулями, альгвасилы не просили бы меня подменить его, а я не имел бы отношения к этой неразберихе, которая меня не интересует, да и не касается.

– Стоит напомнить им, что патрули сопровождают соответствующие чиновники, а не присяжные нотариусы. Алькальды действуют противозаконно, принуждая вас к этой работе, да и вы нарушаете правила, уступая им.

– И что, по-вашему, я должен сделать? Патруль не может обойтись без того, кто ведет учет преступлений, и, если бы я отказался, они бы затаили против меня злобу. Не стоит превращать друзей во врагов, Лоренсо. Последних и без того хватает, в том числе среди моих коллег.

Мадридом совместно управляли Палата алькальдов Дома и Двора и Городской совет – одна от имени короля, а другой от имени народа. Головы этого двуглавого орла то и дело грызлись между собой и вместо того, чтобы объединить усилия во имя общего блага, обвиняли друг друга в несоблюдении закона, принижали успехи своего противника и превозносили свои собственные.

Ночными патрулями заведовала Палата: ее членам поручалось поддерживать порядок на городских улицах, арестовывать смутьянов и налагать штрафы. Патруль состоял из алькальда, нескольких альгвасилов и чиновника, чье присутствие было чрезвычайно важным для тех, кто совершал хулиганство или беззаконие, поскольку его показания решающим образом влияли на исход дела – все могло закончиться сплетнями, ползущими по городу, или застенком. Чиновнику всячески угождали, чтобы он представил события в более благоприятном для нарушителя свете, и мало кто воздерживался от искушения. Исключение составляли немногие порядочные люди, такие как Себастьян, который питал отвращение к подобным делишкам и не раз отказывался от целого состояния, дабы не позорить свое ремесло.

– Беда в том, что сын дона Рамона Кортеса тоже участвовал в драке, – заметил Себастьян.

– Дона Рамона Кортеса? Рехидора?

– Его самого. Представьте только: старший альгвасил Палаты алькальдов против рехидора Совета. Этого нам не хватало! Власти Града и так грызутся между собой, а тут еще и отпрыск.

– Все знают об отношениях, связывающих вас и дона Рамона со времен вашего пребывания в Тендилье. Если вы окажете услугу его сыну, это будет воспринято как знак дружбы.

– Я и вправду дорожу нашей дружбой, но никаких услуг оказывать не собираюсь. В потасовке погиб человек. Замять такое громкое происшествие сложно.

– Погиб человек? Что произошло?

– Сын Торреса и трое других задир оскорбили некоего кабальеро, и, когда тот попытался защитить свою честь, Торрес-младший обнажил меч и вонзил ему в сердце.

– Но при чем тут сын рехидора?

– Он сидел в харчевне, пил вино и, желая помочь упомянутому кабальеро, ввязался в драку. Но он дрался не слишком рьяно, пытаясь всего лишь разнять противников, и потому ни в чем не виноват. А сыну Торреса предъявят обвинение в убийстве.

– Старший альгвасил придумал, как быть. Если вы напишете, что потасовку затеяли погибший кабальеро и сын рехидора, отпрыск Торреса заявит, что был вынужден защищаться, и в худшем случае ему предъявят обвинение в нарушении общественного порядка со смертельным исходом.

– Если я не стану возражать против этой уловки, сын Кортеса также окажется виновным, чего он не заслуживает. Он пытался навести порядок, а не нарушить.

– Такое преступление карается штрафом, убийство же ведет на эшафот, хозяин. Торреса-младшего казнят.

– При всем моем сочувствии к нему, я не могу ничего изменить. Все присутствующие видели, что именно он начал драку.

– Не важно, кто и что видел, дон Себастьян. Главное – ваше подтверждение того, что вы видели своими глазами.

– Я могу подтвердить лишь то, что видели все в харчевне! И не собираюсь причинять вред невиновному, чтобы скрыть чужой грех.

– Невиновный – сын вашего друга, что вызовет подозрения.

– Да пусть это вызовет хоть дьявола из преисподней! – пробормотал Себастьян. – Я не стану плевать в лицо правосудию.

– Вы рискуете навлечь на себя месть. И не кого-то, а старшего придворного альгвасила!

– Не усугубляйте, Лоренсо. Торрес все исправит в кратчайшие сроки. Подмажет кого следует и добьется помилования.

– А потом отомстит вам. Будьте благоразумны, хозяин! Я не понимаю, что вами движет, поскольку уверен в чистоте вашей крови, но ходят слухи, что вы произошли из новообращенных.

– Сколько можно повторять, что все это глупости, – солгал Себастьян, стараясь оставаться невозмутимым, чтобы легкий румянец на его щеках поскорее исчез.

– Я все понимаю, но сплетни есть сплетни, и Торресу будет несложно разделаться с вами, подав жалобу в Священную канцелярию.

– Господи помилуй! Сначала Маргарита, а теперь вы. Вы сговорились испортить мне день?

– Уж не знаю, что сказала донья Маргарита, но вам лучше бы ладить со старшим альгвасилом, – возразил Лоренсо. – Он может составить против вас клеветническую бумагу, передать ее инквизиции, и пожалуйста: монахи начнут вынюхивать, и ни к чему хорошему это не приведет.

– Священная канцелярия неоднократно меня проверяла, и каждый раз все заканчивалось лишь моей досадой на то, что мою веру подвергают сомнению.

– Эти дознания породили всяческие слухи, но все закончится куда хуже, если за ними последует официальный донос. К тому же его подаст не кто-нибудь, а сам председатель Палаты алькальдов!

– Торрес – плут, недостойный занимаемой им должности, однако вряд ли он способен на такую подлость, Лоренсо. Но если даже способен, у него ничего не получится. Всем известна моя горячая любовь к Христу. А также к свиным шкваркам. И я ни от кого их не скрываю!

– Не стоит выставлять напоказ вашу страсть к торресно. Так ведут себя те, кто прячет навоз и пытается отогнать мух.

– Я вовсе не выставляю ее напоказ, а лишь удовлетворяю ее, с удовольствием поедая шкварки. Неужто любители навоза ведут себя так же?

– Не стоит ни в чем убеждать меня, хозяин. Я всего лишь советую вам соблюдать осторожность.

Тут открылась дверь, и спор прервался: на пороге появился высокий, стройный, элегантно одетый мужчина. На нем была роскошная бархатная куртка с перламутровыми пуговицами, из-под которой выглядывали рукава кожаного хубона, украшенные изысканной серебряной вышивкой, а из прорезей рукавов ниспадал каскад голландских кружевных манжет, расшитых цветами, – подлинное произведение искусства, стоившее непомерно дорого и свидетельствовавшее о высоком положении их владельца. На шее красовалась кружевная фреза, сиявшая белизной благодаря дорогой голубой пудре, привезенной из заморских стран: ею вовсю пользовались состоятельные люди, поскольку она устраняла желтоватый оттенок, наводивший на мысль о постыдном упадке. Широкие панталоны скрадывали чрезмерную худобу ног, обтянутых шерстяными чулками, самыми дорогими из всех, что имелись в продаже: сотканные из тончайшей пряжи, они рвались при малейшей зацепке. Черный бархатный плащ, отделанный нежнейшим белым горностаем, кожаные перчатки, благоухавшие амброй, и широкополая шляпа со сверкающей бриллиантовой брошью довершали образ дворянина, буквально излучающего родовитость.

Неподвижно стоя в дверном проеме и не обращая внимания на сквозняк, выстуживающий нагретое помещение, кабальеро заговорил строго и властно:

– Добрый день. Мне нужен дон Себастьян Кастро.

– Это я. Кому обязан такой честью?

– Мое имя – Пелайо Валькарсель де Лосойя-и-Торрехон.

– Очень приятно, дон Пелайо. Проходите, прошу вас.

Лоренсо, чьи слабые легкие с трудом выносили суровые зимние холода, с облегчением вздохнул, когда высокий гость принял приглашение и затворил за собой дверь.

– Я пришел, чтобы воспользоваться вашими услугами, – сказал дон Пелайо. – Насколько я понимаю, вы занимаетесь нотариальной деятельностью, проявляя необычную для вашей гильдии честность.

– Которой заслуживает мое почтенное, но, к сожалению, поруганное ремесло, – заметил Себастьян, довольный тем, что кто-то наконец-то оценил его профессиональную порядочность. – Разрешите взять вашу верхнюю одежду. Располагайтесь.

Посетитель снял шляпу. Этот мужчина среднего возраста выглядел довольно привлекательным и был ухожен по последней моде: короткие золотистые волосы с завитой и уложенной челкой, крошечная бородка, усы с напомаженными кончиками, загнутыми кверху. Когда он сел и снял перчатки, на его безымянном пальце вспыхнул роскошный сапфир, ослепивший Себастьяна.

– Эта красота завораживает, не так ли? – заметил дон Пелайо, устремив на него взгляд насыщенно-голубых, в тон камню, глаз.

– Пение сирены, – пробормотал пораженный Себастьян, не в силах отвести глаз от перстня. – Никогда не видел ничего подобного.

– И не увидите. Это редчайшая вещь. В мире существует только он и его брат-близнец, которым владею тоже я.

– Хвалю ваш вкус, дон Пелайо. Такую красоту трудно забыть.

– Благодарю. А теперь перейдем к тому, что привело меня к вам. Я хочу составить новое завещание и, следовательно, отменить предыдущее. Его некоторое время назад заверил ваш сотоварищ Фройлан Хиральдо, но я хотел бы обратиться именно к вам. Дона Фройлана и мою семью связывает давнее приятельство, а обстоятельства таковы, что мне лучше обойтись без его участия.

– Боюсь, это будет сложно, сеньор. Мы члены одной гильдии, и вежливость требует сообщить предыдущему нотариусу о новом завещании. Однако не беспокойтесь. Я обязан уведомить его лишь о подписании документа, но не о его содержании.

– Дело чрезвычайно секретное, я не могу позволить себе даже эту мелкую формальность, – возразил дон Пелайо. – Оттого я и хочу обратиться к вам, полностью обойдясь без него. Прошу вас, подумайте хорошенько.

– Та самая честность, которая привела вас ко мне, мешает мне заранее сказать «да». Прежде чем принять окончательное решение, я вынужден подробнее изучить правила. Постараюсь придумать законный способ, чтобы сообщить дону Фройлану об изменении завещания только после вашей кончины, дай вам Бог многих лет жизни. А пока воздержусь от каких-либо обещаний. Как только придумаю, немедленно дам вам знать.

– Вы и представить себе не можете, что значит для меня ваше одолжение, дон Себастьян.

– Если все законно, можете на меня рассчитывать. Однако продолжим. Найдутся ли у вас трое свидетелей, необходимых по закону?

– У меня их двое. Мой лакей и начальник конюшни. Очень надеюсь, что ваш помощник согласится быть третьим.

Лоренсо в изумлении поднял глаза от пергамента, над которым работал.

– Завещатели обычно приводят собственных свидетелей, дон Пелайо, – возразил Себастьян, удивленный не меньше своего помощника.

– Я прошу об этой милости по тем же причинам, которые вынуждают меня отказаться от услуг дона Фройлана. Только пара домашних слуг пользуются моим полным доверием. Всему виной печальное прошлое, но что есть, то есть. Есть два порядочных аристократа, старые боевые товарищи, а ныне добрые друзья, однако мне неловко рассказывать им о своих невзгодах. Мне будет стыдно перед ними.

– Если мой помощник согласен, я не стану препятствовать, – заверил Себастьян и повернул голову. – Что скажете, Лоренсо?

– Я весь к вашим услугам, дон Пелайо.

– От всего сердца благодарю.

– Тогда продолжим, – предложил Себастьян. – Я вас слушаю.

– Я – наследник майората Валькарселей Лосойя-и-Торрехон, – начал дон Пелайо. – Женился на Франсиске Кабрера де Монтилья, владелице колоссального состояния, и у нас родился законный сын Энрике Валькарсель, которому скоро исполнится восемнадцать весен.

– Законный сын? – нахмурился Себастьян. – Быть может, у вас есть и другие дети, рожденные вне брака? Извините за вопрос, но это важно, если мы говорим о наследстве.

– Разумеется, бакалавр. Это источник моих тревог и причина, вынуждающая меня изменить завещание.

– Что вы имеете в виду?

– Не «что», а «кого»: Мигеля, мальчика, который живет в нашем доме. Я привез его из Валенсии младенцем, его мать скончалась, и он остался без опеки. Я выдал его за своего племянника, сына сестры, но он… он не…

– Он вам не племянник.

– Да, бакалавр, все верно, – покраснев, признался дон Пелайо. – Четырнадцать лет назад я гостил в Валенсии, там действительно жила моя сестра с семьей. Затем разразилась ужасная эпидемия чумы, которая выкосила всех моих родных, и только мне удалось победить скверну благодаря заботам одной сестры милосердия. Она врачевала мое тело, покрытое бубонами, а заодно и душу, разбитую кончиной дорогих мне людей.

– Мне очень жаль, – пробормотал Себастьян, вспоминая свою собственную трагедию в Тендилье. – Нет худшего несчастья, чем потерять близких.

– Вы правы. Боль не утихает.

– Что произошло дальше?

– Неизбежное. Мы с сестрой милосердия влюбились друг в друга и, когда я выздоровел, предались страсти, плодом которой стал Мигель. Кто знает, что было бы с моим браком, если бы она пережила роды? Но этого не случилось: она меня покинула. Вне себя от горя, я забрал ребенка и вернулся в Мадрид.

– Печальная история.

– Весьма печальная. К тому же моя семья терпеть не может Мигеля. Жена догадывается об узах, соединяющих нас, и испытывает к нему сильнейшую неприязнь. Энрике тоже его ненавидит; он не подозревает о том, что мы – вовсе не дядя и племянник, и моя привязанность к мальчику порождает в нем ревность. По его мнению, я люблю Мигеля больше, чем его.

– Обычное заблуждение, свойственное юности, вам не стоит волноваться. Подросткам чуждо здравомыслие, дон Пелайо. Мир кажется им черным или белым. Золотой середины нет. К счастью, зрелость неизменно подпиливает острые грани юности. Годы закалят Энрике, он забудет ребяческие обиды и даже, возможно, посмеется над ними.

– Очень сомневаюсь. По правде сказать, его ревность небезосновательна. Я его обожаю, но к Мигелю привязан сильнее. Энрике распущен, ленив и безответствен. А Мигель – сама доброта, хотя бедняге так достается, что я давно уже не слышу ни его смеха, ни беззаботной болтовни. Враждебность жены и сына уничтожила его природную жизнерадостность, и теперь он чаще всего молчит. Он редко покидает свои покои и ни с кем не общается из страха, который ему внушают Франсиска и Энрике. Вместо того чтобы сжалиться над сиротой, они не упускают случая помучить его и, если я умру, наверняка лишат Мигеля средств к существованию и даже крыши над головой. Уверенность в этом вынуждает меня изменить завещание и обеспечить Мигелю будущее, которого он достоин по праву рождения.

– Полагаю, в предыдущем документе вы указали Энрике единственным наследником. Правильно ли я понимаю, что вы собираетесь изменить этот пункт так, чтобы наследство было разделено между ним и Мигелем?

– Даже если бы я хотел, это невозможно. Брачное соглашение не позволяет мне так поступить. Подписывая его, мы с Франсиской условились назначить наследником нашего первенца мужского пола, зачатого в священном браке. И этот наследник – Энрике.

– Ничего необычного здесь нет. Все дворяне при заключении брачного союза включают в соглашения этот пункт. Это поистине бесценное правило, никакая лазейка в законодательстве не позволяет его нарушить.

– Я не намерен нарушать правило, бакалавр. Я готов подчиниться ему и сделать Энрике наследником. Но мне надо обеспечить и Мигеля, хотя до сих пор неясно, к какому будущему он стремится. Его замкнутость не позволяет мне подступиться к нему с вопросами. Не знаю, о чем он мечтает – об университете, о военной службе, о церковной жизни… Да это и не важно. Чего бы он ни пожелал, я позабочусь о том, чтобы его мечты сбылись, и если Бог не даст мне обеспечить его при жизни, я сделаю это после своей смерти.

– Вы обеспечите его как племянника или хотите признать свое отцовство?

– Думаю, лучше, если он будет племянником.

– Не советую. Энрике имеет право оспорить завещание, сославшись на нарушение закона, и оставить в силе прежнее. Зато признание отцовства предоставило бы Мигелю такие же законные права и защитило бы его от судебных уловок.

– Признание отцовства не спасет его, бакалавр. Он сделается бастардом.

– А также получит долю в наследстве и право требовать до одной пятой части вашего имущества, в отличие от племянника. Если же вы оставите ему сумму, меньшую, чем пятая часть всего состояния, то не дадите оспорить завещание, что в противном случае весьма вероятно.

– С этим трудностей не будет, Мигелю достанется не больше того, о чем вы говорите. Однако признание отцовства означает признание в измене.

– Многие мужчины заводят потомство вне брака, дон Пелайо. Церковь осуждает подобные связи, однако общество смотрит на них благосклонно. Многие знатные бастарды получили отличное образование, титул и доброе имя. Взять, к примеру, дона Хуана Австрийского. Он был незаконнорожденным сыном императора Карла, но это не помешало ему сделать блестящую карьеру. Он стал невероятно могущественным, и его брат Филипп Второй даже испугался, что Хуан отнимет у него трон.

– Людские толки не страшат меня, бакалавр. Иное дело – моя супруга, чей суд будет беспощадным.

– Полагаю, донья Франсиска хорошо представляет, как все обстоит в действительности, а мужское прелюбодеяние – неотъемлемая часть этой действительности. Впрочем, как и женское, хотя женщин общество склонно осуждать и даже наказывать. Вот они, преимущества потомков Адама, сеньор.

– Блаженны мы, – согласился дон Пелайо, впервые улыбнувшись. – Не хотелось бы мне родиться от его ребра.

– И мне тоже, – усмехнулся Себастьян. – Итак, я перечислил все возможности, выбор за вами. Оставаясь племянником, Мигель рискует не увидеть ни одного мараведи. А будучи бастардом, он станет полноправным наследником с неотчуждаемыми правами.

– Все настолько очевидно, что мне нечего возразить. Так и порешим. Если, признав отцовство, я избегу подводных камней, действуйте.

– Вы избежите многих неприятностей, – в частности, ваша последняя воля не увязнет в бесконечных судебных дрязгах. А теперь скажите: что вы завещаете Мигелю? Вы имеете право выделить ему только то имущество, которые не входит в майорат.

– Я завещаю ему Пинеда-дель-Кампильо, поместье в Ла-Манче стоимостью два миллиона серебряных реалов. А также долговое обязательство, оценивающееся в двадцать тысяч реалов, и пожизненную годовую ренту в размере четырехсот реалов. Я располагаю доказательством прав на одно, другое и третье.

– Вы принесли документы, подтверждающие ваши права?

– Вот они, – ответил дон Пелайо, протягивая папку с бумагами.

– Вы уверены, что все это не превышает пятой доли вашего состояния? – спросил Себастьян, просматривая бумаги: сумма показалась ему огромной.

– Мое состояние очень велико, бакалавр. Доля Мигеля – сущий пустяк по сравнению с тем, что получит Энрике. И все-таки я боюсь, что они с матерью не одобрят моего решения. Майорат Валькарсель приносит неизмеримо больше дохода, чем Пинеда-дель-Кампильо, но они не пожелают терять последнего: это самое процветающее из моих поместий.

– Трудно потерять то, чем не владеешь, между тем ни один из них не владеет Пинеда-дель-Кампильо. Оно принадлежит вашей милости, что дает вам право определять его судьбу. Следовательно, донье Франсиске и Энрике придется смириться с вашим решением.

– Это исключено. Если они не найдут способ нарушить права Мигеля, то попытаются обойти завещание, которое объявляет о них.

– Обойти завещание невозможно, сеньор. Его открывают, читают и, в случае несогласия, оспаривают. Но если вы признаете отцовство и ограничитесь установленной по закону долей, их замысел потерпит неудачу.

– Меня беспокоит не то, что они оспорят завещание после моей смерти, а то, что они обнаружат его раньше и попытаются уничтожить. Вот почему я принимаю все эти меры предосторожности. Прошу вас делать все в тайне. И не только ради моей последней воли; я должен заботиться о Мигеле. Я явился сюда с намерением помочь племяннику и, сознавая, какие опасности оно таит, потребовал ничего не сообщать дону Фройлану и даже попросил вашего помощника Лоренсо быть третьим свидетелем. Но стоит мне признать себя отцом, как угроза многократно возрастет. Франсиска и Энрике измываются над ним, считая его сыном моей сестры; только представьте, как они ожесточатся, узнав, что он – кровь от моей крови и плод супружеской неверности и что я, в довершение прочего, собираюсь обеспечить его после смерти.

– Рано или поздно они узнают, и Мигелю придется иметь с ними дело. Пусть это случится сейчас, пока вы живы, ваша милость.

– Пока я дышу, Мигель лишен защиты и средств к существованию, мне сложно заботиться о его благополучии, ибо я постоянно разъезжаю по своим отдаленным владениям. В то же время, если все сложится успешно, Всевышний воздаст ему по заслугам, и после моей смерти он станет владельцем немалого состояния, что придаст ему уверенности в себе, которой сейчас нет.

– Тогда не переживайте. Подлинное происхождение мальчика станет известно, лишь когда вы скончаетесь и завещание будет оглашено, но не раньше, ведь суть нашего ремесла заключается в том, чтобы сохранять профессиональную тайну, и эту обязанность возьмут на себя Лоренсо и ваш покорный слуга. Поскольку двое других свидетелей пользуются вашим неограниченным доверием, они, вероятно, столь же надежны. Если ваша милость не пожелает известить третьих лиц, новое завещание останется в полной тайне.

– В этом-то и сложность, бакалавр. Может быть, я сам в конечном счете развяжу язык, потому что стоящий передо мной выбор не дает мне покоя. Ненавижу ложь и интриги. При этом я годами обманывал своих близких, а теперь намереваюсь делать это и после смерти. Это бремя тяготит мою душу, и я могу не выдержать. Я жажду быть откровенным с женой и сыном, чем дальше, тем больше. Если бы я добился от них обоих снисхождения и обещания передать Мигелю оставленное ему наследство, то умер бы спокойно.

– Если вы хотите быть откровенным – будьте, дон Пелайо. Правда причиняет боль; ложь разрушительна.

– Иногда правда тоже разрушительна, моя же разрушит хрупкое согласие, царящее в нашей семье. Я не знаю, что возобладает в конце концов: страх признаться во всем или желание быть искренним. А пока я молчу, как последний трус. Можете представить, какой жалкий способ я придумал, чтобы попросить прощения у Энрике?

– Просить прощения – смелый, а не жалкий поступок.

– Верно, смелость похвальна, но я попытаюсь заслужить прощения, подарив ему сапфир, двойник моего собственного, – возразил дон Пелайо, поднимая руку и показывая перстень.

– Вот почему вы сказали, что существуют два одинаковых камня и вы владеете обоими, – заключил Себастьян, который зачарованно всматривался в сияющий голубой самоцвет.

– Именно. Как я уже говорил, Энрике скоро исполнится восемнадцать, и все его мысли заняты предстоящим торжеством. Я преподнесу ему перстень в конце праздника. Этот камень, в точности такой же, как мой, послужит доказательством того, что я считаю его достойным наследником. Теперь вы видите, что я вовсе не обладаю храбростью, которую вы мне приписываете. Вместо того чтобы просить прощения на словах, я совершаю обходной маневр, который облегчает мою совесть, не давая заглянуть в ее глубины.

– Многие предпочли бы словам этот бесценный подарок, пусть и приправленный лицемерием, – пошутил Себастьян, пристально глядя на камень. – По моему скромному мнению, он символизирует благороднейшее чувство: доверие, которое отец оказывает сыну, делая его наследником титула.

– Хотелось бы, чтобы Энрике думал так же, – вздохнул дон Пелайо.

– Так и будет. Однако продолжим. Назначите ли вы душеприказчика, ответственного за исполнение завещания?

– Я обращусь с этой просьбой к наставнику Мигеля, дону Кристобалю Эченике де Мендисабалю. Ему не удалось преодолеть замкнутость мальчика, тем не менее он – человек чести и будет соблюдать его интересы. Я также поручу ему опеку над Мигелем. В предыдущем завещании я доверил ее Франсиске и до сих пор не понимаю, что за бес вынудил меня пойти на подобное безрассудство.

– Согласится ли дон Кристобаль стать вашим душеприказчиком? Ваша последняя воля вызовет переполох и потребует немалых усилий.

– В награду за труды я оставлю ему тысячу дукатов.

– Хорошо, – сказал Себастьян, готовясь записывать под диктовку.

– Семья должна выплатить жалованье, причитающееся моим слугам, и обеспечить их траурным платьем, – продолжал дон Пелайо. – Энрике станет вместо меня фамильяром Священной канцелярии, а также членом братства Святого Петра Мученика. Чтобы доминиканцы одобрили это положение, я договорился с ними о щедрых пожертвованиях Аточскому монастырю, монастырю Санто-Доминго-эль-Реаль, коллегии святого Фомы и упомянутому братству Святого Петра Мученика. Кроме того, Энрике будет ежемесячно выплачивать инквизиции суммы, которые я вносил в течение многих лет.

– Есть ли указания относительно места вашего захоронения?

– Я хочу, чтобы меня похоронили по францисканскому обычаю в церкви тринитариев, рядом с моими родителями, в семейном приделе. Похороны, отпевание и девятины следует провести без всякой пышности. Поскольку я фамильяр Священной канцелярии, в день моей смерти должны быть отслужены заупокойные мессы в монастыре Богоматери Аточской, Санто-Доминго-эль-Реаль и церкви святого Фомы, а также в церквях Сан-Франсиско, Сан-Хинес, Сан-Андрес и Сан-Фелипе. По случаю первой годовщины моей смерти в упомянутых храмах пройдет панихида в память о моих предках. Майорат покроет все расходы на требы и пожертвования.

– Желаете ли вы назначить выплаты своим рабам? – спросил Себастьян после молчания, которое продолжалось, пока он записывал указания.

– Я распоряжаюсь об освобождении двух рабов, упомянутых и в предыдущем завещании: слуги по имени Хоселильо и Каталины, его матери. Рабыня принадлежит одному мне, хотя бы здесь я не нуждаюсь в согласии жены. Ее сын родился после заключения нашего брака и является общим достоянием. Я подпишу указ об освобождении, который будет соответствовать моей доле имущества, и велю Франсиске сделать то же. Один лишь Хоселильо умеет рассмешить Мигеля, за что я ему благодарен.

– Что-нибудь еще?

– Ничего.

– Значит, мы закончили. Как только документ будет составлен, я приглашу вас, и мы все оформим. Вас должны будут сопровождать свидетели. Затем я подготовлю копию и отправлю ее вам. Чтобы избежать вмешательства третьих лиц, я позабочусь о том, чтобы ее передали вам в руки.

– Вы исполните мою просьбу: не сообщать о наших делах дону Фройлану?

– Конечно. Я найду какой-нибудь выход и дам вам знать.

– Итак, я жду новостей. Да вознаградит вас Бог за потраченное время и внимание, бакалавр.

– Да благословит и вас также.

Когда дон Пелайо ушел, в душу Себастьяна закралось нехорошее предчувствие. Завещание выглядело так же, как многие другие, однако он догадывался, что это нечто иное, совсем иное.

Энрике Валькарсель де Лосойя-и-Кабрера де Монтилья был не просто «распущенным, ленивым и безответственным», как описывал его дон Пелайо. Он был своенравным, подлым и порочным, хотя это никому бы не пришло в голову: глядя на его ангельскую внешность, сложно было догадаться, какая тьма окутывает его душу.

Без малого восемнадцати лет от роду, он был сложен пропорционально и гармонично: стройный, не слишком высокий и не слишком низкий. Белокурый, с прямым носом, мощной челюстью, выступающими скулами и ярко-голубыми глазами – его привлекательность порождала немало томных вздохов.

Только рот наводил на мысль о коварстве. Несмотря на частично скрывавшие его элегантные усики, губы были тонкими, едва видными. Обычно они представляли собой узкую полоску, если же он их сжимал, то исчезали вовсе, и, хотя великолепные зубы делали улыбку весьма обаятельной, ему не удавалось скрыть природную жестокую гримасу.

Наследник огромного состояния, он жил безбедно и занимался тем же, чем занимается всякий молодой человек со сравнимым достатком: лодырничал, проматывал деньги, резвился напропалую. По крайней мере, так он выглядел в глазах общества, но кое-чего общество не знало: получая удовольствие от чужих страданий, он избивал, пытал и даже убивал.

У себя дома он истязал челядь. В присутствии наемных слуг, имевших право на него жаловаться, он подавлял свои низменные инстинкты и ограничивался тем, что обижал и унижал их. Зато рабы никаких прав не имели, и он отводил на них душу: жестоко избивал мужчин, зверски насиловал женщин и сулил тем и другим медленную и мучительную смерть, если они его выдадут.

Поскольку жертвы вынужденно молчали, а дон Пелайо надолго отлучался из дома, последний пребывал в неведении и не мог себе представить, что передаст титул Валькарселей поистине дьявольскому отродью.

Покидая дом, юноша пускался во все тяжкие. Особенно лютовал он в темное время суток, предаваясь порочным страстям под покровом мрака с особенной разнузданностью. Когда солнце оказывалось за горизонтом, а мадридцы в кроватях, он отправлялся на охоту за «грязным мясом», как он любил называть своих жертв, печальную братию обездоленных, которых он забивал до смерти, а случалось, предавал огню, и уличных проституток: после жестокого изнасилования они испускали дух в каком-нибудь безымянном уголке.

Но больше всего он ненавидел Мигеля Валькарселя, привезенного из Валенсии кузена, которого винил в семейном разладе. С самого начала дон Пелайо часто сравнивал их друг с другом, что всегда заканчивалось похвалами племяннику и насмешками в адрес сына. В пылу одной из бесчисленных размолвок дон Пелайо даже заявил, что Мигель с честью продолжит их род, не то что Энрике, и, если бы существовали законные средства, он без колебаний назначил бы его своим преемником. Энрике готов был в тот же миг перерезать папаше горло, но, посчитав излишним добавлять отцеубийство ко множеству своих прегрешений, хлопнул дверью и ушел, полный решимости поклясться на крови – разумеется, чужой. Затем он отправился в район Лавапьес и разыскал мальчонку, похожего на Мигеля. Поймав его во дворе одной из корралей[25], которыми изобиловал этот квартал, он посулил ему деньги, если тот проведет его в уединенное место за пределами города. Выпуская бедному ребенку кишки, он кричал, что, получив наследство, вышвырнет проклятого самозванца из своего дома и из своей жизни.

Совершаемые им злодеяния не омрачали его духа и не вызывали у него раскаяния. Скорее наоборот. Совершив одно, он с наслаждением предвкушал следующее. Именно этим он и занимался серым ноябрьским утром, когда, прихлебывая из кружки горячий шоколад, глазел в окно. В своей рассеянности он даже не заметил, как в комнату вошла супруга дона Пелайо и его мать, донья Франсиска Кабрера де Монтилья.

Вышитый жемчугом темно-зеленый бархат, белоснежные кружева, баснословно дорогие украшения – на донье Франсиске было все, что только может быть на женщине. Ее наряд, скромный, изящный и роскошный, был безупречным. Он выгодно подчеркнул бы черты любой хоть сколько-нибудь привлекательной особы, но, поскольку во внешности этой дамы нельзя было найти ни малейших следов красоты, ни дорогие ткани, ни бесценные украшения не шли ей на пользу.

Из своих редких темных кудрей она ежеутренне требовала изобразить некое подобие «густого пшеничного поля под солнцем», что превосходило умение обычной парикмахерши и граничило с мастерством фокусника. Нужная густота волос достигалась путем вплетения в них прядей, срезанных у покойниц, причем в таком количестве, что, по сути, голова у хозяйки была скорее мертвой, нежели живой. Пшеничный оттенок достигался путем добавления отбеливателя в средство для мытья, однако золотистого сияния добиться не удавалось, и вместо него волосы приобретали унылую морковную рыжину.

Закрепив шелковыми лентами четыре родных локона и четыреста взятых у мертвецов, парикмахерша-волшебница оставляла на свободе три пряди: одну закручивала на лбу, а двумя другими прикрывала уши. Затем она собирала передние локоны, составляла из них кок и прикрепляла его к проволочной основе, удерживавшей его в вертикальном положении. Далее из задних локонов делался шиньон в виде улитки, убиравшийся в кружевную поднизь, к которой крепились броши и цепочки. Наконец, сооружение покрывалось золотыми или серебряными цветами, посыпалось сверкающей пудрой и сбрызгивалось розовой водой.

Все это слабо напоминало «густое пшеничное поле под солнцем», но, по крайней мере, могло называться изысканной прической. Правда, ее цвет сбивал с толку, а обилие «мертвецких» прядей навевало некоторую тревогу, но остальное беспокоило еще сильнее, а потому все эти мелочи не вызывали ни сожалений, ни жалоб.

Из-под сомнительной волосяной башни выглядывали маленькие, карие, косоватые глазки, которые донья Франсиска приказывала нещадно подводить. Брови обильно чернили, нанося на них сурьму, но этот траурный цвет плохо сочетался с оранжевым сиянием волос. Веки покрывал толстый слой зеленой краски, которая ей откровенно не шла, что, впрочем, не имело значения, поскольку травянистые тона были в моде, а она пристально следила за последними веяниями.

Огромный орлиный клюв не доставлял ей беспокойства. В отличие от других дам, она не мечтала о точеном носике, вздернутом или плоском, поскольку первый, по общепринятому мнению, указывал на венерические заболевания, а второй напоминал следы увечий, наносимых ворам, которым за их преступления отрезали носы. Кроме того, эта выдающаяся особенность позволяла обходиться без неприглядных гитарных струн, при помощи которых очки обычно крепились к ушам: стоило водрузить их на переносицу, и они садились на горбинку как влитые, а когда она склоняла голову, не двигались с места. Впрочем, она могла бы обойтись и без них, поскольку они служили не более чем украшением: она видела одинаково, где бы ни находились очки – на носу или в шкатулке. Но очки придавали элегантный вид, и многие знатные люди охотно их носили.

Если нос вполне устраивал ее, то рот удручал. В то время ценились крошечные рты в форме сердечка, и она пыталась заполучить что-то в этом роде, складывая сочные губы в куриную гузку. Это не уменьшало их размеров и к тому же мешало нормально говорить, однако имелись и плюсы: крупный рот прикрывал гнилые зубы, редкие и желтоватые, которые не вписывались ни в один канон красоты, что бы ни служило его прообразом: клюв щегла или драконья пасть.

Вся плоть, которой наградила ее природа, сосредоточилась в губах и носу, а вот тело выглядело на редкость тщедушным. Весьма этим опечаленная, она пыталась скрыть рахитичный силуэт при помощи юбок с такими широкими фижмами, что они застревали в дверях, а заодно набирала вес, уминая сладости. К сожалению, обе уловки не принесли ожидаемого результата. В своих задорных баскиньях она напоминала неуклюжий бочонок, разгуливающий сам по себе, а сладкие кушанья, так и не округлив талию, лишили ее зубов.

Руки ей тоже не нравились, и не без причин. Костлявые, жилистые, безжизненного пергаментно-желтого цвета, они безмерно ее раздражали, и она старательно прятала их под чрезмерно пышными кружевными манжетами. Ложась спать, она смазывала кисти миндальным маслом и надевала на ночь перчатки. Но это не помогало, и каждое утро она неизменно испытывала разочарование, обнаруживая, что уродливые клешни по-прежнему являют собой полную противоположность хрупким, изящным пальчикам, предмету ее вожделения.

Короче говоря, донья Франсиска представляла собой сплошную нелепость. Все это понимали, и она тоже. Все делали вид, что этого не замечают, – и она тоже.

Но ее досадное стремление игнорировать очевидное уравновешивалось двумя важными качествами: состоянием, весьма округлым, в отличие от ее форм, и острым умом.

Учитывая, что деньги красят дурнушку, стоило предположить, что именно богатство, а вовсе не ум доньи Франсиски побуждали бесчисленных кабальеро делать ей предложение. Она же отдала предпочтение единственному, кто на нее не претендовал: дону Пелайо.

Представители знатных родов часто заключали браки по расчету, и этот не был исключением. Кабрера де Монтилья породнились с прославленным семейством Валькарселей, а последнее, будучи обладателями звучного имени и скромного состояния, поправили свои финансы благодаря приобретенным в результате брака обширным владениям.

Дон Пелайо честно пытался полюбить донью Франсиску, но это требовало сильной любви, а не любви через силу, и у него ничего не вышло. И не потому, что дама была неприглядной, – хотя дело обстояло именно так, – а потому, что ее извращенный, надменный, эгоистичный и капризный нрав делал его труд бессмысленным.

Донья Франсиска, напротив, поначалу боготворила дона Пелайо. Безответное чувство переродилось в досаду, а затем и в смертельную ненависть, когда он привез из Валенсии омерзительного Мигеля. Она догадывалась, что ненавистный мальчишка – плод прелюбодеяния, но решила не давать волю унизительным подозрениям. Если ее опасения подтвердятся, она с головой уйдет в печаль, а ей больше не хотелось лить слезы по тому, кто их не заслуживал.

Расстроенная супруга нашла утешение в материнстве и с головой ушла в воспитание Энрике. Безоговорочно преданная своему детенышу, она, подобно львице, нападала на всякого, кто причинял ему страдания, и, отбросив благочестивые предрассудки, вцеплялась когтями и клыками. Поскольку, по ее мнению, дон Пелайо постоянно очернял ее любимца, а Мигель стал причиной внутрисемейной вражды, она ежедневно показывала львиные клыки им обоим. В этом сомнительном предприятии принимал участие и Энрике, также погрязший в ревности и злобе. Мать и сын плели против дяди и племянника бесконечные интриги, которые зачастую не только делали невыносимой обстановку в доме, но и приносили вред ни в чем не повинным людям.

– Доброе утро, сокровище мое, – произнесла донья Франсиска и, поцеловав Энрике в лоб, уселась в кресло перед камином. – Мы должны поговорить о том, как пройдет твой день рождения.

– Как раз этим я и занимаюсь, – отозвался тот, торопливо допивая шоколад. – С раннего утра пытаюсь объяснить слугам, что и как следует делать, но все бесполезно. Эти болваны только и знают, что сплетничать и лентяйничать.

– Не переживай. Я прикажу выпороть какого-нибудь раба на глазах у остальных и предупрежу, что, если они не одумаются, наказание повторится.

– С языка сняли. Я как раз собирался предложить вам заняться Хоселильо. Раз мы не можем снять шкуру с Мигеля, отделаем его черномазого дружка.

– Хоселильо будет наказан, – заключила донья Франсиска, обнажая зубы в зверином оскале. – Прикажу как следует его выпороть, а затем облить кипящим жиром. Когда к обожженной коже поднесут зажженные свечи, он испытает невыразимые страдания.

– Мигель получит свое, – мечтательно добавил Энрике.

– Уж я об этом позабочусь. Пусть помнит, что рабы нужны для работы, а не для приятельства с хозяевами: эта дружба и привела пакостника к истязанию. Так мы проучим слуг, а заодно помучаем Мигеля.

– Но желание приструнить прислугу и поставить на место Мигеля не оправдывают поливание раба кипящим жиром. Такое суровое наказание требует веских оснований.

– Рабы принадлежат хозяину, и тот обращается с ними по своему усмотрению. Мне не нужны поводы для битья, обливания жиром и даже казни принадлежащих мне слуг.

– Спросите маркизов де Каньете. Они отколошматили какого-то слугу, и вскоре к ним нагрянули альгвасилы.

– Ты путаешь понятия, дружок. Они вздули наемного работника, и, каким бы гадким он ни был, у него имеются определенные права. А у рабов их нет вовсе. Не задумывался ли ты о значениях буквы «es» и гвоздя в форме буквы «i», которые выжигают у них на щеке? «Sine iure», что на латыни означает «без прав». Отсюда и наше христианское слово «esclavo»[26], раб.

– Я владею и латынью, и кастильским, матушка, – пробормотал раздосадованный Энрике. – Мне не нужен перевод, как и твои доморощенные этимологические штудии.

– Как я счастлива, сынок. Твой развитой ум позволяет вести с тобой ученые беседы. К сожалению, вне нашего круга их можно услышать весьма редко.

– Зря вы углубляетесь в эти дебри. Вам, потомкам Евы, недостает остроты ума, ваш удел – заурядность. Недаром древние называли женский пол sexus imbecilitas[27].

– Благодаря этому заурядному уму ты появился на свет, обалдуй, – сердито возразила донья Франсиска. – И я требую от тебя уважения.

– Требуйте его от классиков, которых вы усердно цитируете, – усмехнулся Энрике. – Это они так отзываются о женщинах. Обратите внимание, что упомянутое рабское клеймо великолепно подходит и вам, женщинам. Те же «es» и «i», соответствующие «sine iure», могут относиться и к sexus imbecilitas. Следовало бы пометить этими инициалами каждую женскую щеку, чтобы вы помнили о своей недальновидности.

– Прекрасно, – пробормотала донья Франсиска и встала. – Итак, я ухожу. Живи и дальше на вершинах мудрости, а я по своей недалекости делаю вывод, что тебе не нужен праздник, которым ты докучал мне несколько недель.

– Не сердитесь, матушка, я просто пошутил, – примирительно произнес Энрике, сдерживая смех. – Вы знаете, как высоко я ценю ваши советы.

– В таком случае прислушайся еще к одному, – сказала донья Франсиска и снова села.

– Что вы имеете в виду?

– Солдата с искалеченной рукой, который всюду тебя сопровождает. Того, что вечно закутан в вонючий плащ, облепленный волосами.

– Маркеса?

– Его самого. Ты зачем-то позвал этого Маркеса на свой праздник, что мне кажется совершенно неуместным. Его нелепый облик и дерзкие манеры не соответствуют торжественному событию.

Энрике посмотрел на мать озадаченно и в то же время возмущенно. С Маркесом он познакомился несколькими месяцами ранее в борделе на улице Аве-Мария. После ночи, полной возлияний в обществе жриц любви, они хорошенько выспались на площади Лавапьес, прислонившись спиной к фонтану, и закончили оргию, как следует подкрепившись жареными пирожками в одной из самых известных забегаловок квартала.

Это так понравилось обоим, что они повторяли свои вылазки раз за разом, пока между ними не завязалась дружба, отмеченная безмятежными днями и кровавыми ночами; охочие до чужой крови, они частенько возвращались домой, запятнанные смертью то забияки, который сам полез на рожон, то воришки, который, пытаясь стащить у них кошелек, в итоге пропал сам, то какой-нибудь проститутки или нищенки, которую они насиловали и убивали, срезая под конец прядь волос и разыгрывая ее между собой. Если выигрывал Маркес, он прикреплял прядь к лацкану своего плаща. Если же побеждал Энрике, он прятал добычу: сержант Сальседо, их товарищ по забавам, рассказал ему о происхождении коллекции Маркеса, и юный ученик Люцифера мечтал его превзойти.

– Это чучело испортит вечер, – заявила донья Франсиска. – Прошу тебя, отзови приглашение.

– Это будет неучтиво. Маркес – мой друг.

– Мы должны подыскать тебе жену, и этот прием – отличная возможность выбрать достойную невесту. Явится вся мадридская знать, и будет неловко, если тебя увидят рядом с оборванцем, увешанным волосами, чье происхождение только Богу известно.

– Я не позволю вам поносить Маркеса. Храбрецы, подобные ему, рискуют жизнью на поле боя, и благодаря их подвигам ваша милость наслаждается мирной жизнью.

– Моя мирная жизнь омрачается, стоит мне представить тебя в обществе этого шута. Сделай одолжение, выполни мою просьбу.

– Мне очень жаль, но я даже не подумаю.

– Неужто ты упустишь возможность породниться с аристократией из ребяческой гордости? Ни одна знатная дама не приблизится к тебе, если рядом будет вертеться этот презренный подхалим.

– Мне не нужно, чтобы ко мне приближалась какая-то дама: к той, которая покажется мне достойной, я приближусь сам.

– К даме, которая покажется тебе достойной? – удивилась донья Франсиска. – Боже правый! Такого я не ожидала! Кто же это?

– Исабель Саласар-и-Эрнандес де Сомоса Агуадо де Аларкон, – заносчиво объявил Энрике.

– Дочь герцогов Вильясолано? – воскликнула донья Франсиска с язвительной гримасой. – Что ж, у тебя отличный вкус! Прямо как у Бельтрана Сото де Армендия… ее суженого. Желаю удачи, дорогой! Верный и очень практичный выбор.

– Впереди у меня много препятствий, но я их преодолею.

– Где же это произойдет? В настоящей жизни или в твоих мечтах?

– Вы что, издеваетесь надо мной?

– Наоборот, это ты надо мной издеваешься. Исабель Саласар – не только красавица, но и единственная дочь кастильского гранда, наследница состояния, затмевающего сокровища Алькасара. Повторяю, у тебя отменный вкус. Однако девица уже много лет помолвлена с первенцем близкого друга своего отца, тоже влиятельного аристократа, которого не следует оскорблять. Это препятствие кажется мне непреодолимым.

– Я привык добиваться своих целей, матушка. Сейчас моя цель – жениться на Исабель Саласар, и я добьюсь ее, независимо от того, с кем она обручена, с Армендия или королем Испании.

– А что думает об этом предмет твоих вожделений? Она отвечает тебе взаимностью?

– Я давно к ней присматриваюсь. Непростое положение, в котором она оказалась, вынуждает ее быть неприступной, но она явно проявляет ко мне благосклонность.

– Возможно, ты принимаешь за благосклонность обычную вежливость, – скептически заметила донья Франсиска.

– Она смотрит на меня, матушка, а ее улыбка кажется мне чуть нежнее, чем того требует этикет. Если бы ей были неприятны мои ухаживания, она бы указала мне на это, но нет, моя настойчивость ей явно по душе. Думаю, я ей небезынтересен. Я сделаю так, что она влюбится в меня, и вместе мы разорвем узы, связывающие ее с Бельтраном.

– Нет, сделай так, чтобы она была околдована. Клятва, которой суженые обмениваются во время помолвки, – закон для кабальеро, сынок. Ничто не в силах его изменить, кроме происков женщины, околдованной посредством любви.

– Я пущу в ход все свое искусство, и она будет моей. На празднике не дам ей ступить ни шагу.

– Если она начнет кокетничать с тобой за спиной у Бельтрана, тебе грозят неприятности.

– Мне ничто не грозит. Туда явятся все Сото де Армендия, кроме него. Он сражается в Неаполе. Так что путь свободен.

– Почему бы тебе не поухаживать за сестрой Бельтрана? Менсия Сото де Армендия еще ни с кем не помолвлена.

– Даже не заикайся! – фыркнул Энрике. – Терпеть ее не могу. Невыносимая язва, злая на язык.

– Эта прелестница откроет тебе двери в высшее общество, и ты никого не смутишь и не обидишь, а именно это произойдет, если ты попытаешься отбить Исабель у жениха.

– Но я не люблю Менсию, матушка. Я люблю Исабель.

– Тогда вместо удачи я пожелаю тебе чуда, – вздохнула, вставая, донья Франсиска. – А сейчас мне придется тебя покинуть. Духовник ждет меня на исповедь. Доброго дня.

Оставшись один, Энрике решительно выпрямился. Его не страшила непреодолимая стена, отделявшая его от Исабель. Он сломает эту преграду и вместе со своей избранницей поцелует алтарь.

Уже смеркалось, когда по городу потянулась длинная вереница экипажей, направлявшихся на торжество по случаю восемнадцатилетия Энрике Валькарселя.

Празднование проходило в семейной резиденции, роскошном особняке на пересечении улиц Пальма и Анча-де-Сан-Бернардо, ставшем плодом рискованной сделки с недвижимостью, проведенной доном Пелайо в 1601 году, когда Филипп Третий перенес двор в Вальядолид.

Отъезд монарха привел к упадку Мадрида. Аристократы, жаждавшие держаться поближе к трону, собрали свои роскошные вещи и последовали за повелителем, чужеземцы испарились, дипломаты, торговцы и все, кто желал выгодно вложить деньги, исчезли вслед за ними. Безработица достигла угрожающих размеров, сделки не заключались, продажи резко упали, строительство остановилось, особняки стояли пустыми.

Многие предприниматели разорились. Другие же, напротив, воспользовались случаем и купили пустующие поместья по бросовой цене. Подобные приобретения были крайне рискованными: если бы двор вернулся, а экономика оживилась, расходы окупились бы, а иначе владельцев ожидал крайне болезненный удар.

Все затаили дыхание, пока в 1606 году не произошло долгожданное возвращение двора и Мадрид вновь не обрел столичный статус.

Дон Пелайо был одним из тех, кто извлек выгоду из кризиса. Он приобрел два обширных участка на улице Анча-де-Сан-Бернардо, соединявшей дорогу на Фуэнкарраль со столицей, которая до переезда двора в Вальядолид пролегала вдалеке от оживленных мест, заросла бурьяном и мало подходила для человека с высоким положением в обществе.

Первоначально она называлась «улица Выздоравливающих» в честь расположенного на ней одноименного лазарета, который с годами превратился в цистерцианский монастырь, а затем ее назвали именем главы этого ордена: Сан-Бернардо-де-Клараваль. Чтобы отличать ее от Ангоста-де-Сан-Бернардо, узкой – «ангоста» – улочки в окрестностях Пуэрта-дель-Соль, ей дали прозвище «Анча», «широкая».

Противница сделки, донья Франсиска отказалась селиться на пустыре, «заросшем, замусоренном и зловонном, где тошнотворен даже сам воздух». Дон Пелайо пытался убедить ее в том, что приобретение этой земли даст большую выгоду, она же доказывала, что сделка будет рискованной. После ожесточенных споров он махнул рукой и, не обращая внимания на протесты супруги, приобрел участки, соединил их и построил величественный дворец.

Чрезмерные расходы подорвали их бюджет, и семейное благополучие пошатнулось. Зная, что, если король не пожелает вернуться в Мадрид, случится катастрофа, встревоженный дон Пелайо молил Бога благословить его вложения, а разъяренная донья Франсиска проклинала его за траты. Проклятья стихли, когда поносимая Франсиской Анча-де-Сан-Бернардо оказалась в блеске славы благодаря знаменитому ордену иезуитов, который возвел на ней послушнический корпус, и дону Родриго Кальдерону, видному министру: после возвращения двора в Мадрид он также переехал на эту улицу.

Присутствие важных особ привлекало на улицу все новых сановников и магнатов. Улица действительно находилась далеко от Алькасара, а престиж влиятельного лица напрямую зависел от того, насколько близко ко двору располагалось его гнездо, однако место приобрело такую популярность, что в конце концов многие решились на переезд. Так затрапезная Анча-де-Сан-Бернардо превратилась в изысканную улицу, принеся процветание обосновавшимся на ней семьям, в том числе дону Пелайо, чей безрассудный порыв обернулся несомненным успехом.

Поместье, отгороженное от улицы высокой стеной, занимало целый квартал; угловая башня с остроконечным шпилем свидетельствовала о знатном происхождении его обитателей. Построенное из гранита, кирпича и дерева, оно отличалось строгостью, как и прочие дома мадридской знати, но только внешне. Постройки, состязавшиеся в величии с Алькасаром, раздражали короля, и состоятельные люди скрывали свои возможности, экономя на наружной отделке и отводя душу на внутренней.

Помимо главного здания, в поместье имелись каретный сарай, конюшня, курятник, кухни, хозяйственный двор, склады для хранения воска, дров, угля, масла и снега, резервуар для воды, винный погреб, печь, зернохранилище и прочие вспомогательные постройки. Сбоку к нему примыкал цветник с пятью клумбами и мощеными дорожками, которые сходились на небольшой площади с мраморным фонтаном. С другой стороны простирался фруктовый сад, засаженный миндалем, вишней, айвой, сливой и грушей; в нем также росло столетнее фиговое дерево, тень от которого падала на беседку.

В тот день особняк сиял как никогда благодаря рвению слуг. Все старались больше обычного, опасаясь, что на их голову обрушится несчастье, постигшее бедного раба Хоселильо: несколько дней назад хозяева так отделали его, что он до сих пор лежал без сознания.

В семь часов вечера начали прибывать гости. У входа толпилась армия лакеев: одни приветствовали приглашенных, другие провожали их в дом. Гости пересекали галерею, увешанную полотнами разных школ, стилей и эпох, уставленную мебелью из черного дерева, инкрустированной перламутром, скульптурами на алебастровых пьедесталах, витринами, полными китайского фарфора, статуэток из слоновой кости и золотых шкатулок, украшенных драгоценными камнями.

Галерея вела в обширную прямоугольную гостиную, свод которой украшала громадная фреска, изображавшая приход весны, а стены – несколько фламандских гобеленов, которые рассказывали историю Ромула и Рема. Комнату освещали свечи в серебряных канделябрах; пажи присматривали за тем, чтобы свечи не коптили. Бронзовые жаровни согревали воздух, душистая амбра в венецианских кувшинах придавала ему приятный запах, квартет музыкантов создавал праздничную атмосферу.

Вокруг танцевальной площадки стояли скамейки из красного дерева и табуреты с дамасскими подушками. Плотные шторы малинового бархата прикрывали окна двух эркеров, между которыми имелась застекленная дверь на террасу, где также были жаровни и скамейки. Холодная погода не давала собираться под открытым небом, но прекрасный сад и украшавшие его разноцветные светильники побуждали совершить небольшую прогулку.

Стоявшие у входа в зал два лакея в шелковых ливреях приветствовали гостей.

– Дон Родриго Саласар-и-Эрнандес де Сомоса Миранда де Ховельянос, герцог Вильясолано и гранд Кастилии, – провозгласил один из них. – Его супруга, донья Элена Агуадо де Аларкон, маркиза Риодульсе, и их дочь, донья Исабель Саласар-и-Эрнандес де Сомоса Агуадо де Аларкон.

– Дон Гонсало Сото де Армендия и Фреснеда де Перальта с супругой, доньей Эльвирой Нуньес дель Аламо, маркизы Веларде и графы Вальдемайор, – добавил другой. – Их дети, дон Альваро и донья Менсия Сото де Армендия Нуньес дель Аламо.

Названные особы двинулись к дону Пелайо, донье Франсиске и Энрике, которые ждали в гостиной.

Дон Родриго, рослый, импозантный аристократ, излучал приветливость, но в то же время властность, что одновременно пугало и очаровывало. Благодаря участию в боях и военным упражнениям, которым он предавался по возвращении домой, его торс был мускулист, а длинные ноги настолько стройны и сильны, что ему не надо было ничего совать в чулки для придания голеням внушительного вида.

Волосы – множество непослушных локонов шоколадного оттенка – были зачесаны назад, открывая на редкость привлекательное лицо: орлиный нос, выступающая челюсть, серые глаза, излучающие благородство и ум. Бородка скрывала рассеченный надвое подбородок, а усы придавали серьезность хитроватой улыбке.

Поверх золотистого муарового хубона на нем была куртка из дорогой алой ткани, расшитой золотыми струями, с рубиновыми пуговицами. Рукава из такой же материи, расшитой рубинами, обтягивали мускулистые руки. Из рукавов вырывался каскад белоснежных голландских кружев, а фреза, накрахмаленная и безупречно белая благодаря тончайшей голубой заморской пудре, приподнимала подбородок, подчеркивая родовитость.

Нижняя часть его одеяния также поражала своим великолепием: черные бархатные панталоны, белые вязаные чулки, шелковые подвязки и узкие парадные туфли с закругленными носами и красно-желтыми шелковыми розами из лент, которые служили завязками.

Куда менее рослый и корпулентный дон Гонсало не обладал подобной статью, но также излучал благородство. Его редкие светлые волосы отливали сединой, широкий лоб пересекали глубокие морщины, на носу вздулись вены, а увядшие щеки были отчасти прикрыты усами, закрученными с помощью трагакантовой смолы и скрывавшими лукавую, но обаятельную улыбку. Голубые глаза под густыми седеющими бровями сияли умом, как и у дона Родриго, но не присущим тому благородством. Дон Гонсало слегка подволакивал правую ногу, обтянутую панталонами из расшитой серебром бирюзовой парчи, однако этот недостаток нисколько не портил его, даже, напротив, придавал ему вид бывалого воина.

Оба гостя тепло обнялись с доном Пелайо. Некогда все трое сражались под командованием дона Педро Тельес-Хирона, герцога Осуны[28]. В то суровое время между доном Гонсало и доном Родриго завязалась тесная дружба, которая вскоре дополнилась родственными узами после помолвки их первенцев, Бельтрана и Исабель.

Дон Пелайо был рад видеть обоих. Эти пользовались его доверием – настолько, что он подумывал сделать их свидетелями при составлении нового завещания, – однако из-за постоянных разъездов он виделся с ними редко, и постепенно его отсутствие охлаждало их дружбу. Тем не менее стоило всем троим воссоединиться, прежняя теплота возвращалась.

– Мои дорогие друзья! – воскликнул дон Пелайо. – Как же я счастлив вас видеть!

– Если бы вы участвовали в наших посиделках, то лицезрели бы нас куда чаще, – упрекнул его дон Гонсало. – Мы с Родриго вас ждем, а вы к нам не заглядываете.

– Умоляю вас, Пелайо! – пошутил дон Родриго. – Смилуйтесь, явитесь как-нибудь ко мне. Общество этого хромого задиры наводит тоску.

– Спасение вас от турецкой сабли на мысе Корво стоило мне ноги, неблагодарный болтун, – запротестовал дон Гонсало.

– Он прав, Родриго, – подтвердил дон Пелайо. – Без его шпаги лежать бы вам в деревянном камзоле до скончания веков. Вы должны воздать ему честь.

В августе 1613 года все трое сражались при мысе Корво: Испания одержала в этой битве свою вторую по важности, после Лепанто, победу над Османской империей, которая стала одним из величайших деяний герцога Осуны. В разгар схватки дон Родриго упал к ногам сарацина, который немедленно занес над ним саблю. Однако острие, метившее в сердце дона Родриго, угодило в ногу дона Гонсало, который кинулся на помощь другу и обезвредил противника.

Рана заживала плохо, развилась инфекция, которая чуть не унесла его на тот свет. Итогом злоключений стали безнадежная хромота дона Гонсало и бесконечная благодарность его друга: дон Родриго использовал любую возможность, чтобы дружески подшутить над своим спасителем, что не отменяло ни признательности его, ни нежности.

Пока друзья болтали, а донья Франсиска развлекала светской беседой их жен, дети дона Гонсало, Менсия и Альваро, а также Исабель, единственная дочь дона Родриго, держались в сторонке и благоразумно помалкивали.

В свои тринадцать лет Исабель, юная девушка, о которой мечтал Энрике, уже была красавицей с великолепными каштановыми волосами, тонкими темными бровями и густыми ресницами, обрамлявшими ослепительные серые глаза, в которых то плясали изумрудные искорки, то воцарялась тьма, подобная ночному океану, посеребренному луной. Безупречная фарфорово-белая кожа, высокие припухшие скулы, точеный носик и крошечный рот с белоснежными зубами довершали ее облик, придавая лицу несомненное очарование.

Менсия, закадычная подруга Исабель, тоже тринадцатилетняя, была, как и она, красавицей – белокожей, с искрящимися голубыми глазами, такими прекрасными, что, казалось, они вмещали в себя мадридское небо. Глаза же ее пятнадцатилетнего брата Альваро, русоволосого, как сестра, были не небесно-голубыми, а золотисто-медовыми. Веселый и живой, он обожал лошадей, турниры, оружие… и Исабель.

Поскольку Исабель была невестой его брата Бельтрана, он пытался изгнать ее из своего сердца – намерение похвальное, но обреченное на провал, ибо он влюбился в тот самый миг, как взгляд океанических очей остановился на нем и сразу же потеплел. И более того, Исабель отвечала ему взаимностью и у них был бурный роман, о котором знала только Менсия.

Дон Пелайо и донья Франсиска, поглощенные болтовней, не обращали внимания на трех молодых людей, зато Энрике не сводил с них глаз. Он поприветствовал всех, но неодинаково горячо.

– Альваро и Менсия, рад вас видеть, – сказал он вежливо, но сухо, затем смягчился, обратившись к своей нереиде. – Моя дорогая Исабель! Вы бесподобны.

– Благодарю, – ответила Исабель и покраснела, заметив восхищенный взгляд Энрике. – Поздравляю с днем рождения. Надеюсь, праздник пройдет на славу.

– Может ли быть иначе, когда на него явилась столь восхитительная дама? – изрек Энрике.

– Присоединяюсь к поздравлениям, – сказал Альваро и нахмурился, заметив, как растерялась девушка.

– Прошу прощения за отсутствие моего старшего сына, – обратился к Энрике дон Гонсало: увлеченный беседой взрослых, он не заметил, как растет напряжение среди молодых. – Герцог Осуна, оказывающий ему большое доверие, назначил его командиром отряда в Неаполе, пока сам он улаживает кое-какие недоразумения в Алькасаре.

– Извинения приняты, сеньор. Заверьте его в моем почтении, прошу вас. Я восхищаюсь самоотверженностью наших солдат.

– Чем больше хвалят воинов, тем выше их боевой дух, – гордо сказал дон Гонсало. – Не беспокойся. В ближайшем письме я передам ему твои ободряющие слова.

– Извините, что вынуждена прервать вашу приятную беседу, но гости продолжают прибывать, и мы должны их поприветствовать, – объявила донья Франсиска с дежурной улыбкой.

– Позвольте мне исполнить свой долг хозяина. Скоро я разыщу вас, и мы продолжим вспоминать былые подвиги, – предупредил друзей дон Пелайо.

Ведя беззаботные и любезные разговоры, собравшиеся переместились в соседнее помещение. Их тотчас же окружили лакеи и, церемонно поклонившись, вручили каждому гостю памятный подарок по случаю знаменательного события: мужчинам – кружевные платки и кожаные кисеты, женщинам – перчатки из Оканьи и веера из слоновой кости.

Стоя в отдалении, Энрике не сводил глаз с Исабель. Он знал, что его внимание к девушке не осталось незамеченным ею, хотя со стороны все могло выглядеть иначе: она усиленно делала вид, будто занята чем-то другим. В отличие от Менсии, ненавидевшей Энрике, Исабель считала его учтивым и заботливым, однако он не внушал ей никаких романтических чувств. Не любила она и Бельтрана Сото де Армендия, которому была обещана в семилетнем возрасте, – ее сердце, равнодушное к чужим матримониальным планам, выбрало не того брата.

– Что будешь делать, если приблизится Энрике? – спросила Менсия.

– То же, что делает благовоспитанная дама рядом с нежелательным ухажером: вести себя вежливо, но прохладно.

– Меня бесит, что этот болван вертится вокруг вас, – пробормотал Альваро.

– Тогда уведите меня отсюда, – чуть слышно взмолилась Исабель.

– К самим звездам, если вам угодно, – прошептал он, лаская ее взглядом.

– Вы не могли бы вести себя сдержаннее? – возмутилась Менсия. – От вас за версту несет нежностью, неуместной между будущими свойственниками.

– Я всего лишь хочу избавить Исабель от этого овода, – стал защищаться Альваро.

– Лучше сказать, осы, – проворчала Менсия. – Энрике ведет себя так, будто вот-вот вонзит жало.

– Он предупредителен и любезен, – возразила Исабель, – к тому же хорош собой. Может, тебе стоит вести себя с ним чуть ласковее? Тогда он наконец заметит тебя и отстанет от меня.

– Быть ласковой с этим чудовищем? Ты не представляешь, как отвратительна мне его физиономия.

– Потише, сестра, – скомандовал Альваро. – Чудовище приближается к нам.

Энрике подошел к компании и встал возле Исабель – возможно, чуть ближе, нежели позволяли приличия.

– Как проходит вечер? – спросил он.

– В соответствии с событием, – ответил Альваро, который невольно скорчил гримасу досады, видя, как близко Энрике подобрался к его возлюбленной. – Восемнадцать лет – важная веха.

Энрике решил, что недовольство Альваро вызвано его присутствием, а не близостью к девушке, обиделся и высокомерно отпустил колкость:

– Особенно, если речь идет о наследнике. Достигнув этого возраста и возглавив род, мы взваливаем на себя множество обязанностей, но получаем и привилегии. Зато вам, вторым по старшинству сыновьям, достаются сплошные неприятности. Должно быть, обидно принадлежать к знатному роду и беспокоиться о завтрашнем дне, который заранее обеспечен Бельтрану?

– Вовсе нет, – с вызовом отозвался Альваро. – Я горжусь тем, что принадлежу к роду Сото де Армендия. Кроме того, брату ничто не достанется даром. Напомню, что он воюет в Неаполе за Испанию, в то время как другие наследники устраивают вечеринки и отпускают резкие и несправедливые замечания в адрес своих гостей.

– Что вы имеете в виду? Я всего лишь указал…

– Какой волнующей была встреча наших отцов с доном Пелайо! – перебила его Менсия, опасавшаяся скандала. – Трогательно, правда, Исабель?

– Очень, моя дорогая. Все трое чуть не плясали от радости.

– Кстати, о танцах: не могли бы вы предоставить один из них мне? – спросил Энрике.

– К сожалению, не могу, – отказалась Исабель, полная решимости заставить его заплатить за презрение к Альваро. – У меня все расписано.

– Наверняка кто-нибудь из счастливчиков уступит эту привилегию хозяину, – не сдавался уязвленный Энрике.

– Вряд ли, – парировал Альваро. – Второй по старшинству сын – один из них, и он не подумает вам уступить. Обидно, наверное, быть первенцем знатного рода и при этом беспокоиться о танце, который дарят мне?

– Смотрите-ка, Энрике! – воскликнула Менсия, снова прерывая ссору. – А вот и ваш кузен Мигель. Хм… Куда это он?

Стараясь оставаться незамеченным, Мигель спрятался в углу.

Будучи ровесником Исабель и Менсии, он был до того тщедушным, что выглядел от силы лет на десять. Этот мальчик с угольно-черными волосами и глубокими темными глазами из-за своей бледности казался едва ли не прозрачным и походил бы на привидение, если бы не два оттопыренных, вечно красных уха, свидетельствовавшие о том, что под этой тусклой кожей все-таки течет настоящая кровь.

Дон Пелайо также заметил его. Он пытался сосредоточиться на оживленной болтовне дона Родриго и дона Гонсало, чтобы отвлечься от беспокойства, но ему это не удавалось. Через несколько дней после первого визита Себастьян Кастро отправил ему сообщение о том, что новое завещание составлено и его можно подписать. Накануне праздника дон Пелайо вновь посетил контору вместе со свидетелями и поставил свою подпись. Он нарочно сделал это перед самым торжеством, думая, что сможет хорошенько повеселиться, освободившись от тревоги, которая не давала ему ни минуты покоя. Однако он так и не почувствовал облегчения: его терзали угрызения совести. Будущее Мигеля было определено, но, действуя исподтишка, он будто предавал Энрике, и теперь его снедала неодолимая потребность признаться во всем.

Подавив горький вздох, он отбросил тяжелые мысли и вернулся к настоящему. Машинально сунув руку в карман, где хранился перстень, предназначенный для Энрике, он мысленно пожелал скорейшего завершения торжества, чтобы вручить сокровище сыну. Потом, рассеянно улыбнувшись в ответ на остроту дона Родриго и ироничную реплику дона Гонсало, он стал внимательно следить за Мигелем. Убедившись в том, что мальчик не собирается примкнуть ни к одной компании, он огорченно покачал головой, извинился перед товарищами и подошел к нему с любезным, но решительным видом.

– Рад тебя видеть, племянник. Собираешься прятаться за шторой, пока не закончится прием?

Мигель вздрогнул, испуганный неожиданным упреком, и съежился, как беззащитный зверек.

– До-до-добрый в-в-в-вечер, дядя, – отозвался он, заикаясь. – Просто… мне… мне не хочется веселиться, пока Хоселильо умирает.

– Разве лекарь, которого я послал, не облегчил его страданий?

– Он заявил, что не ухаживает за рабами, и даже не подошел к нему.

– Он ведет себя так бессовестно по наущению Франсиски, – глухо пробормотал дон Пелайо: избиение Хоселильо вызвало жесточайшую ссору между супругами. – Верно, она приказала врачу отказаться от ухода за юношей. Дьяволица, а не женщина! Переговорю с ней еще раз.

– Не делайте этого, – боязливо попросил Мигель. – Тогда она разозлится, бросится к Хоселильо и убьет его. Она сказала, что я отвлекаю его от обязанностей, отсюда и наказание. Если он умрет по моей вине, я себе этого не прощу.

– Если такое случится, виновата будет она, не ты.

– Не говорите ей ничего, и она не станет никого обвинять. Умоляю вас, дядя. Давайте побережем Хоселильо.

– Договорились. Не будем выводить ее на чистую воду. В конце концов, какой смысл толковать с демоном о доброте? Приглашу еще одного лекаря и позабочусь о том, чтобы он выполнил свои обязанности.

– Благодарю вас.

– Лучшая благодарность для меня – участие в вечеринке. Явились брат и сестра Сото де Армендия и дочь Саласаров, а, насколько мне известно, с этими троими ты ладишь.

– Может быть, позже, – пробормотал Мигель, заметив рядом с ними Энрике. – А пока я присяду и немного отдохну.

– От чего же ты устал? Уж точно не от общения! Признайся, ты не желаешь идти, потому что там Энрике.

Ошеломленный таким напором, Мигель не осмеливался открыть рот и поэтому не мог ни согласиться со словами дона Пелайо, ни опровергнуть их. Однако ему не нужно было ничего говорить. Его виноватый вид был красноречивее любых слов.

– Ты не должен пасовать перед ним, сынок, – заметил дон Пелайо уже не так сурово. – Я не узнаю тебя в этом угрюмом и замкнутом нытике. Когда-то ты излучал жизнелюбие.

– Наступила зрелость, полагаю, – возразил мальчик, не отрывая взгляда от пола.

– Мне кажется, дело скорее в страхе перед Франсиской и Энрике. Но не так страшен дьявол, как его рисует наше воображение, Мигель. Соберись с силами и выйди ему навстречу. Волк сожрет тебя, если ты будешь вести себя как ягненок, а если ты научишься ему подражать, он не посмеет напасть, ибо волк не ест других волков.

– Я не ягненок и не волк, дядя. Я просто благоразумен.

– Благоразумие не исключает храбрости. Мы, Валькарсели, не поворачиваемся спиной к врагу, прикрываясь отговорками. Мы выставляем грудь вперед, держим высоко свое знамя и не позволяем никому себя попирать. Итак, отбрось трусливые предлоги и сделай честь своему гордому имени.

– Пожалуйста, дядя…

– Спор окончен, молодой человек. Отправляйся к Сото де Армендия и покажи Энрике свои волчьи клыки.

Мигель, не обладавший волчьими клыками и похожий скорее на закалываемого ягненка, повиновался.

– Я была бы рада пообщаться с Мигелем, – заявила Менсия, пока дядя и племянник были заняты беседой. – Давно его не видела.

– Мы тоже не слишком часто с ним видимся, хотя живем под одной крышей, – раздраженно фыркнул Энрике. – Он не покидает своих покоев, а когда удостаивает нас своим появлением, выглядит как призрак среди живых людей. Не говорит, не двигается, не моргает… Это довольно страшно.

– А мне он симпатичен, – призналась Исабель. – Должно быть, этот замкнутый мальчик чувствует себя неуверенно среди стольких гостей, и тем не менее он старается превозмочь себя в день вашего праздника. Я считаю это хорошим подарком на день рождения.

– Самый дорогой подарок можете преподнести только вы, – повторил Энрике. – Подарите мне один танец, и вы сделаете меня счастливым.

Сознавая, что очередной отказ будет граничить с оскорблением, Исабель смолкла и уже собралась было согласиться, когда послышался робкий голос:

– Добрый вечер, Альваро. Рад приветствовать вас.

– Мигель, как хорошо, что вы здесь! – воскликнул тот, так обрадованный неожиданным вмешательством, что едва не бросился в объятия новоприбывшего. – Помните мою сестру Менсию и донью Исабель Саласар?

– И ту и другую невозможно забыть, – ответил Мигель с застенчивой улыбкой. – Вы прекрасно выглядите, сеньориты. Впрочем, как всегда.

– Откуда вам знать, что мы выглядим прекрасно, как всегда, если вы нас почти не посещаете, эдакий вы льстец? – пошутила Менсия, не подавая вида, насколько она польщена. – Где вы прячетесь? Мы как раз говорили о том, как редко имеем счастье лицезреть вас.

Мигель настолько смутился, что не мог вымолвить ни слова, и закашлялся. Он не привык быть в центре внимания: это лишало его уверенности в себе, а заодно и дара речи.

– Когда… хм… когда вокруг столько народу, я чувствую себя не в своей тарелке, – залепетал он, справившись с оцепенением. – На самом деле я не очень люблю общаться с людьми.

– Тогда возвращайтесь в свое уединение, потому что людям вы, в свою очередь, не нравитесь, – в ярости выпалил Энрике: появление мальчика не позволило ему заполучить желанный танец. – Даже слуги осеняют себя крестным знамением, когда вы проходите мимо.

За этими бесцеремонными словами последовало напряженное молчание. Мигель, оробев, уронил голову.

– Я пойду в сад, – сказала Исабель, которой стало неловко. – Мне нужно подышать свежим воздухом.

– Позвольте мне сопровождать вас, – не растерялся Энрике.

– Нет, благодарю, – сухо возразила девушка. – Вы не должны покидать свой праздник. Альваро и Менсия скрасят мое одиночество. А еще Мигель. Нам он по душе.

– А как же танец? Вы мне не…

Притворившись, что не расслышала, Исабель удалилась, за ней последовали Альваро, Менсия и растерянный Мигель. Энрике, оставшийся один посреди гостиной, недоуменно поднял брови и зарделся от стыда. Услышав шепот и даже смешки, он вышел из гостиной и укрылся в пустынной галерее. Там, сраженный унижением, он прислонился к стене и закрыл глаза.

Внезапно кто-то похлопал его по плечу.

– Маркес! – пробормотал он, вздрогнув от неожиданности. – Ну и напугали вы меня, черт бы вас побрал!

– Я увидел, что добыча от вас ускользнула, и пришел вас утешить.

– Эта вертихвостка соблазняет меня, а потом отталкивает, – прошипел разъяренный Энрике. – Подумать только, отказала мне в танце. Мне! Хозяину! Какое бесстыдство! И вдобавок высмеивает меня перед всеми, не давая слова сказать.

– Эти «полторы накидки» все такие. Изводят кабальеро, а затем ускользают. Хорошо, что есть на свете «полнакидки», которые умеют утолить наш пыл.

Только этим, по мнению Маркеса, порядочные женщины отличались от проституток. Согласно правилам, последние прикрывались накидкой, доходившей до пояса, накидка же порядочных женщин волочилась по земле.

– Доступные меня не возбуждают, а шлюхи слишком податливы, – возразил Энрике. – Меня заводят те, которые сопротивляются. Исабель так и делает, но она знатного рода, и я не могу заполучить эту сеньориту, прибегнув к обычным ухаживаниям.

– Обычным ухаживаниям? – засмеялся Маркес. – Вы имеете в виду пытки, насилие и убийство? Нет, дружище! Эти нежности не по вкусу аристократкам.

– Чертова сучка! Терпеть не могу таких баб: говорят «нет», а от самих за версту разит чертовым «да».

– Когда есть марранки, зачем нам пуританки? Первые задирают юбки под звон монет, и готово. Ни ложного целомудрия, ни всяких там прыжков и ужимок. Знаете, как мы, военные, называем любовниц, которые помогают выпустить пар на фронте? Давалки. Да благословит Бог этих славных кумушек! Со времен похода во Фландрию помню Томасу. Пресвятая Дева! Один взмах ее ресниц воскресит мертвеца.

– Именно такова Исабель. Это как раз в ее духе. Едва сдерживаю себя.

– Нет уж, дружище! Не позволяйте какой-то девке испортить вам день рождения. Гостиная полна прелестниц, жаждущих ваших объятий.

– Мне они не нужны, – гневно проворчал Энрике. – Я же сказал, доступность меня не возбуждает.

В этот момент мимо шла горничная: светлые глаза, темные локоны – точь-в-точь Исабель. Она несла поднос с яствами и, заметив, что мужчины преградили ей путь и не хотят посторониться, остановилась.

– Можно пройти, сеньоры? – пробормотала она, краснея.

Обменявшись понимающим взглядом, Энрике и Маркес молча отошли в сторону, и она возобновила свой путь. Не отрывая от нее глаз, Энрике зловеще улыбнулся:

– Как я уже говорил, послушные кобылицы мне наскучили. Предпочитаю усмирять диковатых. А пока я добиваюсь своей недоступной красотки, развлекусь с другой, которая так ее напоминает.

– Я верно угадываю ход ваших мыслей? – спросил Маркес, облизнув губы.

– Я не мыслю, солдат. Я действую. Быстро ступайте во двор и приготовьте свою лошадь. Отправлю к вам девицу под каким-нибудь предлогом. Хватайте ее и везите к началу дороги на Горелую мельницу – это на пересечении с Сан-Бернардино. Встретимся там.

– Вы уверены? Гости хватятся хозяина.

– Вряд ли. Разве удивительно, что я исчез вместе с одной из «маленьких русалочек, жаждущих моих ласк»?

– Совсем нет! – воскликнул Маркес, предвкушая потеху. – Итак, повеселимся. Жду вас на дороге к Горелой мельнице.

Энрике остался в галерее и принялся ждать служанку.

– Погоди, – остановил он девушку, когда та возвращалась. – Я не знаю тебя. Кто ты такая?

– Новая горничная, сеньор. Кандела Боуса, к вашим услугам.

– Значит, тебя наняли недавно?

– Только вчера.

– Много ли у тебя знакомых в городе?

– Нет, сеньор. Мы только что прибыли из Астурии. Мои родители нашли работу на рынке Пласа-Майор, а я попала сюда благодаря донье Констанции Кубильо.

Энрике удержался от довольной гримасы. Новенькая? Отлично. Мало знакомых? Еще лучше.

– Кто такая Констанция Кубильо?

– Матушка, устраивающая девушек в услужение. Священник из прихода Сан-Фелипе дал обо мне хороший отзыв на бирже Буэн-Сусесо, где нанимают безработных служанок, и донья Констанция пообещала найти мне место в обмен на два реала.

– Сколько тебе лет?

– Пятнадцать, сеньор.

– Хорошо, пятнадцатилетняя Кандела Боуса. Отправляйся в сад и проверь, заперта ли калитка. Я там прошел и не помню, повесил ли замок. Боюсь, залезет какой-нибудь негодяй и напугает нас.

– Я не могу отлучиться. Если вам угодно, я доложу обо всем старшему лакею, и он пришлет кого следует.

– Тебя посылаю я, Энрике Валькарсель: мое имя и положение дают мне право указывать старшему лакею, а заодно и тебе.

– Так, значит, ваша милость… Простите, сеньор. Я еще не знаю всех членов семьи.

– Принимаю твои извинения. А теперь проверь калитку, как я велел.

– Я мигом, дон Энрике, – кивнула Кандела и побежала исполнять приказ.

С целеустремленностью хищника и волчьим оскалом Энрике направился в свои покои на поиски подходящей одежды, которую не жаль было запятнать кровью. Когда Кандела подошла к садовой калитке, Маркес уже поджидал ее, притаившись в засаде. Он схватил девушку, нанес ей пару ударов, от которых она едва не потеряла сознание, вставил кляп ей в горло и заткнул рот другой тряпкой, еще зловоннее. Затем он набросил на девушку мешок и перекинул через седло, наподобие поклажи. Но та оправилась от предыдущих ударов и стала отчаянно извиваться, пытаясь позвать на помощь: тогда он без всяких церемоний ударил ее кулаком по голове так, что она лишилась чувств.

Маркес свернул на дорогу к Горелой мельнице и вскоре остановился. Через некоторое время показался Энрике. Он сменил нарядные туфли на походные сапоги и сидел верхом на коне, которого обычно не брал. Спрятав лицо за краем плаща и низко опустив на лоб широкополую шляпу, он протянул Маркесу темное покрывало и велел набросить его на себя.

Вооружившись должным образом и не произнеся ни слова, оба подстегнули лошадей и помчались прочь размашистым галопом.

Хуан де ла Калье жил вместе со своим отцом в хижине в конце улицы Леганитос, в квартале, расположенном к северо-западу от центра, почти за пределами Мадрида, неподалеку от унылой пустоши, тянувшейся по обеим сторонам дороги к Горелой мельнице. То была чрезвычайно ухабистая и узкая дорога, которая огибала обрыв и заканчивалась возле одного из рукавов Мансанареса, где люди обычно прохлаждались в августовскую жару. Рядом с мостиком через реку стояла мельница, давшая название этому месту и построенная еще во времена католических королей, но так и не восстановленная после пожара.

С марта по октябрь дорога изобиловала купальщиками и гуляющими. Однако с наступлением холодов она становилась пустынной: обрыв и скользкая, покрытая инеем земля не располагали к прогулкам. Мало кто осмеливался пользоваться ею в зимнее время. Исключением были мукомолы, которым во время разлива реки не приходилось выбирать – они грузили свою продукцию на тартаны и плыли к ближайшим мельницам, – да искатели приключений, точнее безрассудные гуляки, которые отправлялись туда ради удовольствия поиграть со смертью. Среди последних был и Хуан. Живя неподалеку, он частенько посещал неприглядную пустошь, шатаясь в тех местах и летом, и в зимние месяцы, полные опасностей.

Он смело разгуливал вдоль оврага, а иной раз бросал вызов закону, таская съестное на великолепных угодьях, которыми в этих уединенных окрестностях Мадрида владели аристократы. Именно так появилось название «Леганитос», произошедшее от арабского «аль-ганнет» – «фруктовые сады» на языке добрых христиан. Его присвоили главной улице предместья, поскольку при мусульманах вдоль нее тянулись сады, щедро орошаемые многочисленными ручьями. Сады Флориды, Буйтреры, Горелой мельницы, Минильяс… Их было много, один наряднее и пышнее другого, поскольку они снабжались водой в изобилии. Все были обнесены изгородями для защиты от грабителей и мелких воришек, но Хуан обнаружил в них лазейки и свободно ими пользовался.

Он особенно любил Флориду, огромный сад, расположенный на холме под названием Лос-Альтос-де-Сан-Бернардино. Иногда он взбирался на вершину холма и любовался великолепными закатами: по его словам, они придавали небу Мадрида красоту, которую нищета не позволяла человеку созерцать на земле.

Как ни нравился Хуану сад, заходил он туда редко: сад находился в частном владении, а за посягательство на чужую собственность полагался немалый штраф. К счастью, это не имело большого значения, поскольку в окрестностях было полно других таких же холмов, не имевших ни имени, ни хозяина, и открывавшиеся с них виды тоже не разочаровывали.

В тот ноябрьский вечер, на редкость холодный, Хуан сидел на вершине одного из безымянных холмов. С ним были Матео и Антонио, братья-сироты, которых, как выяснил дон Мартин, юноша взял под свою опеку.

Тринадцатилетний Матео, которому можно было дать лет десять, поскольку он не рос ни в ширину, ни в высоту, владел тачкой и зарабатывал на жизнь перевозкой товаров, заодно обвешивая и обсчитывая клиентов. На нем были дырявые штаны и эспадрильи, лопнувшие спереди и обнажавшие черные от грязи пальцы. Единственной приличной вещью в его гардеробе была сальтамбарка, которую он накануне стянул в сушильне на берегу Мансанареса. Это была просторная накидка с откидными рукавами, какую носили лодочники, и, должно быть, раньше она принадлежала одному из членов этой гильдии, – по всей видимости, такому же тщедушному, как и Матео, поскольку она сидела на нем как влитая.

Густая шевелюра, украшавшая его голову, как бы возмещала смехотворно малое количество плоти в теле. Шафранового оттенка, вспыхивавшая на солнце медными искорками, эта копна была бы очень красива, если бы не топорщилась во все стороны и не была страшно грязной; вдобавок из нее там и сям торчали неопрятные клочья – когда волосы отрастали до плеч, Матео сам кромсал их ножом. В оливково-зеленых глазах искрились хитреца, обаяние и ум; вздернутый нос был таким же крохотным, как и он сам, а улыбка, говорившая об искреннем оптимизме, появлялась на его лице лишь изредка, поскольку губы не находили особых причин изгибаться кончиками кверху. Достававшаяся им пища была скудна, к тому же не было ни матери, ни отца, которых они могли бы поцеловать, а от постоянного болезненного воспаления и разрушительного воздействия ненастной погоды они шелушились и изобиловали кровоточащими язвами и незаживающими корками, потому что мальчик постоянно их тревожил, пытаясь рассмеяться, чтобы не заплакать.

Антонио, от рождения немому, к тому же страдавшему умственной отсталостью, исполнилось семь лет. У него были пухлый рот, карие глаза, такие же рыжеватые, как у брата, волосы, но более гладкие и менее пышные; на носу пестрели веснушки, а щеки горели от холода. Он то и дело расчесывал голову, населенную легионом вшей, а также уши, воспаленные от беспрерывного зуда. Его одежду составляли кафтан, в котором уместились бы четверо мальчуганов его телосложения, конусообразная шляпа с широкими полями и тряпье, защищавшее ноги от холода.

Хуан познакомился с братьями однажды вечером, когда, бродя по лавкам Сан-Фелипе, увидел Антонио, державшего волчок, который Матео не мог купить, а если учесть неусыпную бдительность бакалейщика – и стянуть. Сжалившись над парнишкой, обиженно надувшим губы, он вытащил недавно украденный кошель, купил игрушку и вручил ее малышу, который не мог прийти в себя от радости.

Так завязалась дружба, облегчавшая участь всех троих: Хуан заботился о братьях, добывая им пропитание, а те отвечали ему любовью, которую он не получал от отца.

Колокола пробили девять вечера.

Сидя на вершине холма и кутаясь в толстые шерстяные одеяла, трое друзей подвергались нещадным нападкам пронзительного ветра. Возвышавшиеся в отдалении угловые башни богатых домов и колокольни прорезали темноту, очерчивая профиль Мадрида.

– Похоже, в одном из замков рядом с Маравильяс что-то празднуют, – заметил Матео, указывая на ярко освещенный особняк Валькарселей.

– Там радость, а здесь гадость, – мрачно проворчал Хуан, наблюдая за тем, как Антонио крутит свой обожаемый волчок, с которым не расставался ни на мгновение. – Ну, мне пора. Сегодня утром мы с моим стариком поругались, и этот козел запретил мне выходить на улицу.

– Плохо дело! За закрытыми дверями он сможет колотить вас сколько вздумается.

– Тем более сейчас, когда у него нет работы. Он отводит душу в вине, а заодно и на моей спине. Сегодня так нажрался, что рухнул замертво, а я отправился предупредить вас, что некоторое время вы меня не увидите. Но я должен поторопиться с возвращением. Если, прочухавшись, он обнаружит, что меня нет, мне не снести головы.

– Я слышал о злодеях, которые за несколько мараведи готовы пристукнуть кого угодно. Дайте мне знать, и мигом присоединитесь к братству сирот.

– Что вы мелете! Прикончить отца – смертный грех. Хотите отправить меня в ад?

– По моему скромному мнению, вы уже в нем. Если же будете упорствовать в своем христианском милосердии, то вскоре отправитесь в рай.

– Если бы это избавило меня от ежедневных оплеух, я бы просто сбежал, – грустно пробормотал Хуан.

– Как долго он будет держать вас взаперти?

– Понятия не имею. Я слышал, что для перестройки фонтана Буэн-Сусесо требуются каменотесы. Молю Бога, чтобы его туда взяли, в противном случае вашему покорному слуге придет конец.

– Мы будем по вам скучать, друг, – огорченно вздохнул Матео.

– Не печальтесь. Скоро мы снова будем вместе. А пока не забывайте о добыче, которую я оставил вам в тайнике, в церкви Сан-Андрес. Пару вечеров назад я отправился на улицу Викарио-Вьехо, зашел на постоялый двор Пейне и обчистил кладовку.

– Должно быть, вы воспользовались секретным туннелем, ведущим внутрь постоялого двора, – заметил Матео с видом знатока.

– Откуда вам, черт возьми, про это известно? – пробурчал Хуан, раздосадованный тем, что приятель знает Град вдоль и поперек и его никак нельзя обескуражить. – Ни один человек о нем не слышал.

– Ни один честный человек, братишка. Мы, охотники до чужого добра, прекрасно его знаем. Я сам когда-то туда лазил, а потом перестал: как оказалось, его посещают тайные любовники. Говорят, какой-то парень встречался там с девицей, которая остановилась на постоялом дворе, и оба застряли. Может, это всего лишь сказка, но я в нее верю, потому что проход и в самом деле весьма узок. Тощий пролезет, двое – нет, и тем более если они лягут друг с другом, объятые страстью.

– По-моему, никакая это не сказка. Пройдоха застрял между стенами монастырской пещеры и женской пещеры, и, поскольку они не могли шевельнуться, пришлось ждать, пока пыл не уляжется.

– Представляешь, как глашатаи выкрикивали эту новость? – захохотал Матео. – Дамский угодник чуть не отбросил копыта, застряв между двумя пещерами!

Оба захохотали и начали покачивать бедрами, подражая главным героям истории. Не уловив эротического подтекста шутки, Антонио тоже засмеялся и вскоре получил озадачивший его подзатыльник. Отсмеявшись, Хуан снова помрачнел.

– Мне пора, – неохотно буркнул он. – Держите свечу. Я знаю дорогу наизусть, и свет мне не нужен.

– Вряд ли она нам пригодится. Это уже не свеча, а огарок.

– Как только смогу выбраться из дома, сразу вас разыщу.

– Удачи, приятель.

Хуан исчез в темноте, и мгновение спустя свеча погасла. Все поглотил непроницаемый мрак.

Закутавшись в одеяла, Матео и Антонио любовались огромной полной луной, пытавшейся пробиться сквозь облака.

Внезапно тишину нарушил какой-то звук. Матео мигом вскочил на ноги, потащил Антонио за земляничные деревья и велел ему затаиться.

Энрике и Маркес остановились на лесной поляне у подножия холма, где прятались Матео и Антонио. Чиркнув огнивом о кресало, они затеплили два фонаря, и тьма расступилась.

Густая растительность скрывала поляну, по которой проходила тропа, но в свете зажженных гуляками фонарей притаившиеся на холме братья видели, что там происходит, и, хотя они не различали ни лиц, ни волос людей, кое-что им удалось разглядеть: один ловко соскочил с лошади, обнаружив отличную выправку; великолепный скакун, сбруя и властные манеры указывали на принадлежность к знати. Другой, старше его, выглядел не так внушительно, и, судя по алому плащу, был военным. Задыхаясь после скачки, он снял плащ, едва спешился, и ни Матео, ни Антонио не заметили украшавших его прядей. Зато заметили искалеченную руку, поскольку следом он снял и перчатки.

Увидев мешок, притороченный к седлу, Матео нахмурился; когда мешок зашевелился, он затаил дыхание; когда незнакомцы бросили мешок на землю и изнутри донесся приглушенный стон, почуял беду а когда мешок развязали и вытащили оттуда женщину со связанными руками, мигом сообразил, что здесь готовится нехорошее дело.

Так и вышло: в следующее мгновение несчастная Кандела стала жертвой извращенного варварства. Энрике и Маркес насиловали ее всеми возможными способами. Сначала девушка сопротивлялась и даже сумела сорвать с них шляпы, так что потрясенные свидетели ее мучений увидели белокурую шевелюру аристократа и облысевшую макушку солдата с седыми завитками вокруг нее.

Девушка плакала, визжала и умоляла о пощаде. Истязатели наносили ей удары, затем бросались на нее и делали то, чего не мог вообразить ни один здравомыслящий человек.

После этого наступила тишина, еще более зловещая, чем вопли и стоны.

Кандела лежала на шкуре, постеленной на мерзлой земле; они отряхивали свои шкуры от мерзлой земли. Она побагровела от побоев и покраснела от крови; они побагровели от ярости и покраснели от неистовства. Оба с ног до головы были перепачканы кровью. Кровь была повсюду. Ее кровь.

В то время как оцепеневший Антонио наблюдал за зверствами, вцепившись в волчок и выпучив глаза, Матео раздумывал над тем, как ему поступить – прийти на помощь девице или бросить ее на произвол судьбы. Он отлично понимал, что такому задохлику, как он, не одолеть взрослых дикарей, но наконец в нем возобладало милосердие.

– Я спугну их, иначе они ее убьют, – прошептал он, снимая одеяло и набрасывая его на плечи брата. – Не двигайся с места, Антонио. Что бы ни случилось, не вздумай высовываться из-за деревьев до моего возвращения. Ясно?

Испуганный малыш кивнул.

Матео сбежал с отвесного склона, углубился в чащу и спрятался за деревом.

– Остановитесь! – закричал он низким голосом, пытаясь запугать мужчин. – Я предупредил альгвасилов, и они вот-вот будут здесь.

Маркес и Энрике замерли.

– Кто это там? – солдат тут же вытащил шпагу. – А ну, выходи!

Матео понял, что уловка не подействовала, и по его спине пробежал холодок. Он-то полагал, злодеи, узнав, что их обнаружили и отряд альгвасилов вот-вот будет здесь, должны мигом исчезнуть, но те и не думали бежать – даже, наоборот, обнажили шпаги.

– Выходите, черт бы вас побрал! – крикнул Маркес. – Смелее, шайка болванов!

Матео взвесил все варианты. Если он отступит, его выдаст шорох сухих листьев, а если побежит, они вспрыгнут в седло и догонят его. Если он все же перехитрит их, что казалось маловероятным, то не сможет вернуться на холм за Антонио. Увидев, что его долго нет, мальчик может испугаться и выдать себя – тогда он окажется в их руках.

Значит, выбора нет. Он должен сразиться, вверившись провидению. Решение выглядело не лучшим: во-первых, битва наверняка обернется несчастьем, а во-вторых, небеса редко даровали ему удачу.

Мысль о том, что, занявшись им, они забудут о Канделе, придала ему достаточно мужества, чтобы сунуть руку в карман штанов, вытащить кинжал и отойти от дерева, дававшего укрытие.

– Вот он я. Повторяю, отмщение не заставит себя долго ждать.

Увидев перед собой Матео, Маркес и Энрике растерянно оглянулись в поисках более внушительного противника и, не обнаружив никого, успокоились. Сопляк не представлял никакой опасности, даже напротив, и судьба его была предрешена.

– Брось городить чепуху, никто тебе не поверит, – сквозь зубы процедил Энрике. – Как ты смеешь вмешиваться в наши дела?

Лицо негодяя было закрыто плащом, но, оказавшись перед ним, Матео вновь убедился в том, что он из благородных. Однако под дорогой одеждой угадывалось тщедушное, не закаленное в бою тело – возможно, Матео смог бы его побороть, в полной мере используя проворство и ловкость, приобретенные за годы бродячей жизни. Зато солдат, к сожалению, бывал в боях, и, когда он устремил взгляд на Матео, тот почувствовал дыхание смерти на своем затылке.

Сознавая, что скоро ему конец, он решил, что бояться не стоит. Он отбросил страх, и это было первое, чего он лишился.

– Хороши тут у вас дела, – произнес он безразличным тоном. – В вотчинах Создателя, должно быть, не безмерно гордятся вами.

– Не смей дерзить кабальеро, – вступился Маркес.

– О каком кабальеро вы говорите? По-моему, он такой же кровопийца, как и вы сами.

– Готов поклясться, что я именно таков, и сегодня я высосу твою кровь, вонючая мошка, – прорычал Маркес, затем поднял шпагу и бросился вперед. Матео пригнулся, юркнул между ног противника, снова выпрямился, и, когда Маркес приготовился повторить бросок, опять увернулся, отскочил вправо, и, полоснув кинжалом по рукаву, рассек ему руку.

Маркес был ошеломлен. Неужто презренный молокосос его ранил? Его, пикинера терций?

Сосредоточившись на борьбе, забыв осторожность и выпустив из поля зрения второго врага, Матео торжествующе посмотрел на солдата и снисходительно улыбнулся.

– Мошка, говорите? Лучше маленький задира, чем неуклюжий верзила, вам не ка?..

Внезапно он застыл, лицо его окаменело, глаза уставились в пустоту. Он закашлялся, изо рта хлынула кровь. Ухватившись за лезвие шпаги, торчавшей из его груди, Матео посмотрел на холм, попрощался с Антонио и испустил дух.

Внезапная развязка поразила Маркеса. Он тоже забыл об Энрике и теперь не понимал, что происходит, пока не увидел приятеля рядом с поверженным телом.

– Зачем вы вмешались? – злобно воскликнул он.

– Затем, что сопляк дважды улизнул от вас и повредил вам руку, – ответил Энрике, извлекая шпагу из недвижного тела Матео.

– Он пролил мою кровь, черт возьми! Расквитаться с ним должен был я, а не вы.

– Это был жалкий побирушка, солдат, а не фландрская армия. Кроме того, нам пора возвращаться, и его надлежало поскорее прикончить. Перестаньте кудахтать и добейте потаскуху.

Маркес нагнулся и с ловкостью человека, успевшего набить руку, перерезал Канделе горло. Несчастная вытаращила глаза, что-то прохрипела и через мгновение отправилась вслед за Матео.

– Экий пройдоха! – возмутился Энрике, когда Маркес отрезал у девушки прядь волос и приколол к плащу. – Реликвия принадлежит виновнику торжества.

– Как бы не так, – возразил довольный Маркес. – Кому повезло, того и серебро, а на этот раз повезло мне.

– Она моя, и нечего спорить, а теперь поторопимся. За теми кустами есть старая штольня. Отправим их туда.

Они перенесли тела в укромную лесную чащу, которая не просматривалась ни с подножия, ни с вершины холма, бросили в глубокую яму и забросали землей, снегом, грязью и даже камнями. Убедившись в том, что снаружи тел не видно и никто не сможет их отыскать, они пустили коней в галоп.

На рассвете маленький Антонио все еще сидел под земляничными деревьями, где велел ему прятаться брат: парализованный ужасом, он вцепился в волчок и выпучил глаза.

Душу его разрывали двое убитых; память терзали два демона; на щеках застыли две ледяные слезинки.

Миновав дорогу на Горелую мельницу и достигнув перекрестка с Сан-Бернардино, Маркес решил отправиться домой. Надо было заняться рукой, и вдобавок раненый, в окровавленной одежде, он выглядел бы неуместно среди нарядной толпы.

Пройдя через садовую калитку, Энрике поспешил в свои покои. Спрятав грязную одежду, он привел себя в порядок, натянул нарядное платье и снова присоединился к празднующим.

– Где тебя черти носят? – набросилась на него донья Франсиска. – Видано ли дело: хозяин пренебрегает собственным торжеством!

– Понизьте голос и смягчите выражение лица, не стоит привлекать внимание гостей, – заметил Энрике с холодной улыбкой. – Я был у себя в спальне. Бесчисленные визиты утомили меня, захотелось побыть в тишине.

– Ты ждал этого дня месяцами, а когда он настал, внезапно уединился, потому что тебя-де утомили поздравления? Думаешь, я вчера родилась на свет, негодник?

– Признаюсь, я был не один. Не смотрите на меня так! Разве это предосудительно – немного порезвиться?

– Следовало выбрать подходящую минуту, положить глаз на самую знатную и привлекательную девицу и начать за ней ухаживать, а затем отправиться к алтарю.

– Так я и поступил, матушка, – рассмеялся Энрике. – Положил на девицу не только глаз, но и остальные части тела, так что наше общение было в высшей степени приятным.

– Уж не опорочил ли ты аристократку? Только посмей опозорить род Валькарселей, и я вырву все волосы на твоей бестолковой башке.

– Не суетитесь, матушка. Девица не перестала быть девицей, по крайней мере, насколько мне известно.

– И перед кем же ты расточал свои любезности? Я полагала, что твою пассию зовут Исабель Саласар, но это, вероятно, была другая особа, поскольку Исабель не исчезала из моего поля зрения.

– Таково имя моей пассии и таковым будет имя моей супруги, – промолвил Энрике и при воспоминании о недавнем позоре покраснел от гнева. – Повторяю вам, я женюсь только на ней.

– И конечно, нет лучшего способа добиться ее руки, чем путаться в чужих юбках, – усмехнулась донья Франсиска. – Удачи, сынок! Узы, которые связали вас с Исабель этим вечером, кажутся мне нерушимыми.

– Как можно связать себя с ней какими-либо узами, если она не отходит от Сото де Армендия?

– Дорогой мой, это покажется тебе невероятным, но даму можно привязать к себе, не расстегивая хубона. Послушайся меня и выбери себе другой предмет для обожания. По-моему, Исабель не нуждается в твоем внимании. Если добавить к этому ее помолвку, скорее медведь женится на муравье.

– Не знаю, что замышляет проклятый медведь, но я намереваюсь заполучить Исабель. Я соблазню ее, и она будет плясать под дудку вашего покорного слуги.

– Тогда соберись и выполняй все па старательнее, сокровище мое, иначе тебе придется танцевать в одиночестве, – скептически возразила донья Франсиска. – А сейчас я тебя покину. Гости разъезжаются по домам, и, поскольку ты витаешь в облаках, провожать их придется мне.

Энрике ее не слушал. Он только что помахал рукой Исабель, стоявшей в противоположном конце зала, но та, вместо того чтобы ответить улыбкой, презрительно отвернулась. Рассерженный очередным знаком пренебрежения, он вновь покинул зал и направился в изящно отделанную библиотеку, от пола до потолка обшитую дубом и заполненную роскошными фолиантами.

Трепетное пламя свечей в серебряном канделябре, потрескивавший в камине уголь и благоухание амбры в курильницах создавали расслабляющую атмосферу, которая помогла ему успокоиться. Он налил бокал вина и уселся в кресло, обитое алым бархатом.

Через некоторое время дверь открылась и вошел дон Пелайо.

– Все в порядке, сынок? Я видел, как ты чуть ли не бегом покинул зал. Что тебя так встревожило?

– Все хорошо, отец. Захотелось покоя.

– Не заболел ли ты часом, мальчик? – пошутил дон Пелайо. – Ты никогда не пересекаешь порог этого кабинета ни в поисках покоя, ни тем более ради общения с книгами.

– Иногда я здесь прячусь. Неподвижность книг успокаивает меня.

– Я рад. Шпаги калечат, а книги лечат.

– У вас есть ко мне дело, отец? – мрачно осведомился Энрике. – Нет настроения выслушивать остроты.

– Как насчет подарка? – спросил дон Пелайо, протягивая ему перламутровую шкатулку. – Для подарка у тебя есть настроение?

– Подарок? Черт побери! Не ожидал.

– Отчего же? Разве не принято дарить подарки тем, у кого день рождения?

– Пресвятая Дева! – прошептал Энрике, открыв шкатулку и увидев перстень. – Какое чудо! Но разве вы не носите на пальце точно такое же?

– Именно так, – ответил дон Пелайо, поднимая руку, чтобы Энрике сравнил камни и убедился в том, что они добыты из одной жилы. – Одинаковые и единственные в своем роде. У торговцев не найти ничего похожего. Эти два уникальных камня – символы рода Валькарселей. Я ношу свой перстень как глава рода, и ты, мой достойный наследник, должен носить такой же.

– По-вашему, я действительно достойный наследник? – осторожно уточнил Энрике, не привыкший получать комплименты от отца.

– Мой дар тебе свидетельствует об этом. Когда Бог призовет меня, ты станешь главой дома Валькарселей, и я горжусь этим, поскольку уверен, что ты не только будешь пользоваться привилегиями, которыми наделен этот могущественный род, но и поспособствуешь его процветанию, благородно и отважно приняв связанные с этим тяготы.

На самом деле дон Пелайо имел в виду две тяготы: завещание, составленное в пользу Мигеля, и подлинное родство его самого с мальчиком. Он не осмеливался заявить прямо о том и другом и в то же время очень хотел это сделать.

Он признался Себастьяну Кастро, что доверяет всем причастным к подписанию нового завещания, за исключением себя самого: эта тайна годами не давала ему покоя, и у него не было больше ни сил, ни желания терпеть уколы совести. Излив душу нотариусу, он разорвал оковы молчания, что позволило ему почувствовать вкус чистосердечной исповеди, и, насладившись принесенным ею утешением, мечтал и дальше пить из этого кубка, вымолив прощение у всех тех, кто имел право его даровать: Энрике, Мигеля и доньи Франсиски.

Всех троих он годами гонял по лабиринту заблуждений, и больше так продолжаться не могло. Отдавая перстень Энрике, он надеялся успокоить совесть, но ценный подарок не оправдал возлагавшихся на него надежд: легче было усмирить морские волны, чем распутать клубок прегрешений.

По какому праву он требовал от Энрике с честью носить имя Валькарселя, если сам запятнал его изменой, а теперь намеревался испустить дух, не уничтожив последствий своего бесчестья? Как можно требовать благородства от сына, когда сам он сподличал, тайком переписав завещание? Как он посмел требовать от него мужества, он, трус, намеревавшийся раскрыть свой обман лишь посмертно? И спрятаться в гробу, избежав законных упреков тех, над кем так подло посмеялся?

Внезапно отвращение к собственной низости стало невыносимым, и настоятельная потребность снять с души тяжесть лишила его воли. Он пытался сохранять благоразумие и стоически противостоять порывам раскаяния, но безуспешно – и, не в силах больше терпеть, он решил открыть Энрике правду. Пока что он собирался поговорить с ним только о новом завещании, составленном в пользу Мигеля, племянника. В зависимости от того, как пойдет разговор, он расскажет об истинном характере их родства или же оставит признание на потом.

– Слушай внимательно, Энрике. Я должен тебе кое-что сказать.

Слова его прервал стук в дверь. На пороге появилась донья Франсиска и, увидев их вместе, удивленно подняла брови:

– Мне это снится или я в самом деле застала вас за дружеской беседой, а не за метанием ножей, как обычно?

– Взгляните, матушка, – сказал Энрике, протягивая ей руку. – Отец подарил мне сапфир, похожий на его собственный.

– Невероятно! – воскликнула донья Франсиска, пораженная голубым сиянием. – Он меня ослепил.

Наблюдая за этой сценой, дон Пелайо задумался о том, не повременить ли с признанием, но все-таки решил довести дело до конца. Теперь, когда все трое в сборе, останавливаться нельзя. Он предал не только Энрике, но и донью Франсиску – и теперь нуждался в ее прощении.

– Похвальная щедрость, супруг мой, – заметила она. – Наконец-то вы проявили к Энрике немного любви.

– Что за чушь? – обиженно возразил он. – Когда это я не проявлял к нему любви?

– Спросите лучше, когда вы ее проявляли, и мне потребуется совсем немного времени, чтобы перечислить эти случаи. Вы уделяете так мало внимания бедному мальчику, что их можно пересчитать на пальцах. Зато Мигеля вы дарите своей благосклонностью. Чаша весов клонится не в ту сторону, дорогой супруг. Кровь определяет силу привязанности, о племяннике нельзя заботиться больше, чем о сыне.

– Не стану опровергать ваши нелепые сравнения, они не ведут ни к чему хорошему. Однако позволю себе заметить, что силу привязанности определяет не кровь, а сердце. Так, супруги любят друг друга, происходя из разных семей.

– Умерьте свое бесстыдство и не смейте поднимать тему супружеской любви, ваши уста оскверняют оба эти слова. А что касается моих сравнений, то, возможно, кое-куда они все-таки ведут – например, в темный угол души, полный порочных страстей.

– Что, черт возьми, это значит? Неужели вы считаете ненормальной привязанность к сыну моей сестры?

– Я считаю ненормальным то, что вы любите его больше, чем собственного сына.

– Это неправда. Я готов полететь на небо, чтобы бросить его к ногам Энрике.

– Я поступила бы точно так же, но с другой целью: чтобы расспросить вашу сестру о появлении Мигеля на свет, – пробормотала донья Франсиска. – Полагаю, у нас вышел бы содержательный разговор.

– О чем вы шепчете? Я не расслышал.

– Я попросила вас подробнее рассказать о полете на небеса во славу Энрике, поскольку все видят, что Мигель внушает вам более теплые чувства, чем он, – наугад сказала она, не желая озвучивать свои унизительные подозрения при Энрике.

– Я обожаю своего сына, Франсиска, и не потерплю никаких кривотолков. Что касается Мигеля, то я его вырастил. Мой долг – любить его, и я буду выражать свои чувства так, как мне заблагорассудится, нравится вам это или нет.

– Прекратите! – в гневе воскликнул Энрике. – Не могли бы вы оставить свои споры и хотя бы в день моего рождения подарить мне несколько минут семейного согласия?

– Прости, сокровище. – Донья Франсиска тут же пошла на попятный. – Напряженный день утомил меня, и я посмела выпустить на волю обиды, которые тебя совершенно не касаются.

– Я тоже приношу извинения, – объявил дон Пелайо, усаживаясь за стол орехового дерева. – Устраивайтесь поудобнее, прошу вас. Франсиска, когда вы вошли, я как раз собирался посвятить Энрике в то, о чем хочу поведать и вам.

– О чем идет речь? – насторожился Энрике.

– О моем завещании, – не колеблясь, выпалил дон Пелайо. – Я составил новое.

– Как? В чем причина? – растерялся Энрике.

– Причина в Мигеле. Прежнее завещание не учитывало его интересов, и этот недочет не давал мне покоя. Я оставил ему небольшое наследство. Сущая мелочь, зато в будущем он сможет стать полноправным членом семьи. Мне известны ваши размолвки, и я счел нужным вас примирить. Я избавляю тебя от необходимости обеспечивать ему пропитание, когда я умру.

– И вы сообщаете нам об этом задним числом? – набросилась на него донья Франсиска.

– На самом деле я думал молчать до самой кончины, чтобы избежать ненужных дрязг. Однако сегодня я ощутил особую близость к сыну, что побудило меня довериться ему. Он – мой преемник, и я не сомневаюсь, что он выполнит мою волю, проявив благородство и не уронив честь рода Валькарселей. Я не прав, Энрике?

– Совершенно неправы, отец, – проговорил Энрике, дрожа от гнева. – Вообразить не мог, что вы способны на такое злодеяние. Вы годами презирали меня, предпочитая Мигеля. Его вы любили, а меня ненавидели, его восхваляли, а меня поносили, его баловали, а меня распекали. А теперь вы объявляете о своем намерении увековечить свое издевательство и рассчитываете, что я это проглочу?

– Любить одного не означает ненавидеть другого. Я не могу ненавидеть свою плоть и кровь. Однако ты – наследник, и я вынужден умерить поблажки тебе. От Мигеля я не ожидаю того, чего ожидаю от тебя, и это должно не обижать тебя, но наполнять гордостью. Судьба нашего рода будет в твоих руках, Энрике, а не в руках Мигеля.

– И это вас раздражает, не так ли? Будь ваша воля, вы бы назначили преемником Мигеля, но, поскольку закон против ваших жалких поползновений, вы оставляете ему наследство. И вдобавок перекладываете на меня свое позорное бремя. «Энрике выполнит мою волю, проявив благородство и не уронив честь рода Валькарселей». Не значит ли это, что, отказавшись вам подчиниться, я совершу мерзкий грех и опозорю наш род? Что ж, мне жаль, но тут мы с вами расходимся, отец. Позорно не то, что я отвергаю злодейство, а то, что ваша милость его задумала и попыталась примирить меня с ним, ссылаясь на добродетели, которые чужды вам самим.

– Я ценю своего племянника и желаю обеспечить ему достойное будущее. Я не считаю это жалкими поползновениями. К тому же Мигелю достанется сущая мелочь. А ты получишь все остальное.

– Я получу все целиком, – угрожающе прошипел Энрике. – Этому паршивцу не достанется ни единого мараведи, принадлежащего мне. Я отвергаю позорную сделку и обещаю, что вы ее не совершите.

– Сейчас тебе не принадлежит ничего, ибо я все еще жив, – взорвался дон Пелайо. – А после моей смерти Мигель получит свою часть наследства. Так я постановил, будучи в здравом уме и твердой памяти, и так оно и будет.

– Какую цель вы преследовали, отдавая мальчику перстень? – вмешалась донья Франсиска. – Ослабить его волю и подчинить вашей?

– Сделайте одолжение, умерьте пыл и не вмешивайтесь в разговор, – потребовал дон Пелайо. – Я позволил вам участвовать в беседе, поскольку это семейное дело и его следует уладить внутри семьи. Однако до тех пор, пока мое завещание не нарушает условия нашего брачного договора, а так оно и есть, ни раздел моего состояния, ни будущее моего рода вас не касаются.

– Когда мы поженились, Валькарсели барахтались в долгах, и мои деньги спасли вас от разорения. Следовательно, раздел имущества, увеличившегося благодаря мне, касается в первую очередь меня, а я решительно возражаю против того, что вы задумали.

– Я понял вас, – выпалил дон Пелайо, выпятив челюсть. – Тем не менее решение принимаю я, и оно останется неизменным.

– Если, по мнению вашей милости, разногласия надо уладить внутри семьи, не будете ли вы любезны хоть сколько-нибудь уважать наше мнение? – возразил Энрике. – Ни ваша супруга, ни ваш наследник не одобряют изменения завещания в пользу Мигеля. Вы действительно не желаете считаться с нами?

– Не понимаю такого бурного негодования по столь ничтожному поводу. Я счел правильным освободить тебя от забот о кузене. Неужто ты предпочел бы пункт, обязующий тебя содержать его sine die[29]?

– Я бы предпочел держать его sine die в Валенсии, подальше от моего дома, – грубо оборвал его Энрике.

– Кто-нибудь видел новое завещание? – спросила донья Франсиска.

– Нет. Я ничего не говорил даже Мигелю.

– Советую вам этого не делать, – заметил Энрике. – Честолюбивые мечты могут обернуться большим разочарованием.

– Это не мечты, сынок. Это закон.

– Закон тут ни при чем, – возразил Энрике, вставая. – Это предательство, которого я вам никогда не прощу. Извините, матушка. Я должен уйти. Мне противно дышать одним воздухом с этим человеком.

Бросив испепеляющий взгляд на изменившегося в лице дона Пелайо, он вышел из кабинета.

– До чего же вы, должно быть, обожаете Мигеля, раз пожелали так унизить Энрике, – набросилась на него донья Франсиска. – Такое рвение необычно, когда речь идет об отношениях дяди и племянника. Я всегда подозревала, что знаю правду, и теперь это очевидно.

– Не понимаю, что за правду вы имеете в виду, – уклончиво возразил дон Пелайо: если учесть, какой взрыв чувств вызвала наименее остросюжетная глава этой истории, даже сумасшедший не стал бы раскрывать остальное.

– Вы все отлично понимаете. Это ваши делишки, я могу о них только догадываться.

– Единственная правда состоит в том, что ваша необъяснимая неприязнь к Мигелю заставила меня уделять ему больше внимания, чем Энрике, и вот результат: в сердце нашего сына бесцеремонно вторглись зависть и злоба.

– И вы возлагаете ответственность за это на меня? Какой цинизм, да хранит меня небо! Давайте поговорим начистоту. Раз уж вы так кичитесь своей знатностью и благородным происхождением, признайтесь откровенно: по-вашему, это благородно – возлечь с другой, а потом заставлять меня испытывать нежные чувства к плоду супружеской неверности? Считаете ли вы, идальго, правильным называть мои претензии необъяснимыми, а затем утверждать, что именно моя неприязнь заставила вас лебезить перед ублюдком, чье присутствие я вынуждена терпеть в собственном доме?

– Хватит фантазий! – пробормотал дон Пелайо, не ожидавший, что супруга напрямую выскажет свои унизительные подозрения. – Нечего оправдывать свою жестокость, сочиняя сказки.

– Никаких сказок я не сочиняю и тем более ничего не оправдываю. Это не я надругалась над собственной семьей.

– Я тоже этого не делал, – упорствовал дон Пелайо.

– Вранье! – негодующе вскричала донья Франсиска. – Слушайте меня внимательно, проклятый обманщик. Да, я молчала, пока вы унижали меня как женщину, но материнская любовь не знает границ. Я буду защищать права Энрике до последнего вздоха. Кабрера де Монтилья копили состояние не для того, чтобы вы отдали его внебрачному ребенку. Что касается Мигеля, я готова терпеть его и дальше, как терпела годами, уж я-то уважаю наш род и ставлю его честь выше своей женской гордости. Однако в один прекрасный день я лишу его содержания, выделенного за мой счет, и пинками вышвырну вон. Клянусь Богом, этот день не за горами.

Скрывая за надменностью терзавшую ее ревность, она вздернула подбородок и вышла.

Оставшись наедине с собой в пустой библиотеке, дон Пелайо окончательно пал духом.

– Ее слова не лишены оснований, – задумчиво произнес он, бессильно уронив голову. – Эх, Пелайо! Вот до чего доводит гордыня! Несмотря на множество грехов, обременяющих твою душу, ты всегда считал себя рыцарем чести, но тебе до него далеко.

После изречения жестокого приговора его глазам открылась неторная тропа. На ней не было никаких следов, ни славных, ни предательских, будто его нога не ступала на нее, будто вместо действительности он жил иллюзией.

Так оно и было. Он считал себя представителем славного рода Валькарселей, как вдруг оказалось, что вместо герба честности на его знамени вышита эмблема лжи; вырвавшись из уст доньи Франсиски, эта ложь стремительно набирала силу и грозила вызвать ураган, которому суждено было стереть все следы его существования.

Он перестал оглядываться на прошлое, не чувствовал настоящего и сомневался в будущем. Он заблудился в собственном лицемерии и зачеркнул все, что случилось с ним от рождения.

Потрясенный, он вздохнул.

Еще вчера он изнемогал от никому не ведомой жизненной истины. Сегодня его угнетало отсутствие истинной жизни.

На следующий день вся Пласа-Майор дружно обсуждала исчезновение юной Боусы.

Пересуды начались на рассвете. Первыми заговорили тамошние обитатели: пекари, мясники, ремесленники из мастерских, расположенных под навесами галереи, продавцы с центрального рынка.

Все наперебой строили предположения о том, что же могло приключиться с Канделой, заглядывали в лавку, где работали ее безутешные родители, обвиняли альгвасилов в росте преступности и поспешно умолкали, как только один из них приближался с намерением осмотреть и, если подвернется случай, изъять товар.

С девятым ударом колокола явились служанки с корзинами, ежедневно пополнявшие запасы хлеба, мяса и молока. Некоторые еще не слышали новости и узнавали ее из разговоров; большинство были в курсе, но так торопились, что не обращали внимания на повсеместный ажиотаж и вскоре уходили восвояси; были и те, кто слышал эту историю краем уха, однако заявлял, что знает ее как свои пять пальцев, – такие присоединялись к группкам, чтобы изобретать разные теории, сеять раздор и разжигать недовольство.

Вскоре, сопровождаемые дуэньями и слугами, скрытые с ног до головы темным покрывалом, появились знатные дамы, которых Маркес именовал «полторы накидки», а жители Мадрида – «замотанными».

Законы скромности, согласно которым женщины не должны были показываться на публике, чтобы не возбуждать мужскую похоть, породили две разновидности прикрывавших себя дам: скромниц, которые полностью соблюдали предписания и прикрывали себя по-честному, и бесстыдниц, которые делали это с подвохом. Разница была очевидной: разглядеть лица первых было невозможно, вторые же выразительно приподнимали краешек покрывала и показывали глаза с их колдовским блеском, что не подавляло чувственность, а, напротив, возбуждало ее.

Многие пользовались обычаем носить покрывало в собственных целях; впрочем, это касалось не только женщин. Вуаль позволяла дамам ходить инкогнито на тайные свидания, а не-дамам – совершать злодеяния, выдавая себя за целомудренных девиц. Случалось, какой-нибудь донжуан, убежденный, что за вуалью скрывается афродита, принимался шептать укрывшемуся под покрывалом проказнику нескромные словечки, и последнему оставалось смириться с позорной участью или развенчать обман, заставив трубадура подавиться своей лестью.

Приличные дамы были не склонны злоупотреблять своей привилегией. По окончании ежедневной мессы они усаживались в паланкины, разъезжали по городу, осторожно выглядывая из занавешенных окошек, и возвращались домой. Однако в то холодное ноябрьское утро на Пласа-Майор царило такое возбуждение, что ни одна дама не могла устоять перед соблазном насладиться им сполна: отбросив привычную скромность, они устремлялись в гущу событий.

В толпе их поджидали искатели мимолетной любви: кого вижу, того и желаю. Искусные соблазнители, сибариты, поклонники красоты, внимательно следившие за модой, разодетые в пух и прах и способные дать фору любой даме, они с готовностью принимались обхаживать любую. Волочась за избранницей, они льстили ей напропалую, затягивая жертву в клейкую паутину, обещали жениться и настаивали до тех пор, пока та не уступала и не вручала им ключ от своего города. Одержав победу, они топтали завоеванную землю, наслаждаясь своим полновластием, а когда становилось скучно, отправлялись на поиски новых приключений.

Пользуясь тем, что все говорили лишь об одном, они подходили к сеньоритам с притворным участием.

– Не печальтесь, прекрасная нереида, – говорили они. – Бедный пленник ваших вздохов не допустит, чтобы подобное случилось с вами.

Сеньориты, которые тоже были себе на уме, мигом угадывали подвох.

– Увы, мой добрый рыцарь! – печально шептали они, проливая слезы, скорее притворные, нежели всамделишные. – Какие бедствия обрушились на пропавшую девушку! Что, если судьба преподнесет мне такие же испытания?

Кавалеры мигом заглатывали приманку:

– В моем обществе вас ожидает лишь наслаждение. Не отказывайтесь от своего счастья! Я усажу вас на лунный луч и отвезу в страну сбывшихся мечтаний.

Тут дамы хватали быка за рога.

– Одарите меня, и я отправлюсь в страну, где вы исполните мои мечты, а я, возможно… исполню ваши.

«Одарить даму» означало купить ей подарок. Ни одна женщина в Граде, будь то аристократка или простолюдинка, не отказывала себе в этом удовольствии. Подарок мог означать что угодно – от пустяковых побрякушек до роскошных украшений, и нелишне добавить, что шанс очаровать возлюбленную напрямую зависел от щедрости кавалера.

В зависимости от пылкости своих чувств и состояния кошелька претендент мог выбрать тот или иной подарок, но уйти, не выбрав ничего, не мог, – во всяком случае, ничем хорошим это не заканчивалось: сеньориты мстили незадачливому кавалеру, который не подчинялся правилу ухаживания номер один, разбалтывая его имя всем и каждому.

Одаривание дамы включало в себя и подарок сопровождавшему ее домочадцу, подруге, дуэнье или слуге; некоторые дамы злоупотребляли этим, беря с собой целую свиту. Однако подобный размах обычно не приветствовался: как только ромео видел, что свита его джульетты длиннее Мансанареса, он уносил ноги, не дождавшись кокетливого «одарите нас, любезный кабальеро».

Проявляя осторожность, мужчины не отходили от Пуэрта-дель-Соль, улицы Постас или Пласа-Майор, торговых районов, где цены были доступными и кошелек более или менее сохранялся в целости. В особенности они избегали Калье-Майор и прилегавших к ней улиц: Пуэрта-де-Гвадалахара и Платериас. Там располагались лавки гильдии ювелиров, самые дорогие в Мадриде, которые, разумеется, привлекали женщин. Ушлые продавцы ставили у входа в свои заведения скамейки, чтобы сеньориты могли присесть и намекнуть простецу, осмелившемуся пройти мимо, на то, как можно вызвать у них улыбку.

Пока кавалеры предпочитали общение с дамой, пытаясь не соблазняться будущими подарками, а дамы предпочитали соблазняться будущими подарками, пытаясь избежать настойчивых ухаживаний кавалеров, появлялись уличные разносчики и воришки, которые при кажущемся различии имели между собой много общего: те и другие присваивали чужое добро.

В тот день представителей обоих ремесел ожидал приличный улов, и они не собирались упускать добычу. Разносчики ходили между кучками зевак, которые стекались на Пласа-Майор поглазеть на родителей пропавшей Боусы, в надежде на то, что кто-нибудь из них, утолив любопытство, захочет что-либо приобрести, а затем потребует носильщика, чтобы доставить покупки домой. Воришки же зорко следили за владельцами лавок, которые, обсуждая произошедшее, оставляли товар без присмотра.

Почти все уже знали о несчастье, постигшем Боусу, однако Городской совет отправил глашатая объявить эту новость во всеуслышание. Кроме глашатаев, ее разносили и другие вестники. Некоторые были служащими Совета, прочие же работали сами на себя; первые сообщали о текущих событиях, вторые, по требованию заказчика, выкрикивали новости о товарах, выгодных предложениях и скидках.

В тот день весь город узнал о прибытии почты из Севильи, краже осла в Сан-Хинесе, привлекательных скидках на улице Постас, восхитительной олье-подриде в харчевне Рохелио, а также установке иллюминации к грядущему Рождеству. Несмотря на множество объявлений, жителей города интересовали исключительно новости, касающиеся Канделы, и, когда глашатай повторялся, толпа взрывалась негодующими и оскорбительными криками. Людей возмущали не столько злоключения несчастной девицы, сколько рост преступности, досаждавшей им до невозможности. Окровавленные тела, изнасилованные женщины, сожженные заживо попрошайки, расчлененные дети, ограбленные лавки, обворованные дома… Подобные случаи повторялись ежедневно, и недовольство росло. Исчезновение Канделы переполнило чашу терпения, и, устав мириться с бездействием властей, горожане восстали. Восстали, разумеется, по-мадридски: выкрикивая лозунги и стишки.

– Раз альгвасилы ни при чем, давайте сами ударим мечом, – воинственно выкрикивали мадридцы.

– Ловите отпетых преступников, а не отпетых покойников, – бушевала толпа.

– Нерадив альгвасил? Он нам больше не мил! – вопили самые отчаянные.

Постепенно возмущение нарастало, и, хотя алькальды Дома и Двора пытались подавить мятеж, обещая, что выяснят местонахождение исчезнувшей девицы, люди не переставали требовать решительных мер для прекращения всего этого безобразия.

Все говорили о Канделе, но никто не упомянул о Матео. За девушку вычитывали целые розарии; мальчик не получил ни одной авемарии. Тысяча возгласов за нее и ни слова о нем.

Подобное безразличие к Матео не удивляло. Носильщики не хватились его, так как постоянно странствовали. Обычно они перемещались из квартала в квартал: устав от их крысятничества, торговцы отказывали им в работе, а поскольку проворные пальцы Матео пользовались известностью в округе, его собратья полагали, что он разносит товар где-то за ее пределами. Маленький Антонио, так и не придя в себя после потрясения, все еще прятался на вершине холма, а единственный человек, кто действительно мог заметить исчезновение Матео, сидел под домашним арестом, страшась отцовской дубины.

Миновала неделя, прежде чем Хуан смог поучаствовать в происходящем. Его отец устроился в бригаду, чинившую фонтан Буэн-Сусесо, и мальчик обрел свободу.

Едва держась на ногах после отцовских побоев, он побрел на Пласа-Майор, где обычно промышлял Матео. Не обнаружив его в привычном месте, он опросил разносчиков, но те лишь пожали плечами и, объяснив особенности своего ремесла, предложили поискать его на площади Себада, где работы хватало всем, а заодно на улицах Алькала, Аточа или Сан-Бернардо.

Ни в одном из указанных мест Матео не нашелся. Сбитый с толку Хуан отправился к церкви Виктория, где частенько попрошайничал Антонио, но и там потерпел неудачу. Он навел справки в лавках на Сан-Фелипе и даже расспросил владельцев заведений, где торговали деревянными лошадками, поскольку мальчик обожал лошадей и часто обходил прилавки в поисках любой относящейся к ним мелочи.

Поскольку и тут его ожидало разочарование, он прошелся по Калье-Майор, миновал Пуэрта-де-Гвадалахара, пересек Платериас, заглянул на площадь Сан-Сальвадор, перешел через улицу Альмудена и завершил свои поиски неподалеку от Алькасара. Матео и Антонио как сквозь землю провалились.

Возвратившись к Пуэрта-дель-Соль, он попал в настоящую давку, поскольку там одновременно оказались похоронная процессия и шествие публичного позора. Первую возглавляли послушники из церкви Сан-Хинес со своими колокольчиками, за ними, препоручая Богу душу умершего, следовал священник, несколько служек несли на плечах гроб, а вокруг стенали плакальщицы, не всегда скорбевшие с одинаковым тщанием: в зависимости от щедрости родственников умершего они рыдали навзрыд или же берегли слезы для более подходящего случая.

Замыкали процессию доктринеры, воспитанники сиротского дома. Коллегия Сан-Ильдефонсо для доктринеров, как называли детей-сирот, находилась на улице Сан-Франсиско и принимала на попечение детей в возрасте от семи до девяти лет, оставшихся без родителей; в Мадриде этих сирот называли «детьми Доктрины» или «доктринерами». Их литании звучали на всех торжественных процессиях: дети сами должны были зарабатывать себе на пропитание, участвуя в общественных мероприятиях, например скрашивать своим присутствием последний земной путь усопшего, которому предстоял Страшный суд.

Позади, наступая им на пятки, следовали участники шествия публичного позора. Глашатай выкрикивал имя женщины, виновной в двоемужии, а также объявлял о каре за упомянутое преступление: сто ударов плетью и позорное шествие. Обвиняемая – обнаженная пожилая женщина, чья иссохшая плоть не предполагала ни двоемужия, ни иных плотских прегрешений, – сидела верхом на осле; ее руки были связаны, а на голове красовался колпак.

Палач небрежно хлестал ее по спине, так что большинство ударов приходилось на бедное животное. И однако, осужденной приходилось несладко: помимо сыпавшихся на ее спину ударов, часть которых все-таки достигала цели, участвовавшие в шествии горожане швыряли в нее горох, червивые овощи, тухлые яйца и даже камни. К счастью для осужденной, они не отличались меткостью, и метательные снаряды по большей части попадали в бедного ослика, который нес свою наездницу по городским улицам. Уши его обвисли, а на морде было написано унылое смирение.

Хуан вынырнул из толпы и устремился по улице Пресьядос. Выйдя на площадь Санто-Доминго, он пробежал по улице Сан-Мартин до Ред-де-Сан-Луис, затем по Монтера, служившей ее продолжением, и через некоторое время вернулся на Пуэрта-дель-Соль. К тому времени от похоронной процессии и позорного шествия не осталось и следа, на площади воцарилось спокойствие, и он осмотрелся в надежде увидеть Матео. В этих местах обычно околачивались приезжие, становившиеся легкой добычей нищих и бродяг. Одни выпрашивали подаяние, другие добывали его самостоятельно. И в том и в другом Матео был настоящим докой: он частенько попрошайничал, изображая безнадежную хромоту, которая не мешала ему, улучив мгновение, стянуть кошелек, полный монет, и умчаться с ним быстрее борзой собаки. Однако мальчика не оказалось ни среди нищих, жалобно клянчивших подаяние у приезжих, ни среди тех, кто их обирал.

Больше искать было негде, и Хуан отправился к тайнику в церкви Сан-Андрес, где с изумлением убедился в том, что добыча с постоялого двора Пейне осталась нетронутой. Озадаченный, он прислонился к стене и после минутного размышления решил наведаться на холм у Горелой мельницы, где простился с обоими братьями.

Добравшись до вершины холма и никого не обнаружив, он сдался и в изнеможении растянулся на земле. Соприкосновение со снегом и льдом, покрывавшими холм, принесло избитой спине такое облегчение, что он удовлетворенно вздохнул. Наслаждаясь блаженным ощущением, он размышлял над двумя единственными причинами таинственного исчезновения братьев: либо с ними что-то случилось, либо они от чего-то сбежали.

Первое казалось маловероятным. Хуан не верил, что несчастье произошло с обоими братьями одновременно: если бы один попал в передрягу, другой никуда бы не делся и, разумеется, забрал бы спрятанные в Сан-Андресе деньги. Зато бегство выглядело вполне вероятным: в Мадриде царила невыносимая нищета, а забота о неразумном малыше еще более затрудняла жизнь; Матео давно уже подумывал перебраться в Севилью. По его словам, климат там был куда благодатнее, а плутовское ремесло могло обеспечивать безбедное существование. Должно быть, они отправились на юг.

Хуана не удивило то, что Матео не сообщил ему о своих планах. Мальчик знал, что, несмотря на побои, Хуан не бросит отца, а потому не предлагал ему бежать вместе. То, что с ним никто не простился, тоже было в порядке вещей. Воры, суровые парни, не любили сантиментов и старались их избегать, в том числе при расставании. Значит, пока он сидел под домашним арестом, Матео подался на юг.

Итак, загадка была разрешена. На лице Хуана нарисовалась печальная гримаса. Отрадно было представлять друзей на теплом берегу Гвадалквивира, вдали от проклятой стужи, но как же он будет по ним скучать!

Поскольку обледенелая земля даже сквозь одежду успокаивала боль от побоев в спине, он решил полежать еще немного и заодно дать себе небольшой отдых. Весь в синяках, истощенный и голодный, он улегся поудобнее, закутался в шерстяное одеяло, закрыл лицо шляпой и через несколько мгновений задремал.

Внезапно что-то коснулось его головы.

Он мигом открыл глаза, пришел в себя и понял, что́ его разбудило. По коже пробежала дрожь.

Это был волчок, который он подарил Антонио в день их знакомства. Мальчик обожал игрушку и не убежал бы без нее ни в какую Севилью.

– Кто здесь? Антонио, это ты? Кончай валять дурака и немедленно вылезай. Это не смешно! Я носился по Граду как ужаленный, разыскивая вас обоих.

Ответом ему стал лишь яростный вой ветра.

– Кто здесь, черт побери? Если вы обидели владельца этого волчка, я вам кишки выпущу.

За спиной хрустнула ветка, нарушив тишину.

Выхватив кинжал и изготовившись к бою, Хуан подался вперед, но тут же остановился: в некотором отдалении от него стоял Антонио.

Сначала Хуану показалось, что перед ним не мальчик, но призрак. И он был недалек от истины – за неделю холод изменил Антонио до неузнаваемости: губы посинели, нос побагровел, из ноздрей свисали оледенелые сопли, щеки были обожжены морозом, из-под шляпы выглядывали белые от инея волосы. Вид мальчика ужаснул Хуана, но еще больше его встревожило другое: Антонио дрожал как лист, и не только от холода. Округлившиеся глаза не моргали, а еще… он кутался в одеяло Матео.

– Что случилось? Где брат?

Антонио, молча глядевший на него, не шелохнулся.

– Чего застыл как истукан? – рявкнул Хуан вне себя от тревоги. – Отвечай! Где Матео?

Напуганный его криком, малыш уселся на землю и спрятал лицо между колен.

Стараясь успокоиться, Хуан присел с рядом ним и заговорил мягче:

– Прости. Я был уверен, что вы уже на пути к Севилье, и тут вдруг ты, перепуганный вусмерть, да еще и без Матео. Я погорячился. Ты меня прощаешь?

Все еще пряча лицо в ложбинке между колен, Антонио кивнул.

– А теперь поведай, что произошло.

Мальчик вжался лбом в колени и замотал головой.

– Если ты мне не объяснишь, я не смогу тебе помочь.

Антонио поднял залитое слезами лицо и снова уткнул его колени.

Сознавая, что случилось непоправимое, а малыш слишком напуган и не может сказать, Хуан чуть не плакал от отчаяния.

– Ладно. Это потом. Мне нужно знать лишь одно: ждать нам Матео или нет?

Антонио не ответил.

– Давай же! Мне нужно только «да» или «нет», и, клянусь святым Тростником, я больше не буду тебя донимать. Скажи, Матео… вернется?

Антонио скорбно опустил подбородок и повернул голову вправо, потом влево.

Сжав кулаки, Хуан нахмурился. Похоже, тем вечером, когда он в последний раз видел друга на этом самом холме, они простились навсегда. Глубокая печаль сжала его грудь.

– Ты знаешь, где находится… тело? – пробормотал он, едва выдавив из себя последнее слово.

Мальчик покачал головой. Хуан притянул его к себе и крепко обнял.

– Успокойся, малыш, – прошептал он. – Все будет хорошо.

Однако Антонио и не думал успокаиваться. Внутри него бушевала буря, и он по-прежнему не мог ничего объяснить. В эти семь дней его все время одолевала бессонница, а стоило смежить веки, как ему мерещился окровавленный Матео с клинком в груди. Тогда он таращил глаза, стараясь не моргать, и отгонял ужасающее видение, но усталость с каждым разом все настойчивее брала свое.

Свернувшись клубочком возле Хуана, он подумал о том, что, быть может, под боком у него удастся прогнать видение, не подражая совам, и, решив попытать счастье, медленно закрыл глаза. Вглядываясь во тьму на обратной стороне век, он убедился в том, что уловка сработала: значит, рядом с Хуаном он в безопасности. Затем он подумал о том, что отец Хуана не позволит ему воспользоваться этим чудесным средством: запрет сына дома и продолжит колотить, а его выставит за дверь. Это означает вечное бдение, а такого мучения он не вынесет. Предвидя подобный исход, он беспокойно зашевелился, затем услышал слова Хуана:

– Я не покину тебя, коротышка. Если папаша нас поймает, он мне голову оторвет, но я его не боюсь. Я тебя не оставлю.

Антонио испытал огромное облегчение. Он смог наконец закрыть глаза и уснуть.

Ноябрь подходил к концу, и Мадрид охватило предвкушение Рождества.

Пласа-Майор наводнили стаи индеек и каплунов; прилавки площади Санта-Крус ломились от турронов, гирлаче[30] и марципанов, в монастырских пекарнях изготавливали горы конфет, наполнявших воздух восхитительным ароматом. На улицах стучали в бубны и барабаны; приветствия все чаще заканчивались словами «счастливого Рождества, и дарует нам Господь благоденствие»; в храмах звучали вильянсико[31], а нанятые Советом герольды сообщали о предстоящей установке праздничной иллюминации в наиболее оживленных местах.

В эти дни мадридцы испытывали небывалое воодушевление, но также шли на небывалые траты; в первую очередь, деньги уходили на еду, хотя каждый совершал покупки в соответствии со своими возможностями.

Владельцы льняных скатертей приобретали хамон из Серденьи и Ламего, слойки со свиной требухой, молочных поросят в сырной подливке, куропаток в айвовом соусе, савойские бисквитные пироги с телятиной, припущенных цыплят, лесных голубей в черном маринаде, форель, обжаренную с беконом, птицу по-немецки, бараньи ноги, говяжий паштет и вожделенных морских лещей.

Те, чей стол был поскромнее, старались не отставать, пополняя свои скудные запасы и заменяя птичьи желудки на жареные мозги с салом и яйцом, салат латук – на куриные тефтели, жареного кота – на говяжью рульку, треску – на бараньи ножки, а свиное сало – на оливковое масло. В жаркое вливали меньше уксуса и больше фруктового сока; перца употребляли меньше, добавляя зато щепотку шафрана; лук уступал место айве, чеснок – сыру, а ржаная краюха – мягчайшему белому хлебу. В кашу клали немного торресно, в хлебные крошки – кусочек хамона, в олью-подриду – двойную порцию нута, если же в жаркое крошили кровяную колбасу, а то и вовсе говядину, празднество приобретало имперский размах.

Из чего бы ни был пошит кошелек, из бархата или заскорузлой кожи, на рождественском столе не было недостатка ни в карраспаде, подогретой смеси вина, воды, меда и специй, ни в жареной птице, качество которой соответствовало достатку. Представители среднего класса выбирали курицу, достойное, но дешевое блюдо, а богачи лакомились нежнейшим и очень дорогим молочным каплуном.

Низы также потребляли каплуна, хотя в несколько ином виде. Его звали «галерным каплуном», он не отличался тучностью, и его не надо было жевать. По сути, это была похлебка из шпината, чеснока, костлявых анчоусов, масла, уксуса и соли, которая больше радовала тоскующее сердце, нежели утоляла голод. Обычно ее заедали кусочком бисквита, разновидности хлеба, который выпекали дважды – сперва держали на открытом жару, затем подсушивали на углях, чтобы он дольше хранился, отсюда и название – bis («двойной») и coctus («печеный»). Назвать хлебом твердый как камень сухарь, изготовленный из грубых отрубей вместо доброй хлебопекарной муки, к тому же без добавления дрожжей, было настоящим великодушием, достойной причиной для канонизации. Всего более он походил на суровую монастырскую пищу: на вкус напоминал картон, застревал в горле и был настолько твердым, что его приходилось как следует размачивать в «каплуне», иначе зубы ломались при первом же укусе.

Злополучное сочетание убогой баланды и прогорклого сухаря годилось лишь для каторжников на галерах, однако в иных случаях оно представляло собой простую воду, которой утоляли голод отверженные и презираемые.

На Рождество в Граде готовили еще одно распространенное блюдо, которое так полюбилось мадридцам, что его начали подавать и в другие праздники – на святого Антония, святого Георгия, святую Риту и святого Симеона. Независимо от календаря, в любое время года, так называемое «белое лакомство» – пюре из измельченной грудки каплуна или курицы, рисового крахмала, молока, миндаля и сахара – сводило с ума как богатых, так и бедных. Его популярность достигла таких высот, что в итоге породила особое ремесло: тех, кто им занимался, звали белоделами. Уверяя, будто продают «подлинное белое лакомство аристократов», эти ремесленники подсовывали то, что лишь отдаленно напоминало это вкуснейшее блюдо. Поскольку ингредиенты обходились слишком дорого, что вынуждало устанавливать цены, недоступные для постоянных клиентов, хитрецы снижали затраты, кладя меньше птичьего мяса и больше крахмала. Получалась сладкая смесь, довольно приятная на вкус и белая на вид, которая, однако, лишь отдаленно напоминала настоящее белое лакомство и тем более пищу вельмож.

Объятый предпраздничной суетой, Мадрид готовился к наступлению Рождества. Впрочем, не все разделяли ликование. Так, в особняке Валькарселей вместо веселого звона бубенцов царила тревожная тишина.

После стычки в библиотеке дон Пелайо не перемолвился ни словом ни с доньей Франсиской, ни с Энрике. Он даже не поинтересовался здоровьем сына: под конец бурной вечеринки тот занемог, и его тошнило до рассвета. Донья Франсиска, напротив, терзалась всю ночь и успокоилась лишь после того, когда лекарь обнаружил у ее сына «влажный живот» и пообещал, что юный Валькарсель поправится, однако ему показаны постельный режим и ромашковый настой.

Так и вышло. Энрике исцелился телом, дух же его пребывал в жесточайшем смятении. Его терзала мысль о том, что дон Пелайо назначил своим наследником ненавистного Мигеля; возбуждение из-за пропавшей Боусы, лихорадившее Град, тоже не способствовало душевному спокойствию.

Тем не менее новости были не такими уж плохими для него. Во время расследования причастность Валькарселей к исчезновению девицы установить не удалось. Слуги заявили, что не заметили отсутствия Энрике во время праздника, он сам, а также его родители были с гостями от начала до конца торжества. Засвидетельствовали они и присутствие Канделы, хотя показания на этот счет выглядели менее убедительными: ни один не сомневался, что видел ее в начале, однако кое-кто заявил: «Когда все закончилось, я, кажется, видел, как она возвращалась домой, но я в этом не уверен». Поскольку, по мнению полиции, утверждения «кажется, так оно и было», вместе взятые, служили доказательством невиновности владельцев поместья, дознаватели пропустили мимо ушей слова «я в этом не уверен» и пришли к выводу, что, если девица испарилась по дороге домой, а все указывало на это, Валькарсели вне подозрений. Имелись еще два доказательства, подкреплявшие такой вывод: встреча хозяев в библиотеке после торжества и последующее недомогание Энрике.

В то утро, когда Хуан обнаружил Антонио на холме у дороги к Горелой мельнице, в особняк Валькарселей явился юный посыльный с конвертом, на котором виднелось имя дона Пелайо и надпись: «Лично в руки».

– Дон Пелайо вышел и не сможет вас принять, – ответил лакей, когда юноша назвал имя получателя. – Оставьте конверт мне, и я позабочусь о том, чтобы хозяин его получил.

– Я должен передать его лично в руки дону Пелайо и в доказательство этого получить его подпись. Если это не причинит неудобств, я бы предпочел подождать его здесь.

– В чем дело, Конрадо? – спросил закутанный в шелка Энрике: как раз в это мгновение он появился в дверях, направляясь в церковь.

– Доброе утро, сеньор, – поклонился лакей. – Дону Пелайо принесли какое-то послание. Поскольку хозяина нет, я предложил забрать конверт, но, очевидно, он должен быть передан ему лично в руки.

– Дон Пелайо – мой отец, юноша, – сухо бросил Энрике посыльному. – Давай сюда пакет и ступай прочь.

– Мне очень жаль, кабальеро, – невозмутимо, хотя и несколько растерянно, отозвался посыльный. – Меня отправили лично к дону Пелайо.

– А я отправлю тебя в Мансанарес пинком под зад, если ты не послушаешься меня, идиот, – пригрозил Энрике, приближаясь к юноше на опасно близкое расстояние.

Полагая, что его собираются вздуть, юноша испуганно отскочил назад, и конверт выпал у него из рук. Увидев штемпель нотариуса, Энрике догадался о содержимом и поспешно поднял его.

– Прошу вас вернуть его мне, сеньор. Я должен передать его…

– …Дону Пелайо, – осклабился Энрике, осматривая конверт. – Ты это уже говорил. Дыши спокойно, я обо всем позабочусь. А теперь убирайся с глаз моих долой.

– Хорошо, но тогда подпишите квитанцию, – уступил посыльный; опасаясь, что дело может принять дурной оборот, он решил побыстрее ретироваться.

Энрике вернулся в дом, но вместо того, чтобы поставить свое имя, подделал подпись дона Пелайо. Затем поднялся в свои покои, вскрыл конверт и извлек несколько листов веленевой бумаги, аккуратно исписанных и сшитых ниткой из испанского ковыля. На полях каждого листа были изображены крестик, буква «S» и буква «C», а внизу стояла латинская пословица: «Verba volant, scripta manent».

– «Я, Себастьян Кастро, присяжный нотариус Града и Двора Мадрида, шестнадцатого ноября 1620 года от рождения Господа Нашего, подтверждаю, что сеньор Пелайо Валькарсель де Лосойя-и-Торрехон изъявляет последнюю волю», – прочитал он.

Пожирая глазами текст, он все более разгорался от гнева и, не в силах продолжать чтение, разразился отборной бранью.

– Чертова скотина! Чудовище из преисподней!

– Что случилось? – спросила донья Франсиска: направляясь к своему помосту и услышав крики, она встревоженно вошла в комнату. – Сынок, что происходит?

– То, что мой отец, помрачившийся в уме, объявил нам свою волю, – вскричал Энрике, протягивая ей листок. – Он завещает этому уроду Мигелю Пинеда-дель-Кампильо. Пинеда-дель-Кампильо, матушка! Лучшее поместье Валькарселей! Помимо ренты, проживающих там слуг и прочего добра он передает ему Пинеда-дель-Кампильо!

– Святое небо! Это что, новое завещание? Где ты его взял?

– Не важно, где я взял, лучше взгляните сами.

Донья Франсиска начала перелистывать страницы. В отличие от Энрике, который успел прочитать всего пару пунктов, она дошла до последнего, и у нее подогнулись колени.

– Вот почему он не признался в своих шашнях, когда я требовала объяснений, – прошептала она, дрожа. – Оказывается, нотариус уже узаконил эту галиматью.

– Что значит не признался? – растерялся Энрике. – Плевать он хотел на наши протесты.

– Он не все рассказал, сынок. О главном он умолчал.

– Что вы имеете в виду?

– Ты ведь не дочитал до конца, верно? Он признает, что он – отец Мигеля. Вы с Мигелем не кузены, Энрике, а единокровные братья.

– Братья? – пробормотал Энрике, выхватил у нее бумаги и, побледнев, отыскал нужные строки. – Да растерзает его тысяча чертей! Скажите мне, что он лжет, матушка. Скажите, что несчастный повредился умом и все это неправда.

– Если бы я хотела доставить тебе удовольствие, то солгала бы, – возразила подавленная донья Франсиска. – Твой отец обманул меня, внес в мой дом отвратительный плод своей неверности и заставил мириться с ним множество лун подряд. Он годами унижал меня и оскорблял самым постыдным образом, а теперь у него хватает наглости осуждать мою неприязнь к ублюдку. Паршивый Иуда! Я отдала ему все свои весны, а он утопил их в болоте предательства.

– Это ничтожество – не брат мне! – Энрике вскочил с кресла и заметался по комнате. – Презренный скот! Подумать только, он пытался убедить нас, что намерен обеспечить будущее племянника, цинично уверяя, что причитающееся ему наследство – сущий пустяк. Хорош пустяк! Пинеда-дель-Кампильо в три раза дороже любой недвижимости, входящей в майорат Валькарселей.

– На этом мое унижение не заканчивается. Эти земли подарил ему мой отец, когда мы поженились. До свадьбы они принадлежали Кабрера де Монтилья.

– Тогда все упрощается. – Энрике почувствовал прилив надежды. – Закон не позволяет супругу отчуждать имущество, входившее в приданое, а значит, овдовев, вы получите свою долю обратно.

– Пинеда-дель-Кампильо была подарком, сынок. Она принадлежит исключительно супругу, и он вправе распоряжаться ею, как вздумается. Этот трус настолько хитер и подл, что не включил ее в майорат, и теперь я понимаю почему.

– Это осложняет дело. Мигель – незаконнорожденный сын, но полноправный наследник. Закон на его стороне. Чтоб им обоим провалиться! Как мне проглотить эту жабу, матушка? От одной мысли об этом у меня сводит желудок!

– Поскольку второе завещание ни на что не повлияет, тебе не придется глотать никаких жаб. Пусть мы станем добычей сплетников, но я не позволю запятнать мою честь столь низкой выходкой. В основе состояния Валькарселей лежит наследство Кабрера де Монтилья, и даю слово христианки, что ублюдок, рожденный от блудницы, не станет кормиться на моих пастбищах.

– Боюсь, нам придется смириться. Обойти составленное и подписанное завещание невозможно.

– Завещание судье вручает наследник, – заявила донья Франсиска, поглаживая подбородок. – Если мы уничтожим нынешнее и покажем изначальное, все решится в нашу пользу.

– Но это же дубликат. Оригинал находится у нотариуса, который немедленно предъявит его, как только раскроет нашу хитрость.

– Если его не окажется на месте, ему будет трудно это сделать. Вещи теряются, мой дорогой. А еще их крадут. Скорее всего, других копий не существует. Если мы завладеем оригиналом, нотариус ничего не найдет в нужное время, и придется использовать прежнее завещание.

– Вы забываете о свидетелях, – заметил Энрике, снова просматривая бумаги. – Здесь упомянуты трое: Лоренсо Сантъестебан, помощник Себастьяна Кастро; Мануэль Энсинас, лакей Пелайо Валькарселя, и Мунио Куэвас, начальник конюшен.

– С этим Сантъестебаном я не знакома, зато отлично знаю Мануэля и Мунио. Они почитают твоего отца и никогда не пойдут против него, но тем не менее оба – всего лишь слуги. И ка́к только муженьку пришло в голову довериться слугам, когда ему охотно помогли бы Гонсало Сото де Армендия, Родриго Саласар или даже Кристобаль Эченике, которого он назначил душеприказчиком и наставником Мигеля.

– Он не смеет признаться в своем бесчестье видным людям, даже дону Фройлану, семейному нотариусу. Вот и предпочел использовать послушных болванов, чье мнение ему безразлично.

– Вероломный трус, – процедила сквозь зубы донья Франсиска. – Однако это нам на руку. Подписи обычных слуг все упрощают.

– Не понимаю, чему вы радуетесь. Перед законом все равны, и простолюдины, и вельможи.

– Если бы новое завещание подписал хотя бы один дворянин, мы не смогли бы его оспорить. Но кто поверит паре голодранцев, когда те примутся утверждать, что идальго выбрал именно их для подписания такой важной бумаги?

– Помощнику нотариуса поверят.

– Вряд ли. Судья подумает, что он подпевает хозяину, боясь увольнения.

– Это не выход. Себастьян Кастро не станет сидеть сложа руки, пока мы очерняем его, обвиняя в составлении ложных завещаний. Он знает, что душеприказчик Мигеля – дон Кристобаль Эченике, и обратится к нему. Эченике любит мальчишку. К тому же у него есть юридическое образование. Не сомневаюсь, что он попытается исполнить истинную волю отца.

– Что ж, ты прав. Значит, мы должны уничтожить завещание… а заодно и нотариуса.

– Уничтожить нотариуса? – ошарашенно пробормотал Энрике. – Вы имеете в виду, убить?

– Война есть война, – пожала плечами донья Франсиска.

– На войне все просто: убил и перекрестился. Но если ты убиваешь нотариуса посреди Мадрида, тебя перекрестит священник, когда будет передавать палачу.

– Ничего другого не остается. Надо действовать, сынок. Если мы не остановим это безумие, Мигель пустит нас по миру.

– Раз так, я готов уничтожить весь этот город, – усмехнулся Энрике. – Изложите мне свой план. Я сделаю все, чтобы самозванец не покусился на мое наследство.

– Для начала разузнай о Себастьяне Кастро. Посмотрим, кто это такой. Я выясню, известно ли что-нибудь дону Фройлану. Надеюсь, что нет, иначе нам несдобровать. Никто не должен знать о новом завещании, тем более составитель старого.

– А отец? Если Кастро умрет, а завещание исчезнет, он может обратиться к другому нотариусу.

– Об этом я позабочусь, – произнесла донья Франсиска таинственно и в то же время печально. – Сосредоточься на моем поручении и сообщи о том, что узнаешь. А теперь извини, сынок, мне нужно уйти. Я должна побыть в одиночестве.

Через несколько дней Энрике сообщил донье Франсиске о результатах своего дознания.

– Себастьян Кастро честен и неподкупен, что, видимо, весьма не по нутру большинству его коллег; как известно, упомянутая добродетель редко встречается среди нотариусов.

– В этом нет сомнений! – фыркнула женщина. – Та еще шайка прохиндеев! Не так страшен слепой, размахивающий мечом, как нотариус, вооруженный пером.

– В Кава-де-Сан-Франсиско я разговорился с одним из писцов, – продолжал Энрике. – Поскольку где вино, там и истина, я заказал целый кувшин вина и сделал вид, что интересуюсь его ремеслом. И все вышло, как я задумал! Поначалу он был осторожен, и я не услышал ничего стоящего, но после пары стаканов его язык развязался. Сперва он обругал скудный дневной заработок; затем признался, что сделал его пожирнее с помощью, как он выразился, «обычных для гильдии хитростей», и, наконец, назвал предателями писцов, которые отказываются прибегать к ним, не заботясь о «многострадальных» коллегах по ремеслу.

– Вот как! Эти паразиты называют предателями тех, кто не участвует в их злодействах, а страдальцами – стервятников, которые воруют из общественной кормушки? Ну и цинизм, невозможно поверить.

– Поверить в дальнейшее будет еще сложнее, – возразил Энрике, потирая руки. – Я поинтересовался, о каких именно предателях идет речь, и угадайте, чье имя он назвал.

– Неужто Себастьяна Кастро? – изумилась донья Франсиска.

– Точно. Разнес его в пух и прах, а остатками зарядил аркебузу и выстрелил.

– Что же такое он сказал?

– Что взывать к праведности может лишь праведный пастор. А этот стервец, по слухам, из обращенных.

– Да что ты говоришь? – воскликнула донья Франсиска и выжидающе выпрямилась. – Так-так. Но есть ли в этой устрице жемчуг?

– Понятия не имею. Его прошлое изобилует темными пятнами. Мне удалось узнать, что он родом из Алькаррии, ведет скромный образ жизни, избегает излишеств, каждый день ходит к мессе и щедро жертвует на благотворительность. При этом твердит, что обожает торресно. Когда кто-нибудь чересчур распинается в любви к свинине, у соседей зарождается подозрение.

– Неудивительно, – согласилась донья Франсиска с макиавеллиевской улыбкой. – Излишняя страсть – кривотолков мать. Даже меньшие промахи приводят в действие колеса инквизиции.

– Вот и решение наших проблем, матушка. Надо сделать так, чтобы его обвинили в иудействе.

– Обвинили в иудействе… Пожалуй, этого хватит, чтобы отправить нотариуса на костер. Его должны приговорить к смерти, а не заставить носить санбенито. Задача непростая. Инквизиция применяет высшую меру только в очень серьезных случаях.

– Я знаю, как все обстряпать, – торжествующе объявил Энрике. – Мы подготовим ритуальное преступление, из тех, в которых обвиняют евреев, и приведем доказательства его вины.

– Ты имеешь в виду кровавый навет, когда евреев обвиняют в том, что они похищают и истязают христианских детей, выпускают из них кровь, а затем их распинают?

– Точно. Ты слышала о Домингито де Вале, служке кафедрального собора в Сарагосе? Этот мальчишка, семи апрелей от роду, исчез летом тысяча двести пятидесятого года, а потом его тело вынесло на берег Эбро без головы и без ног. Тамошний епископ обвинил жителей еврейского квартала в том, что те распяли его, желая потешиться над страстями Христовыми. Задержали нескольких человек, те признались во всем под пытками, и их казнили.

– С тех пор утекло много воды, дорогой. Тебе не кажется, что это всего лишь легенда?

– Это не легенда, матушка. Я навел справки: это первое подобное преступление, совершенное в Испании, в котором обвинили племя Моисеево. С тех пор убийства христианских детей не раз связывали с еретическими обрядами и в итоге, как правило, обвиняли евреев.

– Неужто ты собираешься подстроить такое убийство и обвинить в нем нотариуса? – недоверчиво спросила донья Франсиска. – Прости, что сомневаюсь, сынок, но правильнее бить прямо в цель.

– Напротив. Это вполне осуществимо. Кровавый навет следует за ритуальным убийством, в котором обвиняют евреев, а Себастьян Кастро вполне соответствует образу лжекатолика, втайне исповедующего религию предков.

– Кровавый навет требует распятого младенца. Неужто такое возможно?

– Не надо усложнять, – возразил Энрике. – Все, что нам требуется, – тело ребенка со следами еврейского обряда. Например, с вырезанным сердцем.

– Да, но как ты собираешься связать Кастро с этим диким поступком?

– Я проберусь в его контору, спрячу сердце, а заодно стащу оригинал завещания, – объяснил Энрике: казалось, он все продумал заранее. – Потом мы сообщим инквизиции. Они проведут обыск, найдут доказательства, и дело в шляпе.

– Но это напоминает насмешку над страстями и смертью Христа, а значит, его скорее можно ожидать на Страстной неделе, – возразила донья Франсиска. – Бессмысленно проводить церемонию в преддверии Рождества.

– Не важно, матушка, главное – пустить слух о том, что в Граде орудует шайка иудействующих, которые притворяются христианами. Весь Мадрид задрожит от страха, тут-то и обнаружится тело ребенка без сердца. Все сочтут его жертвой еретического ритуала, и не имеет значения, что́ на дворе – Рождество, Пасха или Зеленый Сантьяго[32]. Поднимется такой переполох, что никто и не вспомнит про календарь.

– Ладно, будь по-твоему. Но где ты возьмешь детское сердце, а заодно и ребенка без сердца?

– Не беспокойся, – загадочно ответил Энрике. – Я обо всем позабочусь.

– Что это значит? – встревожилась донья Франсиска. – Не станешь же ты убивать дитя?

– Разумеется, нет. За кого вы меня принимаете? Достать мертвое тело не так уж сложно. Улицы кишат бездомными, которые мрут как мухи, особенно в нынешние холода.

– Да, но сердце! Думаешь, это просто – вырвать его у мертвеца?

– Что тут сложного? Затяну пояс покрепче и за дело, – нетерпеливо воскликнул Энрике. – Или вы предпочитаете, чтобы я обратился за помощью к лекарю?

– Я предпочитаю, чтобы на костер отправили нотариуса, а не тебя, – сердито выпалила донья Франсиска. – Так что умерь язвительность, она неуместна. Я опасаюсь твоих выходок больше, чем овечка – волков. Ты уже успел наломать дров, одна твоя коллекция волос чего стоит, и мое беспокойство вполне оправдано.

– Успокойтесь, матушка. Обещаю, что буду в высшей степени осторожен.

– Как мне успокоиться, Энрике? Это безумная и чертовски опасная затея. Что, если тебя застанут в конторе с сердцем в руках? Одно дело – кража документов, другое – подобное варварство.

– Уверяю вас, со мной ничего не случится. Я все сделаю быстро и сразу исчезну. Комар носа не подточит.

– Если ты заранее подготовишься, поиск завещания не займет много времени, – стала размышлять донья Франсиска, немного успокоившись. – Оно составлено недавно, а нотариусы обычно медлят, прежде чем занести свежие документы в учетную книгу. Пока суд да дело, на столе скапливается целая стопка бумаг.

– Я все это учту.

– Обработай сердце водкой и солью, а затем заверни в льняную ткань. Так ты замедлишь разложение, и вонь не привлечет внимание нотариуса.

– Где вы этому научились? – восхитился Энрике.

– Египтяне хранили свои мумии с помощью особого состава, в который добавляли смолу и другие вещества, но в нашем случае достаточно соли и водки. Когда ты этим займешься?

– Завтра на рассвете. Не хочу откладывать в долгий ящик.

– Что ж, да хранит тебя Бог, – вздохнула донья Франсиска. – Равно как и этого Себастьяна Кастро. Сожалею о судьбе, которая постигнет его, уж он-то точно нас не обидел. Но выхода нет: я не позволю ублюдку купаться в роскоши за счет моего состояния. Только через мой труп!

Ночная тьма обступала его со всех сторон. Холод обжигал лицо, капли тумана от ледяного ветра превращались в кристаллики, и наконец, началась метель. Больше озабоченный стоявшей перед ним задачей, чем ненастьем, Энрике ехал трусцой по дороге к Горелой мельнице.

К счастью, узнать его было невозможно: он закутался в непромокаемый бурнус, на лицо надвинул широкополую шляпу, на голову натянул теплый суконный шлем, а на руки – перчатки, сделавшись темным силуэтом с глазами и носом. Дорога была пустынной, но он не зажигал лампу и, ведомый внутренним компасом, направлял коня осторожно и неторопливо.

Прибыв на место, он не перестал быть начеку и, прежде чем зажечь фитиль, осмотрелся по сторонам. Учитывая недавние события, он не хотел пополнять еще одним случайным свидетелем свой список жертв, и без того богатый.

Убедившись, что рядом никого нет, он зажег фонарь и направился к яме, где лежали, едва прикрытые мерзлой грязью, Матео и Кандела. Затем достал из котомки веревку, один конец которой привязал к стволу ближайшего дерева, а другой обмотал вокруг пояса, задул фитиль, спустился в яму и, почувствовав под ногами дно, снова зажег его.

При виде мертвецов он задрожал и некоторое время не мог прийти в себя. Из-за холода тела не разложились, и поначалу ему показалось, что оба живы. Выпученные глаза Канделы смотрели на него так, словно взывали о мести, а рана Матео, казалось, все еще кровоточила.

– Да поглотят все демоны ада моего папашу! – испуганно пробормотал Энрике. – Из-за его козней я попал в эту Дантову преисподнюю.

Ему не хватало Маркеса, которого он решил не привлекать к делу. Грязное белье стирают за закрытыми дверями, а это вдобавок немилосердно воняло, и Энрике предпочел обойтись своими силами. Он присел на корточки рядом с Матео и, сделав глубокий вдох, вонзил нож ему в грудь, рассек замерзшую плоть, перерезал жилы, связывающие сердце с соответствующей полостью, и отделил его от тела.

Когда пальцы коснулись скользкой поверхности, Энрике затошнило и чуть не вырвало. Боясь потерять сознание, он сосредоточился на своей задаче: плеснул на сердце водкой, обмазал солью, завернул в льняную ткань и сунул в котомку.

Желая поскорее покинуть проклятое место, Энрике присыпал тела смерзшейся землей, вылез из ямы, вскочил на лошадь, пришпорил ее и стремглав помчался назад.

Вернувшись в Град, он тенью пронесся по Сан-Бернардо, пересек площадь Санто-Доминго и достиг Сан-Николаса. Соблюдая, как и раньше, величайшую осторожность, он привязал коня к решетке и дошел пешком до конторы Себастьяна. Там он сунул в засов проволоку; после нескольких неудачных попыток защелка поддалась.

Оказавшись внутри, он запер дверь, зажег фонарь, снял перчатки, сковывавшие движения, сунул их за пояс, который стягивал ропилью в талии, и осмотрел контору в поисках укромного места, чтобы спрятать сердце.

Решив, что книжный шкаф подойдет, Энрике открыл его. На нижней полке обнаружилась стопка папок, покрытых толстым слоем пыли: значит, туда заглядывали редко. Удовлетворенно кивнув, он выдвинул полку целиком, положил узелок, пропихнул его как можно глубже и задвинул обратно.

Настал черед завещания. Следуя указаниям доньи Франсиски, Энрике подошел к письменному столу, принадлежавшему, по всей видимости, нотариусу, и, как и предполагала мать, увидел стопку документов. Поспешно перебрав их, он обнаружил нужную папку.

– «Пелайо Валькарсель де Лосойя-и-Торрехон объявляет свою последнюю волю», – прочитал Энрике и торжествующе улыбнулся. – Отлично!

Он спрятал завещание в котомку, положил на место прочие документы и собирался было отправиться восвояси, как вдруг снаружи послышались голоса.

К его ужасу, в замке щелкнул ключ. Дверь открылась, на пол легла полоска света.

Быстро задув фитиль, он подбежал к окну и, обогнув стоявшую под ним стойку для кувшинов, спрятался за бархатной шторой.

Едва помещаясь в узком проеме между шторой и окном, Энрике почти не мог дышать. От ужаса он потел, к тому же влажные ворсинки шерстяного шлема щекотали нос, и он боялся чихнуть. Замерев, он пытался подавить нараставшую панику, дрожь, загнанное дыхание, систолы, диастолы и прочие проявления телесной жизни, способные его выдать. Наконец он втянул в ноздри побольше воздуха, который с трудом проходил через шлем и штору, сомкнул веки, выпрямился и окаменел.

– Это выходит за рамки разумного, сеньор алькальд, – возмущался новоприбывший. – За последнюю неделю я трижды участвовал в ночных патрулях, а ваш чиновник по преступлениям таскается тем временем по тавернам, поклоняясь Вакху.

– Вы правы, дон Себастьян, и я премного вам благодарен, – донесся с улицы другой мужской голос.

– Мне не нужна благодарность, мне нужно, чтобы это возмутительное положение прекратилось раз и навсегда. Дисциплина не варится в бульоне безнаказанности, дон Луис. Подобная снисходительность возмущает других чиновников, и в конце концов они взбунтуются. Почему эти бесчинства одному сходят с рук, а прочим нет?

– Все понимают, что это особенный случай, бакалавр.

– Особенное здесь только то, что присяжный нотариус заверяет протоколы патруля. Это обязанность чиновников, ведущих учет преступлений.

– Я обо всем позабочусь. Я подписал специальное разрешение, дающее вам право участвовать в наших патрулях.

– Ваш долг – не узаконивать обязанности, выходящие за рамки моих полномочий, а призвать к ответственности того, кто должен этим заниматься.

– Войдите в положение, дон Себастьян. Его жена и дети убиты.

– Искренне сожалею, но в таком случае пусть он подыщет себе замену.

– Было бы по-христиански милосердно дать ему время пережить утрату и скорбь. Неужто вы не желаете внести свой вклад в благое дело?

– Хорошо, – вздохнул Себастьян, смирившись. – Однако обещайте, что, если его скорбь затянется, вы подыщете кого-нибудь.

– Слово алькальда. Благодарю за то, что согласились, бакалавр. А сейчас мне надо идти. Я измотан и хочу отдохнуть.

– Это неудивительно. Вы трудитесь от зари до зари.

– Равно как и ваша милость. Полагаю, вам не терпится придавить матрас, как и вашему покорному слуге. Если позволите, прикажу двум альгвасилам проводить вас домой.

– Благодарю покорно, но мне бы хотелось составить отчет немедленно, иначе я что-нибудь забуду. Годы расширяют талию и сужают память.

– Не то слово, приятель; чем дальше, тем меньше любви и больше скорбей, – пошутил алькальд. – Вы уверены, что вам не понадобится помощь? По городу в темное время шатается всякий сброд, да и вьюга усилилась.

– Вьюга нам только на руку: белый снег лучше черной грязи, а злодеи отсиживаются где-нибудь в тепле.

– Как вам угодно. Еще раз спасибо.

– Не за что. Спокойной ночи, дон Луис.

Заперев дверь, сняв плащ и осветив помещение, Себастьян уселся в кресло и достал письменные принадлежности.

Стоя за занавеской, Энрике не смел вздохнуть. Он напоминал статую, но мозг лихорадочно работал, придумывая способ незаметно исчезнуть. При этом ему все труднее удавалось сохранять неподвижность, поскольку человеческое естество все настойчивее пыталось себя проявить.

Все разрешилось внезапно и само собой: грозный порыв ветра ударил в окно, Энрике испугался и невольно вскрикнул. Себастьян вскочил и направился к шторе.

– Кто здесь? – воскликнул он.

Понимая, что либо он сам выскочит из засады, либо его обнаружат, Энрике решительно откинул штору, бросился на Себастьяна и крепко приложил его кулаком с сапфировым перстнем.

Яркая голубая вспышка ослепила нотариуса, и секунду спустя он потерял сознание.

Уверенный в том, что жертва не опознает его под плащом, а потому опасность ему не грозит, Энрике бросился прочь. На улице бушевал настоящий ураган, что ничуть его не смутило, даже, напротив, придало ему сил. Он сделал глубокий вдох, жадно глотая свежий воздух, целебный для измученных легких. Затем побежал за лошадью.

Добравшись до дома, он сразу же направился в спальню и рухнул на кровать.

– Готово, – прошептал он, вымотавшийся, но довольный. – Кровавый навет у меня в кармане.

– Боже мой, хозяин! – бормотал Лоренсо, прикасаясь влажной салфеткой ко лбу Себастьяна. – Какой ужас! Вхожу в контору, а вы на полу, бездыханный! Я думал, вы…

– Со мной все хорошо, дружище, – пробормотал Себастьян, все еще порядком оглушенный. – Только голова побаливает.

– Не понимаю, какой смысл грабить нотариальную контору. Здесь нет ничего, представляющего интерес, например денег.

– Есть книги и ценные вещи, Лоренсо. Кого тут только не бывает: посыльные, клиенты… Кто-то навестил нас в дневные часы и, почувствовав запах сардин, решил вернуться, а глухая ночь – самое подходящее время. Проверьте, не пропало ли чего-нибудь.

– Все на месте. Скорее всего, вы застукали вора врасплох, и он ушел без добычи. Неужто вы не запомнили никаких признаков, по которым его можно было бы опознать? Каков он? Высокий? Низкий? Блондин? Брюнет?

– Он был закутан с головы до ног и умчался быстрее лани, – проворчал Себастьян. – Я услышал шум за занавеской и собрался ее отдернуть, он набросился на меня, ударил по лицу, и я потерял сознание.

– Негодяй оглоушил вас будь здоров. Похоже, он взял какой-то острый предмет: у вас отметина на лбу.

Услышав это, Себастьян поспешил снять салфетку, которую Лоренсо положил ему на лоб, и нащупал круглую ссадину со следами засохшей крови.

– Вы правы, а я и не заметил, – он хмурился, о чем-то размышляя. – Это мне напоминает… Погодите-ка, приятель. Дайте сообразить. Да! Я все помню! Меня ослепила вспышка! Мне кажется… в ней было что-то знакомое. Однако я до того сбит с толку, что не могу… не могу… Проклятье! Не могу сообразить, что это было.

– Не переживайте, хозяин. Еще бы, такое потрясение! Когда вы отдохнете, у вас и голова как следует заработает. А сейчас надо сообщить о происшествии альгвасилам.

– Лучше замять это дело. В Граде свирепствует преступность, и мои ночные патрули чрезвычайно расстраивают Маргариту. Если она узнает о нападении, то встревожится еще больше, а я бы предпочел избавить ее от ненужных тревог.

– Она догадается обо всем, увидев ваш лоб.

– Скажу ей, что споткнулся во время вчерашнего патруля и набил себе шишку, – тут же нашел выход Себастьян. – Такое случается не в первый раз.

– Вам следует обратиться к властям, хозяин. Нападение на присяжного нотариуса в его собственной конторе – дело серьезное!

– Полиция занята поисками пропавшей девицы. Мадрид взбудоражен, народ того и гляди поднимет бунт. Властям придется отложить все дела, чтобы успокоить жителей, и я не собираюсь осложнять их задачу из-за обычной шишки. Забудем об этом, и, умоляю вас, ни слова Маргарите.

– По-моему, вы совершаете ошибку, дон Себастьян, как бы это не вышло боком, – смиренно ответил Лоренсо, пожимая плечами. – Что же касается вашей жены, то у нее есть причины для беспокойства. Вы пропадаете со вчерашнего дня.

– Она знает, что я спешу сразу же записывать ночные события. Скажу, что споткнулся и набил себе шишку, а потому решил избавить ее от лишних переживаний и заночевать в конторе, пока синяк не подживет. Отправьте слугу, пусть объяснит ей причины моего отсутствия. И давайте позавтракаем на Пласа-Майор. Отведаем тамошнего летуарио и запьем его водкой.

По дороге на Пласа-Майор Лоренсо о чем-то оживленно рассуждал, Себастьян же рассеянно кивал в ответ. Все мысли нотариуса были заняты вспышкой, ослепившей его во время нападения.

Устроившись на помосте для визитов, донья Франсиска ожидала дам, приглашенных на полдник. Эти скромные посиделки она устраивала раз в неделю на протяжении нескольких лет и, поскольку подобное гостеприимство весьма ценилось в обществе, а к тому же доставляло удовольствие ей самой, неуклонно соблюдала этот обычай, и отступить от него ее заставили бы лишь исключительные обстоятельства.

Помост располагался в глубине гостиной за балюстрадой из дорогого дерева, его устилали турецкие ковры, на примыкавших к нему стенах висели плотные гобелены, серебряная жаровня согревала воздух.

Устроившись среди подушек, хозяйка трудилась над паллием[33] – его она собиралась пожертвовать коллегии Святого Фомы в соответствии с благочестивой традицией, которая предписывала знатным дамам проявлять набожность, выражавшуюся в вышивании изящных вещиц для убранства Божьих пенатов. В перерывах между стежками она, подобно другим знатным испанкам, жевала кусочки букаро. Считалось, что употребление в пищу ароматной глины отбеливает кожу, а поскольку цвет лица напрямую связывали с красотой и благородством, глину ели ежедневно.

Этот обычай ужасал иностранок: по их мнению, лица испанок были не белыми, а желтоватыми. Причина была очевидной: глина закупоривала желчные протоки и вызывала расстройство, называемое «засорением», одним из симптомов которого была желтуха. И все-таки знатные дамы упорно жевали глину, – не только ради заботы о коже. У глины имелись еще два важных свойства. Во-первых, она давала разуму и телу приятную разрядку, а во-вторых, устраняла менструальные выделения, позволяя предаваться мимолетным увлечениям без всяких последствий.

Чем бы ни объяснялся этот обычай – стремлением отбелить кожу, ощутить блаженную расслабленность или избежать нежелательной беременности, – глина настолько нравилась испанкам, что исповедники часто предписывали прихожанкам временно отказаться от этого лакомства и тем очиститься от грехов, поскольку большинству из них глина была дороже причастия.

Как только донья Франсиска проглотила последний кусочек букаро, появился Энрике. Одним прыжком поднявшись на помост, он присел на перила, сложил руки на груди и испытующе уставился на мать:

– Матушка, что происходит с отцом? Мне сообщили, что он не встает с постели.

– Почему ты врываешься ко мне на помост, как гуляка в трактир? – гневно вскричала донья Франсиска.

– Не уходите от вопроса. Что с ним? Несколько дней назад он был совершенно здоров, а сегодня собрался помирать.

– Прочь с помоста. Я не давала тебе разрешения являться сюда, главным образом потому, что ты не удосужился его попросить.

– Я требую ответа, матушка.

– А я требую уважения к своей особе. Вон!

Пробормотав проклятие, Энрике покинул женскую территорию и уселся в кресло.

– Итак, я покинул пределы вашего королевства. А теперь выкладывайте. Что вы сотворили с отцом?

– Я? – воскликнула донья Франсиска и приподняла брови, отчего на ее лице появилось невинное выражение. – Что я могу ему сделать, если я не видела его с тех пор, как он сообщил нам о своих планах на будущее?

– Я вам не верю. Вы сказали, что займетесь этим делом, и сразу после ваших слов он занемог. Это внезапное недомогание вряд ли произошло без вашего участия, а потому я спрашиваю без обиняков: вы его отравили?

– Я – его?.. Как смеешь ты обвинять меня в таком зверстве? У него лихорадка, что часто случается зимой. Возможно, он простудился еще до твоего дня рождения, вот и молол чепуху.

– Я думал, мы с вами заодно, но, видимо, ошибался, – разочарованно вздохнул Энрике, встал и направился к двери. – В таком случае приберегу свои новости для не столь циничных ушей. Приятного вечера.

– Ты не имеешь права держать меня в неведении! Что у тебя за новости?

– Выкладывайте все начистоту, и я тоже все расскажу.

– Ладно, твоя взяла. – Донья Франсиска покраснела и, понизив голос, добавила: – Я… я подлила ему цианида. Иногда один яд ослабляет другой, и, боюсь, это тот самый случай.

– Так я и знал, – пробормотал Энрике, и взгляд его потемнел.

– Если знал, зачем спрашивал? – выпалила донья Франсиска, красная как мак: ее мучил стыд, а заодно, хоть она и отказывалась в этом признаться, угрызения совести.

– Положение наше таково, что либо мы будем идти рука об руку, либо сорвемся в пропасть. Не говоря уже о том, что это крайне опасно. Если нас поймают, нам грозит смертная казнь.

– Я все делаю так, что никто ничего не заподозрит.

– Вы действительно считаете, что без этого не обойтись? – Голос Энрике дрогнул: несмотря на множество совершенных им злодеяний, отцеубийство смущало его совесть. – Возможно, есть и другой выход.

– Ты готов что-то предложить? – возразила донья Франсиска с вызовом, как палач, возомнивший себя жертвой. – Он должен умереть, сынок. В противном случае не было бы нужды отправлять нотариуса на костер, он обратился бы к другому, а мы остались бы ни с чем.

Энрике сам удивился искренней печали, овладевшей им: значит, он все еще не разучился испытывать любовь, жалость, сострадание и другие возвышенные чувства к кому-то еще, кроме матери. В его бесчувственном сердце имелся уголок, предназначенный для отца.

– По-своему вы правы, – отозвался он упавшим голосом. – Но ваше равнодушие сбивает меня с толку. Я думал, вы его любите.

– Я любила его так же страстно, как сейчас ненавижу, – ответила донья Франсиска, и румянец на ее щеках внезапно сменился мертвенной бледностью, свидетельствовавшей о душевном страдании. – Отдать другому то, что по праву принадлежит мне, равносильно глубочайшему унижению, однако в порыве христианского милосердия я, возможно, сумела бы его простить. Но поселить в моем доме ублюдка, зачатого на чужом ложе, окружить его вниманием, которое должно всецело принадлежать тебе, заставлять меня любить его, а затем завещать ему наследие моих предков, раззвонив на весь свет о своем отцовстве, а значит, неверности законной супруге… Нет, Энрике! Подобная низость не достойна пощады. Это насмешка над моей репутацией и моей верностью, которую я не смогу ему простить. Да осудит меня Господь, предав вечному огню… Я согласна претерпеть все муки ада, если мой грех помешает его торжеству.

Умолкнув, донья Франсиска бессильно уронила голову. Она словно забыла о присутствии Энрике, оказавшись лицом к лицу со своей решимостью, и теперь силилась осмыслить ее, найти какие-то оправдания, нащупать главный довод в пользу тягчайшего из преступлений: лишения жизни.

– Я этого не заслуживаю. – Она не могла остановить поток жалоб: страдания разбили ей сердце и лишили ее счастья. – Я всегда была доброй женой и самоотверженной матерью. Он обязан был меня уважать, изливая на меня те же милости, которые получал. Все сложилось иначе, но, несмотря на то что он оскорбил меня и наплевал на мои чувства, мне больно лишать его завтрашнего дня. Я любила его больше жизни, гордости и чести. Я бы с готовностью приняла смерть за этого негодяя, не достойного ни единой моей слезинки, и – вот насмешка судьбы! – пришло время, когда я сама готова его уничтожить. Он вынудил меня пойти на это убийство и одновременно самоубийство: после его смерти моя душа умрет вместе с ним.

– Я вас понимаю, нет никакой нужды оправдываться передо мной! – воскликнул Энрике; выслушав душераздирающие слова матери, единственного человека, которого он действительно любил, он поспешил утопить в гневе жалость к дону Пелайо, и в его глазах снова зажегся яростный блеск. – Готов поклясться, что я был бы счастлив, если бы события развивались иначе. В конце концов, речь идет о моем отце, и, признаться, это решение нисколько меня не радует, но он ранил меня слишком тяжело, а его поведение породило во мне злобу и боль, которые я не могу, не имею права не замечать.

– Собаке – собачья смерть, – заключила донья Франсиска, вытесняя печаль ледяным презрением. – За годы лжи и предательства он вырыл себе могилу. И ныне я окроплю эту могилу, но не слезами, а цианистым калием.

– Как вы заставили его принять яд, если не перекинулись с ним ни словом? – спросил Энрике, не без усилия отбросив сантименты и сосредоточившись на практической стороне вопроса.

– Твой отец пьет после ужина миндальный ликер, и, поскольку он так и не назначил слугу, ответственного за дегустацию, я воспользовалась его опрометчивостью и подлила в графин яд, по вкусу напоминающий горький миндаль. Вот он и пил понемногу каждый вечер. Но чтобы наши планы увенчались успехом, я не буду покушаться на его жизнь до тех пор, пока нотариус жив. А как только его не станет, накапаю в графин смертельную дозу.

– Очень умно, матушка. Вы меня не разочаровываете.

– Благодарю, – отозвалась польщенная донья Франсиска, подавив последние сожаления. – А еще мне известно, что дон Фройлан Хиральдо понятия не имеет о существовании второго завещания. Значит, мы можем быть спокойны. Итак, свою часть работы я выполнила. А ты?

– Я раздобыл оригинал.

Энрике протянул ей папку с завещанием, и она принялась жадно перелистывать страницы, не в силах сдержать ликующих возгласов.

– Отлично, сынок! Сейчас же его сожгу. А кровавый навет?

– Я все сделал. Детское сердце стынет в конторе Себастьяна Кастро.

– Я бы предпочла не знать, где ты его раздобыл.

– Уступлю вашему желанию и не стану углубляться в подробности. Сообщу лишь одну, чтобы вы потом не удивлялись: жертву ритуального убийства обнаружат рядом с телом Канделы Боусы.

– Иисус, Мария и Иосиф! – Донья Франсиска перекрестилась. – Неужто ты в этом замешан! Я заметила, что в праздничный вечер ты исчез, а потом вернулся.

– Что за чушь, матушка! Я не вожусь со всяким сбродом. Повторяю вам, в тот вечер у меня была прекрасная чаровница.

– Откуда же ты знаешь, где лежит тело Боусы?

– Выбирая место, чтобы спрятать останки ребенка, я нашел ее тело. Я не стал утруждать себя дальнейшими поисками и бросил мальчишку в ту же канаву.

– Ни слова больше, умоляю, – взмолилась донья Франсиска, пристально глядя на Энрике и догадываясь, что он лжет. – Эта неприятная история и без того бросила тень на Валькарселей. К счастью, дознаватели отступились от нас, и, раз уж так вышло, не буду строить догадки. Как ловко ни шей, а шов виден. Итак, я прекращаю допрос, но моли своих ангелов, чтобы какое-нибудь несчастье не вынудило меня его возобновить. Однако продолжим. Что надлежит делать дальше?

– Распустить сплетни о том, что в Мадриде действует тайная иудейская секта, – ответил Энрике, когда неприятный допрос завершился. – В городе начнется паника, и я отправлю в Палату алькальдов Дома и Двора анонимное письмо с указанием места, где лежит ребенок. Не исключено, что служанка поможет нам больше, нежели оборванец, до которого никому нет дела. Исчезновение девицы привело людей в ярость, и любое упоминание о том, где нужно ее искать, усилит рвение альгвасилов.

– Но как мы заставим альгвасилов осмотреть контору нотариуса?

– Возможно, я отправлю еще одно послание без подписи, с соответствующим указанием.

– Обыск – дело серьезное, анонимного письма для этого недостаточно. Нужно что-нибудь более убедительное, например донос.

– Это несложно устроить. У отца и вашей милости есть хорошие связи в Священной канцелярии.

– И думать не смей! Если останки Канделы Боусы покоятся рядом с телом сопляка, имя Валькарселей не должно всплывать.

– Раз так, остается объявить Кастро главарем секты и вероотступником, сославшись на слухи о его нечистом происхождении. Обнаружив трупы и придя к выводу, что речь идет о жертвоприношении, все заподозрят Кастро. Кто-нибудь донесет на него в Священную канцелярию, и нотариуса арестуют прямо в конторе. Увидим, получится у нас или нет. Как бы то ни было, завтра же начну распускать по городу слухи.

Разговор прервался из-за появления служанок. Они внесли подносы с дымящимся шоколадом, фарфоровые кувшины и блюда со слойками, пончиками, сладкими булочками и вареньем. Вскоре явились четыре укутанные с ног до головы дамы; не обращая внимания на донью Франсиску, они окружили Энрике, бросая на него из-под мантии выразительные взгляды.

– Простите моего сына, он должен уйти, – сказала донья Франсиска: ей было лестно, что к Энрике проявляют такое внимание, но все же она сжалилась над сыном и пришла ему на помощь. – Поднимитесь ко мне на помост и отведайте восхитительный шоколад из Гуахаки. Я велела сварить его специально для вас.

Одарив мать благодарной улыбкой, Энрике ретировался.

Ступени Сан-Фелипе были средоточием городских сплетен, колыбелью слухов, штаб-квартирой пересудов и обителью секретов. Именно там обсуждалось любое событие, заслуживающее внимания.

Ступенями Сан-Фелипе именовали паперть монастыря Сан-Фелипе-эль-Реаль, обители монахов-августинцев. При всей его строгости, серьезности и скромности, он стоял на Калье-Майор, наименее строгой, серьезной и скромной улице города.

Из-за уклона местности монастырь возвели на искусственном возвышении, которое соединялось с улицей посредством ступеней, давших говорильне имя, а сплетникам – пристанище. В центре возвышался монастырь, а вокруг него простиралась так называемая «биржа Сан-Фелипе», широкая эспланада с перилами, которые защищали завсегдатаев от падения.

Само возвышение, поддерживаемое прочными опорами, давало приют множеству лавочек и заведений, которые именовались «канцелярией Сан-Фелипе» и, за редким исключением, делились на три типа: развалы, кабаки и книжные.

На развалах продавались игрушки и другие мелочи. Среди волчков, мячиков, тряпичных кукол, резных фигурок, деревянных мечей, кеглей и обручей попадались кухонные принадлежности, дамская косметика, предметы домашнего обихода, оружие, молитвенные четки, изображения святых, распятия и даже средства для усмирения плоти – вретища, цепи и плети.

В кабаках подавали кислое вино и популярное в Мадриде блюдо – пирожки с фаршем. Происхождение фарша не уточнялось, благоразумие же требовало воздержаться от расспросов, поскольку в число возможных ингредиентов входили кошки, крысы, невесть какие птицы, паршивые псы, безымянные хищники, чье мясо успело как следует разложиться; кое-кто даже намекал, что висельники на Пласа-Майор не всегда добирались до погоста целыми. На деле же не имело смысла выведывать, что входило в состав благословенных пирожков, потому что в них добавляли столько перца, что найти разгадку не представлялось возможным. К тому же смехотворная цена сего лакомства не обещала никакой изысканности.

Книжные лавки, напротив, имели хорошую репутацию. Особой популярностью пользовалась лавка Антонио Манчелли, картографа, который не только торговал картами и глобусами, но и развлекал зевак рассказами о своих небывалых путешествиях. В свободное время ее хозяин забавлялся тем, что чертил план Града, и, хотя горожане считали это занятие нелепым, не сдавался, убежденный в том, что спустя столетия мир пожелает узнать о планировке современного ему Мадрида.

Наплыв публики был таким, что попасть в эти заведения можно было лишь ценой изрядных усилий, а зачастую не помогали и они. К тому же их клиенты привыкли бросать экипажи как попало, не заботясь о том, выкатится ли стоящая позади карета обратно на мостовую, не загородили ли они доступ в магазин и не мешают ли движению городского транспорта, – в общем, вносили хаос, что приводило к постоянным сварам.

Владельцы экипажей наперебой спорили за лучшее место; жертвы чужого невнимания яростно отстаивали свои интересы; зеваки подбадривали участников скандалов; носильщики пристраивали свои паланкины в самых неожиданных местах; слуги набрасывались на владельца клячи, облегчившейся прямо под колеса кареты, в которой сидел их хозяин, а тот, ступив в дымящуюся кучу, бранил на чем свет стоит клячу, ее владельца, а заодно и слугу. А пока одни оскорбляли других, хозяева заведений еще больше накаляли обстановку, приказывая всем расступиться и освободить проход.

Пока внизу бушевала эта вакханалия, на ступенях Сан-Фелипе прогуливались и точили лясы представители шести сословий: нищие, военные, клирики, торговцы, знать и обыватели. Все они являлись туда ежедневно в одно и то же время: в одиннадцать утра.

Наведывались также нищие и военные. Первые, движимые голодом и упрямо цеплявшиеся за жизнь, выстраивались перед храмом; вторые, мечтавшие о войне и искавшие смерти, толпились перед столом в уголке околоцерковного рынка.

Вскоре двери храма распахивались и появлялось духовенство в лице двух монахов, несших котел с благотворительной похлебкой, которую раздавали нуждающимся. Одновременно за стол садились два офицера и начинали спрашивать, как кого зовут: так вербовали солдат.

Затем появлялись торговцы книгами, которые за неимением собственных лавок приносили товар прямо на паперть. В большинстве своем они продавали книги прямо из ящика, некоторые устанавливали прилавок, а те, что посолиднее, водружали навес, защищавший от непогоды. Независимо от способа торговли покупателю предлагалось одно и то же – книги.

Понемногу являлись два остальных сословия. Во-первых, знатные господа, главные потребители письменного слова, ведь только они умели читать и могли за него расплатиться. Во-вторых, простолюдины, которые больше ценили слово звучащее: оно не требовало специальных навыков, равно как и оплаты, и, ко всеобщей радости, служило для распространения сплетен, потребность в которых была почти так же велика, как и в пище.

Именно ради сплетен на ступени Сан-Фелипе приходили как распространители, так и потребители новостей. Зачастую эти новости представляли собой слухи, иной раз измышления, главным же образом – то, что составляло суть говорильни: ложь.

Все про это знали, и всех это устраивало: в столице интриг и злословия любой повод поболтать восторженно приветствовался. Реальные происшествия обсуждались, нереальные измышлялись, умершее воскрешалось, не желавшее умирать изничтожалось, а не готовое родиться яростно выпихивалось на свет Божий. Иными словами, если кто-то решал пустить сплетню, достаточно было явиться на ступени, выразить вслух некую догадку и подождать, пока она не облачится в слова, что случалось всегда, рано или поздно.

Бурлящая одиннадцатичасовая круговерть заканчивалась в двенадцать, когда звонили «Ангелюс». Колокола возвещали о начале молитвы, но вскоре она заканчивалась, люди шли обедать, и на месте недавней толчеи оставались только члены монашеской общины Сан-Фелипе, а также члены общины несколько иного рода, располагавшейся напротив монастыря, в переулке Дуда. Это был «Солерас», известный всему городу дом терпимости, существовавший еще во времена Филиппа Второго. Впрочем, в те годы заведение имело куда более приличествующее ему, хотя и чересчур прямолинейное название: «Дом проституции».

Вскоре после его открытия король начал получать жалобы от монахов из Сан-Фелипе, у которых в голове не укладывалось, ка́к горнило сладострастия может стоять на одной улице со святой обителью. Поднялся такой шум, что в конце концов монарх уступил и переместил бордель на другую улицу, выходившую на Пуэрта-дель-Соль.

Владельцы заведения покрыли свои расходы на переезд с помощью двух хитрых маневров. Сначала они отказались от названия «Дом проституции», заменив его на «Солерас», что было разумно: новое имя звучало не так прямолинейно и куда респектабельнее. Затем, решив разрекламировать чувственные услуги, они не придумали ничего лучшего, как использовать Мадонну, некогда похищенную из толедской часовни. Ей отпилили руки, накрасили лицо и нарядили в обычную для проституток короткую накидку. Затем, установив ее на балконе, владельцы наняли карлика, приказали ему спрятаться позади фигуры, выставить вперед руки и играть на скрипке или же приветственно размахивать ими, будто сама статуя приглашает мужчин войти. Так на балконе заведения Мадонна обрела новую жизнь.

Поскольку прежде никто не осмеливался восхвалять похоть столь открыто, новость передавалась из уст в уста, и вскоре весь город узнал, что «Дом проституции» переехал и теперь называется «Солерас», а публичная женщина побуждает грешить, выставляя себя на балконе.

Уловка увенчалась успехом, принеся заведению невиданное процветание, но потом один монах увидел «публичную женщину», узнал в ней Мадонну и, вне себя от возмущения, поднял крик до небес, после чего дело передали в руки инквизиции. Трибунал вынес хозяевам суровый приговор, карлика сожгли на костре, а публичный дом закрылся, но через некоторое время переехал на прежнее место, в переулок Дуда, встревожив монахов из Сан-Фелипе, поскольку им вновь пришлось соседствовать с лупанарием: последний, зализав раны, открылся вновь под прославленным названием «Солерас», и, что хуже, клиентов стало гораздо больше, чем до переезда.

Отмыв поруганную Мадонну, присвоив ей звание «Мадридской Богоматери» и поместив в часовне Общей больницы, власти приказали снести здание колыбели порока и возвести на его месте монастырь.

Свежепостроенный дом Божий передали под покровительство святого Дамаса и в качестве компенсации городу, откуда была похищена Пресвятая Дева, подарили обутым кармелитам из Толедо. Но мадридцы, любившие раздавать прозвища, презрели святого Дамаса и называли улицу, где открыли обитель, равно как и сам монастырь, исключительно именем кармелитов. Так возникли монастырь Нуэстра-Сеньора-дель-Кармен и улица Кармен[34].

На следующее утро после разговора с доньей Франсиской Энрике отправился на ступени Сан-Фелипе в самое хлопотливое время – одиннадцать часов утра. Не желая быть узнанным, он выбрал скромную одежду, какую носили местные завсегдатаи: кальсоны из простого сукна, ропилья из байеты[35] и грубые башмаки из невыдубленной бараньей кожи. Шляпа скрывала светлые волосы, а край черного шерстяного плаща – лицо, в частности голубые глаза, чей взгляд навсегда отпечатывался в памяти.

Народу было битком, и разговоры вращались вокруг главного события недели: в предыдущую среду, 25 ноября, принц Астурийский и принцесса Изабелла Бурбонская сыграли свадьбу. Бракосочетание королевских особ стало предметом бесконечных обсуждений, которые сами по себе приносили несравненное удовольствие, а поскольку будущий Филипп Четвертый славился любовью к охоте, женщинам и охоте на женщин, тот факт, что торжество состоялось в Эль-Пардо, королевских охотничьих угодьях, заставлял мадридцев изощряться в остроумии.

Зараженный всеобщим возбуждением, Энрике перемещался от одной группки к другой, присматриваясь к их участникам. Он собирался присоединиться к кружку ремесленников, настоящих виртуозов в деле распространения сплетен, которые в свободное от посещения говорильни время работали в заведениях, где учителя, чиновники, подмастерья и прочие клиенты обсуждали события так же, если не более, горячо, как на ступенях Сан-Фелипе.

Чутье привело его к компании из четверых человек, которые, по всем признакам, были именно теми, кого он искал. Облокотившись на перила, они наблюдали за дамами, направлявшимися на утреннее богослужение в храм Сан-Фелипе, и вели себя подобно всем прочим: выкрикивали комплименты, дарили улыбки и жевали табак.

– Доброе утро, милостивые государи, – поздоровался он. – Простите за вторжение. Хотелось бы услышать что-нибудь о Канделе Боусе, пропавшей девице. Я не здешний и скоро покину город, но, зная о постигшем ее несчастье, отправлюсь восвояси с легкой душой, услышав, что она в безопасности.

– К сожалению, не могу доставить вам этого удовольствия, маэсе, – отозвался торговец матрасами с улицы Толедо. – Дело застопорилось; хуже того, чем дальше, тем больше пахнет роковой развязкой.

– Вчера в окрестностях Дома семи дымоходов мастеровые изловили какую-то девицу, – ответил суконщик с улицы. – Одета в лохмотья, к тому же без памяти. Ее сочли бродяжкой и поместили в Галеру, но сестры заподозрили в ней Канделу и сообщили семейству Боуса. Обнадеженные родители незамедлительно явились, проделав долгий путь, но напрасно: это была не она.

– Ее исчезновение ужасает, как и бессилие властей, – проговорил Энрике. – Жалкая кучка неумех!

– Почему неумех? – возразил жестянщик с Пуэрта-Серрада. – Просто эти паршивцы шевелятся, только когда им это выгодно. Если бы исчезла дочь какого-нибудь спесивца, ее бы уже нашли.

– Вы несправедливы, приятель, – вмешался Дамиан Паласьос, владелец свечной мастерской, расположенной недалеко от Сан-Сальвадора. – На сей раз зашевелились все: Палата алькальдов, Совет и даже Полицейское управление объединили усилия и прочесывают Мадрид.

– Уж не приложила ли руку к этому делу шайка иудействующих? – прошептал Энрике как бы про себя.

На него уставились восемь изумленных глаз.

– Иудействующих?! – воскликнул свечник. – Неужто ее похитили марраны?

– Говорят, в этих краях орудует целая банда. Притворяются набожными христианами, а на деле поклоняются сатане. Всем известно, как нравятся дьяволу невинные девицы.

– Где ваша милость слышала о такой чертовщине? – поинтересовался матрасник.

– В трактирах на Аточе. Поди узнай, вранье это или правда. Я же говорю: я не здешний и не слишком знаком с мадридской братией.

– Да защитит нас Всевышний от таких напастей, – пробурчал жестянщик, осеняя себя крестным знамением. – Не хватало нам крестоплюев: можно подумать, вокруг мало прочих стервятников.

– Я даже слышал одно имя, – добавил Энрике. – В трактире двое местных упомянули о некоем Себастьяне Кастро. Утверждали, что он тайком исповедует иудейскую веру и Священная канцелярия пасет его денно и нощно.

– Себастьян Кастро? – изумился матрасник, – Нотариус с Сан-Сальвадора?

– Может, я и путаю. – Энрике пожал плечами. – Они упоминали какого-то нотариуса, но не могу дать вам слово, что это тот самый.

– Должно быть, он. В Граде нет никого другого, кто носил бы это имя.

– Поверить не могу, – возразил жестянщик. – Сколько раз я пользовался его услугами, и он неизменно обнаруживал честность, несвойственную потомкам Моисея. Прочим нотариусам, кстати, тоже.

– По-моему, он настоящий кабальеро, – подтвердил Дамиан Паласьос, свечник. – Покупает у меня свечи и исправно за них платит. Впрочем… Подождите-ка! Был один странный случай. Меня он немного насторожил, но я не придал ему значения и забыл о нем, однако, возможно… тут что-то было.

– Расскажите, – хором потребовали остальные.

– Несколько недель назад я оформил у него ссуду в пользу моего зятя. Меня изумило то, что он ухитрился уместить все на одном листе, а он извинился за мелкий почерк и пояснил, что таким образом мне не придется платить за новый гербовый лист. Я тогда просто оторопел. Честный бумагомаратель? Разве такие бывают?

– Готов поклясться, что нет! – подтвердил суконщик. – Все они одним миром мазаны.

– Будь их воля, они брали бы для каждого слова отдельный лист, – заметил матрасник. – Продажа несчастной курицы потребовала бы больше бумаги, чем брачный договор в королевском семействе.

– Думаю, один из них наблюдал за чужим соитием и составил по этому случаю бумагу, – пошутил жестянщик.

– А заодно заглянул под простыни и научил их продлевать удовольствие, как его собратья растягивают свою писанину, – подхватил суконщик.

Все четверо разразились хохотом, однако Энрике интересовал лишь рассказ свечника, и он ждал продолжения.

– Что же случилось дальше, друг Дамиан? – воскликнул жестянщик, отсмеявшись. – Чем не угодил вам этот бакалавр?

– В награду за его необычайную честность я пригласил его отобедать тушеной свининой. Однако он сослался на то, что у жены день рождения и они готовятся к торжеству. Тогда я предложил зайти в другой день, дав слово, что даже в райских кущах не найдется яства, сравнимого со свининой, приготовленной моей Рамоной, но он отложил визит в долгий ящик. Напрямую не отказывался, но мне показалось, что он будто бы чурается меня, поскольку при каждой встрече уклончиво замечает: «Благодарю, как-нибудь непременно зайду». Как я вам уже говорил, поначалу я не придал значения его отказу, но теперь… даже не знаю… Ни один христианин не откажется от свиного жаркого.

Матрасник, суконщик и жестянщик задумчиво уставились на него. Равно как и Энрике. Выходит, Себастьян отказался от свинины? Когда Энрике наводил о нем справки, все хором твердили о его любви к торресно. Об этой истории он не слышал. По правде сказать, ничего выдающегося в ней не было, и при других обстоятельствах Дамиан не вспомнил бы о ней, а тем более не пересказал бы собеседникам, поскольку у Себастьяна были серьезные основания. Однако теперь история представляла собой надежную петлю, с помощью которой нотариуса можно было затащить на костер. Как удачно все совпало, мысленно восхищался Энрике. Сам того не подозревая, он нашел в огромном Мадриде лучшего и, быть может, единственного союзника, способного помочь ему состряпать кровавый навет.

Расправив парус подозрения, матрасник, суконщик и жестянщик принялись дуть в него, направляя корабль навета в гавань кривотолков, чего и добивался Энрике.

– Евреи не едят свинину.

– Хоть Кастро и тычет всем в лицо справкой о чистоте крови, по городу ходят слухи, что не все так чисто.

– А таинственное прошлое? Мы ничего не знаем о его жизни до того, как он обосновался в Мадриде.

– Возможно, потому он и честен: пускает пыль в глаза.

– Верно, такая честность вызывает сомнения.

– Звонкая подкова отвалиться готова.

Когда варево догадок и суждений дошло до кипения, Энрике добавил последнюю каплю:

– Я не знаком с этим типом, но настоятельно советую вам, сеньоры, держать ваших детей подальше от него. Меня не удивит, если вслед за похищением служанки он пустится во все тяжкие.

– Моя дочка – ровесница этой девицы, – спохватился жестянщик.

– Моей только что исполнилось четырнадцать, – добавил матрасник. – Если ее похитят… Пресвятая Дева!

Тут двери храма отворились и наружу хлынула толпа прихожан, а значит, месса закончилась и вот-вот должен был раздаться звон «Ангелюса». Поскольку для молитвы требовалось обнажить голову, а других дел в говорильне у Энрике не было, он поспешил распрощаться:

– Мне пора, сеньоры. На рассвете я отправлюсь домой, а нужно еще уладить кое-какие дела. До встречи, и да хранит вас Бог.

– Счастливого пути, дружище, – пожелал суконщик. – А мы пока постараемся вывести на чистую воду этого Себастьяна Кастро. Бьюсь об заклад, ему есть что скрывать.

Энрике почти бегом спустился по лестнице и затерялся в толчее ног, копыт и колес на Калье-Майор.

Вскоре зазвонили колокола, и суета стихла. Экипажи притормозили, лошади и ослы застыли как вкопанные, прохожие остановились – одни опустились на колени, другие молились стоя; мужчины сняли шляпы, дамы плотнее закутались в накидки, и все до единого поклонились Господу. Но через минуту город сбросил оцепенение и вновь забурлил: его вновь заполнили крики, смех, плач, вопли глашатаев, приветственные возгласы и ругань.

Энрике шагал по улицам, чрезвычайно довольный успехом своего предприятия. Завтра он отправится к Дворцовым плитам и продолжит строить козни против Себастьяна.

Колокола на Сантьяго пробили шесть, стемнело, задул крепкий ветер, редкие хлопья предвещали еще одну студеную, снежную ночь.

Алонсо вернулся домой и вдохнул густой приторный аромат. Желая поскорее отведать свой любимый горячий шоколад, а заодно и оладьи, которыми Теодора потчевала его после школы, он поспешил на кухню, но в прихожей услышал голоса, доносившиеся из гостиной, где Маргарита обычно устраивала вечерние посиделки, и в замешательстве остановился.

Увидев открытую дверь, юноша нахмурился. Чтобы добраться до кухни, нужно было пройти мимо гостиной. Обнаружив сына, мать непременно заставила бы его поздороваться со своими приятельницами, что нисколько его не вдохновляло. Эти унылые дамы вечно квохтали одно и то же: «Какой ты высокий!», «Что за великолепные кудри!» или «До чего прекрасны твои изумрудные глаза, дитя!» На этом перечень восторженных возгласов, исходивших от этих бездельниц, заканчивался. Некоторые порой даже осмеливались щипнуть его за ланиту, а Маргарита велела ему терпеть фамильярное обхождение, ибо вежливость, по ее мнению, требовала жертв.

Соблюдая крайнюю осторожность, он прижался щекой к дверному косяку, заглянул внутрь и посмотрел, как расселись дамы. Путь был открыт только в том случае, если ни одна из них не сидела лицом к двери.

Размышляя о том, как бы остаться невидимым, он не замечал подкравшегося сзади Фернандо, пока тот не зашипел:

– В прошлый раз мы не договорили.

От неожиданности Алонсо чуть не подпрыгнул. Уж лучше квохтанье материнских подруг, чем очередная стычка с этим негодяем. Он повернулся и вызывающе уставился на противника:

– Вас наверняка ожидает куча дел. Ступайте и займитесь ими, а меня оставьте в покое.

– Мое единственное дело – смыть нанесенную вами обиду, – злобно буркнул Фернандо.

– Нет ничего обидного в том, чтобы вступиться за слепого, который не может защитить себя. Жаль, что вас не арестовали. Сидели бы сейчас в тюрьме, а я жил бы спокойно, не видя вас ежедневно. Сделайте одолжение, забудьте обо мне раз и навсегда!

– Вы всерьез полагаете, что я окажу вам такую милость?

– Вы всерьез полагаете, что я стану драться напротив помоста, где мать принимает гостей?

Увы, Фернандо знал, как втянуть Алонсо в драку под носом у Маргариты, как, впрочем, и в любом другом месте.

– О-о-о! – сладострастно вздохнул он. – Ваша мать – роскошная женщина! Вчера я подсматривал за тем, как она кормит Диего грудью. Какие груши, дружище! Везет сопляку: он пробует их на вкус!

Уловка немедленно возымела действие.

– Чертов горбун! – пробормотал Алонсо. – Немедленно заберите ваши грубые слова назад, или я вырву вам язык, клянусь небесами!

– Я обидел бедного воображалу? Значит, мы квиты. Пора свести счеты.

Вспыхнув, Алонсо нанес ему удар в живот, Фернандо в ответ двинул его ногой. Через несколько секунд оба покатились по прихожей.

Их яростные вопли подняли на ноги весь дом. Маргарита выскочила из гостиной, за ней высыпали дамы; из кухни прибежала Теодора; наконец, в дверях появился Биейто вместе с водоносом, который как раз в это время наполнял кувшины.

– Алонсо! – вскричала Маргарита. – Прекрати сейчас же!

– Что ты творишь, паршивец! – воскликнула Теодора, хватая племянника за ухо. – Возомнил себя быком на корриде? Ты в приличном доме, нечисть хвостатая.

Оттолкнув служанку, Фернандо так крепко приложил Алонсо, что тот отлетел и врезался в стену; висевшее на ней бронзовое распятие сорвалось с гвоздя и упало на пол. Однако никто этого не заметил, поскольку в следующее мгновение Алонсо набросился на противника, чтобы с ним поквитаться.

Маргарита попыталась схватить его за ропилью, но та осталась у нее в руках: Алонсо вырвался и скинул ее, чтобы напасть на Фернандо.

– Прекрати, Алонсо! – завопила Маргарита, поймала его за руку и попыталась оттащить. – Честное слово, такого я от тебя не ожидала.

– Он то и дело задирает меня, матушка, – прохрипел юноша, вытирая кровь из носа.

– И ты решил отомстить ему?

– Я пытаюсь его не замечать, но…

– Никаких «но»! Я не узнаю своего сына в этом озверевшем вандале! А ты, Фернандо, зашел слишком далеко. Я не позволю тебе превращать мой дом в таверну. Отныне я лишаю тебя права покидать кухню. Держись подальше от остальных покоев и, главное, от Алонсо. Понятно?

– Да, донья Маргарита. Но предупреждаю вашу милость, что, если этот сеньорито снова попадется мне под руку, ему несдобровать. Посоветуйте ему сдерживать свое дурное настроение. А то он обрушивает его на меня, и мое терпение уже на исходе.

– Матушка, он врет!

– Молчи, Алонсо! – отрезала Маргарита. – Фернандо, не смей учить меня, как я должна воспитывать своего сына! Заруби себе на носу: если только сунешься, тебе придется иметь дело со мной! Не смей дерзить, или я обещаю, что, если ты преуспеешь в этом стремлении, ты пожале…

Споткнувшись об упавшее распятие, она мигом прекратила свою отповедь. Ей, ревностной католичке, было настолько невыносимо видеть распростертый на полу священный предмет, что, несмотря на гнев, она чуть сама не рухнула рядом и не разрыдалась.

В довершение всех бед, драка произошла на глазах у гостей, и к обуревавшим ее чувствам добавился жгучий стыд, заглушивший привычную рассудительность: выйдя из оцепенения, она бросилась подбирать распятие, но из-за спешки споткнулась и, пытаясь не рухнуть лицом вниз, шагнула вперед, да так неудачно, что нога ее приземлилась в аккурат поверх святого креста. Ужаснувшись при мысли о таком богохульстве, Маргарита снова бросилась за распятием, но на этот раз потеряла равновесие и, силясь его вернуть, снова наступила на крест. Этим дело не кончилось: вместо того чтобы поднять распятие, она поддела его ногой. Сорвавшись с места, оно понеслось вперед, скрежеща о каменный пол, пока не врезалось в противоположную стену.

Голоса стихли, в помещении повисло напряженное, враждебное молчание.

Водонос, гостьи, Теодора и Биейто онемели, увидев, как оскорбительно попирают Божий символ, к тому же не один раз; Фернандо зловеще опустил веки; бледная как смерть Маргарита затрепетала, а Алонсо, больше обеспокоенный состоянием матери, нежели поруганием распятия, ринулся к ней, страшась, что она упадет, лишившись сознания.

Опасаясь, не стал ли он свидетелем вопиющего проявления ереси, водонос пробормотал, что с оплатой можно повременить, и бросился наутек. Остальные молча переводили взгляд с поругательницы креста на поруганный крест.

Оттолкнув руки Алонсо, который силился ее поддержать, Маргарита подошла к кресту, взяла его в руки, как новорожденного младенца, и принялась покрывать горячими поцелуями, которые, к сожалению, лишь усугубили подозрения, затем протерла сукном, погладила, снова поцеловала и повесила обратно на стену.

– Простите мою ужасающую неловкость и, прежде всего, прискорбное поведение сына и слуги, – сказала она товаркам в отчаянной попытке оправдаться. – Первое – плод моего смятения, второе же… второму нет оправдания.

– Не стоит переживать так сильно, – успокоила ее одна из дам, изображая снисхождение и сочувствие. – Так ведут себя все мальчишки. Отрочество толкает их на тернистую тропу, который часто заводит не туда.

– В любом случае нам пора, – вмешалась другая с тем же притворством. – Семейные споры должны разрешаться за закрытыми дверями.

– Поздравьте кухарку, – с фальшивой улыбкой обратилась к Маргарите третья. – Ее шоколад восхитителен.

– Равно как оладьи и коврижки, – пропела четвертая приторно-фарисейским тоном. – Это было незабываемо!

– Благодарю вас, дорогие, – повторила потрясенная Маргарита, не замечая двуличия подруг. – Может быть, навестите меня в ближайшее время? Хотелось бы вознаградить вас за неудобства, которые пришлось претерпеть в этот нелегкий вечер.

– Разумеется, – солгали все четыре дамы, не имевшие намерения возвращаться в гнездо богохульников. – С удовольствием навестим. С Богом, дорогая.

Когда они прошли мимо, тихо о чем-то беседуя, Маргарита обратилась к Алонсо:

– Запрись в своей комнате и не выходи, пока мы с отцом не придумаем наказание, соразмерное твоему проступку.

– Я не заслуживаю наказания, матушка. Я ничего не сделал.

– Ты вел себя в присутствии приглашенных мной дам как уличный забияка, и это называется «ничего не сделал»?

– Фернандо вас оклеветал. Я всего лишь защищал ваше достоинство.

– Мое достоинство не нуждается в твоей защите, тем более если она влечет за собой столь ужасный позор.

– Вы обвиняете меня в том, чего я не совершал, а я должен молчать?

– Немедленно закрой рот, отвечать я не намерена. Марш в комнату!

Задыхаясь от негодования и потихоньку ощупывая кровоточащую губу, Алонсо бросил яростный взгляд на Фернандо, который победно задрал подбородок.

– Повторяю, юноша: если сунешься, тебе придется иметь дело со мной, – предупредила его Маргарита, от которой не укрылась его презрительная гримаса. – Не смей задираться, иначе моя рука сотрет самодовольство с твоей физиономии. Ты все понял?

– Ответь хозяйке, озорник! – воскликнула Теодора, дав ему затрещину.

– Понял, – проговорил Фернандо с нескрываемой дерзостью.

– Биейто, уберите его с глаз моих долой и не выпускайте из кухни, – приказала Маргарита.

Дав мальчишке еще один подзатыльник, слуга схватил его за волосы и потащил за собой, грозно ворча себе под нос что-то по-галисийски.

– Не увольняйте нас, госпожа, – взмолилась Теодора. – Такого больше не произойдет. Буду держать этого непоседу подальше от малыша Алонсо.

– Это бесполезно. Стоит им увидеть друг друга, как снова начнется драка. Простите, но боюсь, что на этот раз я не смогу вам уступить.

– Вы нас выгоняете? – в отчаянии воскликнула Теодора.

– Я увольняю Фернандо, – отрезала Маргарита. – Он должен немедленно покинуть наш дом. Иначе все будет только хуже и закончится трагедией. Если это повлечет за собой также и ваше увольнение, я к этому готова.

– Незачем нам всем уходить. У моего свояка Биейто есть точильная мастерская на Пуэрта-Серрада. Отправим Фернандо к нему. В кузнице ему укоротят язычок.

– Спасибо тебе, это отличный выход. Было бы очень печально лишиться вас, Теодора.

– Прошу прощения за доставленное неудобство, хозяйка. Мы с Биейто пытались приструнить сорванца, но, как видите, ничего не вышло. Кому Господь не дает детей, тому демон посылает племянников, вот мне и достался этот буян.

– Его поведение ни в коей мере не оправдывает того, что натворил Алонсо, – возразила Маргарита, все еще бледная.

– Мы обе знаем, что он не дает прохода Алонсо, госпожа.

– Не оправдывай его, Теодора. На этот раз мой сын зашел слишком далеко и получит наказание, которое собьет с него спесь. Ему надо усвоить, что кулаками ничего не добьешься. Люди должны договариваться. А теперь пойду к себе. Диего скоро проснется. Навести Алонсо и промой ему ссадины. Мне надо успокоиться, прежде чем затевать с ним очередной разговор, а то он снова начнет оправдываться, и я не выдержу и поколочу его.

Сохраняя скорбный вид, она неуверенным шагом двинулась к лестнице и вскоре исчезла наверху. А Теодора направилась на кухню, чтобы сказать пару ласковых слов недоумку, которого несчастная сестра оставила ей в наследство.

Вторым по значимости рассадником сплетен в Мадриде были Дворцовые плиты. Расположенные на широкой эспланаде у подножия Алькасара, они также представляли собой говорильню, отличавшуюся от ступеней Сан-Фелипе тем, что их завсегдатаев интересовали в основном политические, финансовые и деловые вопросы.

Следует заметить, что там обсуждались не только государственные дела, но и самые что ни на есть пустяковые: спорная или бесспорная элегантность доньи Изабеллы Бурбонской, неуемный пыл принца Астурийского, похождения известного вельможи, богатство и пышность какого-нибудь советника, высокомерие его заместителя, экстравагантность герцога такого-то, выходки маркиза сякого-то, скандальное поведение некоего графа и тому подобная чепуха весьма спорного интеллектуального пошиба.

Тем не менее разговоры, ведшиеся на плитах, были более содержательными, нежели те, что происходили на ступенях, и, поскольку там собиралась более культурная публика, ее представители были вынуждены вести себя достойно избранного места для дискуссий, что требовало определенных манер, образования и общественного положения.

В отличие от ступеней, где внешний вид никого не волновал, плиты требовали опрятного костюма и горделивой осанки, свойственных людям относительного достатка. Необходим был также и надлежащий культурный багаж: на ступенях одинаково привечали как грамотных, так и безграмотных, от завсегдатаев же плит ожидали владения латынью и умения поддерживать беседу на должном уровне, в противном случае вход туда был заказан. Наконец, требовалось известное социальное положение. Нищебродов, охотно привечаемых на ступенях, там никто не ждал. Плиты предназначались для приличной публики, хотя у одних приличие было подлинным, а в других – исключительно мнимым.

В число первых входили вкладчики капитала, юристы, нотариусы, аудиторы[36], придворные и знатные идальго. Среди вторых встречались скромные чиновники, которые хвастались забытыми или вымышленными заслугами; кое-кто даже не был чиновником, хотя утверждал обратное; кое-кто и вовсе представлял собой пустое место, хотя ни за что бы в этом не признался, а кто-то признавался, но приписывал себе таинственные заслуги; были и такие, кто сам не знал, представляет он собой что-нибудь или нет, и пытался это выяснить; были и те, кто очень хотел что-нибудь собой представлять.

Последние неизменно оказывались в большинстве, и если желавшие вступить в войско посещали с этой целью ступени Сан-Фелипе, претенденты на государственные должности обретались на плитах, дабы держаться поближе к дереву, которое обеспечивает добрую тень, и обихаживали его ежедневно со всем тщанием, пока дерево не вознаграждало их плодом в виде желаемой должности.

Среди этой разношерстной публики выделялись судьи, прокуроры, аудиторы, советники и королевские камердинеры. Надменно взирая на выжидательно обращенные к ним лица, во дворец съезжались помощники секретаря Королевской канцелярии, ответственные за доставку документов; они сидели в роскошных экипажах, демонстрируя судейскую гарначу, иначе говоря, мантию, а заодно и пренебрежение к обсуждаемым темам, поскольку утоляли жажду из первоисточников и не нуждались в домыслах и догадках.

Как и на ступенях Сан-Фелипе, в окрестностях Дворцовых плит изобиловали конторы, лавки и прочие заведения. Однако выглядели они по-другому. Основных различий было три.

На ступенях Сан-Фелипе заведения занимали свободную часть площадки, где стоял монастырь, а их владельцев именовали «конторщиками Сан-Фелипе». Заведения же на плитах помещались в тянувшейся вдоль Алькасара крытой галерее, где располагались конторы чиновников, в просторечии называемых просто «конторщиками» без указания места.

Стоя ниже остальных завсегдатаев тамошней говорильни, конторщики были необходимы для ее правильного функционирования: они распространяли новые сплетни и давали второе дыхание уже существующим, выбалтывая, утаивая или искажая сведения, извлеченные из документов, что попадали в их руки.

Устав от многочасового сидения в тесных каморках и тусклых свечных огоньков, утомлявших глаза и ослаблявших зрение, они время от времени выходили на улицу глотнуть свежего воздуха. Однако в них вовсе не чувствовалось горечи, свойственной тому, кто пишет, да не подписывает: наоборот, их лица выражали презрение к тому, кто подписывает, но не пишет. И действительно, им было чем гордиться: стоило им покинуть свою пещеру, как их окружал рой льстецов, надеявшихся, что они развяжут язык, и они оказывали эту милость, хорошенько поиграв на чужом любопытстве и вволю насладившись славой.

Время от времени их торжество омрачалось приходом почтальона, показывавшего, кто истинный хозяин положения: он скакал галопом, затем приосанивался и пускал коня рысью, надменно поглядывая на толпу, стараясь поднять побольше пыли и напуская на себя многозначительность, свойственную хранителям тайны святого Грааля.

Собравшиеся мигом забывали о конторщиках и неслись к почтальону, желая узнать, что́ говорится в доставленном им послании. И – верх нелепости – сам конторщик иной раз покидал своих приверженцев и бросался навстречу всаднику, рассчитывая перехватить горячую новость и попасть под шквал благодарностей.

Пока конторщики и почтальоны оспаривали друг у друга благоуханный мед свежих сплетен, торговцы его разносили. Продавцы алохи[37], шоколада, белого лакомства, водоносы, кондитеры и хлебопеки расставляли свои прилавки по соседству с говорильней, пытаясь извлечь максимум выгоды из любопытства досужих господ. Среди них встречались и продавцы книг, страдавшие от жесткой конкуренции на ступенях Сан-Фелипе, и бесчисленные художники, которые спешили предложить свои творения тем, кто ценил произведения искусства, желал их приобрести и, главное, мог себе это позволить.

Энрике появился на Дворцовых плитах в десять часов утра. Как и накануне, он выбрал одежду, соответствующую месту: модную и дорогую, но без излишеств, привлекающих внимание. От прежнего облика осталась только надвинутая на лоб и скрывавшая его светлые волосы шляпа, широкие поля которой загораживали лицо так, что узнать Энрике было невозможно.

Темой дня был королевский приказ о финансировании испанских военных кампаний за счет доли золота и серебра, два месяца назад доставленных севильскими купцами из Индий. Возмущенные севильцы обратились к Совету Индий, прося его о заступничестве и пригрозив восстанием в том случае, если монарх будет упорствовать. Энрике присоединился к толпе, в центре которой конторщик объявлял новости:

– В курятнике переполох, господа. Только что пришло письмо с Севильской биржи с сообщением от графа де Саласара.

– Должно быть, в нем говорится об отмене несправедливого указа, – предположил преуспевающий торговец тканями. – Граф де Саласар возглавляет Финансовый совет, и я полагаю, что он порядочный человек. Он, безусловно, предотвратит этот дерзкий грабеж.

– Напротив, он его поддержал, – возразил конторщик. – Восьмая часть золота и серебра будет конфискована. Около миллиона дукатов поступят в монаршую казну и будут израсходованы на войско.

– Миллион дукатов? – изумленно пробормотал торговец тканями. – Это попахивает шельмовством. Герцог де Уседа делает вид, что снабжает деньгами армию, а сам думает лишь о том, чтобы достроить свой дворец. Самонадеянный кровосос! Что у него на уме? Неужто он вообразил, что высокий пост дает право отнимать у нас плоды нашего труда? Из каждых заработанных мной пяти монет этот лицемер требует три и вкладывает их в свою проклятую домину. Пусть она рухнет ему на голову!

– По-моему, тут виноват не Уседа, а Фернандо Каррильо, – предположил какой-то адвокат. – Он возглавляет Совет Индий, который решает все вопросы, касающиеся заморских территорий, и покушение на севильское золото в первую очередь служит его интересам.

– Вы заблуждаетесь, лиценциат, – возразил конторщик. – Не стоит обвинять Каррильо в злонамеренности: как-никак, это он посоветовал королю пойти на попятную. Но все бесполезно, Филипп стоит на своем.

– Ему стоит немного обуздать свою жадность, – возразил один из прокуроров. – Безрассудное попрание закона марает его репутацию и будоражит народ. От монарха ожидают благородных поступков. Он – господин всех господ и обязан вести себя как таковой.

– При деньгах Панфил всем мил, без денег никому не мил, – проговорил богатый латифундист. – Если в королевских сундуках показалось дно, его величество чихать хотел на народный гнев.

– Такое злоупотребление подвигнет севильцев на бунт! – пророчески воскликнул Энрике.

– Вряд ли. Проглотят окунька вместе с косточками, – возразил докладчик. – Бог распределил блага и вознесся на небеса. Здесь, в нашей юдоли, распоряжается король, он и получит все, что захочет. Сегодня он пожелал прибрать к рукам севильское золото, а завтра, возможно, наложит лапу на мадридские денежки. По правде сказать, он ежедневно урывает свой кусок, да испепелит его молния!

– Давайте доверять Короне, – возразил адвокат. – Наши войска получат заморские деньги и с новыми силами бросятся на борьбу с ересью.

– Жаль, что насаждение католического учения в далеких краях требует таких больших средств, и при этом никто не заботится о чистоте веры у себя дома, – заметил Энрике, воспользовавшись моментом. – Похоже, в наших краях о ней вовсе позабыли.

– Вы имеете в виду Мадрид, кабальеро? – удивленно спросил торговец тканями.

– Конечно же Мадрид.

– В таком случае я вас не понимаю. Я много путешествую, и мало где христианский дух силен так, как при дворе.

– Не всяк, кто поет, соловьем слывет, – возразил Энрике. – У Сан-Фелипе ходят слухи, что кое-кто скрывает под благочестием поклонение Моисею.

– Не могли бы вы уточнить? – переспросил докладчик.

– Осторожность требует от меня уклончивости. Дело касается уважаемого ученого мужа, и я считаю неуместным распространять эти сплетни без предварительной проверки.

– А я считаю неуместным, когда кто-нибудь возбуждает у слушателей любопытство, а затем оставляет их с носом, – возразил землевладелец.

– Тем более когда сплетня касается ученого мужа, – добавил адвокат. – Если среди нашего брата затесался иудей, мы заслуживаем знать его имя.

– Хорошо, – согласился Энрике, делая вид, что пошел на уступку. – Но учтите, для меня это сделка с совестью, с этим сеньором я даже незнаком. Его зовут Себастьян Кастро.

– Нотариус? – воскликнул прокурор. – Вот это сюрприз! В последнее время его имя звучит чаще, чем колокол в день поминовения.

– А уж какая каша заварилась с тяжбой, куда он втянул старшего альгвасила и рехидора, – добавил адвокат.

– Что за тяжба? – насторожился Энрике.

– Сыновья дона Хуана Торреса, главного альгвасила Палаты алькальдов, и дона Рамона Кортеса, рехидора Совета, затеяли драку. Один из ввязавшихся в нее молодых людей погиб, а Себастьян Кастро в своем протоколе обвинил юного Торреса. Рассказывают, что он – друг рехидора и не хочет причинять вред его сыну, вот и обвинил отпрыска альгвасила.

– Если тот совершил убийство, ручаюсь, его казнят, – заключил Энрике.

– Он вышел на свободу, потому что альгвасил Торрес добился прощения у семьи убитого и помилования. Разумеется, небесплатно.

– Сомневаюсь, что Себастьян Кастро подтасовывал факты в пользу рехидора, – вмешался землевладелец. – Этот человек питает отвращение к взяткам. Говорят, ему предложили целое состояние за измену принципам, а он не согласился. Я даже слышал, что сам Торрес пытался подмазать его и потерпел неудачу.

– Это дело вызвало настоящий скандал, – возразил прокурор. – И вот нотариус снова дает нам пищу для пересудов.

– Многовато для одного чиновника, если верить словам вашей милости, – рассудил торговец тканями, обращаясь к Энрике. – Уж не намекаете ли вы, что он впал в грех иудейства?

– Так говорят на ступенях, – подтвердил Энрике, сочтя момент подходящим для того, чтобы поведать собравшимся об отказе Себастьяна от свинины, раздув этот случай. – Говорят, его не раз приглашали отведать поросенка из «Дома Ботина», но он всегда отказывается, и, как видно, неспроста.

– Ничто не оправдывает отказ от подобного лакомства! – воскликнул торговец тканями, чуть не облизнувшись. – Лишь неминуемая кончина вынудила бы меня отвергнуть угощение! Если бы я лежал на смертном одре и мне предложили исполнить мое последнее желание, я бы потребовал принести на блюде поросенка от Ботина.

Все захохотали, поддерживая это выспренное признание в любви. Несмотря на то что «Дом Ботина» открылся лишь в январе 1620 года, его запеченные поросята, баранина или козлятина считались лучшим блюдом при дворе; не отставали от них и пирожки, сладкие и прочие, которые всегда находили почитателей.

Владелец заведения, французский повар по имени Жан Ботен, поселился в столице и снял помещение на площадь Эррадорес, которое назвал «Домом Ботена». Французский вариант фамилии просуществовал недолго: вскоре мадридцы принялись произносить ее на испанский лад, изменив последнюю гласную.

– Вот тебе и праведный христианин Себастьян Кастро! – присвистнул оратор, вновь принимая серьезный вид. – Не так уж он и праведен, да к тому же вовсе не христианин.

Откуда ни возьмись появился конторщик, и вокруг него мигом собралась толпа.

– Пойдемте послушаем, сеньоры, – предложил адвокат. – Это Хулиан Атьенса, чиновник казначейства. Обычно он сообщает весьма любопытные новости.

– Я вынужден удалиться, – объявил Энрике, удовлетворенный тем, что выполнил свою задачу. – Счастливого Рождества!

Коснувшись на прощание полей шляпы, он развернулся и зашагал к улице Ареналь, дабы заняться последней частью плана: написать анонимное послание, которое раскроет местонахождение Канделы Боусы. Из кучи мусора, валявшегося на улице, он извлек скомканную бумажку и давно отработавшее свое перо. Затем купил самые дешевые чернила и, вернувшись домой, левой рукой накарябал письмо. Если бы кому-нибудь пришло в голову произвести дознание, ни бумага, ни чернила, ни почерк не выдали бы его.

Свое послание он решил адресовать Хуану Торресу, старшему альгвасилу, рассчитывая, что тот питает неприязнь к Себастьяну. Энрике не знал, сработает уловка или нет, но это был единственный знакомый ему человек в Палате алькальдов, чем надлежало воспользовался.

Сидя в кресле у себя в кабинете и наслаждаясь теплом жаровни, старший альгвасил Хуан Торрес макал оладьи в кувшин с горячим шоколадом и отправлял их в рот.

Несмотря на восхитительный вкус сладчайшего яства, его одолевали горькие мысли: как самому Хуану Торресу, так и прочим придворным чиновникам месяцами не выплачивали жалованья.

Пока его сын сражался на войне, он кое-как выживал благодаря ухищрениям, обычным для членов его гильдии, но после возвращения отпрыска едва сводил концы с концами, поскольку юноша, большой любитель подраться, то и дело затевал потасовки и последствий удавалось избегать исключительно за счет отцовских накоплений.

Эти расходы наносили сокрушительный удар по кошельку Хуана Торреса. В довершение всего бездельник, зная, что не будет наказан, делался все более свирепым, и драки превращались в кровавые побоища. Взять хотя бы недавнюю потасовку в таверне Ушастого: не прибегни папаша к испытанному средству, все закончилось бы виселицей.

Помилование стоило таких денег, что Торрес готов был возненавидеть собственного сына, а заодно и Себастьяна Кастро, этого щепетильного писаку, равнодушного к отчаянному положению мальчишки и отказавшегося брать взятку.

– Проклятый лицемер! – гневно изрек он. – «Мое имя и моя честность не продаются, сеньор Торрес». Чертов слюнтяй! Окажись на краю пропасти его сын, небось продал бы душу дьяволу.

Прихлебывая шоколад и протягивая руку к блюду с оладьями, он бормотал жалобы и проклятия. Настала очередь виновника его бесконечных тревог.

– Я породил этого гаденыша в недобрый час. Еще одно сумасбродство, и он получит свое. Я и пальцем не пошевелю. Если на него наденут кандалы, навещу его в тюрьме, а если деревянный кафтан, то на кладбище, но, клянусь яйцами, доить кошелек я больше не стану. Этот болван оставит меня без гроша, будь он неладен! В довершение всех бед еще и жалованья не платят. Проклятье! Пашу как мул, а за душой ни мараведи.

По правде сказать, у него были все основания жаловаться на избыток работы, поскольку чиновники Палаты алькальдов Дома и Двора работали круглосуточно. Алькальды, представлявшие Совет Кастилии в тех землях, где жил король, охраняли общественный порядок, отправляли правосудие, надзирали за поставкой товаров на рынки, проверяли соблюдение установленных цен и качество ввозимых в столицу продуктов питания, следили за условиями содержания заключенных в Дворцовой тюрьме, а также исполняли множество дополнительных поручений, изматывавших даже самых усердных сотрудников.

Вслед за томительными днями наступали изнурительные ночи, в течение которых они чуть ли не до рассвета обходили городские улицы. Потом, не успев сомкнуть глаз, бедолаги выскакивали из постели и тащились на ранние аудиенции: каждый алькальд отчитывался о том, какие меры были приняты накануне во время патруля. Уклониться от этой обременительной процедуры не представлялось возможным, поскольку по окончании аудиенции имена присутствующих заносились в список, который направлялся в Совет Кастилии. Однократное отсутствие прощалось, двукратное тоже, но в третий раз начальство делало выговор, грозивший серьезными неприятностями.

Поскольку альгвасилы во всем помогали алькальдам, эти первые были крайне недовольны тем, что такая жертва не предполагала вознаграждения. Но, несмотря на тяжелый и неблагодарный труд, алькальды и альгвасилы жили надеждой на то, что выжженная пустыня когда-нибудь превратится в эдем: в один прекрасный день кто-нибудь наверху сочтет, что они вдоволь намучались, и отправит их на повышение. А пока в отместку за нужду и лишения они усердно стригли шерсть.

Отправляя правосудие, они выносили решения в пользу наиболее щедрых; палатки уличных торговцев, не желающих их подмазать, описывали, минуя тех, кто вовремя раскошелился; проверяя цены, позволяли тем, кто сумел вовремя подольститься, округлять сумму в большую сторону; выясняли, соответствуют ли прилавки правилам, не беспокоя торговцев, уплативших комиссию «за неудобства», и взимая штраф с тех, кто платить не желал; расследуя ночные потасовки, договаривались с приставом и подтверждали версию самого сговорчивого; в тюрьме подстрекали матерых уголовников устраивать взбучку новичкам, чтобы взбаламутить оставшихся на свободе родственников и содрать с них кругленькую сумму за «безопасное проживание в камере». Они также вершили прочие злодейства, коим не было счета, не без причин вызывая у горожан сильнейшую неприязнь, которая распространялась и на алькальдов, и на альгвасилов.

– А в довершение всего нам приходится терпеть оскорбления и упреки, – бормотал Торрес, протягивая руку за пятым по счету оладышком. – Эти невежды называют нас мошенниками и ворами. Что они понимают? Мы вкалываем от зари до зари, не получая за это ни реала! Что нам еще остается? Грызть сухари? Неужто они вообразили, что мы питаемся манной небесной?

Вошел секретарь, и Торрес перестал ворчать.

– Смотрите, сеньор, что я нашел. – Секретарь протянул Торресу послание, написанное на замызганном клочке бумаги. – По виду сущий мусор, но на обороте написано имя вашей милости.

Торрес развернул листок, разгладил его и углубился в чтение, что потребовало некоторых усилий: оказалось, что бумага измята и порвана тупым пером, чернила смазаны, а почерк до того неразборчив, что понять содержание стоит большого труда.

– Бог мой! – воскликнул он, завершив чтение. – Кто это написал?

– Не знаю. Письмо было пришпилено к двери. В нем что-то серьезное?

– Весьма! Здесь указывается местонахождение тела Канделы Боусы.

– Тела? Так, значит…

– Она мертва. Я был уверен, что мы не найдем ее живой. Немедленно выпишите ордер и сообщите алькальду казарм Сан-Мартин, что мы отправляемся к Горелой мельнице.

– К Горелой мельнице? – пробормотал секретарь. – Да там черт ногу сломит! Уже темно, снег валит, река разлилась. Это очень опасно. К тому же дневной патруль только что завершился, и альгвасилы еле волочат ноги от усталости. Вряд ли им придется по душе ваш приказ.

– У вас все? – нетерпеливо осведомился Торрес.

– Умоляю вас хорошенько подумать, сеньор. Задержка жалованья и так натянула струну, а неразумный поход может ее порвать.

– По-вашему, это неразумно – пытаться раскрыть преступление, которое держит в напряжении казармы Мадрида, а заодно и всех его жителей, готовых плевать на землю, по которой ступают алькальды и альгвасилы?

– Нет, сеньор, однако весьма неразумно, получив замызганное анонимное послание, требовать от измученных и замерзших людей, давно не получавших жалованья, рыскать себе на погибель между скал ночью, во время вьюги, – не сдавался секретарь.

– Эта записка позволяет раскрыть безнадежное и запутанное дело, и я не намерен пренебрегать ею только потому, что ее не перевязали шелковой ленточкой и не принесли на подносе. Если люди устали и озябли, пусть сядут к жаровне и согреются. У меня тоже дел невпроворот, я весь день провел на ногах, не получив ни одного паршивого мараведи, но при этом не жалуюсь.

– Давайте проявим благоразумие и дождемся рассвета.

– А что, если сегодня девица лежит в указанном месте, а завтра исчезнет? Записку мог написать убийца, преследуемый угрызениями совести, – вдруг он вскоре раскается в своем порыве и перепрячет тело? Мы не может этого допустить. В Алькасаре знают, что народ возмущен, и Совет Кастилии ежедневно требует от нас достижений. Нас предупредили, что либо мы успокоим стадо, либо они сами возьмутся за дело. Помните, что произошло в прошлый раз, когда Совет Кастилии вмешался в работу Палаты алькальдов?

– Они увеличили число патрулей, – неохотно признал секретарь.

– Именно. Даю слово альгвасила: если меня будут чаще посылать в ночные патрули, я сменю жезл алькальда на мотыгу и займусь земледелием. Я готов гнуть хребет, получая взамен жалованье и право на сон. А сейчас довольно споров, выполняйте мой приказ. Чем скорее мы выступим, тем скорее вернемся.

– Будь по-вашему, сеньор. Я возглавлю отряд.

Ранним утром Хуан Торрес, его секретарь, алькальд казарм, в чье ведение входил приход Сан-Мартин, и дюжина альгвасилов вышли на дорогу, ведущую к Горелой мельнице. Следуя вдоль оврага, они двигались по одному; ветер дул с такой силой, что приходилось пригибаться к конским шеям. Снежные заносы настолько затрудняли продвижение лошадей, что в конце концов все спешились и продолжили путь пешком.

Дойдя до упомянутой в послании штольни, Торрес остановился и посветил вниз, но повсюду виднелся только снег, и старший альгвасил недоверчиво выгнул брови.

– Пусть двое спустятся и обследуют дно, – приказал он. – Мы останемся наверху и будем держать веревку.

Не имея ни малейшего желания углубляться в зловещую яму ночью, когда небо грозило похоронить их под белым покровом, альгвасилы переглянулись в надежде, что какой-нибудь храбрец вызовется сделать это добровольно.

– Чего испугались? – нетерпеливо спросил Торрес. – Разве я заставляю вас лезть в преисподнюю? Я всего лишь приказал двум опытным стражам порядка благородного города Мадрида спуститься в безобидную штольню, и что я вижу? Кучку обделавшихся от страха трусов. Вот каковы мы в деле!

Поскольку «опытные стражи порядка благородного города Мадрида» благоразумно хранили молчание, Торрес возмущенно фыркнул и обратился к алькальду:

– Дон Нуньо, учитывая то прискорбное обстоятельство, что поведение наших славных защитников порядка не вызывает ничего, кроме смеха, я сам полезу в штольню.

– Вперед, дон Хуан, – отозвался алькальд. – Сереседо, полезайте с ним вместе.

– Но, ваша честь… – Полицейский побледнел от испуга.

– Никаких «но»! Обвяжитесь веревкой, возьмите две лопаты и приступайте!

Торрес и дрожащий Сереседо достигли дна канавы, потерли трут о кремень, зажгли свечи в фонарях и принялись сосредоточенно копать. Вскоре из грязи и раскисшего снега, которые просочились сквозь их сапоги и замочили им ноги, показалась посиневшая неподвижная рука.

– Смотрите, капитан! – воскликнул Сереседо.

– Вижу.

Торрес подошел ближе и оперся на лопату, чтобы лучше изучить находку, а заодно отдышаться.

– Боже правый, – пробормотал Сереседо, трясясь больше от страха, нежели от холода. – По-моему… это рука мертвеца.

– Разумеется, это рука мертвеца! – проворчал Торрес с мрачным видом человека, видевшего на своем веку слишком много несчастий. – Какая верная догадка! И прекратите дрожать! Можно подумать, вы ни разу не видели трупа!

– Сеньор, я… – заикаясь, начал Сереседо, – я… я работаю всего третий день, и это первый труп в моей жизни.

– Третий день? Значит, вы не просто нытик, а еще и новичок. Несчастный я человек! Что за стадо овец мне досталось? Ладно, возьмите себя в руки. Вам суждено увидеть еще много покойников, и в конце концов вы привыкнете к очаровательным нравам преступного мира.

– Что там у вас, Торрес? – окликнул его алькальд. – Нашли что-нибудь?

– Минутку, ваша милость. Давайте, Сереседо! Продолжим копать. Ставлю свой жезл на то, что рука принадлежит пропавшей девице.

Подгоняемые один страхом, другой любопытством, они вновь принялись за дело. Через несколько мгновений их взорам предстали останки Канделы и Матео. Увидев глаза девицы, Торрес печально покачал головой. Скотским образом изнасилованные и убитые женщины всегда производили на него удручающее впечатление; тем не менее он лицезрел их почти еженощно и, хотя по-прежнему испытывал потрясение, стал к этому привыкать. Больше всего его поразило обнаружение второго трупа. Это открытие, столь же необычное, сколь и неожиданное, полностью меняло ход расследования, особенно когда он разглядел рассеченную грудь.

– Проклятье! Что это значит? – пробормотал он, поднося фонарь к посиневшему телу мальчика.

Сереседо, который до сих пор не пришел в себя, не в силах отвести глаз от истерзанного тела Канделы, повернул голову и, увидев то, на что указывал Торрес, затрясся еще сильнее:

– Капитан! Его?.. Вы думаете, его…

Торрес присел на корточки и поднес фонарь так близко, что капля кипящего воска упала на Матео и мигом затвердела, коснувшись обледенелой кожи.

– Похоже, ему вырвали сердце, – подтвердил он. – Этого нам не хватало! Похищение, изнасилование и убийство девицы – дело обычное, но отныне все становится куда запутаннее. Отсутствие сердца – очень важная улика. За годы, что я работаю альгвасилом, мне лишь единожды довелось расследовать подобное злодеяние: его совершила шайка святотатцев, устроившая шабаш. Либо я сильно ошибаюсь, либо мы имеем дело с похожим случаем, а именно почитанием Люцифера.

– Почитанием Люцифера? – застонал Сереседо, переминаясь с ноги на ногу. – Скорбящая Матерь! Ступая по оскверненной земле, можно навлечь на себя проклятье, капитан! Нет, этого быть не может! Наверняка существует другое, не такое жуткое объяснение. Скорее всего, это несчастный случай. Быть может, он оступился, упал в эту яму, и от удара…

– И от удара у него выскочило сердце? – перебил его Торрес и усмехнулся. – Как просто, оказывается, потерять внутренний орган. Споткнулся, и кишки вон! Услышу ли я от вас хоть что-нибудь разумное, или вы будете и дальше нести ахинею? Что за тупоумие! Вот же рана в груди, слева, садовая голова! Такие повреждения не могут возникнуть из-за несчастного случая. Их не нанесет самый отпетый разбойник. Разъять человеческое тело и извлечь орган можно только намеренно, а значит, преступник преследовал определенные цели. Вдобавок жертва – ребенок и, скорее всего, христианин. Подобная гнусность – признак еретического ритуала!

– Pater Noster, qui is in caelis[38]… – забормотал Сереседо, раз за разом осеняя себя крестным знаменьем.

Торрес недоверчиво покосился на него и подумал, что по возвращении в Град неплохо бы побыстрее уволить этого недоумка, равно как и его струсивших товарищей.

– Сереседо! Вы на дне штольни, а вокруг метет вьюга. Вам не приходит в голову ничего получше? Прекращайте бормотать и делайте что-нибудь!

– Что там у вас творится? – Сверху снова донесся голос алькальда. – Торрес! Немедленно доложите! И заканчивайте быстрее. Если вы задержитесь чуть дольше, мы все замерзнем и вас некому будет доставать.

– Все готово, ваша милость. Быстрее, Сереседо! Привязывайте девицу. А я займусь мальчишкой.

Через некоторое время оба трупа были извлечены на поверхность и уложены на снегу, а вокруг них столпились ошеломленные полицейские.

– В говорильнях прошел слух, что в городе действует тайная шайка иудеев, прикидывающихся католиками, – заметил один. – Намекают даже, что они причастны к похищению девицы Боуса. Может, это их рук дело?

– Не знаю, – ответил алькальд. – Надо разбираться. Торрес, что вам известно об анонимном письме?

– Ничего, ваша милость. Его прибили к двери.

– Очень жаль! Готов поклясться, что его написал тот, кто устроил эту бойню. Но нам пора возвращаться. Надо сообщить о находке Священной канцелярии. Все указывает на еретический ритуал, а он выходит за пределы наших полномочий.

На следующее утро колокола зазвонили за упокой, и Мадрид облетела зловещая новость.

Если убийство Канделы Боусы было всего лишь очередным преступлением, какие совершаются ежедневно, найденное возле нее тело ребенка с вырезанным сердцем меняло все дело. Это свидетельствовало о еретическом жертвоприношении, причем жестоком, а подобное присходило нечасто.

Поскольку находка была беспримерной, жители не стали поносить власти предержащие, как случилось после исчезновения девицы, а решили объединить с ними усилия и вместе разгадать жуткую тайну.

Штаб расследования расположился на ступенях Сан-Фелипе, где готовы были выслушать любого, как местного, так и приезжего, поскольку больше всего там ценили искусство пересудов и разглагольствования.

Мадридцы провозгласили себя предводителями, и никто не осмелился оспаривать у них это звание. Усердные и предприимчивые, они вечно искали и неизменно находили новые факты, что делало их идеальными бойцами армии бывалых детективов. Когда компания дознавателей сложилась, ее добровольные члены засучили рукава и взялись за дело.

Прежде всего, следовало разобраться с названиями, в чем мадридцам не было равных. Тому, кто нуждался в новом наименовании человека, животного или предмета, надлежало всего лишь открыть рот, и нужное слово мгновенно выскакивало само.

На повестке дня стояли два основных вопроса: «кто» и «что».

Вопрос «кто» не вызвал особых споров. Поскольку, по слухам, в городе скрывалась шайка иудеев, все сразу поняли, где тут преступники и как их назвать. Так зародилось понятие «Секта».

«Что» относилось к самому событию. Рассуждая о происшедшем, кто-то произнес зловещие слова: «Ритуальные убийства».

Столь похвальная работа воображения вызывала бурные рукоплескания, а автор превосходного словесного изобретения занял почетное место в кругу творческих натур.

Когда с первостепенными вопросами покончили, перешли к второстепенным.

Какова цель неведомой Секты? Что ж, тут все было очевидно: насиловать девиц и потрошить детей.

Но зачем? С этим затруднений тоже не возникло. Секта поклонялась сатане, а сатана, как известно, любит лакомиться сердцами.

Почему понадобилось сердце мальчика, а не девицы? В отличие от женщины, мужчина устроен несложно, а потому сатана лучше усваивает мужские внутренности. Женщины вызывают у него расстройство пищеварения, к тому же их поедание сопровождается непредвиденными последствиями: даже в утробе у сатаны они кричат что-то вроде «одари нас, любезный кабальеро».

Но если Секта стремилась преподнести своему повелителю мальчика, что стало причиной похищения служанки? С этим тоже все было ясно. Каждому Адаму потребна Ева.

А надругательство над телом? Чего добивались еретики, насилуя девицу столь извращенным способом? Тут мнения расходились. Эта подробность не поддавалась осмыслению, и разумное объяснение никому в голову не приходило. Внезапно некий говорун (само собой, исконный мадридец) выдвинул блестящее предположение: сатана желал отведать яблоко Евы, но, поскольку сей плод принято съедать целиком, оставляя сердцевину, он для начала проглотил сердце мальчика, а затем овладел телом девицы.

Гордые и довольные собой, дознаватели поздравляли друг друга. Какая проницательность! За одно утро они распутали клубок, назвав все своими именами, найдя правдоподобные мотивы и изобретя похожие на правду теории. Плоды их трудов, несомненно, очень помогли бы властям. Оставалось лишь найти виновных, но, поскольку самая сложная задача была выполнена, подобная мелочь труда не представляла.

Ко времени «Ангелюса» версия о ритуальных убийствах появилась на свет, развилась, разветвилась, умерла и воскресла. Но всех беспокоило последнее обстоятельство, расследованием которого надлежало заняться полиции: кто несет ответственность за учиненное варварство?

Страх полностью изменил распорядок дня, все умы были заняты мыслью о Секте.

В церквях толпились прихожане, молившие уберечь их от Секты. Священники предупреждали верующих, что, если они не будут усердно подавать милостыню, их ждет вечный огонь, как и членов Секты. В мясных лавках закончилась свинина: все лихорадочно скупали ее, чтобы избежать подозрений со стороны инквизиции, которая уже расследовала деятельность Секты. Родители запирали детей дома, боясь оставить их на произвол Секты; школы опустели или, как заметил один остряк, обессектились. Нищие, слепые и калеки желали попасть в лапы Секты тем, кто отказывался им подавать. Ворожеи гадали по ладоням, сообщая, преследует человека Секта или нет. Алхимики изобрели духи, мигом обретшие популярность, поскольку, как утверждалось, отпугивали членов Секты.

Таверны, в отличие от школ, были переполнены, поскольку ни еврейская шайка, ни церковные шишки не могли запретить приверженцам Вакха служить своему божеству. Однако привычную веселость сменила тревога, и все разговоры вращались вокруг главной темы.

Дамы отказывались выходить на улицу, опасаясь, что их похитит Секта. Смелые утверждали, что им ничего не грозит: поскольку женское сердце и так пребывает во власти Люцифера, Секте не требуется вырывать его из дамской груди, тем более если сердце разбито. Рассудительные выходили на улицу, прихватив с собой яблоко: раз уж дьявола привлекает плод Евы, то, столкнувшись с Сектой, надо вручить его еретикам, и дело с концом.

Братство разносчиков созвало внеочередной сход на площади Эррадорес, поскольку один из них, по его словам, узнал Матео, когда поисковый отряд доставил тела в город. Стоило быть начеку: раз никто не сообщил об исчезновении Матео, власти сочтут его одним из бездомных мадридских сирот и на всякий случай примутся теребить их гильдию. Разносчики все взвесили и после неспешного голосования решили не рисковать, чтобы избежать предсказуемого и в высшей степени неприятного допроса.

Они не ошиблись. Вскоре всех разносчиков, одного за другим, начали допрашивать альгвасилы, но, поскольку никто не нарушил обет молчания и не признался, что знает покойного, к ним потеряли интерес и обратились к другим версиям.

Меж тем на ступенях Сан-Фелипе бушевала настоящая буря. В то утро говорильня как никогда оправдывала свое название. Сплетни множились с устрашающей быстротой: стоило одной истрепаться до нитки, как на смену ей мигом появлялась другая. Были сплетни на любой вкус: сомнительные, правдоподобные, дикие, причудливые, забавные, прискорбные, диковинные и нелепые… до того нелепые, что некоторые возвращались домой в уверенности, что Иисуса распяли члены Секты, а никакие не римляне.

И все же одна из них расцвела, подобно розе по весне: недаром Энрике заранее вложил нужное семя в благодатнейшую из почв.

Вокруг Себастьяна зашелестели пересуды, «подруги» Маргариты, ставшие свидетелями ее неосторожного обращения с распятьем, раздули этот незначительный случай до «богомерзкого деяния».

В одном из кружков, где обсуждалось поведение супругов Кастро, оказались торговец матрасами с улицы Толедо и жестянщик с Пуэрта-Серрада, оба – свидетели клеветнической комедии, разыгранной перед ними Энрике. Эти двое рассказывали о новостях субтильному вышивальщику из Сан-Хинеса и краснодеревщику, работавшему в мастерской на улице Карретас; ни тот ни другой недавнего разговора не слышали.

– Несколько лун назад один приезжий рассказывал, что в городе орудует шайка еретиков, притворяющихся христианами, – уверял матрасник. – Наверняка он имел в виду Секту.

– Он утверждал, что в ней заправляет нотариус с Сан-Сальвадор, – подхватил жестянщик. – Этот мерзавец втайне исповедует иудейство, и за ним давно уже следит инквизиция. Возможно, именно этот нотариус и похитил Боусу.

– Жаль, что я лично не слышал этого захватывающего рассказа, хотя, на мой взгляд, ничто не подтверждает историю о похищении девицы и тем более о сатанинском жертвоприношении, – заметил вышивальщик. – Одна покупательница говорила, что у покойных была интрижка и, когда воздыхатель девицы узнал, что та наставляет ему рога, он пришел в неописуемую ярость и дал волю рукам.

– Что за нелепица, дружище! – возразил матрасник. – Когда кто-то дает волю рукам, он прописывает хорошую взбучку или даже пускает в ход нож, но не вырывает из груди сердце, что твой гвоздь.

Вышивальщик задумчиво посасывал зубочистку. Он вечно держал ее во рту, сообщая тем самым всем и каждому, что только что насладился обильной трапезой, и таким образом намекая на свое благосостояние. К этому приему часто прибегали владельцы тощих кошельков, предпочитавшие скрывать свой голод с помощью различных ухищрений.

– Я бы не исключал, что преступление совершено на почве страсти, маэсе, – поддержал его краснодеревщик. – Купидон иной раз подталкивает к ужасающим безрассудствам.

– Не было у них никакого романа, – настаивал матрасник. – Боуса старше изувеченного мальчишки на несколько весен и выше его на голову. Она ему в матери годилась.

– Возраст и телосложение – не помеха любви, – возразил вышивальщик с видом знатока. – Взгляните на мою Симеону. Старше меня на десять лет и выше на три головы, а другой такой любящей супруги не сыскать. Возможно, Боуса была неравнодушна к ухажерам младше ее. Дело пахнет убийством из ревности, сеньоры.

– Пахнет серой, – поправил его жестянщик. – Мы имеем дело с демоническим ритуалом Секты.

– И вы полагаете, что в этом замешан нотариус с Сан-Сальвадор? – осведомился краснодеревщик.

– Замешан или нет, но как раз его имя называл тот приезжий. Если он оказался прав насчет шайки еретиков и похищения несчастной Канделы сторонниками Моисея, то вряд ли ошибался, обвиняя Кастро.

– По моему мнению, он нисколько не ошибался, – ответил матрасник. – Осмелюсь предположить, что Кастро не просто участвует в Секте – он ее возглавляет.

– Что за чертовщина! – не выдержал вышивальщик. – Быть этого не может.

В этот момент к кружку присоединился Дамиан Паласьос, свечник, тщетно пытавшийся накормить Себастьяна свининой.

– Мир вам, кабальеро, – поприветствовал он всех, явно чем-то встревоженный.

– Что с вами, приятель? – удивился матрасник. – На вас лица нет!

– Еще бы, я места себе не нахожу. Меня одолевают нехорошие мысли, уж не знаю, какому святому молиться.

– Выкладывайте все подчистую, а мы решим, кому ставить свечку, – кивнул краснодеревщик.

– Я все думаю об этой проклятой Секте.

– Как раз о ней мы и вели речь, – сказала вышивальщик. – Эти двое уверяют, что несколько дней назад о ней рассказывал некий приезжий, упомянувший заодно какого-то нотариуса.

– Знаю, – ответил Дамиан. – Я там был и все слышал. Именно этот писака не выходит у меня из головы. Виданное ли дело – отказаться отведать жареного поросенка! Что, если он действительно тайный иудей? Уж не якшается ли он с Сектой? А то и вовсе ею управляет?

– Я только что высказал эту мысль, – поддержал его матрасник.

– Мой сын – ровесник убитого парнишки, – заявил Дамиан. – Страшно представить его в лапах этих богоотступников.

– К чему же вы склоняетесь? – уточнил жестянщик.

– Может, сообщить инквизиции о случае со свининой? Если Секта похитит моего сына, а затем выяснится, что Себастьян Кастро – ее главарь, я себя не прощу: знать о таких важных уликах и не предотвратить трагедию!

– Да там от всего семейства воняет ересью, – проворчал матрасник. – А как вам последнее известие? Супруга нотариуса оскверняет образ Всевышнего!

– Матерь Божья! – пробормотал краснодеревщик. – Вы серьезно?

– Провалиться мне сквозь землю, если я вру! Мой кузен служит у них водоносом и видел это собственными глазами. При этом присутствовали и гости, и слуги, и двое мальчишек, которые затеяли драку… Народу было больше, чем на торжественной мессе, и никто не вмешался. Сеньора бросила крест на пол, наступила на него, затем плюнула, а в завершение принялась пинать его ногами.

– Невозможно поверить! – возразил вышивальщик. – Все это из пальца высосано, маэсе! Никто в здравом уме не станет совершать подобное богохульство на глазах у многих.

– Говорю же, кузен видел все это самолично, а уж ему я верю, он человек честный. Ежели кто одержим, он не в силах совладать со своими порывами. Кого Вельзевул лишает воли, тот пляшет под его дуду.

– Так, значит… вы считаете, что Кастро – предводитель Секты? – задрожал Дамиан.

– Все сходится, – кивнул матрасник. – Сначала похищают Боусу. Затем приезжий рассказывает про иудеев, а заодно про нотариуса, который отказывается от свинины. Затем девицу находят, да не одну, а рядом с выпотрошенным мальчуганом. Все это подтверждает догадку приезжего: оба стали жертвами темного обряда. И в довершение всего выясняется, что жена иудействующего нотариуса – та еще отступница: завязла в сетях Люцифера, да так, что не стесняется оскорблять Христа перед всем честным народом. На мой взгляд, дело прозрачно, как монастырский суп.

– Надо предупредить инквизицию и сообщить им о Кастро, – печально вздохнул Дамиан.

– Я понимаю ваше беспокойство, но Святая канцелярия – все равно что чума: лучше держаться от нее подальше, – проговорил краснодеревщик. – Чем меньше монахи знают о наших делах, тем меньше тревог.

– Монахи меня страшат, но больше всего я боюсь лишиться своего мальчика.

– Я разделяю мнение нашего друга, Дамиан, – поддержал жестянщик. – Не суйтесь вы в это дело, пусть инквизиторы сами ломают голову. Приезжий утверждал, что Кастро у них на крючке. Если он якшается с шайкой, рано или поздно его поймают. А вам туда лезть не стоит.

– Вот я и говорю, что не знаю, какому святому молиться.

– Святая Осторожность и святой Ротназамке – вот лучшие святые: молитесь им и не прогадаете, – ввернул матрасник.

– Паниковать раньше времени точно не стоит, но очень уж мне не по себе, – заключил Дамиан. – Ладно, что-нибудь да придумаю.

Терзаясь от необходимости сделать выбор, Дамиан отправился на скотобойню за салом для свечей. Он пытался взять себя в руки, но тревога с каждой минутой возрастала. Внезапно его воображению предстала картина – обескровленное и недвижимое тело сына в гробу. Вне себя от ужаса, он дернул поводья, и запряженная в повозку гнедая мулица остановилась.

Он застыл посреди улицы Толедо, на подступах к Императорской коллегии, безучастный к суете и гневным возгласам людей, приказывающих посторониться. Поскольку перед его мысленным взором все еще стоял мертвый сын, а страх не ослабевал, почти машинально и ни о чем не задумываясь, он повернул влево, выехал на улицу Компания и двинулся к монастырю Богоматери Аточской, гнезду Священной канцелярии.

Несмотря на присутствие королевского двора, инквизиционного трибунала в Мадриде не было, и Град находился под юрисдикцией Толедо. Собственных помещений тоже не имелось, инквизиторы и служители, приписанные к Мадриду, ютились в двух монастырях доминиканцев, ордена, руководившего работой Священной канцелярии: Санто-Доминго-эль-Реаль и Богоматери Аточской.

Повозка Дамиана катилась по улице Аточа, названной так потому, что раньше на этом месте якобы было поле, заросшее рогозом – atocha, – волокна которого служили для плетения корзин, канатов, эспадрилий и других столь же необходимых предметов. Длинный и внушительный проспект тянулся до самых окраин Мадрида, где разветвлялся натрое. Левая дорога поднималась на крутой холм и заканчивалась часовней Сан-Блас, правой пользовались король и придворные, направляясь в Валенсию, а центральная переходила в Аточскую дорогу, что вела к святилищу Пресвятой Девы.

Весь Град, равно как и испанская Корона, почитал Богоматерь Аточскую. Ее святилище издавна посещали монархи, и, когда Филипп Второй назвал ее «покровительницей Мадрида и всех моих королевств», ей присвоили титул Девы Альмуденской, официальной покровительницы города.

Испанские короли так часто наведывались в капеллу, что в ее окрестностях, включая улицу Аточа, пристальное внимание уделялось чистоте. Однако чистоту наводили только по пятницам: монархи посещали часовню в субботу, и рехидор, ответственный за уборку городских улиц, накануне распоряжался отдраить ее до блеска.

Был четверг, и, поскольку со времени последней уборки прошло уже шесть дней, на проезжей части скопились снег, грязь, мусор, человеческие испражнения, конский помет, трупы животных, а в одном месте Дамиан заметил тело какого-то несчастного, умершего от холода, голода или от того и другого. На следующий день улица должна была выглядеть безупречно, но пока она смахивала на помойку.

Дамиан миновал располагавшуюся в самом ее конце Общую больницу, которую перевел сюда Филипп Второй. Некогда она располагалась на Сан-Херонимо, но со временем эту улицу сочли нездоровой, и больница переехала в конец Аточи, где все благоприятствовало борьбе с недугом: удаленность от центра, пышная зелень и целительные ветра.

Оказавшись за пределами обширных больничных владений, Дамиан пересек канал Прадо по мостику и въехал на обсаженную с обеих сторон деревьями Аточскую дорогу, которая в ожидании пятничной уборки выглядела непроходимой: окрестные ручьи переполнились от проливных дождей, к которым присоединились снегопады, и проезжая часть превратилась в непролазную топь.

Держа кинжал наготове, Дамиан зорко всматривался в кусты и деревья. В летнее время эти удаленные окраины притягивали к себе жаждавших отдыха горожан, которые прогуливались по тенистым аллеям или совершали паломничество к святилищу, однако зимой все вымирало, прохожие встречались лишь изредка, богомольцев не было вовсе; на полянах Сан-Блас смывали бесчестье дуэлянты да промышляли злодеи.

Поравнявшись с поклонным образом Богоматери Аточской, Дамиан вспомнил разговор с сыном, которого теперь воображал лежащим в гробу.

– Отец, разве поклонные образы не унижают людей? Учитель говорит, что унижение ближнего огорчает Бога.

– Вовсе нет, малыш, – отвечал Дамиан. – Завидев на границе такой образ, верующие сами себя унижают, а точнее, принижают, то есть смиренно преклоняют колена и молятся.

– На границе? Не понимаю, отец. На площадях Мадрида тоже есть такие образы.

– Город разросся, и они оказались внутри. Однако иные все еще встречаются за пределами города. Например, Аточский поклонный образ.

Умиленно улыбаясь при воспоминании об этом разговоре, Дамиан слез с повозки, упал на колени и взмолился о защите от Секты. Затем вновь пустился в путь и вскоре добрался до Королевского святилища Богоматери Аточской, состоявшего из нескольких строений: церкви, часовни Девы Марии и братских корпусов. За ними простирались бесконечные фруктовые сады, где в летние месяцы трудились монахи.

Миновав ограду, он вошел в атриум, украшенный монархическими щитами, которые свидетельствовали о тесной связи святилища с имперским престолом. Щиты, а также великолепная лестница, ведущая к часовне Пресвятой Богородицы, придавали месту подлинное величие.

Объяснив причину своего визита, Дамиан вслед за послушником проследовал в галерею, окружавшую фонтан и розарий. Он отметил про себя, что в теплые месяцы этот райский уголок наверняка спасает от палящего солнца. Однако сейчас, незадолго до Рождества, все выглядело уныло: газоны покрывал снег, розовые кусты потемнели, а вода в фонтане заледенела.

Послушник пересек эспланаду и остановился перед решетчатой калиткой, охраняемой привратником и монахом. Там он поклонился и, не проронив ни слова, исчез.

Привратник был в сером облачении, его грудь украшала эмблема инквизиции, а в руке он держал жезл. Монах с тонзурой на голове носил одеяние доминиканцев: туника, скапулярий и пелерина, все – белого цвета, черный плащ, на поясе – розарий пятнадцати тайн.

– Добро пожаловать в трибунал святой инквизиции, – поприветствовал Дамиана привратник без малейшей приветливости. – Что вас сюда привело?

– Хочу сообщить о проявлении ереси, – объявил Дамиан, пытаясь сдержать дрожь.

– Ступайте. Брат Кастуло проведет вас в кабинет комиссара.

Следуя за монахом, Дамиан поднялся наверх и прошел по застекленной аркадной галерее, которая вела в монастырский сад, мимо нескольких дверей. Монах остановился перед последней дверью, постучал и, услышав «войдите», проследовал внутрь.

Взвинченный до предела, Дамиан дожидался снаружи. Через несколько мгновений брат Кастуло появился вновь, жестом пригласив его пройти за собой и воспользоваться стоявшей справа скамейкой, чтобы преклонить колени и осенить себя крестным знамением. Затем снова вышел и закрыл дверь.

Дамиан оказался в небольшом, скупо обставленном кабинете. В углу горела медная жаровня, на каменном полу лежал мягкий турецкий ковер, стены были увешаны гобеленами на мистические сюжеты, толстые пурпурные шторы закрывали окно, укрывая комнату от холода и сквозняков. В книжном шкафу орехового дерева, расположенном вдоль задней стены, выстроились в безукоризненном порядке книги по юриспруденции и богословию, а слева стояла скамья с распятием, где можно было помолиться.

В центре кабинета возвышался письменный стол красного дерева, служивший пристанищем горам папок, песочным часам, четкам из слоновой кости и бронзовому канделябру с шестью сальными свечами, при горении дававшими много дыма и мало света.

Дамиан вздрогнул, почувствовав на себе пронзительный взгляд церковника, сидевшего за столом, в обтянутом кордованом кресле. На церковнике была черная сутана: либо она досталась ему от кого-то более тучного, либо со дня ее приобретения он исхудал, потому что одеяние висело на нем мешком. Сутану покрывала накидка из тонкой шерсти со множеством катышков, свидетельствовавших о ее почтенном возрасте, а также малиновая бархатная пелерина, с виду поновее. Грудь украшал серебряный крест, лысую голову венчала темная шапочка.

Это был лиценциат Хуан Гонсалес де Сентено, комиссар Священной канцелярии. Его титул приравнивался к инквизиторскому, но, когда толедцы или те же высшие чины отправляли в Мадрид того, кто именовался «придворным инквизитором», комиссар превращался в его «заместителя». Понижение в должности лиценциат воспринимал с надлежащим смирением, поскольку инквизиторство предполагало чрезмерную занятость и огромную ответственность, что не возмещалось ни почетом, ни деньгами.

Будучи каноником Севильского собора, а ранее – комиссаром Святого Братства в Логроньо, он уже довольно давно возглавлял мадридское представительство и все чаще просил назначить себе помощника, дабы тот разделил с ним непомерные тяготы; наконец ему ниспослали Гаспара Баррионуэво де Перальта, инквизитора Толедского трибунала.

– Мне доложили, что вы желаете сообщить о чем-то важном, – сказал он, буравя Дамиана пристальным взглядом.

– Да, сеньор, – пролепетал тот. – Во исполнение заповедей Святой Матери Церкви.

– Излагайте, – кивнул комиссар, затем достал из ящика лист бумаги и обмакнул гусиное перо в оловянную чернильницу.

– Я хочу сообщить кое-какие сведения о присяжном нотариусе Себастьяне Кастро.

– Причина?

Дамиан тотчас рассказал об отказе Себастьяна от предложенной им тушеной свинины и о Маргарите, оскорбившей католическую святыню, а в заключение намекнул на причастность обоих к ритуальным убийствам.

Комиссар записывал его показания с явной неохотой, но при упоминании об убийствах встрепенулся.

– Что заставило вас сделать подобные выводы? Следите за словами, сеньор Паласьос. Такие обвинения очень тяжелы, и в ваших же интересах соблюдать осторожность. Священная канцелярия не занимается распрями частных лиц.

– Никаких распрей не было. Я едва знаю этого Кастро. Он покупает свечи в моей лавке, и когда-то я обращался к нему за нотариальными услугами, но никакие другие узы нас не связывают.

– Посторонних обычно не приглашают на обед, – возразил комиссар.

– Нотариус проявил необычную для его гильдии честность, и я хотел его отблагодарить.

– Хорошо. В таком случае повторяю вопрос: что побуждает вас обвинять супругов Кастро в этих убийствах?

– Так ведь выходит, что они иудействуют, а ритуальные убийства означают еретическое жертвоприношение. Да и на ступенях Сан-Фелипе об этом судачат. Нет дыма без огня, сами знаете.

– Да избавит меня Бог от дыма и тем более от огня. Дело серьезное и не допускает болтовни, а на ступенях Сан-Фелипе все предаются этому недостойному занятию. Если бы мы прислушивались хотя бы к ничтожной части глупостей, рожденных в этом очаге бесстыдства и безделья, нам пришлось бы осудить половину Мадрида.

– Я работаю от зари до зари, сеньор, и не считаю себя ни бесстыдником, ни бездельником. – Самолюбие Дамиана было уязвлено, и страх его моментально исчез. – Да, я бываю на ступенях и не стыжусь этого, ибо не вижу ничего зазорного в том, чтобы повидаться с друзьями в те редкие часы досуга, которыми я себя вознаграждаю. Именно там я научился отличать выдумку от истины, и мое заявление не страдает от первой и не изменяет второй. Я не хочу причинять вред семейству Кастро, но должен позаботиться о своих близких. Если они ни в чем не согрешили, их не тронут, а если виновны, я выполню свой долг, рассказав о том, что знаю. И пусть Священная канцелярия разбирается, что и как.

– Что ж, ваша диатриба выглядит искренней, – поразмыслив, заметил комиссар. – Я верю вам на слово и направлю жалобу тем, кто за это отвечает. – Записав что-то еще, он взял книгу, отыскал нужную страницу и начал читать торжественным голосом: – Заявителю надлежит знать о том, что он подал судебную жалобу, могущую навлечь собой наказание за преступление в соответствии с предписаниями и апостольским декретом трибунала святой инквизиции. Заявителю надлежит знать о том, что речь идет не о евангельском осуждении братьев, стремящихся к исправлению, но о преступлениях крайне опасного свойства, пагубных для христианской веры и общественного блага, кои не могут быть побеждены посредством исправления поведения, но лишь посредством публичного наказания и возмещения причиненного ущерба. Заявителю надлежит знать о том, что его личность не будет известна подозреваемым. Заявителю надлежит знать о том, что этот трибунал наказывает за ложные обвинения, а также обвинения, продиктованные корыстным умыслом, которые наносят ущерб христианской вере или ни в чем не повинным братьям. Заявителю надлежит знать о том, что любые процессуальные действия Священного трибунала, в том числе дознание, связанное с настоящей жалобой, будут проводиться с соблюдением тайны следствия. Заявителю надлежит знать о том, что с сегодняшнего дня настоящий трибунал обязывает его соблюдать упомянутую тайну следствия, то есть держать в строгом секрете как сам иск, так и любые дальнейшие действия, о которых ему сообщат. Заявителю надлежит знать о том, что утечка любых сведений, которая помешает разбирательству, приведет к новому дознанию и, в случае необходимости, к судебному преследованию за нарушение тайны следствия. Все понятно?

Дамиан не мог сказать, что ему «все понятно»: он запутался в этой тарабарщине, в чем, однако, не осмелился признаться, – и ограничился кивком:

– Мне все понятно.

– Вы со всем согласны?

– Да, сеньор.

– Вы уяснили, что инквизиция требует от вас строгого молчания относительно всего, что связано с вашим иском, а следовательно, вы не должны говорить о нем даже своей тени? – настаивал комиссар. – Вы ежедневно посещаете ступени Сан-Фелипе, что, по вашему мнению, не указывает на безделье, но свидетельствует о повышенной склонности к общению. Постарайтесь держать рот на замке, сеньор Паласьос. Если вы нарушите тайну Священного трибунала, мы привлечем вас к ответственности, и, поверьте, это не доставит вам ни малейшего удовольствия.

– Я не пророню ни слова, – испуганно пробормотал Дамиан. – Даже моей жене.

– Тем лучше для вас. А теперь подпишите иск. Уведомляю вас: это равно клятве на Библии в том, что вы не давали ложных показаний.

– Никакая ложь не запятнала ни мои уста, ни мою подпись, – проговорил Дамиан, кое-как ставя свое имя. – И я ни в коем разе не нарушаю заповедей Божьих.

– Да явит Он вам свою милость за то, что вы помогли нашей священной миссии, – ответил комиссар, осторожно присыпая чернила песком. – Итак, мы закончили.

Дамиан вернулся домой, довольный собой и отчасти успокоенный. Он был уверен, что этот храбрый поступок спасет от гибели хотя бы одного ребенка – быть может, даже его собственного сына.

Обнаружив в окрестностях Горелой мельницы одинокого, дрожащего Антонио, Хуан сделал три важных вывода. Первый: Матео мертв, иначе малыш, который боготворил брата, ни за что бы его не бросил. Второй: Антонио присутствовал при его смерти – отсюда безутешные рыдания в ответ на любой вопрос, касающийся недавних событий. И третий: тело спрятали неподалеку, ведь если Антонио, свидетель убийства, все это время провел на холме, где Хуан попрощался с обоими братьями, несчастье произошло прямо там или поблизости.

Неоднократные попытки выяснить у Антонио хоть что-нибудь потерпели неудачу, и Хуан занялся поисками тела. Он обшарил окрестности, осмотрел холмы, холмики, заросли почерневшей травы, пустые сады, леса и перелески… Побывал у штольни, где лежали Кандела и Матео, и даже заглянул внутрь, но толстый слой снега на дне не давал ничего разглядеть.

Находка, сделанная властями, повергла его в шок. Даже предвидя худший из возможных исходов, он представить себе не мог подобной трагедии. Его одолела глубочайшая печаль. Плакать он, однако, не мог: как только к глазам подступали слезы, толпившиеся в голове вопросы мигом их высушивали. Матео стал жертвой иудейского обряда? Зачем ему вырезали сердце? И главное, был ли Антонио свидетелем этого зверства?

Теряясь в догадках, он снова принимался ворочать мозгами. Знал ли Антонио Канделу Боусу? Из-за чего или из-за кого она оказалась в этих гиблых местах? Этот кто-то с ней разговаривал? А Матео? Что, черт возьми, произошло? Но Антонио не отвечал: отводил взгляд, округлял глаза и принимался дрожать.

Памятуя о том, что бедный ребенок и так побывал в аду, наблюдая за убийством Матео, Хуан сжалился и больше вопросов не задавал. Может, когда-нибудь Антонио сумеет превозмочь страх и все расскажет, а может, и нет. На все воля Божья. Оставалось только ждать. Хуан не будет пытаться сломить его упорство и, как и пообещал, обнаружив исчезновение Матео, возьмет на себя заботу о нем.

Хуан окружил малыша всяческим вниманием, а бесконечная жалость к нему вынудила его осуществить свой давний план: уйти от отца. Сколько раз он собирался бежать, чтобы спастись от побоев, а в итоге сделал это ради спасения малыша. Он покинул дом, которого у него, по сути, не было, оставил человека, который, подарив ему жизнь, готов был ее отнять, и разорвал ослабевшие до предела кровные узы.

Он пожертвовал семьей во имя дружбы с обоими братьями, оплакав смерть одного и начав опекать другого. Вскоре он понял, насколько это нелегкое дело – воспитание ребенка. Оно было сопряжено с огромной ответственностью, а также немалыми расходами, отчего Хуан работал днем и ночью.

Дневная работа заключалась в разнообразном плутовстве. Несмотря на добрый нрав и отсутствие склонности к злодеяниям, он делал именно то, что предполагало его занятие: пахарь пашет, швец шьет, а плут плутует. Как же выглядело это необычное ремесло в его исполнении? Реальность была безжалостной, и существовал лишь один способ делать свое дело: нарушать закон. А значит, под покровительством ангелов плутовства или же при помощи преступной хитрости Хуан крал еду, таскал кошельки, обманывал простофиль, жульничал в карты, попрошайничал, прикидываясь калекой, совершал набеги на чужие сады, грабил постояльцев на постоялом дворе Пейне. Он привык действовать в одиночку, за исключением тех случаев, когда требовалась помощь Антонио, например на хлебном рынке Ред-де-Сан-Луис.

Слово «red»[39] означало сетку, защищающую буханки от проворных пальцев, таких как его собственные; имя Сан-Луис носила церковь, названная в честь Людовика Анжуйского, епископа Тулузы. Церковь возвышалась в начале улицы Монтера, входила в состав прихода Сан-Хинес и была известна благотворительной деятельностью. Мальчики посещали это место ежедневно, и, пока Антонио, стоя позади одного из прилавков, отвлекал внимание хлебопеков своими ужимками, Хуан подрезал защитную сетку и доставал хлеб.

Уловка срабатывала до тех пор, пока владельцы лавок не связали появление сопляка с исчезновением товара и не усилили бдительность. После того как один из них бросился на мальчика с ножом, Хуан решил отныне обходиться без сообщников и орудовать в одиночку. Сначала это казалось ему почти невозможным, поскольку будущие жертвы зорко присматривали за товаром и перехитрить их стоило большого труда, но навыки оттачиваются в бою, и в конце концов он так навострился, что разрывал паутину прямо под носом у паука.

Антонио вносил свой вклад в домашний бюджет, таская снедь на рынке Пласа-Майор и клянча подаяние у церкви Виктория. По окончании вечерней мессы Хуан забирал его, и они вместе возвращались домой.

Ночевали они в лежбище под открытым небом. Хуан нашел это место вскоре после того, как освободился от отцовского ига.

Поначалу бодрящий запах свободы, витавший в новом жилище, приходился ему по душе, но вскоре он заметил, что бодрость сильно ослабевает, когда падает снег, идет дождь или ударяет мороз, и, поскольку зимой упомянутые явления весьма нередки, Хуан начал подумывать о переезде под какие-нибудь своды, менее живописные, но более надежные. Решение окончательно созрело студеным декабрьским утром: проведя ночь под звездами, Антонио так закоченел, что не мог пошевелиться. Пора было подыскивать новое жилье, и тогда Хуан воплотил в жизнь идею, которая давно вертелась у него в голове.

Оставив малыша на паперти церкви Виктория, он направился на улицу Санта-Исабель, а точнее, в Королевский монастырь Санта-Исабель, где община августинок-реколлектинок вела строгую послушническую жизнь. Матео рассказывал, что однажды, бродя в тех местах, обнаружил в нижней части стены дыру, через которую можно было пробраться. Дыра вела не в сам монастырь, а в некое подобие прихожей, где начинался секретный подземный ход, что вел в монастырский сад. Матео заметил, что благодаря своим размерам этот грот вполне годится для жизни. Он утверждал, что, если намеченный переезд в Севилью не состоится, они все равно больше не будут спать где попало и поселятся в монастыре.

Равнодушный к рассказам о Мадриде, который Матео знал как свои пять пальцев, Хуан почти не обращал внимания на его слова. Однако, задумавшись о надежном месте, где можно укрыться от непогоды, чтобы не ночевать под звездами, он сразу вспомнил о гроте и решил попытать счастья.

Добравшись до монастыря, он обошел вокруг его бесконечных стен и, потратив полдня на осмотр каждого камня и углубления, действительно обнаружил лаз возле одной из примыкавших к обители улочек. Он пробрался внутрь и оказался в гроте, том самом, который описывал Матео. Осмотрев при свете фитиля небольшое квадратное помещение, он мысленно возблагодарил погибшего друга, поскольку величина грота и в самом деле оказалась более чем приемлемой. Он обратил внимание и на отверстие в одной стене, откуда начинался ход в монастырские владения, но, как ни странно, тот выглядел иначе, нежели в описаниях Матео: проем заложили кирпичом. Это обстоятельство отнюдь не омрачило радости Хуана, поскольку уменьшало вероятность того, что при осмотре монастыря их поймают и прогонят из забытого всеми закутка за стеной.

В первый и, возможно, единственный раз оценив по достоинству прекрасную осведомленность Матео обо всех мадридских тайнах, он решил, что вопрос с жильем решен. Весьма довольный успехом своего начинания, он принялся обставлять новое жилище, превратив его в более или менее пригодную для жизни комнату: принес два фонаря, соорудил соломенный тюфяк, положил на него пару потрепанных одеял, и готово: дом, милый дом.

С наступлением темноты они уселись на тюфяк, завернулись в одеяла и при тусклом свете фонарей отужинали тем, что удалось добыть в течение дня. То были разные объедки, хлеб из Ред-де-Сан-Луиса и снедь, украденная на рынках. Если Хуану удавалось обчистить чей-нибудь карман, он покупал в лавках у Сан-Фелипе пирожки с таинственным мясом; если он добывал овощи в одном из огородов, принадлежавших знати, то готовил салат; а если какой-нибудь трактирщик выносил на улицу кастрюлю и продавал свой товар навынос по реалу за порцию, подсовывал свою миску, получая иной раз пинок под зад, а порой – впрочем, нечасто – отменное жаркое.

Иногда ему перепадали галерный каплун и бисквит, торресно или мигас[40], еще реже – яйца, в исключительных случаях – кусочек сыра. Питья было вдоволь: у Антонио не было недостатка в молоке, у Хуана – в терпком вине, а уж воды из фонтана всегда имелось в избытке.

Каждый вечер он дарил своему маленькому другу какой-нибудь пустяк, чтобы облегчить потерю брата и стереть с лица Антонио горестную гримасу. Эти регулярные подношения он называл «поводом для улыбки» и со временем превратил в ритуал, который неизменно радовал мальчика.

Каждый раз все происходило одинаково. Покончив с ужином, Хуан под нетерпеливым взглядом Антонио начинал театрально ощупывать свою одежду. Внезапно он извлекал какой-то предмет, прятал его за спину и важно произносил:

– Дамы и кабальеро, представляю вашему вниманию наш ежедневный обряд – «повод для улыбки». Тот, кто хорошо себя вел, немедленно получит подарок. Скажи, кудрявая макушка, заслужил ли ты игрушку?

Ликующе хлопая в ладоши, Антонио согласно кивал.

– В таком случае слово свое я сдержу и малыша награжу, – говорил Хуан и вручал подарок: жареный пирожок, печенье, шарик, камешек затейливой расцветки, а ближе к Рождеству – марципан или туррон.

Однажды вечером, после удачной партии в карты, он разжился деньгами и купил деревянную лошадку с развевающейся гривой, стоявшую на задних ногах. Увидев искусно сделанную вещицу, Антонио погладил ее, обнял и благодарно посмотрел на Хуана.

– Я знаю, как сильно ты любишь лошадок, – сказал тот. – Пока что мой тощий кошелек позволяет мне приобрести лишь игрушечную, но когда-нибудь я отведу тебя в Лошадиный рай, где полно настоящих живых коняшек.

Мальчик, чьи глаза горели, вопросительно пожал плечами.

– Я не знаю, где это, но отыщу, – уклончиво ответил Хуан. – Это будет великий повод для улыбки! Что думаешь?

Понимая, что никогда не найдет упомянутого райского уголка, он мигом пожалел о сказанной им глупости, но Антонио радостно запрыгал от предвкушения, желая поскорее побывать в царстве коняшек. Раздосадованный Хуан молил Бога, чтобы ребенок поскорее забыл об этом обещании и безрассудная клятва отправилась в царство прочих слов, произнесенных всуе.

После веселого ежедневного ритуала Хуан укладывал ребенка спать, задувал свечи и шел играть в карты.

По ночам Хуан посещал игорный дом вместе с прочими профессиональными шулерами, которых хозяин нанимал для увеличения прибыли. Искусностью Хуан не уступал остальным. Более того, со временем он так поднаторел в карточных играх, что хозяин считал его одним из самых прибыльных работников.

Ловкости в картах Хуан был обязан Матео. Прежде он почти не владел этим искусством. Когда же они подружились, Матео стал его наставником и в конечном итоге сделал выдающимся представителем ремесла, которое на уличном жаргоне именовалось «наукой Вилана».

– А кто такой этот Вилан? – спросил Хуан во время первого урока.

– По мнению картежников из гильдии, изобретатель игральных карт, – ответил Матео.

– Что-то слабо верится, брат. Мой учитель уверяет, что первую колоду изобрел некто по имени Николао Пепин. На ней он напечатал свои инициалы, буквы N и P, от сложения которых произошло слово «naipe», игральная колода.

– А про Вилана ничего не говорил?

– Насколько я помню, нет.

– Значит, этот зазнайка ни черта не смыслит, – с презрением отозвался Матео. – Урок номер один: Вилан и игральные карты означают короля и его корону. Если учителишко упомянул корону и не упомянул короля, он, возможно, знает алфавит, зато в прочих науках разбирается, как свинья в апельсинах.

– Никакой он не учителишко. Если проткнуть дону Мартину голову, вместо крови из нее хлынут буквы. Старик очень умен, приятель. И на нас он не тявкает, это не в его духе. Если он не знает об этом Вилане, значит такого не существует.

– Может, ты и прав, потому что никто никогда его не видел, а на нет и суда нет. Знающие люди говорят, что это легенда.

– Каков же вывод? – спросил Хуан, сбитый с толку. – Изобрел этот Вилан игральные карты или его выдумали?

– А вот поди пойми. Кое-кто и вовсе утверждает, что Вилан – это сам Люцифер.

– Какое отношение Люцифер имеет к картам?

– Самое прямое, приятель. Его первейшее желание – заставить человека нарушить Божьи заповеди, и в этом стремлении он подвергает его всяческим искушениям от сотворения мира. Для обольщения он использует множество приманок, и азартные игры – первая из них. Обещает мед, превращает его в уксус и всегда ищет новых жертв. Отсюда и второе имя. Вилан означает «тот, у кого вилы», потому что завзятого картежника сам черт тычет своими вилами, а иной раз покупает у него душу, чему в аду весьма рады.

– Скажешь тоже! По-твоему выходит, что сыграть несколько партий – это едва ли не то же, что распять Христа.

– Смотря сколько и каких партий. В сравнении с иными распятие достойно снисхождения, – усмехнулся Матео. – Легенда это или нет, заруби себе на носу – это первый урок виланской науки: расскажи ближнему своему все, что знаешь об игре и игральных картах. Понятно?

– Понятно.

– Второй урок: основные определения. «Цветы» и «процветать» на поросячьей латыни означают ловушку и умение в нее заманить.

– Ты что, издеваешься? – фыркнул Хуан. – Всем известно, что ловушка называется цветком!

– В делах Вилана это не простая ловушка, ибо каков поп, таков и приход, – возразил Матео вызывающим тоном всезнайки, отчего Хуан только сильнее вознегодовал. – А теперь захлопни клюв и навостри уши.

Он принялся перечислять основные понятия из арсенала шулера: «пощипать», «крапленые» карты, «постриженные» колоды, а также «чистые», или обычные, карты, поскольку, как он предупредил Хуана, зевавшего и твердившего, что все это ему уже известно, шулерам запрещено использовать язык профанов. Матео настаивал, что следует изъясняться на языке посвященных, и, огласив изначальный словарь, перешел к ролям участников партии.

– Игроки бывают разные. «Сведущий» знает все правила, а заодно и цветы, соблюдает одни и отвергает другие. Это хитрая лиса, от которой лучше держаться подальше. «Черный», или «надувала», тоже искушен в правилах и цветах, но, в отличие от сведущего, нарушает правила и уважает цветы. «Белый» – простофиля, способный спутать валета палиц с тузом кубков, излюбленная жертва «черных». «Заядлый» так увлечен игрой, что тратит на карты больше времени, чем монашка на молитву.

– Ты действительно считаешь меня невеждой? Хватит теорий, давай ближе к делу. Улитка и та ползет быстрее, чем ты разглагольствуешь.

– Пользуйся моим занудством – настанет день, когда его будет тебе недоставать, – пророчески изрек Матео с недоброй улыбкой. – Обучение – дело не быстрое. Сначала я научу тебя правилам, потом перейдешь к практике, пока не получишь право называться сведущим. Затем научишься нарушать правила и станешь мастером цветоводства. Запасись терпением, приятель.

Он не преувеличивал и вскоре принялся тренировать друга с таким усердием, что постижение новой науки превратилось для Хуана в суровое испытание. Для начала Матео обучил его трем видам мухлевания в азартных играх: кровопусканию, которое опустошало карман, подобно ране, капля за каплей обескровливающей тело; наскокам, когда в одной ставке испарялись целые состояния; наконец, игре в кости, не менее опасной, нежели карточная. Закон разрешал кровопускание, но запрещал кости и наскоки, что способствовало расцвету многочисленных подпольных заведений, поскольку запретный плод всегда сладок.

Хуан изучил законные игры, а равно и те, которые не являлись таковыми. Из первых ему пришелся по душе так называемый «цветок»: это слово обозначало не только шулерство, но и популярную карточную игру. Среди вторых он отдавал предпочтение самой заурядной игре: андабобе.

Освоив честные игры, Матео перешел к тем, к которым понятие о честности было неприменимо. Хуан не имел склонности к плутовству, а потому постигал эту премудрость с трудом. И все-таки благодаря усердию и главным образом школе Матео, суровой и временами жестокой, но на поверку весьма эффективной, ему удалось достичь совершенства.

Для начала Матео дни напролет заставлял его разрабатывать пальцы, пока Хуан не научился двигать ими проворно и незаметно. Затем связывал ему руки за спиной и требовал самостоятельно освободиться от пут, что придало запястьям отменную пластичность, позволявшую изгибать их самым невероятным образом и подменять кости, карты или целые колоды. Матео усаживал его на скамейку, связывал руки и ноги и, приказав замереть на месте, высыпал на него мешок с тараканами. Для Хуана такие уроки были пыткой, зато он перестал отбивать дробь ногой об пол или хлопать себя по колену, когда нервничал.

В другие дни Матео водил его на Мансанарес, привязывал к дереву и обливал из ведра ледяной водой, и все это также приходилось безропотно терпеть. Малейшая гримаса вызывала новый поток воды, и пытка заканчивалась, только когда Хуан, облитый пять раз подряд, все это время стоял неподвижно, как каменная статуя. Все эти истязания учили контролировать рефлекторные движения и сохранять непроницаемое выражение лица, которое противник не мог расшифровать.

Искусству сохранять невозмутимость посвящались и продолжительные уроки так называемого «рыбьего взгляда», когда Матео заставлял Хуана смотреть на себя не мигая и отвешивал подзатыльник, если тот не выдерживал и моргал.

Дальше наступило время изнурительного чтения по лицу. Матео прятался под широкополой шляпой и передавал послания с помощью гримас, которые Хуан должен был разгадать. Для начала Матео зажигал лампу в полную силу, но постепенно приглушал яркость, и в итоге она едва коптила. Всматриваясь в смутный силуэт, едва различимый под полями шляпы, Хуан привык считывать мимику соперника даже при самой скверной видимости.

Он также научился тасовать колоду, а когда начал двигать руками с головокружительной скоростью, Матео показал ему, как метить карты, и на этом интенсивный курс профессионального шулерства с полным погружением, занявший несколько месяцев, завершился.

– Поздравляю, товарищ! – похлопал ему Матео. – У тебя получилось. Объявляю тебя магистром виланских наук.

Отныне Хуан, стяжавший в этом непростом ремесле докторскую степень, обладал такой ловкостью, что мог обмануть кого угодно и где угодно, однако осмеливался принимать участие только в уличных играх. Он не совался в игорный дом, потому что туда частенько наведывался его папаша, который, наткнувшись на сына, спустил бы с него шкуру, как пастух с ягненка.

Но обстоятельства изменились: утрата Матео и необходимость заботиться об Антонио толкнули его на новый рискованный шаг. Скудная пища не насыщала, поскольку он, как и прежде, промышлял мелким воровством или же клянчил милостыню, а азартные игры под открытым небом подразумевали пусть скромные, но ставки.

Обремененный новыми заботами, он подумывал о том, чтобы расширить сферу деятельности и попытать счастья там, где представлялся случай заработать легкие деньги, однако мысль о встрече с отцом внушала ему животный ужас: проще было бы обокрасть Алькасар.

Но человек предполагает, а Бог располагает, и, покуда Хуан разрывался между требованиями голодного брюха и страхом перед отцовским кулаком, на помощь пришла сама судьба, приведя его в логово Вилана. Узрев ягненка, по виду подлежавшего стрижке, но имевшего душу стригаля, представитель последних заверил его, что в каждом стаде есть черная овца, способная остричь пастуха при покушении на ее шерсть, и, побуждая кусать, а не блеять, нанял к себе в услужение.

Так Хуан перестал избегать игорных домов и устроился на работу в один из них. Мало того, случай привел его в заведение, принадлежавшее солдату, который имел прямое отношение к смерти Матео, а именно Маркесу.

В Мадриде игорные дома часто принадлежали «порченым военным» – так называли солдат, которые из-за ранений оставили службу и были вынуждены искать работу. Искалеченные и слишком много лет посвятившие убийству, они плохо справлялись с превратностями мирной жизни. А потому их никто не нанимал, и они вынуждены были попрошайничать или же становиться наемными убийцами и вновь проливать кровь.

Корона поддерживала ветеранов, выдавая разрешения на открытие игорных домов, но получали их только те, у кого имелся надежный покровитель. За Маркеса замолвил словечко сержант Сальседо, который знал, к кому обратиться, и раздобыл нужную бумагу. Когда некоторое время спустя Сальседо лишился глаза и ушел в отставку, нищий и всеми забытый, он также принялся стучаться во все двери, но ответил ему лишь благодарный Маркес. С тех пор Маркес исправно ему помогал: давал деньги, снабжал едой и позволял обыгрывать клиентов у себя в заведении.

Однажды, декабрьским днем, вскоре после того, как останки Матео обнаружили на дне штольни, пути Хуана и Маркеса пересеклись. Мальчик с присущей ему завидной ловкостью вовсю плутовал в одной из карточных партий, которые оживляли унылый пейзаж кладбища позади церкви Санта-Крус, и, завершив игру (надо заметить, весьма плачевно для своих соперников), собрался уходить. Однако Маркес, который все это время не сводил с него глаз, держась на некотором расстоянии, приблизился и преградил ему путь.

– Твой цветоводческий талант заслуживает восхищения, – льстиво заговорил он.

– Вы ошибаетесь, кабальеро, – возразил Хуан, притворяясь, что не понимает истинного значения его слов. – Мы играли в карты, а не в цветы.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду не игру, а умение обыгрывать.

– Ваши слова оскорбительны, немедленно заберите их назад, иначе пожалеете, – пригрозил Хуан, доставая кинжал.

– Уйми свой гнев, юноша, – видишь, я пришел к тебе с белым флагом. И убери нож, умоляю тебя. Неужто не ясно, что у меня мирные намерения? Не дерзи без причины, не узнаешь кручины.

– Вы назвали меня шулером и заслуживаете поединка!

– Я хотел похвалить тебя, а не обидеть. Давненько я не видел такого ловкого цветоводства, а удивить меня не так просто. Ты превосходно владеешь своим ремеслом, мальчик.

– Ничего такого не было, вам показалось, – скептически возразил Хуан, хотя готов был признать, что лесть подсластила его самолюбие.

– Я старый лис, и в делах Вилана мимо моего носа муха не пролетит. Однако чудес в мире хватает. Только я да сам Господь Бог видели крапленые карты, который ты подсунул этому несчастному. А теперь к делу. У меня есть берлога… я хочу сказать… игорный дом.

– Я знаю жаргон, так что не старайтесь.

– Как прикажешь, – добродушно пошутил Маркес. – Хочу предложить тебе работу. Худые ребра, которые скрывает твоя нищая одежонка, выдают одолевающую тебя нужду. Пойдем со мной, и ты больше не будешь голодать.

– Скажите, что за работа, и я дам ответ.

Хуан догадывался, о чем идет речь, и эта работа не слишком его привлекала, однако солнце клонилось за горизонт, во рту давно не было ни крошки, впереди маячила бесприютная ночь, а потому он согласился бы на что угодно.

– Все просто. Моя голубятня изобилует голубями, но нет стервятника, который сделал бы их невинность прибыльной. Ты будешь играть, процветать и приносить мне денежки. Как видишь, я не намерен водить тебя за нос и выкладываю все начистоту. У меня нет привычки делиться своими замыслами с кем попало, однако мой нюх способен обнаружить в навозе крупицу золота, и сейчас он криком кричит, что ты – золотая жила.

– Ваша искренность обязывает, а потому отвечу вам с той же откровенностью и открою секрет: я ни разу в жизни не бывал в игорном доме.

– Человек, столь одаренный в делах Вилана, ни разу не вступал в его владения? – изумился Маркес. – Могу я узнать почему?

– Личные причины, – уклончиво отозвался Хуан. – Как видно, нюх вас обманул, а потому говорить нам больше не о чем.

– Твоя непорочность меня вполне устраивает. Если ты не бывал в притонах, тебя никто не узнает, а значит, не заподозрит ни в чем дурном. Так что мое предложение остается в силе.

– Заметано, – согласился Хуан, все еще неохотно: перспектива встречи с отцом пугала, но в то же время он не желал упускать шанса. – Как я понял, цвести придется только белым, верно?

– Угадал.

– Что же я должен делать?

– Явишься в заведение, когда стемнеет. Ихинио, который сторожит дверь, подскажет тебе, как себя вести. Если дело дрянь, ты уйдешь, в противном случае я укажу тебе стол, за который надо сесть. Сделаешь вид, что не знаешь ни меня, ни моих людей, общаться станем с помощью знаков. Выручку отдашь Ихинио.

– Что я буду иметь с этого?

– Независимо от того, выиграл ты или проиграл, тебе подадут кварту вина, мягкий хлеб, тушеное мясо с фасолью, овощи, ветчину, говяжью рульку и баранью ногу. Из заработанного будешь получать одну треть, а за все свечи, которые ты сожжешь, плачу я.

– А от чего зависит, отправит меня Ихинио домой или нет?

– От клиентов, которые соберутся в моем заведении. Если это сплошь белые, добро пожаловать, если пахнет сведущими, а то и вовсе надувалой, ступай восвояси.

– Предположим, я буду работать у вас ежедневно. Завсегдатаи рано или поздно сообразят, что я ворон, а не голубь.

– В моем храме завсегдатаев мало. Их вотчина – площадь Себада, а к нам обычно захаживают странствующие торговцы, да и то в рыночные дни. Когда есть ярмарка, народу хоть отбавляй, когда нет, дело труба, но я не жалуюсь. Благодаря вашему брату я всегда на плаву.

– А если я не выиграю, вы мне тоже заплатите?

– Первый проигрыш прощается. Второй осложнит наши отношения, а третий их прекратит.

– Смотрите, не просчитайтесь, маэсе. Цветы цветут не каждый день.

– Не бойся, твои соперники будут белее младенца. Ты сокрушишь любого, кто осмелится играть против тебя, и деньжата хлынут на нас дождем.

– Как же вы собираетесь усаживать за мой стол одних белых? Люди вольны выбирать, куда им садиться.

– Им так кажется, а на самом деле за них решают цеплялы, – подмигнул Маркес. – В моем заведении их четверо. Они изучают входящих и делят их на три группы: стервятники, лисицы и голуби. Стервятников и лисиц они стараются спровадить, если же обнаружат голубя, то хватаются за него, убаюкивают пустопорожней болтовней и ведут к условленному столу.

– Славно же вы организовали свое маленькое королевство.

– Маленькое, но могущественное, и оно ждет тебя с нетерпением. Что скажешь? Согласен?

Хуан колебался. Страх перед встречей с отцом побуждал его отклонить предложение, но у желудка, давно не получавшего сытной пищи, имелись свои резоны.

– Но это еще не все, – настаивал Маркес. – Вино мы обычно подаем крещеное, однако мои работники получают турецкий бульон. Надеюсь, хоть это тебя соблазнит.

«Крещеное вино» разбавляли водой – «крестили» ради большей прибыли, чистое же называлось «турецким бульоном» в честь земель, не ведавших христианства, а значит, и крещения. Если не считать отдельных дорогих заведений, в кабаках или тавернах Мадрида вино разводили водой настолько, что его и вином трудно было назвать, а потому замечание Маркеса возымело действие.

– Это все меняет, – пошутил Хуан, наконец решившись. – Если бы вы рассказали про вино с самого начала, мы бы сразу пожали друг другу руки.

– Знай я заранее, превознес бы свое вино прежде твоих цветов, – усмехнулся Маркес. – А то ты едва не вызвал меня на дуэль, услышав мои похвалы. Так что решаем? По рукам?

– По рукам.

– Отлично, мальчик! Ты не пожалеешь.

– Но и вряд ли порадуюсь. Когда мне начать?

– Приходи завтра после вечерней мессы, то есть часам к девяти вечера. Мой притон – голубой домишко на площади Себада, а сам я зовусь Маркесом.

– Хуан де ла Калье, к вашим услугам. Рад познакомиться, хозяин.

Итак, не подозревая о зловещей связи между Маркесом и Матео, Хуан поступил в услужение к первому, все еще оплакивая второго. Как и предупреждал солдат, игорный дом посещали в основном приезжие, и, поскольку там было много белых, мало черных и ни единого сведущего, Хуан каждую ночь усаживался за игру и всякий раз наголову громил противника.

Работа, которая еще недавно не означала для Хуана ни радости, ни удовольствия, отныне превратилась в неиссякаемый источник того и другого. Он полюбил крупные ставки; Маркес, бравый пикинер терций, покорил его воображение, когда же Хуан узнал, что пряди волос, приколотые к его плащу, принадлежали поверженным в честном бою еретикам, он страстно возмечтал о таком же наряде. Вдобавок ко всему неожиданные доходы скрашивали нищету, и даже поводы для улыбки стали гораздо щедрее. На смену камешкам и стекляшкам пришли тряпичные куклы, деревянные мечи, цукаты, а иной раз – тающие во рту пирожки из «Дома Ботина».

Хуан гордился собой. Он не только чтил память о Матео, взяв на себя заботу об Антонио, но и избавился от тирании отца, успешно преодолев страх. Ему так нравилось быть хозяином самому себе, что однажды он дал клятву: никогда, никто и ничто не посмеет лишить его свободы.

Он еще не знал, что разум и сердце зачастую ходят разными путями. Одна дружба возобладала над кровными узами и даже заставила его покинуть отчий дом, но могла появиться другая, способная отменить его клятву и вновь обнаружить силу привязанности.

Впрочем, до этого было еще далеко, а пока он бился в лапах капризной судьбы.

Когда Дамиан Паласьос удалился, комиссар отправился в кабинет Гаспара Баррионуэво де Перальты, придворного инквизитора. Тот возносил молитвы, преклонив колени.

Скудные телеса дона Гаспара скрывались под белой доминиканской рясой и черным шерстяным плащом. Тонзура, обрамленная коротко остриженными волосами, крючковатый нос, тонкие губы, бритый подбородок и колючие темные глаза, полуприкрытые в молитвенном порыве, – все изобличало в нем истинного подвижника веры.

– Нам только что стало известно о предполагаемых виновниках ритуальных убийств, дон Гаспар.

– Какая новость! – воскликнул дон Гаспар, мгновенно поднявшись на ноги. – Я как раз молил Бога о том, чтобы у нас появилась хоть какая-то зацепка. Или мы уладим это неприятное дело, или Супрема объявит нам выговор.

– Что ж, поздравим друг друга, – улыбнулся комиссар. – Бог услышал ваши молитвы и дал нам подсказку. Итак, возможные убийцы – Себастьян Кастро, присяжный нотариус, и его супруга Маргарита Карвахаль.

– Себастьян Кастро? – нахмурился дон Гаспар. – Я слышал о нем. Чистота его крови удостоверена, но Священная канцелярия с подозрением относится к его прошлому. В Толедо за ним следили, но безрезультатно. Кто же на него донес?

– Свечник, который поставляет ему свечи.

– Нет ли между ними распри, заставляющей думать о мести?

– Нет, ваше святейшество, – ответил комиссар, протягивая пергамент с подписью Дамиана. – Здесь свечник описывает странное поведение супругов и намекает на их причастность к ритуальным убийствам. Страх перед шайкой иудеев, творящей зверства, будоражит людское воображение, и, возможно, в этих подозрениях больше выдумки, нежели правды, но, на мой взгляд, вопрос в любом случае заслуживает пристального рассмотрения.

– В этом нет ни малейших сомнений, – подтвердил дон Гаспар, вчитываясь в текст. – Отказ от свинины, оскорбления священного образа… И это вы называете «странным поведением»? Перед нами откровенные еретики, которые вполне могут оказаться убийцами. Начните расследование и попытайтесь избежать ненужных формальностей. Да поспешите. Если они виновны, времени терять нельзя.

– Избежать формальностей и тем более начать расследование не так-то просто. Учитывая характер преступления и статус подозреваемых, мы должны добыть более веские доказательства. К тому же нужны два свидетеля, а у нас только один, да и тот завсегдатай говорилен.

– Процедура растягивается или сокращается по мере надобности, и на сей раз формальностями следует пренебречь. Судите сами, у нас не было ничего, а Провидение подарило нам кое-что. Этим надо воспользоваться

– Этим надо воспользоваться… соблюдая порядок делопроизводства, – напомнил комиссар.

– Соблюдая порядок, но не слишком усердствуя, – суровым тоном повторил дон Гаспар.

– Хорошо, – смирился комиссар. – По возможности я сокращу процедуру.

– Известно ли нам что-то об авторе анонимного письма?

– Нет, ваше святейшество. Он лишь сообщает о местонахождении жертв, а об остальном умалчивает.

– А все потому, что у нас не было подозреваемого, с которым можно было бы связать письма. В этих строках содержится слишком много всего, комиссар. На мой взгляд, их написал убийца.

– Ничего не понимаю. Зачем облегчать нам работу и подвергаться риску быть выслеженным?

– Полагаю, чтобы отпраздновать победу Люцифера и показать нам слабость добра перед лицом зла. Как бы то ни было, поищите связь между письмом и Кастро или их окружением: бумага, перо, почерк и прочее.

– Я готов приступить к делу.

– Узнайте подробнее об отказе есть свинину и глумлении над святым крестом. Если эти случаи подтвердятся, мы сможем предъявить им обвинение, а значит, воспользоваться всеми законными средствами, чтобы определить, действительно они совершили преступления, или мы имеем дело со сплетнями из говорильни.

– Сегодня же примусь за дознание.

– И будьте осторожны, – настаивал дон Гаспар. – Кастро не должны ничего заподозрить.

– Трудная задача, ваше святейшество. Я предупредил осведомителя, что нарушение тайны следствия карается законом, но, боюсь, по городу скоро поползут слухи.

– Это вынуждает нас ускорить задержание подозреваемых и предотвратить их побег, весьма вероятный. Пока идет предварительное дознание, я составлю циркуляр.

– Вы не будете запрашивать мнение квалификаторов? – удивился комиссар.

– Я считаю, что это излишне. Ересь налицо, и мне не нужны ничьи заверения.

– У нас недостаточно оснований, чтобы обойтись без них, дон Гаспар. Квалификаторы непременно должны изучить дело.

– На это уйдет целая вечность, комиссар, и я не допущу, чтобы философские разглагольствования помешали быстрее разобраться в этом запутанном деле.

– Но тогда вы нарушите процедуру.

– Не морочьте мне голову этой вашей процедурой! Повторяю, мы должны всемерно устранять проволочки, и привлечение квалификаторов кажется мне совершенно излишним.

Квалификаторами называли маститых богословов, которые изучали циркуляр, представленный инквизиторами, а затем составляли отчет, в котором выявляли, заслуживают ли приведенные тезисы богословской оценки как еретические, отзывающиеся ересью или способные к ней привести

– Я не морочу голову, а стараюсь всего лишь защитить наши интересы, – возразил комиссар. – Трибунал, который расследует ритуальные убийства, удостоится похвал Супремы, и, если мы обвиним Кастро, карьеристы из Толедо попытаются отнять у нас лавры, ссылаясь на свою юрисдикцию над Мадридом. Не стоит расчищать для них дорогу, нарушая процедуру.

– Следите за языком, комиссар. Вы разговариваете с посланцем из Толедо, а я не считаю себя карьеристом.

– Само собой разумеется, я не имел в виду ваше святейшество. Мне известно, что вы не разделяете презрительного отношения толедцев к Граду.

– Я решительно его осуждаю, – угрюмо признался дон Гаспар.

– Мадриду пристало иметь собственный трибунал, и, выявив виновных в ритуальных убийствах, мы, возможно, ускорим его появление. Отказавшись же от строгого соблюдения процедуры, мы предоставим Толедо веский довод в пользу того, чтобы лишить нас возможности самостоятельно вести дела, и тогда упустим возможность стать независимыми.

– Хорошо! – неохотно согласился инквизитор. – Я приглашу квалификаторов, и, когда они подтвердят наличие ереси, а это наверняка случится, попрошу дона Педро де Сифуэнтеса составить обвинение.

– Вы имеете в виду прокурора Супремы? – возмутился комиссар. – Это было бы весьма оскорбительно, ваша честь. Просить его составить обвинение – все равно что принуждать короля мести Алькасар.

– Вы можете придумать что-нибудь другое? Обвинительное заключение должно быть составлено прокурором, а Толедо отказывается передавать дело тому, кто проживает при дворе. В Мадриде есть только один прокурор, Педро де Сифуэнтес, и я собираюсь обратиться к нему. А дальше – как решит небо. Мы закончили, комиссар. Начинайте расследование. Я позабочусь о квалификаторах, объясню все дону Педро и получу дозволение Супремы рассмотреть иск в Мадриде. Таким образом мы не позволим Толедо прибрать к рукам наше дело.

Как предсказывал дон Гаспар, через две недели квалификаторы заявили о «весьма обоснованном подозрении в ереси» и рекомендовали немедленно привлечь подозреваемых к ответственности.

После завершения процедуры прокурор вынес обвинение Себастьяну и Маргарите и ходатайствовал о предварительном аресте обоих.

Себастьян не слышал лязга смыкавшихся вокруг него челюстей инквизиции, но ему было не по себе. Его снедало предчувствие чего-то нехорошего, и, хотя он не мог в точности определить, что это такое, вот уже несколько дней его преследовал страх.

История с распятием повергла Маргариту в смятение, от которого не спасали ни его ободряющие слова, ни призывы к спокойствию. Себастьяна это не удивляло. Он тоже был очень расстроен происшествием, и ему стоило больших усилий быть убедительным. Тем не менее он старался сохранять невозмутимость, не впадать ни в панику, ни в уныние, которые все осложнили бы, и прятать собственные страхи за дверцей благоразумия. Он надеялся, что грозное дыхание бури, которое непостижимым образом различал его чуткий нос даже в минуты душевного равновесия, бесследно рассеется прежде, чем первое облачко омрачит небосвод их безбедного существования.

Увы, он ошибался. Шли дни, и тревожное предчувствие, сжимавшее грудь, становилось все отчетливее, отнимая покой и сон. Он замечал на себе косые взгляды, клиентов стало в разы меньше, Теодора жаловалась, что на рынке ей хамят, а плачущая Маргарита призналась, что в церкви ей улыбаются натянуто, вокруг слышен шепот, а кое-кто даже перестал с ней здороваться.

Когда он задумался о причинах необъяснимой перемены, его сознание озарила яркая вспышка. Их подозревают в ритуальных убийствах! Он не догадывался о клеветнических домыслах, которыми запятнал его Энрике Валькарсель, равно как и о причинах, заставивших соседей поверить в подобную нелепость, но, не желая нагнетать подозрения, тратить время и силы на их оспаривание или требовать объяснений, он гнал от себя эти домыслы и не упоминал о них дома.

В канун Рождества он пришел в контору и обнаружил Лоренсо в полном отчаянии.

– Что за вселенская печаль омрачает ваше лицо? – удивленно воскликнул он. – Что происходит?

– Что происходит? Неужто вы ничего не слышали? Да о вас судачат на каждом углу. Вчера, уходя с мессы, я услышал, как некий тупоум заявил, что вы состоите в Секте. Я не отвесил ему оплеуху лишь потому, что перед этим исповедовался: не пристало грешить, когда не успел как следует раскаяться. Пресвятая Дева, хозяин! Люди думают, что вы убийца, а вы еще спрашиваете, что случилось. Не понимаю вашего легкомыслия. Оно меня просто потрясает.

– А меня потрясает, что вся эта нелепица способна так вас расстроить, – возразил Себастьян, скрывая беспокойство за снисходительной улыбкой. – Якобы орудующая в Мадриде Секта возбудила во всех мнительность, и направлена она в первую очередь против тех, кого подозревают в родстве с новообращенными. Каждый, кто, как и я, страдает от оскорбительных сомнений в его вере, вынужден терпеть подобную клевету.

– Тогда почему ваш покорный слуга слышит повсюду лишь ваше имя?

– Потому что вам оно знакомо и небезразлично. А кто-то другой слышит имена своих близких. Где в апреле река, там в июле лужица, дружище. Уж поверьте, все прекратится, когда сплетники найдут себе новых жертв и вонзят жала сплетен в других несчастных.

– Послушайтесь меня, хозяин, и будьте в высшей степени осторожны. Говорю вам, плохи ваши дела!

– Скоро Рождество, и шайка недоумков, страдающих разжижением мозгов, мне его не испортит. Я этого не допущу.

– Ходят слухи, что за вас вот-вот возьмутся инквизиторы. По-вашему, они тоже недоумки, страдающие разжижением мозгов?

– Именно так, – ответил Себастьян. – К тому же весьма назойливые. Сколько раз они копались в моей жизни, да так ничего и не накопали. Трудно найти в темной комнате черную кошку, особенно если ее там нет.

– Есть она там или нет, но внимание Священной канцелярии не сулит ничего хорошего, – возразил Лоренсо. – А если вас начнут поносить в говорильнях, беды не избежать.

– К оводам из Священной канцелярии я давно притерпелся, да и вонючий навоз говорилен вряд ли лишит меня сна.

– Он, конечно, вонюч, но знаете, как бывает: в землю навоз, а плодов воз. Поскольку семя подозрения пустило корни, оно заколосится быстрее всякого сорняка.

– Никто не поверит в эту глупость. Люди знают, что я и мухи не обижу.

– А о нашей конторе вы не подумали? – язвительно спросил Лоренсо. – С тех пор как родилась «эта глупость», клиентов как ветром сдуло – всем вдруг разонравились ваши нотариальные услуги.

– Доверьтесь мне и не беспокойтесь понапрасну. Инквизиции в конце концов надоест тратить на меня время, и она займется делами поважнее. Что же до говорилен, сами знаете, как бывает: дурная трава быстро растет и быстро гниет. А значит, терпение и труд все перетрут.

– С помощью Господа: если сплетни пустят всходы, нам наверняка понадобится его защита. И кстати, о сплетнях: одна особенно запала мне в душу. Помните аристократа, который составил завещание и просил меня его засвидетельствовать?

– Дон Пелайо Валькарсель! – Себастьян хлопнул себя по лбу. – Забыл разузнать, позволяет ли профессиональная этика не сообщать об отмене первого завещания дону Фройлану Хиральдо, который его составил. Я так и не уведомил дона Пелайо о своем решении, а дона Фройлана – о новом завещании, как того наверняка требуют правила. Какой же я растяпа! Впрочем, ничего удивительного. Проклятая суета сбила меня с толку.

– В таком случае предлагаю вам поторопиться, потому что новое завещание может понадобиться в любой момент. Дон Пелайо захворал и, судя по всему, одной ногой уже в могиле.

– Как странно! Он был свеж, как майский цветок.

– Боюсь, цветок увял. Бедное семейство! Злополучная история со служанкой, а теперь этот внезапный недуг… Можно подумать, их кто-то сглазил.

– О какой злополучной истории вы говорите? – поинтересовался Себастьян.

– О Канделе Боусе, жертве ритуального убийства. Неужто не слышали? Она работала у Валькарселей.

– Проклятье! Я ничего не знал. Какое ужасное совпадение!

– Несчастная прислуживала на торжестве по случаю дня рождения наследника, а на обратном пути домой ее похитила Секта.

– Сомневаюсь, что эта Секта существует. Убийцей наверняка был какой-то негодяй, который сразу же скрылся. Думаю, его не поймают, и злодеяние останется безнаказанным.

Тут в контору заглянул угольщик, доставивший еженедельный запас топлива. Лоренсо отправился помогать ему, а Себастьян просмотрел стопку документов, ожидавших регистрации, и решил извлечь оттуда папку дона Пелайо, чтобы сделать все необходимое до конца рабочего дня. Вдруг дело примет печальный оборот и придется вскрыть завещание?

В то время как Себастьян и Лоренсо вели свой невеселый разговор, в Аточском монастыре состоялся другой, еще более тревожный. Получив обвинение из прокуратуры, дон Гаспар выписал ордер на арест Кастро и вручил его комиссару. Утром, в канун Рождества, тот передал его альгвасилу Священной канцелярии – единственному, кто мог надеть на обвиняемого кандалы, – снабдив того соответствующими указаниями:

– Лучше сделать все сегодня же вечером. Так они ничего не заподозрят и не успеют сбежать. Заберем их под покровом ночи – будет меньше лишних глаз и любопытных соседей. Мы должны соблюдать тайну следствия, и, хотя я понимаю, насколько сложно скрыть задержание, прошу вас сделать все возможное. С нами пойдут судебный пристав дон Кристобаль Ордоньес, получатель имущества дон Рамиро Чакон и пятеро фамильяров Священной канцелярии.

Термин «тайна следствия» применительно к инквизиционным разбирательствам подразумевал полную секретность «процессов по делам о вере». Судьям, прокурорам, адвокатам, чиновникам, доносителям, свидетелям и любым причастным лицам строжайше запрещалось разглашать какие-либо сведения, относящиеся к деятельности инквизиции, а тому, кто осмеливался преступить запрет, вменялось «нарушение тайны следствия» – преступление, за которое полагались суровые кары, включая тюремное заключение.

Такое же строгое молчание должны были хранить фамильяры Священной канцелярии – миряне, которые действовали в качестве осведомителей или шпионов, получая за это щедрое вознаграждение, превосходство над остальными, а главное, ореол хранителей чистоты католической веры, который надежно защищал от происков еретиков.

Аресты, как правило, производились в ночные часы, когда подозреваемый ужинал или отходил ко сну, что приводило к всеобщей суматохе, препятствовавшей попыткам оказать сопротивление или бежать. Поскольку ночные улицы обычно были пустынными, это позволяло обойтись без случайных свидетелей, а значит, избежать огласки и последующих пересудов, уязвлявших инквизиторов с их прославленной скрытностью.

Пленники содержались в так называемых «секретных тюрьмах», и секретность соблюдали с особенным тщанием: никто не сообщал задержанным, в чем их обвиняют, а в тюрьмы не пускали даже прямых родственников, которые ничего не знали до тех пор, пока несчастные не появлялись на аутодафе.

Когда колокола пробили девять вечера и группа инквизиторов завершала сборы, Лоренсо закончил работу и направился восвояси. Прежде чем последовать его примеру, Себастьян поискал завещание дона Пелайо. Не обнаружив его в стопке документов, ожидающих занесения в реестр, он на всякий случай перебрал папки с завершенными делами. Затем в недоумении открыл книжный шкаф, осмотрел верхние полки и нагнулся к нижним. Наконец, он достал пачку пыльных досье, осмотрел ее и, ничего не найдя, сунул обратно, чуть не задев лежавший в глубине узелок. Если бы он протянул руку чуть глубже, быть может… но он этого не сделал.

– Проклятье, да где же оно? – бормотал он. – Обыскал всю контору, а его нет. Ничего не понимаю. Не мог же я его выбросить.

Подкрутив кончики усов, он еще раз обшарил помещение сверху донизу и перебрал в уме все возможные варианты: нет, потерять документ он никак не мог.

После долгих поисков, поглотивших все его внимание, он внезапно остановился:

– Итак, в тот день на меня напали, а когда я пришел в себя, меня ослепило… Вспомнил! Голубое сияние перстня.

Туман забвения рассеялся, и память мигом наводнили подробности нападения. Они не только захлестнули разум, но брызнули изо рта целым фонтаном слов, готовых теорий, поспешных соображений, которые помогли выстроить законченную картину: стало ясно, что именно случилось.

– Оружия у него не было. Он ударил меня по лбу перстнем, который рассек кожу и оставил след. И голубая вспышка… этот перстень я узнал бы из тысячи. Точно! Сапфир дона Пелайо! Значит, это он на меня напал? Чушь собачья! Зачем ему красть собственное завещание? К тому же грабитель, кажется, был выше его ростом и двигался слишком проворно. Нет-нет! Это не дон Пелайо. Возможно, перстень тоже украли. Но кто? Тот, кто на меня напал? Тоже не сходится. Такое совпадение противоречит всякой логике. Должна существовать иная нить, связывающая перстень с нападавшим. Да! Есть же еще один сапфир! Дон Пелайо собирался подарить его сыну. А что, если сын?.. Может быть… Господи! Как я об этом не подумал? Энрике Валькарсель узнал о завещании и, как и предсказывал дон Пелайо, взбунтовался, отказавшись подчиняться отцовской воле.

Задыхаясь от волнения, он попытался отыскать квитанцию, подтверждавшую передачу копии завещания лично дону Пелайо, но не обнаружил и ее. Лоренсо обычно складывал все документы в одну папку, и, поскольку та исчезла, все пропало вместе с ней.

– На что мне теперь эта жалкая квитанция? Если этот негодяй чуть не проломил мне голову, чтобы добыть оригинал, значит копия давно у него. Он полагает, что, если уничтожить и оригинал, и копию, изначальное завещание вновь обретет силу. Разумеется, дон Пелайо должен скончаться до того, как обнаружат подмену, и надо же… его постигает внезапная болезнь… Клянусь бородой! – От растерянности он уселся в кресло. – Слишком уж подозрительное совпадение: совершенно здоровый человек заболевает сразу же после того, как составил завещание в ущерб наследнику. – Ошеломленный, он не заметил, что говорит вслух. – Тем более странно, что я не нахожу именно этого документа, хотя за много лет не потерял ни единой бумаги. Энрике уверен, что в отсутствие оригинала, копии и даже самого составителя я не смогу подтвердить завещание. Но неужто он действительно думает, что опровергнет показания присяжного нотариуса? Даже если у меня не осталось копии, любой судья поверит скорее мне, а не третьему лицу, тем более если утраченное завещание наносит этому лицу ущерб. К тому же завещание составлено при свидетелях. Нет, это немыслимо. Не может же он быть таким глупцом. Думай, Себастьян, думай! Что-то от тебя ускользает. Ограбить контору, ударить нотариуса и свести в могилу отца – все это требует не только хладнокровия, но и недюжинной смекалки. Ни один здравомыслящий человек не усомнится в справедливости показаний присяжного нотариуса, тем более подтвержденных свидетелями.

Несмотря на пережитое потрясение, одна мысль заставила его улыбнуться. Благословляя за полученные уроки дона Северо, своего хозяина, покровителя, а потом и тестя, он встал, пересек кабинет и подошел к окну.

Дон Северо научил его не только нотариальному ремеслу, но и всяческим хитростям, помогающим выжить. Одна из них заключалась в том, чтобы в случае спорного дела изготовить дополнительную копию документа и сохранить ее в тайнике. Порой бумаги, содержание которых шло вразрез с чьими-то интересами, похищали из нотариальных контор, и подготовленная заранее, нигде не учтенная копия расстраивала недобрый умысел. Дона Северо не останавливали ни количество страниц, входивших в состав нотариальных актов, ни утомительная писанина. Он никогда не пренебрегал этим правилом и так строго настаивал на его соблюдении, что Себастьян накрепко усвоил его и, когда обзавелся своим делом, с самого начала изготавливал дополнительную, не предусмотренную законом копию всех документов, касавшихся спорных, по его мнению, дел – а именно такой показалась ему история отношений между членами семейства Валькарсель.

Не переставая воздавать хвалу дону Северо, он отодвинул подставку для кувшинов, откинул занавеску, встал на колени и, вытащив из стены камень, обнажил просторное углубление, где хранился его тайный архив. Кроме Алонсо, которому он уже давно открыл эту тайну, о ней не знал никто, даже Лоренсо.

Он порылся в документах, обнаружил искомый, осторожно достал его, вставил камень и вернул подставку на место.

Колокола прозвонили десять раз, вынудив Себастьяна поторопиться. Было уже поздно, дома его ждала семья.

Он вложил завещание дона Пелайо в папку из черного кордована и завязал шнурки. На следующее утро он отправится прямиком в Палату алькальдов и приложит ее к иску, который подаст против Энрике Валькарселя. Он обвинит его во взломе, краже, разбойном нападении, а заодно укажет на необходимость расследовать причину внезапной болезни дона Пелайо. Затем уведомит Фройлана Хиральдо об отмене первого завещания. Правда, он так и не выяснил, позволяют ли правила этики держать коллегу в неведении, но серьезность обстоятельств не допускала недомолвок. Следует во всем признаться, и он сделает это без промедления.

Этот план помог ему собраться с мыслями, но успокоиться никак не удавалось. Себастьяна особенно тревожило одно соображение: если этот негодяй не пощадил собственного отца, что мешает ему покончить с каким-то нотариусом?

Опечаленный и все еще потрясенный, он взял папку, завернулся в плащ, задул свечи и вышел.

Все печали мигом улетучились, как только он переступил порог дома и его встретила Маргарита с Диего на руках.

– Наконец-то вы дома. Поторопитесь, ужин остынет.

– Извините за опоздание, дорогая, – пробормотал Себастьян, кладя плащ и папку на скамью в прихожей. – В последний миг меня задержало одно срочное дело.

Словно преследуемый вражеским отрядом, Алонсо на полной скорости слетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки и держа над головой шахматную доску.

– Отец, я должен показать вам свою новую задумку, шах и мат. Роскошная комбинация!

– Сделай одолжение, отложи наконец эту распрекрасную игрушку и позаботься о брате, – потребовала Маргарита. – Ступай в гостиную, сядь на помост и постарайся его успокоить. Я уже пыталась, но он сегодня слишком возбужден.

Швырнув в угол помоста шахматную доску и сумку с фигурками, Алонсо взял на руки Диего и нежно укутал его в красную мантилью Маргариты, на что малыш отозвался восторженным гуканьем.

– Супруг, прошу вас также пройти в гостиную. Перед уходом Теодора и Биейто накрыли там стол.

– А что у нас в горшке? – спросил Себастьян, с наслаждением вдыхая запах жаркого. – Пахнет отменно.

Алонсо и Маргарита расположились на помосте, он же уселся за стол: лишь совершеннолетние мужчины имели эту привилегию. Наполнив тарелку и кубок, женщины обычно усаживались на пол или, если позволяли размеры помещения, на помост. Поскольку гостиная Кастро была довольно вместительной, в одном из углов возвышался помост Маргариты.

Ужин проходил по-семейному. Алонсо о чем-то болтал, Диего дремал, Маргарита уплетала жаркое, устроившись по-мавритански, а Себастьян запивал вином переполнявшую его тревогу.

Внезапные удары в дверь нарушили идиллию.

– Себастьян Кастро и Маргарита Карвахаль, откройте трибуналу святой инквизиции.

На мгновение замерев, супруги опрометью бросились кто куда. Себастьян поспешил в прихожую и схватил папку с завещанием дона Пелайо. Хотя он не связывал тревожный визит с кознями Валькарселя, инстинкт подсказывал, что документ надо спрятать подальше.

– Отец, что происходит? – спросил Алонсо, когда он вернулся в гостиную. – Чего хочет от нас Священная канцелярия?

– Пустяки. Ты же знаешь, как эти душегубы любят запугивать народ. Помоги-ка мне, мальчик. Спрячь это у себя, пока мы не вернемся. Храни как зеницу ока и никому не показывай.

– Пока вы не вернетесь? Из каких мест? – спросил Алонсо, засовывая папку под одежду. – Куда вы направляетесь?

– Ты же видишь, мы с мамой зачем-то им понадобились, – ответил Себастьян, пытаясь взять себя в руки. – Полагаю, нам придется проследовать за ними.

– Себастьян Кастро и Маргарита Карвахаль, откройте добровольно, или мы применим силу, – раздался голос за дверью.

Себастьян взял Диего, протянул его Алонсо и спешно пробормотал:

– Им нужны только мы с мамой. А вы должны бежать.

– Бежать от чего? Разве мы не можем подождать вас здесь?

– С инквизицией ничего не знаешь наверняка, и лучше не рисковать.

– Мне кажется, переждать здесь будет не так опасно.

– Не спорь со мной, Алонсо! – отрезал Себастьян: он не знал, что происходит, но предчувствие подсказывало, что мальчикам нужно исчезнуть. – Беги, и все тут. Воспользуйся отверстием в изгороди и сделай так, чтобы вас не заметили. Возьми эти деньги и постарайся не переживать. Все уладится. А пока держись подальше от дома, конторы и школы. Ни с кем не сближайся и не называй своего имени. Все понял?

Пока он говорил, Маргарита поднялась к себе в спальню.

С того ужасного дня, когда она наступила на распятие, Маргарита стала задумчивой, а на ее лице, от природы улыбчивом и жизнерадостном, временами отражались досада и тревога. Она предчувствовала что-то нехорошее и жила в постоянном беспокойстве, убежденная в том, что рано или поздно ее страхи воплотятся в жизнь. И как только раздался первый удар в дверь, подсознание побудило ее совершить непостижимый поступок. Она извлекла из сундука серебряный медальон, подаренный ей настоящим отцом Алонсо в знак любви в тот вечер, когда они простились навсегда. Медальон закрывался на ключ, внутри хранились две пряди: одна, светлая и прямая, принадлежала ей, другая, темно-каштановая и вьющаяся, ему. Взяла она и деревянные четки с крестиком, на котором было выгравировано имя Диего, – их на него надели при крещении. Затем вернулась в гостиную, где ждал Алонсо с ребенком на руках – уже в плаще и своей обычной шапочке.

Стены сотряслись от сильнейшего удара.

– Боже правый! – воскликнул Себастьян, выходя в прихожую. – Они вышибут дверь.

– Матушка, что происходит? – пробормотал Алонсо, когда отец исчез.

– Слушай меня внимательно, сынок, у нас всего несколько минут. – Маргарита надела ему на шею медальон и прикрыла одеждой. – Произошло недоразумение, которое очень скоро выяснится. Тем не менее я хочу передать тебе это.

– Медальон? А почему сейчас?

– Потому что он принадлежит тебе, дорогой. Никогда его не снимай. И никому не показывай… кроме одного человека.

– Что это за человек? – переспросил Алонсо со все возраставшей растерянностью.

От нового удара в дверь Маргарита вздрогнула. Перед ней стояла непростая задача, и она медлила. Она не решалась открыть Алонсо жгучую тайну, но внутренний голос подсказывал, что другой такой возможности не представится. Но что, если смятение толкнет ее на необдуманный поступок и она совершит непоправимую ошибку?

Быть может, лучше не торопиться. Она не могла вот так вот взять и рассказать Алонсо, что Себастьян ему не отец: это повлекло бы за собой неизвестно какие последствия. Вернувшись домой на другой день, она уже не обнаружит прежнего мирного очага, сотворенного с таким трудом, если же она не вернется, мальчику придется переносить удар в одиночестве.

В конце концов, она решила ограничиться намеком: сильнейшее предчувствие подсказывало что, если смутные опасения оправдаются, судьба приведет Алонсо к нему.

– Отвечайте, матушка. Кому я должен передать медальон?

– Кое-кому особенному. Не бойся. Как только ты увидишь этого человека, твое сердце укажет на него. Будь рядом с ним и не суди о том, что он сделал.

– Что сделал этот человек, которого я не должен судить? – озадаченно пробормотал Алонсо. – О чем вы, ради Бога? Я ничего не понимаю!

– Ты и не должен ничего понимать, сынок, лишь запоминать, – проговорила Маргарита. – Пообещай, что не забудешь моих слов. Пообещай, Алонсо! Ты обязательно должен запомнить то, что я тебе сказала.

– Конечно, матушка. Я все запомню. Я передам медальон тому человеку, на которого мне укажет сердце.

– Быстрее, Маргарита! – воскликнул Себастьян, вернувшийся из прихожей. – Дверь вот-вот не выдержит. Дети должны уходить.

Стараясь сдержать слезы, Маргарита намотала четки на запястье Диего и погладила его по головке.

– Прощай, малыш. Да хранит тебя Пресвятая Дева.

Затем обняла Алонсо, который в предчувствии разлуки съежился и задрожал.

– Вы ведь вернетесь, правда? Вы с отцом… вернетесь?

– Конечно, мой дорогой. Через несколько часов мы снова будем вместе.

– Через сколько? – в отчаянии выдавил Алонсо.

– Маргарита! – вскричал Себастьян, будучи вне себя. – Они должны уйти сейчас же.

– Я люблю тебя всей душой, сынок, – прошептала женщина, задыхаясь от тоски. – Береги себя, умоляю, и не позволяй, чтобы с твоим братом случилось плохое. А теперь беги. Беги!

Алонсо побежал в кухонный двор и через проем в стене выскочил на улицу.

Как раз в этот момент сильнейший удар выбил дверь.

Мальчик в ужасе укрыл Диего плащом и притаился на углу.

– «Град Мадрид, двадцать третье декабря тысяча шестьсот двадцатого года от Рождества Христова, – зачитал альгвасил. – Дон Гаспар Баррионуэво де Перальта, представитель инквизиции при дворе, приказывает арестовать Себастьяна Кастро и Маргариту Карвахаль в соответствии с процессуальными нормами, касающимися приведения в исполнение приговоров Священного трибунала».

– Мы арестованы? – побледнел Себастьян. – Но в чем нас обвиняют?

– Вам все объяснят в надлежащее время, – вмешался комиссар. – А сейчас вы взяты под стражу и находитесь в распоряжении Священного трибунала. Альгвасил, наденьте на них капюшоны и закуйте в цепи.

Альгвасил сковал цепями запястья и лодыжки ошеломленных супругов. Затем накинул им на головы черные мешки.

– Почему с нами так грубо обращаются, Себастьян? – всхлипнула Маргарита под капюшоном.

– Потерпите, моя дорогая. Скоро все разрешится.

– Возьмите смену постельного белья и носильные вещи, опишите и конфискуйте имущество, необходимое для оплаты пребывания в тюрьме, – обратился комиссар к одному из фамильяров Священной канцелярии.

– Что это значит, Себастьян? – снова спросила Маргарита. – Они хотят забрать у нас наши вещи?

– Уж не собираетесь ли вы жить в тюрьме бесплатно, женщина? – рявкнул альгвасил. – Пребывание в камере стоит денег, и заключенный оплачивает его из своего кармана.

– Нет необходимости забирать наше имущество, – возразил Себастьян. – Недоразумение выяснится до рассвета.

– Хватит болтовни, – перебил его комиссар. – Альгвасил, кончайте препираться и работайте быстрее. Выведите их на улицу и усадите в паланкины.

– Мои извинения, сеньор, – пробормотал чиновник, а затем подтолкнул пленников к двери. – Вперед!

Себастьян сделал широкий шаг, не рассчитав длину цепей, пошатнулся и упал ничком.

– Эти суровые меры излишни! – воскликнул он, растянувшись на полу. – Мы не будем оказывать сопротивления. Проявите милосердие хотя бы к даме и снимите с нее кандалы.

– Правила предписывают надеть цепи, в цепях и идите, – изрек альгвасил и сильно толкнул Себастьяна в спину. – Ни слова больше, делайте, что вам сказано.

Под зловещий лязг цепей Себастьян и Маргарита двинулись в сторону улицы. Они спотыкались, сталкивались друг с другом, вращали головами, пытаясь высмотреть просвет в мешке, и дышали с трудом, потому что грубая ткань едва пропускала воздух.

На улице альгвасил оставил их под присмотром двух фамильяров Священной канцелярии и вернулся в дом.

– Куда их, сеньор комиссар? В Дворцовую тюрьму?

– В Коронную. Дворцовая переполнена, и тамошний комендант утверждает, что у него нет камер для тайного дознания.

– Ладно. Тогда в Коронную.

– Сеньоры, я лично сопровожу подозреваемых и оформлю их заключение под стражу, – сказал комиссар судебному приставу. – Дон Кристобаль, опишите имущество и опечатайте дом. Трое фамильяров помогут вам справиться с этой задачей. Лиценциат Чакон, вам как бенефициару следует засвидетельствовать конфискацию. То же самое касается нотариальной конторы. Как только я разберусь с тюремщиками, я отправлюсь туда, и мы завершим расследование.

– Вас понял, комиссар.

– У Кастро двое сыновей. Скорее всего, они прячутся дома в каком-нибудь закутке. Поймайте их и приведите ко мне. Малышу всего несколько месяцев, и он меня не интересует. Однако подростка тринадцати весен от роду следует допросить.

– Если ему не сравнялось четырнадцати, он считается несовершеннолетним и освобождается от уголовной ответственности, – заметил бенефициар. – Закон запрещает привлекать его к дознанию.

– Мы имеем право задавать ему безобидные вопросы христианского толка, – возразил комиссар. – Итак: поймайте обоих и приведите ко мне. Встретимся в нотариальной конторе, сеньоры. Пусть Всевышний осветит это темное дело.

Тем временем Себастьян и Маргарита уже сидели в своих паланкинах, сколоченных из изъеденной жучком сосны, с плотными занавесями на маленьких окнах. Рядом стояли носильщики; впереди четверо лакеев на ослах держали факелы, освещавшие дорогу; альгвасил и два фамильяра Священной канцелярии сидели верхом на коричневых битюгах; комиссар на своей лошади замыкал шествие.

Тяжелое молчание нарушалось лишь прерывистыми рыданиями Маргариты. Кортеж тронулся, пересек Град, проследовал до площади Антона Мартина и вскоре достиг улицы Кабеса, где располагалась Коронная тюрьма.

Невольные пленники размышляли о том, что ждет их в конце пути, как вдруг носильщики без особых церемоний отпустили свой груз, и они рухнули на землю.

Поскольку полумрак был непроницаемым, а прохожих поблизости не было, комиссар сжалился и приказал снять с них капюшоны. Едва не задохнувшись в пути, Себастьян и Маргарита жадно глотали зимний ветер; от его ледяных порывов у него застыли усы, а у нее слезы, но это их не волновало. Наоборот, дуновения ветра казались божественной лаской, дарящей мимолетное отдохновение.

Увы, радость длилась недолго, и на смену ей пришел ужас: перед их взорами предстало мрачное здание, в котором помещалась Коронная тюрьма.

– Спокойно, Маргарита, – прошептал Себастьян, пытаясь подбодрить супругу, а заодно и себя. – Недоразумение уладится, и мы вернемся домой.

При взгляде на супругу у него сжалось сердце. Растрепанные волосы, заплаканные глаза, залитое слезами лицо, связанные за спиной руки, скованные цепями ноги – бедная Маргарита являла собой воплощение отчаяния. Она дрожала от страха, а также от холода, поскольку арест застал ее в легком домашнем платье, ни в коей мере не соответствовавшем погоде.

– А как же дети, Себастьян?

Всецело поглощенная судьбой детей, она, казалось, не осознавала, в каком бедственном положении оказались они с мужем.

– Тсс! Не вздумайте о них говорить! Если мы будем молчать, нам удастся их спасти.

Альгвасил постучал, дверь открылась, и весь проем занял высоченный мужчина – тюремный комендант. Огромный, зловещий, в темной одежде, он напоминал палача.

– Что-то вы припозднились, сеньор комиссар. – Громоподобный голос соответствовал наружности. – Жду вас уже несколько часов.

– Оставьте ваши замечания при себе, комендант, горшок уже вскипел, и кипяток может обварить вас, – предупредил комиссар, входя в помещение; за ним проследовали альгвасил и задержанные. – Полагаю, ваши спутники в этом утомительном бодрствовании – горящий очаг и кувшин вина. А я не вкушал ничего с самого «Ангелюса» и весь день мотался по городу, занятый не менее тяжкими трудами, нежели ваши.

– Простите, – поник комендант. – Вы задерживались, и я стал опасаться, не случилось ли с вами чего-нибудь. Слишком много неприкаянных душ прячется под покровом ночи.

– И слишком много лени прячется в ваших мозгах. Умоляю, давайте сделаем все побыстрее. У меня еще куча дел.

Тем временем перепуганный Себастьян осматривал помещение.

Окон в нем не было, и свет с улицы не проникал внутрь. Стены облупились, земляной пол кишел насекомыми, подернутая пеплом жаровня не согревала холодный воздух. Светильник, который никоим образом не оправдывал своего названия, пачкал маслом облезлый деревянный стол, на столешнице сохли остатки еды, а расшатанный табурет грозил рассыпаться на мелкие части, если циклопический зад его владельца не уменьшится в объеме или не будет пореже давить на седалище.

Вправо уходил длинный коридор, где, прикинул Себастьян, размещались то ли камеры, то ли склад, то ли хозяйственные помещения, используемые комендантом и его подчиненными. Напротив него была забранная решеткой дверь, сквозь прутья виднелась лестница на верхний этаж, откуда доносилось бормотание, вместе с лязгом цепей свидетельствовавшее о присутствии заключенных. Вторая дверь, из цельного железа, находилась в левой стене. Запертая на массивный засов, она выглядела совершенно непримечательной, но ее вид не предвещал ничего хорошего, что вскоре подтвердили слова комиссара.

– Мы доставили заключенных, о которых я вам вчера говорил, комендант. Заприте их в подземных застенках. Держите их в строгой изоляции, всегда в цепях, притом забота о них вверяется вам лично. Охранники не должны знать об их прибытии; излишне добавлять, что и заключенные тоже.

Потрясенный Себастьян боролся с ужасом, изумлением и недоверием одновременно. В самом ли деле он здесь, или это всего лишь сон?

– Будьте покойны, – ответил комендант. – Никто ничего не узнает. В общих камерах булавке негде упасть, и охранники трудятся не покладая рук. К тому же подвал сейчас пуст, и это облегчает задачу. Было несколько клириков, обвиненных в содомском грехе. Насколько я знаю, их поймали в самый разгар сношения. Представьте только: один мужчина прелюбодействует с другим! Непостижимое извращение! Так или иначе, их перевели в Толедо. Даю им три луны; на четвертую их сожгут.

– И то верно, чего тут ждать, – заметил альгвасил, протягивая коменданту папку и два узелка с пожитками. – Подпишите протокол задержания. В этих узлах вы найдете тюремные принадлежности.

– Несладко придется им в кандалах, – кивнул комиссар. – Берегите их как зеницу ока.

– Все так и будет, – ответил комендант, нацарапал на бумаге свою подпись и вернул ее альгвасилу.

– Не забывайте, что Священная канцелярия требует строжайшей секретности. Никто не должен знать об их пребывании здесь и обо всем прочем, что станет вам известно, – помрачнел комиссар. – Вы поклялись хранить тайну следствия, комендант, и нарушение ее повлечет за собой серьезные меры. Не совершайте глупостей, ослабив бдительность или распустив язык.

– Не буду, сеньор. Можете мне доверять.

– Отлично. А теперь мы уходим.

– Да хранит вас Бог.

– С Богом, комендант.

Оставшись наедине с Себастьяном и Маргаритой, комендант подошел к железной двери и отомкнул засов. Не обращая внимания на пронзительный скрип дверных петель и гулкое эхо, что усиливало эту леденящую кровь мелодию, он взял воткнутый в стену факел, осветил узкую лестницу, которая будто бы спускалась в саму преисподнюю, и, отойдя в сторону, пропустил вперед ошеломленных супругов.

Вскоре они оказались в узком коридоре со сводчатым потолком, до того низким, что алькальду пришлось согнуться в три погибели. Стены были сложены из кирпича и кремня, а по земляному полу шныряло столько крыс, что Маргарита чуть не лишилась чувств.

Справа тянулись пять ржавых железных дверей, внизу виднелись отверстия, через которые подавалась пища и выносились экскременты – учитывая повсеместную вонь, последнее, судя по всему, происходило не слишком часто.

Комендант открыл первую дверь, кинул в камеру узелок и вслед за ним завел Маргариту. На пороге она запуталась в цепях и упала на колени. Вместо того чтобы помочь ей подняться, комендант выругался и пинком втолкнул ее внутрь.

– Проклятье, что вы делаете? – воскликнул Себастьян, вне себя от ярости. – Мыслимо ли так грубо обращаться с дамой?

– Цыц! – приказал комендант, закрывая камеру. – Ступайте вперед, в конец коридора.

– Прошу вас, посадите меня в соседнюю камеру, – взмолился Себастьян, заметив, что его ведут к самой дальней двери.

– Ишь чего вздумали. Это вам не постоялый двор. У нас покои не выбирают. Ступайте вперед.

– Помилуйте, сеньор! Близость друг к другу будет нашим единственным утешением.

– Вперед!

– Умоляю вас. Мы добрые христиане, и мы не…

– Ступай в конец коридора, черт бы вас побрал! – рявкнул комендант. – Добрые христиане, добрые христиане! Добрые христиане на здешние стены не мочатся, глупец. Поторопитесь! Я не намерен возиться с вами всю ночь.

Отодвинув засов второго застенка, он добавил:

– Воздержитесь от болтовни и ведите себя как положено. Слышите эхо? Любой звук разносится по тюрьме и слышен наверху. Если до меня донесется хоть слово, узнаете, что такое дружеские объятия.

Наконец он ушел, забрав с собой факел, единственный источник света в этом скорбном месте, и застенки окутал непроницаемый мрак.

Себастьян и Маргарита не знали, что такое дружеские объятия, однако ими владела такая тоска, что в этих словах им почудилась надежда. Второе название этой штуковины – рогулька еретика – звучало гораздо менее приветливо: то был железный обруч, приваренный к вертикальному стержню с заостренным концом. Когда обруч надевали на шею, стержень оказывался между подбородком и грудью, вонзаясь в то или иное место, в зависимости от движений рта или головы, и, чтобы избежать болезненных ощущений, приходилось молчать и сидеть неподвижно.

Стараясь не замечать крыс, холода, вони и луж, пленники улеглись на пол. Измученные, растерянные и до того напуганные, что даже не было сил плакать, они закрыли глаза и погрузились в тяжелую дремоту, полную кошмаров.

А комиссар тем временем прибыл в контору.

Дабы сохранить тайну инквизиции, он отпустил всех, кто его сопровождал, за исключением двух фамильяров Священной канцелярии, попросив их подождать снаружи. Войдя внутрь, он с удивлением обнаружил, что в конторе все перевернуто вверх дном, а на тех, кто описывает вещи, прямо-таки лица нет.

– В чем дело? Вы что, привидение увидели?

– Гораздо хуже, – ответил принимающий имущество, указывая на мешочек, лежавший на столе Себастьяна.

– Грешен я! – воскликнул комиссар, перекрестившись. – Неужто это…

Он угадал. В складках пахнущей водкой тряпки, перепачканное засохшей кровью и посыпанное солью, лежало сердце Матео, вырванное из груди и будто взывающее к справедливости.

Притаившись за углом, Алонсо наблюдал за домом, ожидая, что будет дальше.

Когда закованные в цепи Себастьян и Маргарита появились на крыльце и, спотыкаясь, двинулись к паланкинам, он был настолько потрясен, что даже не шелохнулся. Потом альгвасил принялся заталкивать их в паланкины, и Алонсо, придя в ярость, едва удержался, чтобы не броситься на негодяя и не ударить его по лицу.

Мозг кипел, выдавая все новые и новые вопросы. Что случилось? Почему с родителями так обращаются? Почему на них капюшоны и цепи? Куда их везут? От чего убегают они с Диего?

Он пытался ответить хотя бы на один из них, но полнейшая растерянность не позволяла придать мыслям хоть какую-нибудь стройность. К тому же он начинал замерзать. Снега не было, однако дул яростный ветер, словно зимние небеса обрушили на землю всю свою полярную мощь. Ледяные пощечины ветра были так сильны, что, даже прижав подбородок к груди, Алонсо не мог от них увернуться.

Тело окоченело, как и мысли. Он прижимал к себе спящего Диего, прислушиваясь к его размеренному и неторопливому дыханию. Сам он дышал так быстро, что ему не хватало воздуха.

Кортеж с Себастьяном и Маргаритой тронулся с места, но в доме по-прежнему оставались какие-то люди, не давая Алонсо укрыться под родным кровом. Куда же идти? Отец велел нигде не показываться, а значит, ему нельзя отправиться к Теодоре или дону Мартину. Хотя какое это имеет значение? Если бы отец благословил его обратиться за помощью к кому-либо из них, Алонсо вряд ли бы этим воспользовался. Логово голодных волков казалось менее опасным, чем прогулка по ночному Мадриду, и, прежде чем решиться на подобный риск, следовало подумать о других вариантах. Посему, несмотря на страх превратиться в живой сталагмит, он решил покамест не двигаться с места.

Некоторое время спустя до него донесся стук подков: лошади удалялись. Зорко всматриваясь в темноту и напрягая слух, он старался уловить какой-нибудь звук, отличный от завываний ветра. Поскольку его обступала тишина, он пришел к выводу, что в доме никого нет, и осторожно приблизился к крыльцу.

За исключением висящих над дверью фонарей, от которых его все еще отделяло приличное расстояние, вокруг не имелось никаких источников света, и ему приходилось ощупывать ногой землю, чтобы не наступить в мусор, устилавший мостовую, ни тем более в широченные лужи, превратившие ее в болото. Треск тонкого льда на их поверхности непременно выдал бы его.

Он уже почти достиг цели, когда заметил часового: тот всматривался в темноту, стоя на крыльце и держа перед собой фонарь. На секунду луч света скользнул совсем рядом, и Алонсо замер. Затем отскочил и вновь спрятался за углом, уже другим.

Из дома послышался голос:

– Навострите глаза и уши, Каррильо. Если заметите тринадцатилетнего птенца и младенца, забирайте обоих. Приказ комиссара.

– Будьте покойны, – отозвался часовой. – Как только птенец шевельнет крылышком, оба окажутся у меня в клетке.

Алонсо окаменел. Неужто их преследуют? Но кто? Инквизиция? С какой стати?

Обстоятельства казались настолько нелепыми, что это едва умещалось у него в голове, и все же он сделал кое-какие выводы. Первый: вернуться домой они пока что не могут. Второй: либо они исчезнут, либо их поймают. И третий: хотя общество голодных волков предпочтительнее блуждания в мадридской ночи, он вынужден остановиться на последнем.

Смирившись со своей участью, он попытался собраться с духом и отправиться неведомо куда, но страх парализовал волю, и он не смог сделать ни шагу. Однако тут Диего издал первый булькающий звук, который обычно предшествовал возмущенному реву, и Алонсо, по-прежнему охваченный страхом, встрепенулся и обрел подвижность.

Слушая хныканье брата, он испуганно пятился. Сначала шел медленно, стараясь не наступать на лужи и мусор. Затем, ослабив бдительность, зашагал быстрее, но на площади Сантьяго малыш захныкал громче и наконец зашелся пронзительным плачем. Кое-как успокоив его, Алонсо бросился бежать.

Ноги сами вели его в отцовскую контору, и вскоре он заметил свет в одном из окошек, но, вспомнив наставления Себастьяна, остановился. «Избегай дома, конторы и школы, – говорил отец. – Ни с кем не сближайся и не называй своего имени».

Затем он вернулся на площадь Сантьяго, обогнул Сан-Николас, пересек Платериас и, обойдя несколько снежных заносов, преграждавших путь, оказался на улице Сакраменто. Несмотря на повсеместную темень, мерцание фонарей, подсвечивавших силуэты окрестных домов, позволяло ему быстро продвигаться вперед. «Пожалуйста, Диего», – молил он. Но потревоженный тряской малыш зашелся плачем. Алонсо испугался, что брат захлебнется в собственных слезах, и замедлил шаг. Приоткрыв плащ, он склонился к малышу и принялся нашептывать ему на ухо нежные слова, пока тот не успокоился.

Укачивая брата, он огляделся по сторонам. К этому его понуждало не праздное любопытство, которое по понятным причинам отсутствовало, но голос здравого смысла: либо он справится с сотрясающей его тело дрожью, не дающей собраться с мыслями, либо раскиснет и заплачет, что в этих обстоятельствах было вполне оправдано, но не слишком полезно и, главное, неуместно.

Вот и площадь Кордон. При свете уличных фонарей он разглядел две роскошные резиденции. С одной стороны стоял дворец Кордон, давший название площади: имение герцогов Пуньонростро. Напротив него располагался дворец дона Родриго Саласара, герцога Вильясолано, гранда Кастилии и близкого друга дона Пелайо Валькарселя.

На первый Алонсо даже не взглянул, зато поместье дона Родриго внезапно завладело его вниманием. Непонятно по какой причине его очертания вызвали у Алонсо такое умиротворенное чувство, что одиночество, ужас и растерянность внезапно отступили.

– Интересно, кто живет в этих стенах? – с восхищением пробормотал он.

Внезапно некая сила направила его мысли к медальону, который Маргарита надела ему на шею, и Алонсо испытал острое желание к нему прикоснуться. Он просунул пальцы под одежду, но, поскольку с Диего на руках сделать это было непросто, а вдобавок малыш снова захныкал, Алонсо отказался от своей затеи.

– Потерпи, братишка. Мы поищем не такое освещенное место, и ты уснешь.

Все еще очарованный роскошным особняком дона Родриго, он зашагал по улице Пуньонростро, но неподалеку от монастыря Карбонерас очарование рассеялось и наступило глубочайшее уныние. Накануне все семейство Кастро отправилось посмотреть на индейский вертеп, который монахини выставляли к Рождеству, и воспоминание об этом светлом дне привело Алонсо в такое отчаяние, что он не выдержал и разрыдался. Хлынули обильные слезы, и ему пришлось остановиться. Теперь его терзал не только холод. К беспощадному лязгу зубов, вызванному стужей, добавились горькие рыдания, отчаяние навалилось на него всей своей тяжестью, не ведая снисхождения.

Диего плакал все громче – им тоже овладела растерянность, которую он воспринимал скорее телом, нежели умом. Силясь его успокоить, Алонсо отвлекся от воспоминаний и восстановил самообладание.

Не так-то просто вытереть слезы с младенцем на руках: ему приходилось поворачивать голову вправо и влево, стирая рожденную страхом влагу, которая заливала ему щеки, истощая и без того скудные запасы тепла. Но, как он ни вывихивал шею, ничего не получалось. Мороз остужал сбегавшие по щекам ручейки, превращая их в саднящую ледяную корку.

Бормоча проклятия, он миновал монастырь Карбонерас и продолжил путь до узкой улицы Кодо, застроенной низенькими домишками и погруженной в кромешную тьму.

– А теперь поспи, братишка, – сказал он, плотнее укутал Диего в красную мантилью и затянул галисийскую песенку, которую обычно пела Маргарита.

Убаюкав наконец ребенка, он замер, не желая его будить… а также потому, что чувствовал чье-то присутствие и не смел дохнуть. Преисполненный решимости более не падать духом, он напряженно всматривался во тьму. Быть может, он ошибался, и никто их не преследовал. Напрягшись всем телом и затаив дыхание, он видел вокруг только тьму. Затем он медленно прошелся туда-сюда и, поскольку повсюду простирался все тот же непроницаемый сумрак, наконец вздохнул с облегчением. Устыдившись собственного малодушия, он принялся корить себя, мысленно повторяя, что храбрецы не пугаются всякой ерунды, как вдруг прямо перед ним сверкнули белки чьих-то глаз.

Обезумев от испуга, он вздрогнул всем телом и понесся к освещенному фонарями монастырю Карбонерас. Но вскоре услышал за собой шаги: значит, обладатель белков кинулся за ним в погоню и мог настигнуть в любую секунду. Алонсо прибавил ходу, но усталость подорвала его силы, и он с ужасом обнаружил, что бежит все медленнее.

Внезапно что-то коснулось его виска. Этого было достаточно, чтобы прогнать усталость и придать ему сил: крылья страха подхватили его и вынесли обратно на площадь Кордон. Но затем даже ужас не мог побудить его продолжать бег; оказавшись на площади, Алонсо в изнеможении остановился. Колени дрожали, судорога сводила руки, державшие Диего, который, несмотря на очередную тряску, все еще пребывал в объятиях Морфея.

Алонсо присел на корточки и закашлялся, задыхаясь и с усилием глотая воздух. Капли пота стекали по лбу, каждый мучительный выдох становился туманным облачком, и оно зловеще клубилось перед глазами, а затем растворялось в белых хлопьях, которыми наконец разразилось затянутое тучами небо.

Придя в себя, он кое-как поднялся на ноги, и по коже мгновенно пробежала дрожь. Сомнений не было: кто-то притаился у него за спиной. Он остро чувствовал чье-то присутствие. Колючие глаза вонзались в затылок; Алонсо догадывался, что неведомый преследователь бросится на него, стоит ему повернуться.

Измученный и дрожащий, он лихорадочно соображал, что делать: либо он возобновит бегство, либо на него набросится тот, кто поджидает за спиной. Поскольку ноги категорически отказывались подчиняться, второе казалось все более неизбежным, он собрал всю свою волю и, призвав на помощь Всевышнего, повернулся, желая удостовериться, что за спиной действительно кто-то есть. Некто, высокий и тощий как скелет, пристально смотрел на него из-под пепельно-серых косм, бесстрастный, как выходец с того света.

Волосы у Алонсо встали дыбом, он подпрыгнул, готовый кинуться наутек. И чуть не врезался в огромного свирепого пса: два злобных глаза пристально смотрели на Алонсо, с острых клыков стекала слюна.

При виде призрака и зверя, гнавшихся за ним по пятам, он замер, не зная, что предпринять. Надо было что-то делать, но любая попытка увильнуть от преследователей потерпела бы неудачу, а ввязываться в драку с Диего на руках было неразумно и бессмысленно.

Не сводя глаз со свирепой собачей морды и переступавших на месте мощных лап, он словно забыл о владельце зверя, пока в нос ему не ударило зловонное дыхание, а до слуха не донесся хриплый шепот:

– Гони одежки и деньги, а не то Питусин вонзит в тебя свои зубы.

Не в силах произнести ни слова, Алонсо дрожал и топтался на месте: теперь он был в дюйме от зловещей тени, будто бы лишенной тела. Призрак превосходил его ростом, и это пугало еще сильнее, поскольку ему ни разу не приходилось задирать подбородок во время драки, чтобы встретиться с противником лицом к лицу. При этом тень нависала с таким угрожающим видом, что Алонсо и в самом деле испугался укуса свирепых зубов, но не собаки, а хозяина.

Несмотря на множество обстоятельств, которые лишали его надежды одержать верх, он сжал челюсти и, не желая уступать, твердо проговорил:

– Ничего я вам не отдам. Ступайте на все четыре стороны со своим Питусином.

– Не искушай судьбу, голубчик. Мой живот пуст, а терпения у меня мало.

– Вижу, вы мастак грозить, а чего у вас мало, так это мозгов. Не на того напали, дружище. Мне выдалась тяжелая ночь, и настроение у меня еще более собачье, чем у вашего Питусина.

– Мой пес не прочь полакомиться нежным мяском, – усмехнулся призрак, глядя на него сверху вниз. – Да и моя особа с удовольствием присоединится к пиру. Голод не делает различий, и мне все по зубам, что козленок, что крысенок, что… ребенок.

– Только прикоснитесь ко мне, и я вытрясу из вас душу, – пробормотал Алонсо, с усилием превозмогая оторопь.

– Не ерепенься, стручок. Я и пальцем не пошевелю. Питусин управится сам. По моей команде он перегрызет горло и тебе, и щенку, которого ты прячешь под плащом. Я голоден, но не слеп.

– Мне плевать, голодны вы, слепы или мертвы и вылезли из преисподней, – возразил Алонсо, незаметно прижимая к себе Диего. – Заберите вашего пса, иначе вам несдобровать.

– Твоя отвага похвальна, и, поскольку мало что вызывает у меня уважение, я предложу тебе в награду сделку, – заявил призрак с жуткой улыбкой. – Ты мне – ребенка, а я тебе – одежонку… и вдобавок жизнь. Заодно я облегчу твое бремя. Я же вижу, твои руки дрожат, а значит, поросенок пухл.

– Только безумец может вообразить, что я соглашусь.

– Сделка еще как хороша. Если ты не против, мы с Питусином поужинаем ножками этого детеныша. А может, я так расщедрюсь, что и тебя угощу сладеньким мясцом. В противном случае нам достанется двойная порция. Итак, выбирай, красавчик: либо мы зажарим только этого клопа, либо вас обоих.

– Не стоит меня недооценивать, маэсе. – Алонсо пытался выиграть время и придумать, как выбраться из заварухи. – А что, если под плащом я прячу не дитя, а меч, который всажу в Питусина, как только он приблизится? Ступайте себе, а то, может статься, я продырявлю сердца вам обоим… и попутно сниму с вас бремя голода.

– Из твоих слов я делаю вывод, что ты отклоняешь предложение, – заключил призрак, протягивая тощие, как у трупа, пальцы. – В таком случае поблажек не будет. Давай сюда свои тряпки и готовься приветствовать Деву Марию.

Решив не сдаваться, Алонсо принял боевую стойку.

– Повторять не стану, – прошипел призрак. – Гони барахло.

– Только посмейте прикоснуться ко мне, и…

Голодному Питусину надоело впустую втягивать ноздрями воздух, он поспешил вмешаться и ткнулся мордой в икры Алонсо, когда же тот рефлекторно повернулся, призрак воспользовался отвлекающим маневром и нанес удар – недостаточно сильный, который в других обстоятельствах вряд ли сбил бы Алонсо с ног. Однако, пытаясь защитить Диего, он потерял равновесие и оказался на земле.

В следующий миг призрак набросился на Алонсо и одним быстрым движением сорвал с него плащ и шапочку. Затем сунул руку в карман своего оборванного кафтана, вытащил кинжал и приставил к животу Алонсо. Думая, что противник собирается пронзить его, юноша попытался оказать сопротивление, но Диего сковывал его движения, а Питусин, чьи налитые кровью глаза находились в одной пяди от его лица, не переставал бешено лаять. Положение было плачевным, и в панике Алонсо боялся даже моргнуть.

К счастью, негодяй не стал выпускать ему кишки, а решил добыть кошелек, чем тут же и занялся. Затем сосредоточился на ногах и принялся стаскивать с них сапоги, но Алонсо спохватился и яростно его лягнул. Придавив колени юноши и нанеся ему сильнейший удар, призрак все же сорвал с него сапоги и даже чулки. Потом уселся на него верхом и прильнул губами к уху. Дыхание его было до того зловонным, что Алонсо чуть не стошнило, и только ужас предотвратил внезапный приступ рвоты.

– Убивать я тебя не стану, сегодня я полон благочестия, – услышал он, чувствуя у горла острие ножа. – Но поросеночка заберу с собой.

Он попытался разомкнуть объятия Алонсо, чтобы выхватить Диего, который испуганно заверещал: собака не только оглушительно лаяла, но и пыталась куснуть его за руку.

Алонсо сделал последний рывок. Крепко прижав ребенка к груди, он толкнул Питусина локтем и отчаянно забился. Не ожидавший резкого движения призрак потерял равновесие и упал. Алонсо молниеносно перекатился, оказавшись лицом вниз, прижал Диего к земле и оторвался от нападающего. Тот приготовился к новому броску, но в эту секунду раздался цокот копыт приближавшейся лошади, и атаку пришлось прервать. После недолгих размышлений призрак одним прыжком вскочил на ноги и бросился наутек, унося добычу с собой, но не тронув Диего. Пес, казалось, не смирился с утратой сытного ужина и готовился снова броситься на жертву. К счастью, его решимость длилась недолго. Властный окрик хозяина переломил его волю, и он неохотно отступил.

Дрожащий и обессиленный, Алонсо остался лежать на снегу, подставив лицо щекотавшим кожу снежинкам и прижимая к себе Диего, который был так напуган, что даже притих. Ни один из двоих не успел прийти в себя, потому что спасительные копыта теперь превратились в угрозу.

Со стороны улицы Пуньонростро размашистым галопом мчался всадник. Алонсо прикинул его скорость и понял, что надо отойти, иначе их раздавят. Юноша прыжком вскочил на ноги и кинулся ко дворцу дона Родриго Саласара. Там он вжался в стену, притиснул к себе Диего, опустил подбородок и закрыл глаза.

Всадник едва их не задел. Затем послышались конское ржание, лязг металла, глухой удар, удаляющийся цокот копыт и… тишина.

Размышляя о том, что за новый сюрприз ждет его в эту ужасную ночь, Алонсо приоткрыл веки и увидел лежавшего на земле человека.

Фонарь, вбитый в каменную стену особняка, указал ему причину несчастья: выносную решетку. Ничего удивительного в этом не было. На Зеркальной улице таких решеток было полно, и безалаберные всадники в самоубийственной спешке налетали ни них, получая тяжкие увечья.

– Вы живы, сеньор? – прошептал Алонсо, подойдя к упавшему, и только вблизи заметил лужу крови, которая растекалась из-под его затылка. – Похоже, я не единственный, кому выпала скверная ночь.

Рассматривая колоссальные размеры лежащего человека, он не сдержал изумленного возгласа. Какой титан! Налети он не на решетку, а на дворец, тот бы рассыпался.

В этот самый момент из глаз Диего, который, видимо, осознал, что больше им ничто не угрожает, наконец брызнули слезы. Алонсо машинально укачивал его, стараясь, как и прежде, замедлить сбившееся дыхание и овладеть собой. В горле застрял комок, лишая его способности мыслить; он даже забыл о погибшем. Что делать дальше? Мороз крепчал, ледяной ветер дул все сильнее. Один, под открытым небом, без денег, едва одетый – он не продержится даже до рассвета. Ни он, ни Диего не выживут.

Внезапно его внимание вновь переключилось на покойного. Его осенило: чужая смерть предотвратит их собственную, поможет им выжить.

Он разворошил ногой сугроб возле стены, выровнял его, утрамбовал и положил сверху все еще плакавшего Диего. Высвободив руки, он присел на корточки и начал обыскивать незнакомца.

Сперва Алонсо вытащил кошель и нож, затем приступил к осмотру платья. Непромокаемый шерстяной плащ оказался превосходного качества, а благодаря габаритам владельца его размеры были такими, что внутри можно было разместить целую армию. Шляпа подошла бы быку. К тому же поля ее были настолько широкими, что полностью скрывали лицо: в нынешних обстоятельствах это было весьма кстати. Сапоги немного подкачали, поскольку свободно налезли бы на циклопа, но другой обуви у Алонсо не было, а вокруг лежал снег, так что капризничать не стоило.

Ограбление умершего представлялось ему не самым христианским деянием, но, прогнав угрызения совести, он снял с мертвеца плащ, сапоги и шляпу и надел их на себя. Стоило это сделать, как он, несмотря на свой высокий рост, будто исчез из мира. Ниспадающий плащ окружал его, как огромное черное облако, шляпа не давала видеть лицо, а в каждом сапоге могли поместиться десять Алонсо, свернувшиеся калачиком.

Превратившись в призрака, еще более зловещего, чем хозяин Питусина, Алонсо поднял Диего и пустился в путь. Он шагал медленно: приходилось поджимать пальцы на ногах, чтобы не слетели сапоги, и одновременно задирать нос, чтобы различать хоть что-нибудь из-под широченных полей шляпы.

Внезапно он снова почувствовал на груди медальон Маргариты, и та же внутренняя сила, которая раньше побуждала его прикоснуться к нему пальцами, теперь велела ему направить стопы к дворцу дона Родриго Саласара.

При взгляде на эти внушительные стены его охватила уверенность, что они неведомым образом позаботились о нем и Диего. Сначала сбежал призрак, не тронув Диего, поскольку к площади, где разыгралась их неравная схватка, приближался исполин, затем выносная решетка лишила этого последнего жизни, так что Алонсо заполучил деньги и теплые вещи. Он не понимал причины, но внутри него жила несокрушимая вера в то, что, если они останутся рядом с этим дворцом, ничего дурного с ними не случится. И тогда он решил переночевать возле стен, а на рассвете вернуться домой.

Обдумав все это, он подошел к резиденции дона Родриго и уселся на одну из каменных скамеек. Величественный покой этих стен и нежное прикосновение медальона подействовали на него так, что ледяной камень показался уютным ложем; превозмогая холод и подавляя страх, он улегся поудобнее, расслабился и вскоре уснул.

Проснувшись, Маргарита растерянно огляделась.

Где она? Она ничего не помнила, а окутавшая ее кромешная тьма препятствовала поискам ответа на этот вопрос.

Внезапно яркая вспышка озарила ее память, и загадка наконец-то разрешилась. По телу Маргариты пробежали пять волн дрожи, и она погрузилась в сумрак неизмеримо ужаснее, нежели тот, что окружал ее в камере: сумрак страха.

Сначала она вздрогнула от холода. Легкое домашнее платье едва согревало, к тому же вокруг было сыро, а пол покрывала сплошная грязь.

Затем она содрогнулась от безудержного отвращения, поняв, что именно колет ей ступни. В первый момент она решила, что всего лишь отлежала ноги, но, сообразив, что это не что иное, как крысиные коготки, забилась в ужасе.

Затем ее стала мучить вынужденная неподвижность, поскольку кандалы на лодыжках не позволяли ей ни двигаться, ни отгонять грызунов. Пнуть их она не могла, и ей хотелось заткнуть уши, чтобы, по крайней мере, не слышать пронзительного писка. К неподвижности прибавилась острая боль: стоило закованным за спиной рукам шевельнуться, как плечи, онемевшие после ночи, проведенной в неудобной позе, отозвались пронзительным хрустом.

Душевная тревога довершала физические муки, и, когда на нее навалились все пять невзгод, она испытала такую панику, что все мысли бросились в дальние закоулки мозга, где обитало безразличие.

Лежа на боку и дрожа всем телом, она не двигалась, выдыхая и вдыхая облачка пара в отчаянной попытке вернуть себе власть над телом и душевный покой. В перерывах между неровными вдохами она повернула голову лицом вверх и, поглощенная абсолютной чернотой, застилавшей ее небосвод, постаралась овладеть собой. Либо она этого добьется, либо только усугубит свои страдания.

Желая отвлечь ум, заняв его чем-нибудь другим, она сосредоточилась на поисках узелка с одеждой, которую надзиратель бросил в камеру. Возможно, она найдет в нем то, что поможет ей согреться.

Стараясь не обращать внимания на судороги, которыми онемевшие конечности отзывались на малейшее движение, она приподнялась, села и, всецело отдавшись осязанию, скользнула руками по каменному полу. Пальцы нащупали странные шарики, которые крошились при сжатии; так и не поняв, что это, она продолжила обшаривать пол. Внезапно она коснулась шерстистого тела крысы и в ужасе вскрикнула, когда животное, испуганное не меньше ее, защитило себя при помощи зубов.

Крысиная атака сразила ее наповал. Она стала рыдать, все сильнее и сильнее, затем попыталась утереть слезы, но скованные за спиной руки лишили ее даже этого небольшого утешения.

Внезапно сквозь щель в стене проник тончайший лучик света, рассеявший тьму и озаривший камеру; но это зрелище не подняло ей настроение, даже, наоборот, повергло в еще большее уныние, ибо такое, как представлялось ей, возможно только в аду.

Она находилась в тесном помещении со сводчатым потолком, до того низким, что человеку повыше ростом пришлось бы согнуться в три погибели, иначе он свернул бы себе шею. На стенах из кремня и кирпича виднелось несколько металлических колец зловещего вида, прикрепленных на разной высоте, в зависимости от того, какую часть тела несчастного предполагалось обездвижить; на земляном полу были лужи мочи, а рядом с ними – они, различной формы и величины, то башенки с остроконечными или округлыми кровлями, то бурые пчелиные соты посреди гниющей реки: кучки испражнений, сухих и ломких, похожие на глиняные шарики, те самые, которых мгновением ранее пытались раскрошить ее невидящие пальцы.

Подавив тошноту, она подняла глаза и увидела в углу камеры полуразвалившуюся и переполненную экскрементами уборную, источавшую непередаваемую вонь, которая тем не менее привлекала крыс, ибо подле нее толпилась целая армия этих тварей. Впрочем, грызуны кишели повсюду, и вид их настолько потряс бедную Маргариту, что она закрыла глаза, желая вернуться назад, в темноту. Чувствовать их близость само по себе было немалым испытанием, наблюдать же за тем, как они копошатся вокруг и даже пытаются влезть на стену, было невыносимо.

Затем послышались шаги, и вскоре из отверстия внизу двери появилась миска с галерным каплуном и куском сухаря – скудная тюремная пища, которая мгновенно исчезла под шевелящимся месивом крыс.

– Развяжите мне руки, умоляю вас, – попросила Маргарита. – Пока они связаны за спиной, я не могу принимать пищу.

Некоторое время спустя засов щелкнул, и пламя факела очертило силуэт коменданта. Сгорбившись, дабы не задевать головой потолок, он вошел в камеру, освободил ее запястья, однако вслед за этим соединил их спереди и снова надел наручники.

– Снимите с нас цепи, сеньор. Неужто не видите, что бежать нам некуда?

– Вы же слышали комиссара. Он приказал держать вас в кандалах.

– Но почему? Какое тяжкое преступление вменяется нам в вину?

– Объяснения не входят в мои обязанности. Я всего лишь выполняю приказы.

– Очистите хотя бы уборную. Она невыносимо смердит.

– Уборную опорожняют единожды в год, в начале июня, так что до следующей уборки еще несколько месяцев, – снисходительно пояснил комендант. – К тому же места в ней еще немало, чтобы ходить по нужде.

– Мне необходимо очистить душу, сеньор. Пожалуйста, пригласите священника. Я должна исповедаться и причаститься. Сжальтесь надо мной и не лишайте меня благого утешения.

– Эти послабления тоже не в моей власти, – повторил комендант, не обращая внимания на мольбы Маргариты. – Повторяю вам, я выполняю приказы, а касательно вашей души мне приказов не отдавали.

И, оставив ее в темноте, он направился в темницу Себастьяна, где, поставив еду в угол, освободил руки и ему, заковав их спереди.

– В чем нас обвиняют? – осведомился Себастьян. – Я ничего не понимаю.

– Нечего тут понимать, лучше прикусите язык и поменьше мне досаждайте. Больше от вас ничего не требуется. Ведите себя прилично, и будет меньше невзгод.

– Я отказываюсь мириться с подобным унижением. Вы не имеете права держать нас в этом свинарнике, даже не огласив обвинения. Отпустите нас немедленно!

– Осторожнее, маэсе, – угрожающе прошипел комендант. – Не докучайте мне, иначе вам придется худо.

– Вы требуете от меня приличного поведения, дерзко попирая наши права?

– Я не стану повторять. Закройте рот, или пожалеете.

– Не хочу, черт возьми! – вскричал взбешенный Себастьян. – Это недопустимое злоупотребление!

Бранясь последними словами, комендант схватил Себастьяна, усадил на пол, снял висевшее на стене кольцо и надел ему на шею. Себастьян подался было вперед и только тут догадался о последствиях своего бунта.

– Какого черта? Что вы творите? – возмутился он.

– Я вас предупреждал, что, если продолжите мне досаждать, все будет хуже некуда. А коли так, получайте укорот!

– Пресвятая Дева! Снимите с меня ошейник! Я задыхаюсь!

– Заткнись, сукин сын! – рявкнул надзиратель, отвесив ему пощечину. – Еще одно слово, и отведаешь дружеское объятие. Оно как следует тебя придушит.

– Супруг, ради всего святого! – крикнула Маргарита с противоположной стороны коридора. – Повинуйтесь и храните молчание!

– Послушайтесь свою благоверную, – пробурчал надзиратель, выходя и запирая за собой дверь. – Это поистине добрый совет.

И Себастьян остался один. Его руки и ноги были закованы в кандалы, шея крепилась к стене посредством железного ошейника, так что он являл собой элегию в трех частях: вначале слышались судорожные вздохи, посредством которых он пытался наполнить легкие кислородом, на смену им приходили горькие рыдания, следствие ярости и возмущения, а далее наступал черед цепей: обездвиживая тело, они зловеще звякали каждый раз, когда он вздрагивал.

Братья Кастро пребывали не в лучшем состоянии.

Проведя ночь на морозе, Алонсо, мучимый кошмарами, очнулся чуть живой: суставы еле двигались, окоченевшие руки с трудом удерживали Диего, а шея застыла так, что он едва мог повернуть голову.

Восемь ударов колокола в соседней церкви Сан-Хусто-и-Пастор вынудили его подняться со скамьи. Оказавшись на ногах, он первым делом распахнул плащ, дабы убедиться в том, что Диего спокойно спит, плотнее завернул ребенка в красную мантилью и снова закутался в плащ. Только тогда он сосредоточился на себе и, с неудовольствием отметив, как затекло озябшее тело, потянулся, чтобы расправить конечности.

Неспешным шагом, с трудом волоча ослабевшие ноги, он вернулся на Зеркальную улицу со слабой надеждой, свойственной тому, кто, мечтая о рае, готовится узреть ад. И чутье его не обмануло. Нахлынули самые мрачные предчувствия, ибо, притаившись на углу одного из соседних зданий, он обнаружил, что со вчерашнего дня картина не изменилась. Его дом по-прежнему был опечатан, подступы к нему находились под наблюдением, а родителей, по всей видимости, внутри не было.

Он потихоньку побрел восвояси, делая глубокие вдохи в попытках успокоить сердце, которое билось так сильно, что, казалось, вот-вот сломает ребра. Настала пора покинуть обезумевшего скакуна, завезшего его в сей злополучный лес, и вернуть не только присутствие духа, но и уверенность в будущем. Все должно разрешиться, главное, избавиться от скверных предчувствий, нагнетающих тоску. Настоящее требовало холодной головы и трезвых суждений, а не отчаяния.

В первую очередь нужно было где-то укрыться, иначе им предстоит и второе морозное утро, вдобавок особенное. На дворе было двадцать четвертое декабря: после рождественского ужина жители города отправятся к родственникам или на праздничную службу в ближайшую церковь, а значит, на улицах появится множество альгвасилов, чтобы защитить участников праздничных гуляний, а возможно, выполнить еще одну обязанность, куда более тревожную: заняться поисками и поимкой двух мальчиков.

Поскольку такая возможность существовала и не брать ее в расчет было бы наивно, первым делом следовало заняться поиском убежища. Алонсо требовалось найти место, где можно провести сочельник, или Добрую ночь, которой, к сожалению, действительно предстояло быть «ночью», причем морозной, вьюжной и не предвещавшей ничего «доброго».

Колокола пробили девять утра и разбудили Мадрид, скованный морозом, какого не припоминали даже старожилы, но при этом радостно предвкушающий скорое Рождество.

Не в силах разделить общую радость, Алонсо бесцельно блуждал по городу. Он не знал, куда направить стопы, где отыскать укрытие и чем себя занять. Увидев близкую смерть в виде призрака и Питусина, став свидетелем гибели великана, погрузившись в полный кошмаров сон, где тоже царила смерть, страдая от такого сильного холода, что, казалось, еще немного, и он сам пожелает ее наступления, Алонсо ни о чем не способен был думать или принять какое-нибудь решение. Жгучий холод сковывал его мысли, от усталости наступало оцепенение, а почетное место в этой триаде страданий принадлежало страху.

Диего все еще спал, и Алонсо молил Пресвятую Деву поберечь его сон. Стоило малышу открыть глаза, как он немедля требовал завтрак, вопя что есть мочи, но если дома эти вопли никто не замечал, то на улице плачущий младенец немедленно привлек бы к себе внимание. Дав себе слово покормить ребенка, когда тот пробудится, Алонсо решил поесть сам, взяв денег из кошелька, украденного у гиганта. На рынке Пуэрта-дель-Соль он приобрел пару луковиц и жадно их проглотил. Не насытившись этой скудной пищей, он собрался добавить к ней яблоко, но тут случилось неизбежное: малыш проснулся и закричал так, что у всех обитателей Кастилии чуть не лопнули барабанные перепонки.

Изумляясь тому, какой силой обладают легкие такого крошечного существа, Алонсо купил квартильо[41] молока у торговца, превозносившего достоинства своей ослицы, пристроился на скамейке возле портала одного из домов, смочил в жидкости уголок носового платка и предложил Диего. Тот охотно принялся сосать, однако вскоре срыгнул, извергнув из себя выпитое молоко, и, несмотря на настойчивость Алонсо, отказался повторять неудачный опыт, отворачиваясь всякий раз, когда Алонсо подносил к его губам смоченный в молоке платок. Малыш пил исключительно материнское молоко и не соглашался ни на что другое.

Диего плакал и брыкался. Алонсо не мог дать брату желаемого, а потому пустил в ход единственное, что пришло ему в голову: ласковый шепот и знакомую с детства галисийскую песенку Маргариты. Наконец Диего снова уснул. Но настроение Алонсо было хуже некуда. Рано или поздно малыш снова проснется, и тогда уже не помогут ни нежные словечки, ни колыбельная. Погруженный в эти размышления, он достиг площади Пуэрта-Серрада, где благополучно сочетались четыре стихии: вода, огонь, воздух и земля.

Воду представлял фонтан Дианы: она била из множества краников, вокруг которых толпились водоносы. Одни носили добычу на плечах, другие грузили ее на осла или на тачку. Товар развозили по домам, что вызывало глубокие подозрения у мужей, считавших, что «эти злодеи сперва наполнят кадку, а потом оприходуют молодку».

Огонь потрескивал в кузницах жестянщиков, слесарей, мастеров по изготовлению мечей, ножей и ножниц. Расположенные по всему периметру площади кузницы с их клубами дыма были причиной возмущения местных жителей, которые то и дело жаловались на соседство с этой преисподней.

Стихию воздуха олицетворяли собой бондари, скорняки, канатчики, шорники и седельники. Страдая от близости приверженцев Вулкана, они целыми днями разгоняли валящий из кузниц дым и тем защищали от сажи товар, которым снабжали лавки на Кава-Баха-де-Сан-Франсиско, где располагался исток самой жизни, – не зря именно там погонщики, ремесленники и ярмарочные торговцы удовлетворяли свои земные потребности в еде, питье, сне и совокуплении.

Эта узкая улица, бравшая начало на Пуэрта-Серрада, вела к площади Себада, где располагались таверны, имевшие право торговать только винами, и харчевни, в которых подавалась и снедь.

Существовали харчевни двух видов: пофорсистее, где предлагали зайчатину по соответствующей цене, и поскромнее, где по той же цене впаривали кошатину. Если жульничество срабатывало, хозяин получал прибыль, чему был немало рад, если же нет, он раскаивался в своем деянии, совершая позорную прогулку по городу и подвергаясь публичной порке. Выдавать кота за зайца считалось в Мадриде самым обычным проступком.

Третье удовольствие – сладкий сон – предлагали гостиницы, постоялые дворы и ночлежки.

В гостиницах останавливались знатные господа, которым предлагались роскошные покои, кабинеты и даже гостиные для приема посетителей. Цена была непомерной, услуги превосходными, а риск неизбежным: почуяв жирную добычу, в покои частенько пробирались воры, которые грабили постояльцев.

На постоялых дворах размещался народ поскромнее, а каморки иной раз походили на свинарники. Несмотря на низкую плату и плачевное обслуживание, опасность быть обворованным никуда не девалась. Как известно, где забор, там и вор, и, пока одни таскали что подороже, нацеливаясь на состоятельных постояльцев гостиниц, другие не гнушались тем, что попроще, обирая обитателей постоялых дворов до нитки.

Но некоторые кошельки были до того тощими, что на них не зарились даже самые неразборчивые любители чужого добра. Они принадлежали нищим и неимущим, главным насельникам ночлежек. В Мадриде таких заведений было много, и в большинстве из них за ночлег брали по принципу «средние условия, чистоплотный сосед»: имелось в виду совместное проживание с более или менее опрятным постояльцем. Если учесть, кто́ большей частью останавливался в ночлежках, понятие «опрятный» следовало истолковывать, запасшись здравым смыслом. Такой сосед не источал аромат лаванды, но тем не менее от него нельзя было подцепить стригущий лишай, чесотку или вшей. И однако, уберечься от всего этого не удавалось: если шевелюра компаньона не содержала поселенцев, то внутренности лежака кишели полчищами блох, клопов и клещей, так что упомянутый лежак мог перемещаться по полу самостоятельно – разумеется, если вообще имелся, поскольку скромная плата отнюдь не всегда подразумевала такое роскошество.

Перечень земных наслаждений завершали радости плоти. Хотя улицу Кава-Баха сложно было назвать прибежищем разврата, многие тамошние служительницы Венеры пользовались ее выгодным местоположением, оказывая чувственные услуги. Рекламировать себя в открытую считалось безнравственным, и они делали это тайком, вывешивая у своей двери букет цветов – условный знак, который доставил им красноречивое название: рамеры[42].

Оказавшись на площади, Алонсо обнаружил, что все четыре стихии пребывают в полной гармонии. Оглушительный хаос людей, животных и повозок не слишком его беспокоил, однако он испугался – притом изрядно, – увидев, что в центре площади завязалась драка. Его тревога усилилась, когда он понял, что один из ее участников – не кто иной, как Фернандо, племянник Теодоры. После того как Маргарита его уволила, дядя и тетя отправили племянника работать в кузницу, принадлежавшую родственнику Биейто, однако зримых перемен это не принесло, поскольку Фернандо, как и прежде, лодырничал день-деньской или же затевал драки.

Искра, вылетевшая из кузницы, где он неуклюже пытался расплавить кусок железа, обожгла прохожего, и негодник, не собираясь извиняться перед потерпевшим, набросился на него с кулаками. Если бы он вовремя попросил прощения, все закончилось бы миром, но этого не произошло; обиженный прохожий пришел в ярость и двинул ему кулаком в глаз, а затем осыпал целым градом ударов. Завязался нешуточный бой, и в тот самый момент, когда Алонсо пересекал площадь, Фернандо рухнул на мостовую, поскольку правый кулак противника врезался ему в физиономию.

На мгновение оба юноши столкнулись лицом к лицу и испуганно уставились друг на друга. Алонсо молча проклинал превратности судьбы, что объяснялось не только случайной встречей, но и тем обстоятельством, что из-за столкновения у него из-под плаща выпала папка, которую Себастьян вручил ему перед арестом. У Фернандо же внезапно закружилась голова. К счастью, оба глаза у него так заплыли, что, когда он поднял лицо и взглянул на Алонсо, то попросту не узнал своего заклятого врага под широченными полями шляпы и не заметил ребенка, спрятанного под плащом.

Почувствовав, что притиснутый к его груди Диего зашевелился, Алонсо испугался, что тот проснулся от толчка и вскоре последует плач. У него подкосились ноги. Он был убежден, что если негодяй Фернандо узнает тайну, то не упустит возможности с ним поквитаться и, несмотря на свой плачевный вид, приложит все усилия, чтобы предупредить альгвасилов. Обезумев от ужаса, Алонсо отпрянул, подобрал папку, которая, к счастью, приземлилась в сухое место, и, не раскрывая рта, поспешно зашагал прочь, стараясь не сорваться на бег, чтобы не вызвать подозрений.

Когда он оказался за пределами площади, малыш захныкал. Алонсо зашагал увереннее и не останавливался, пока не достиг окрестностей девятиарочного Сеговийского моста, соединявшего берега Мансанареса: только через него можно было попасть в столицу со стороны Сеговии.

Колокола известили о десятичасовой службе, и, хотя некоторые горожане последовали их призыву и заспешили в церковь, большинство пропустило его мимо ушей, полагая, что встретятся с Богом в полночь, во время рождественской мессы. В тот день не полагалось ни литургии, ни причастия. Все спешили приобрести рождественские подарки, да и обычных будничных дел никто не отменял. Причем многие из них, по всей видимости, вершились именно на Сеговийском мосту, поскольку он до отказа был забит возбужденной толпой.

Десятки торговцев и почтальонов пересекали реку, чтобы попасть в Мадрид или покинуть его. Первые направлялись на рынки в тартанах, груженных продовольствием, с радостными лицами, потому что в канун Рождества снедь сметали с прилавков. Вторые везли с собой котомки с посланиями и за мостом пускались в размашистый галоп, чтобы побыстрее доставить почту и вовремя вернуться к ужину.

Помимо представителей этих двух гильдий, всюду в полнейшем беспорядке роилась самая разношерстная публика, производя невообразимый гвалт. Катились кареты, проносились паланкины, дамы кокетничали напропалую, кавалеры ухлестывали за ними, монахи читали проповеди, нищие клянчили подаяние, разносчики проносили свои грузы, воришки лазали по карманам… В общем, обстановка была до того оживленной, что Алонсо на некоторое время забыл о своем несчастье: в людском водовороте никто не обращал на него внимания.

Преодолев Сеговийский мост, путники оказывались на деревянной эспланаде. По одну сторону от нее простирались фруктовые сады, которые в теплое время года радовали глаз жизнерадостной зеленью, так как обильно поливались мансанаресской водой, сейчас же их покрывал снег. По другую сторону располагался широкий плац Кампо-де-ла-Тела, где мужчины упражнялись в верховой езде, учились обращению с оружием и демонстрировали боевые навыки, нужные для участия в рыцарских турнирах, которые проводились там же. Служил он и загоном для быков во время корриды. Но если в дни корриды на поле толпились стада обычных быков, в прочие вечера там собирались быки иного пошиба: одни из них (не менее рогатые и, возможно, именно по этой причине) являлись на площадь, чтобы сразиться на дуэли, остальные же приходили просто развеяться.

Вдалеке виднелся Дворцовый парк – настоящий лес, раскинувшийся у подножия Алькасара. Филипп Второй некогда приобрел эти земли, чтобы разбить на них цветники, однако этого так и не сделали, и парк превратился в чащу, куда, впрочем, также забредали двуногие быки, желающие восстановить поруганную честь с помощью оружия или поквитаться с соперником в любви. В давние времена эти места больше изобиловали военными, нежели дуэлянтами, поскольку именно отсюда сарацинский предводитель пытался напасть на Алькасар, чтобы вернуть перешедший к христианам Мадрид, и, поскольку его войска размещались как раз здесь, спустя столетия это место назвали Кампо-дель-Моро[43].

Прислонившись к ограде, что тянулась вдоль мостовой, и прижав Диего к груди в той ее части, где билось сердце, Алонсо спрятал папку под нижнюю сорочку, поближе к телу, а сорочку заправил в кальсоны. К счастью, папка лишь немного помялась, оставшись при этом почти сухой. Под одеждой документ должен был уцелеть, хотя впредь следовало подумать о том, как уберечь его от постоянной сырости, ведь в таком убогом пристанище он рано или поздно должен был пострадать.

Итак, папка была надежно спрятана, и теперь, не зная, куда двигаться дальше, Алонсо молча созерцал текшие в обоих направлениях людские потоки, ломая голову над тем, где найти обиталище.

Внезапно он увидел, как к нему приближаются двое альгвасилов. На груди у них красовалась эмблема Священной канцелярии, пристальные взгляды прочесывали толпу, а губы выкрикивали два имени, от которых у него побежали мурашки по спине: Алонсо и Диего Кастро. Он тут же повернулся лицом к Кампо-де-ла-Тела и принялся незаметно укачивать брата, который, не догадываясь об опасности, по-прежнему спал. Затем обреченно закрыл глаза, ожидая, что его вот-вот увидят и схватят. Он не смел шевельнуться. Даже не дышал.

Неподвижный, как изваяние, он простоял больше часа. Крайне изможденный, он без труда подражал неподвижной статуе. Колокола пробили одиннадцать, но Алонсо, казалось, их не слышал. Не в состоянии выйти из гипнотического оцепенения, он машинально наблюдал за поединками на Кампо-де-ла-Тела, которые шли один за другим. Будь его воля, он бы простоял так до вечера, воображая, что скоро вернется домой и насладится рождественским ужином у камина и общением с родителями, стараясь забыть о том, что он торчит посреди моста с голодным братом на руках, что армия ищеек гонится за ними по пятам, что у него нет ни крыши над головой, ни пристанища, чтобы перевести дух. Он с удовольствием отдался бы на волю воображения, но сил не было даже на это.

В четверть двенадцатого Алонсо все-таки вернулся в настоящее и оглянулся через плечо. Убедившись, что поблизости нет ничего подозрительного, а альгвасилы давно исчезли, он продолжил путь. Начался дождь, вскоре к нему добавился град, а в довершение всех бед Диего снова проснулся и заплакал от голода.

Не обращая внимания на тревогу, сжимавшую сердце, Алонсо прошел вдоль эспланады, которая соединяла мост с городом, и оказался на улице Сеговия, проходившей по дну оврага, где в стародавние времена тек ручей Сан-Педро. Забранный впоследствии в тоннель, ручей получил название «Матрисе», но мусульмане привыкли выговаривать его на арабский лад, и оно превратилось в «Майрит» (или, в соответствии с кастильским произношением, «Магерит»). Оба слова означали «мать вод», поскольку от него ответвлялось множество ручейков поменьше. Ручей породил не только свои многочисленные притоки, но и сам Град: от названия «Майрит» произошло слово «Мадрид».

Равнодушный к истории мерзлой земли, по которой ступала его нога, и в большей мере сосредоточенный на своей собственной, Алонсо торопливо шагал куда глаза глядят, напевая под нос галисийскую песенку Маргариты в отчаянной попытке унять рыдания Диего. Вдалеке какие-то люди в мундирах выходили из Монетного двора. Убедившись, что они направляются прямиком к ним, Алонсо испугался, свернул с дороги и поспешил к улице Куэста-де-лос-Сьегос, что вела на вершину холма, где располагались сады Вистильяс: стражи порядка дотуда не добирались, зато там имелось множество укромных уголков, где можно было спрятаться. Но вскоре он отказался от этой затеи. Склон был отвесным и до того скользким, что, едва начав подъем, он счел это предприятие в высшей степени рискованным и остался внизу.

Вернувшись на улицу Сеговия, он некоторое время бесцельно шагал по ней, пока колокола не пробили полдень и пешеходы не остановились, чтобы отдать дань уважения «Ангелюсу». Алонсо последовал их примеру. Он молил Пресвятую Деву об удаче, а точнее, о каком-нибудь укрытии. Град утих, вместо него падал мокрый снег, взметаемый порывами ветра, Алонсо промок и едва не падал от истощения и усталости.

Вскоре колокола смолкли и город вернулся к обычной жизни.

Алонсо провел языком по деснам. Он давно ничего не пил, и во рту пересохло. Вот она, горькая ирония судьбы: единственный участок его тела, нуждавшийся во влаге, оставался сухим.

Убедившись, что представители власти больше не преследуют его, он направился к фонтану Каньос-Вьехос, украшенному гербом Града и примыкавшему к Каса-Пастор, «Пастушьему дому», названному так потому, что, согласно легенде, владелец решил завещать его первому, кто пройдет через Пуэрта-де-ла-Вега на другое утро после его смерти, и удача выпала пастуху.

Алонсо пил до тех пор, пока не заныли зубы. Измученный, он сел на каменную скамью, подставил под струю носовой платок и окропил водой рот плачущего Диего. Струйка воды успокоила малыша, однако голода не утолила, и, сообразив, что основного блюда не предвидится, Диего вновь зарыдал.

Алонсо отчаянно старался держать себя в руках, но душераздирающие вопли Диего были невыносимыми, и юноша окончательно пал духом. Вытерев слезы, заливавшие крохотное личико малыша, он постарался вновь его убаюкать. Он почувствовал такую бесприютность, что плотнее прижал сапоги к мостовой, иначе он мог бы сорваться со скамейки и побежать за спасением к дону Мартину или Теодоре. Мысль о том, чтобы отправиться к ним, завораживала, подобно пению сирены, однако Алонсо упрямо ее отбрасывал. Он очень любил обоих и ни за что не стал бы наводить на них инквизицию. А значит, ему предстояло справляться с бедой самому: не ныть и жаловаться, а путать следы и искать надежное логово.

Когда Диего наконец заснул – чуть ли не через час, – Алонсо встал, прошел по улице Сеговия до конца и очутился на площади Паха. На углу стояла переносная жаровня; пожилая торговка жарила на ней каштаны и расхваливала свой товар, наполнявший воздух восхитительным ароматом.

Желудок Алонсо тоскливо заурчал. Со времени вчерашнего так и не состоявшегося ужина он съел только две луковицы и, подобно Диего, был голоден. Благоразумие советовало умерить расходы на тот случай, если скитания затянутся, но искушение было слишком велико, и он купил дюжину каштанов.

Вскоре он снова оказался на улице Сеговия и вернулся к фонтану Каньос-Вьехос, чтобы расположиться на скамейке и расправиться со скудным обедом, как вдруг возле стены одного из домов увидел слепого, которого почти два месяца назад спас от Фернандо и его шайки. Бедняга исхудал пуще прежнего, его щеки ввалились, в глубокие впадины набились снежинки, подчеркивая лиловый оттенок, который придает человеческой коже суровая зима. Подбородок его дрожал, будто он собирался заплакать, но слезы иссякли, и он бессильно сидел на земле, подобно марионетке, у которой перерезали ниточки. Обряженный в ту же бесформенную мешковину, которую пытался в свое время отнять Фернандо, он простирал руку, похожую на обтянутую кожей кость, безмолвно моля о милосердии, – сил не осталось даже на обычную скороговорку попрошаек.

Несмотря на все злоключения Алонсо, страдания бедняги не могли сравниться с его собственными, и размышления об этом, вкупе с тем обстоятельством, что он узнал этого человека, побудили его замедлить шаг. Вид нищего ужасал, особенно в сравнении с тем, как он выглядел раньше. Алонсо почувствовал жгучую жалость, его лицо вспыхнуло от стыда. Его невзгоды перестали быть средоточием вселенной, превратившись в песчинку на ледяной равнине страданий, жалость к себе пропала, и вместо нее затеплилось милосердие.

Раньше он не задумывался о том, насколько невыносима нищета, и теперь, не в силах сдержаться, вложил в костлявые пальцы восемь из своих двенадцати каштанов. Ответом стал поток благословений, и он ушел, будучи доволен собой, но одновременно браня себя за мягкотелость. Мир снова вращался вокруг его бедственного настоящего, и эгоцентризм, который ненадолго отступил на второй план, снова расправил крылья и завладел всем его существом, порицая невольный порыв. Делиться едой, когда ее имелось вдоволь, было великодушным поступком, но разбазаривать последнее заслуживало куда менее лестной оценки.

Усевшись на парапет фонтана, он почистил свои немногие каштаны, стараясь не обращать внимания на раздиравшие его противоречия. Откусив маленький кусочек, он немного пожевал его и отправил в рот Диего. Однако мальчик, мечтавший о привычном материнском молоке, незамедлительно выплюнул каштановую мякоть.

– Ну же, братишка! – в отчаянии пробормотал Алонсо. – Неужто он настолько мерзок для тебя? Ведь помимо маминого молока, Теодора варила тебе кашку. Отведай же. Каштан совсем неплох на вкус. Всего один кусочек! Разве ты не понимаешь, что тебе все равно надо есть, а твоего любимого молока у нас нет?

Вздохнув, он упрекнул себя в бесчувственности. Конечно, малыш не понимал! Не понимал, что происходит, и вообще ничего! Как ему понять? Бедному младенцу всего семь месяцев.

Через некоторое время колокола пробили два часа пополудни. Дождь прекратился, однако небо по-прежнему закрывали свинцовые тучи, и солнце не показывалось.

Сгорбив плечи и насупившись, Алонсо снова вздохнул. Скоро стемнеет, сидеть неподвижно нельзя, а силы закончились. Холод и усталость настолько ослабили его, что руки и ноги перестали ему подчиняться. Да и куда торопиться? Он подумывал, не снять ли комнату в ночлежке «пополам с чистоплотным соседом», но сразу же отверг эту возможность. Отец запретил показываться кому-либо на глаза, и, если учесть рыскавших по всему городу монахов, этот совет казался в высшей степени разумным. Кроме того, в подобных притонах то и дело совершались кражи, а лишиться последнего Алонсо не мог.

Плач Диего прервал эти мучительные раздумья. Решив, что прогулка успокоит мальчика, он заставил себя подняться и, не переставая укачивать брата, вернулся на Сеговийский мост. Там по-прежнему кишели местные и приезжие, но был канун Рождества, и утреннее столпотворение потихоньку рассеивалось.

Прогулка не утихомирила Диего. Наоборот, теперь он кричал прямо-таки оглушительно. Не зная, что предпринять, Алонсо остановился недалеко от моста, посреди деревянной эспланады, и закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Внезапно малыш перестал рыдать и радостно защебетал. Недоуменно смотревший на него Алонсо был готов поверить в чудо, как вдруг заслышал мелодию, которую сразу опознал. Это была галисийская баллада Маргариты, которую напевал под гитару нежный голос, очень похожий на материнский.

Движимый невольным любопытством, он перегнулся через перила.

Вся пустошь от садов до Мансанареса представляла собой огромную мадридскую прачечную, где десятки северянок барахтались в грязи, иле и нечистотах. Одни кричали на товарок, чтобы те убрали веревки; другие ругали зимние холода; третьи проклинали обморожения; большинство же поносило саму жизнь, а кто-то, вопреки всему, ее воспевал.

Алонсо осмотрел прачек в поисках той, которая своим пением вызвала улыбку у Диего, но жалобное кудахтанье остальных воспрепятствовало его намерению, и он лишь взволнованно пробормотал: «Спасибо, кем бы вы ни были».

Стрелки часов неумолимо двигались вперед, пора было торопиться, но он волей-неволей залюбовался раскинувшейся внизу местностью. Крепкотелые, голосистые, трудолюбивые, живые, неумолчно трещавшие по-галисийски прачки напомнили ему Теодору. Охваченный тоской, он решил подойти ближе, спустившись по одной из двух опор эспланады, располагавшихся у самого Сеговийского моста. Оказавшись внизу, Алонсо запрокинул голову, чтобы как следует рассмотреть впечатляющее сооружение. Восхищаясь его девятью арками, он вдруг заметил, что между Мансанаресом и пятой аркой на правом берегу остается зазор.

Затаив дыхание, поскольку решение насущной проблемы пришло само собой, он убедился в том, что вода и в самом деле не доходит до подножья арки. Там оставалось пустое пространство, заполненное сухим песком.

– Да это лучшее убежище во всем Граде! – обрадованно воскликнул он.

Место было небезопасным, потому что временами вода поднималась и, возможно, захлестывала его, но, так или иначе, людям из Священной канцелярии не пришло бы в голову заглянуть под мост. К тому же другого убежища все равно не предвиделось, и сомнения Алонсо отпали. Он забрался под арку, устроился возле каменной опоры моста, завернулся в плащ и крепко прижал к себе Диего, которого галисийская колыбельная погрузила в сладкую дремоту.

Ни тоска, ни тревога, ни страх, ни холод, ни голод, мучившие Алонсо, не могли сравниться со всепоглощающей усталостью. Все они разом отступили, стоило ему почувствовать себя в безопасности. Наконец-то он мог отдохнуть и расслабиться.

Вскоре шум воды начал его убаюкивать, а знакомый говорок прачек принес ощущение дома.

– Счастливого Рождества, братишка, – прошептал он, целуя малыша. – Как ни крути, а все же приходится признать, что это добрая ночь.

Несмотря на меры предосторожности, принятые комиссаром для соблюдения тайны следствия, слухи об аресте четы Кастро и их предполагаемой причастности к ритуальным убийствам разлетелись по городу, подобно искрам от пылающей соломы.

Священная канцелярия не подтверждала арест, замалчивала обвинения и не распространялась об убийствах, а тем более о найденном в нотариальной конторе Кастро человеческом сердце. Коротко говоря, инквизиция скрывала подробности дела, подобно непорочной девице. Однако все усилия были напрасны: не прошло и луны с поимки подозреваемых, как весь Мадрид уже был в курсе событий.

Инквизиторам удалось сохранить в тайне только находку сердца; прочие же подробности, перетекая из уст в уста, хлынули в водоворот говорилен, и вскоре случилось неизбежное: народное празднословие свело на нет всю тайну следствия.

Поначалу люди отказывались верить, что честный Себастьян и добродетельная Маргарита способны на подобную дикость, но всего несколько дней спустя нездоровый интерес, куда более жизнеспособный, чем здравомыслие, превратил подозрения в уверенность, и то, что поначалу казалось немыслимым, внезапно сделалось несомненным.

Мадридцы всполошились. Неужели их безошибочный нюх притупился? Как они раньше не замечали таких очевидных вещей? Кастро всегда вели себя безупречно, а у того, кто слишком старается произвести выгодное впечатление, не остается времени ему соответствовать.

В то время как говорильни запутывали дело, громоздя самые немыслимые предположения, инквизиция пыталась его распутать. Едва обвиняемых заключили в тюрьму, комиссар сосредоточился на поиске сообщников. С этой целью он допросил ближайших родственников и знакомых Кастро, стараясь не упоминать об убийствах.

Теодора и Биейто первыми дали свидетельские показания. Наутро после Рождества они явились на работу и обнаружили, что дом охраняют чужие люди. Когда они назвали свои имена и объяснили, что связаны с семейством Кастро, их отвели в Аточский монастырь к комиссару. Хотя им так и не разъяснили суть дела, кое-что они уже знали: пересуды донеслись и до их ушей. Но поскольку им не сообщили, арестованы только взрослые или вся семья, они решили не упоминать о детях, чтобы хоть как-то их защитить.

Теодора вошла первой.

– Я много лет служу Кастро и знаю, что они искренние христиане, – решительно заявила она. – Это не люди, а ангелы. Не верю, что они могут кого-то обидеть.

– К чему столько слов? – осведомился комиссар. – Я лишь спросил, считаете ли вы их веру в Бога искренней. И ничего не говорил о причинении вреда ближнему.

– Я слышала, их обвиняют в том, что они-де возглавляют Секту и губят детей для своих ритуальных надобностей. По моему скромному мнению, вы, драгоценные сеньоры, мочитесь мимо вазы и напрасно оговариваете невинных людей. А хуже всего то, что, пока вы грызете им глотки, настоящие убивцы бегают на свободе и потешаются над вашими преосвященствами.

– Попридержите язык, сеньора. Я не спрашивал вашего «скромного мнения» и не желаю его выслушивать. Отвечайте на вопросы.

– Но вы же обвиняете их в ритуальных убийствах, али нет?

– Повторяю: отвечайте на вопросы. Едят ли Кастро свинину?

– Ну… – нерешительно начала Теодора, краснея. – В некотором смысле… не очень.

– Что это значит?

– Это значит, что свинина по вкусу дону Себастьяну, но не донье Маргарите, а если женщина нос воротит, то и мужчина против, вот и получается, что хозяин ею редко лакомится. И хотя он охоч до торресно и по утрам может смести целую сковородку, чаще я стряпала им телятину, курятину или цыпленка.

– Итак: свинину они не употребляют, – подытожил комиссар.

– Не ищите у кота пятую лапу, кабалейро. Я не говорила, что они не едят свинину. Я сказала, что они едят ее редко, но вовсе не потому, что исповедуют Моисееву веру, а просто от этого мяса у доньи Маргариты живот крутит. Мать моя и мой дедушка, которые уже почили в Бозе, тоже ее не любили. Предпочитали корову. Они жили в Галиции, а коров там много. Делает ли это их иудеями? Нет, сеньор! Это их делает галисийцами, которые любят мычание этих тварей, щиплющих травку на их родной земле. То же и донна. Ей не все равно, какие звуки издает ее утроба, и я не считаю грехом избегать того, отчего в кишках смешки.

– Вы ведете себя слишком заносчиво, и это не я найду у кота пятую лапу, а вы покажете свои волчьи уши. Я задаю точные вопросы и требую таких же ответов. Понятно?

– Извините. Я просто хотела сказать, что отношение моих хозяев к свинине такое же, как и в прочих домах.

– Готовят ли Кастро адафину[44] по субботам?

– Я, кабалейро, и адафину сварганю, если надо, и вообще, что прикажут, – возмутилась Теодора. – Да простит меня Деус, если я хвастаюсь, но монаху-скромнику, как известно, не бывать в монастыре настоятелем. Хотите, чтобы я отвечала убористо? Так вот: да, мои хозяева с понедельника по понедельник благодаря моим стараниям едят любые блюда, и даже эту вашу адафину.

Комиссар пристально посмотрел на Теодору, пытаясь понять, притворяется она или адафина не входит в число приготовляемых ею блюд и употребляемых ею слов, что снижало вероятность соучастия. Он чувствовал, что эта простушка говорит искренне, и все же настаивал на своем:

– Нет, сударыня моя, это не любые блюда, это именно адафина. Горшок с жарким из нута и баранины.

Внимательно следя за выражением ее лица, он не упомянул о том, что это типичное шаббатное блюдо иудеев. Его готовили в пятницу в глиняном горшке, чтобы оно медленнее остывало, и, оставив вечером на углях, подавали теплым на следующий день. Таким образом иудеи соблюдали запрет на субботний труд, включавший приготовление пищи и разведение огня.

– Запутали вы меня с этой вашей адафиной! – воскликнула Теодора, чья широкая улыбка развеяла сомнения комиссара в ее невежестве. – Ваше преподобие, должно быть, имеет в виду олью-подриду: нут, мясцо да овощи, лучшее средство от всех хворей.

– Кастро едят его по субботам, да или нет?

– А как же. В субботу я делаю целый горшок, и обычно кладу в него баранину, но подчеркиваю: по настоянию хозяйки, у которой с кишками беда, а не по заповедям этого вашего бородатого Моисея.

– Вы готовите ее в глиняном горшке?

– Иной раз и так, – кивнула Теодора с видом знатока. – Глина делает пищу здоровее. Зато медная кастрюля подчеркивает вкус.

– Когда вы ее готовите? В субботу или накануне?

– Накануне я заливаю нут водой. Точь-в-точь по бабушкиному рецепту. А соль бабушка добавляла в конце, чтобы вкусы свободно смешивались…

– Хватит! – оборвал ее комиссар, досадуя, что не выведал у нее ничего. – Еще одно упоминание о вашей матери, дедушке, бабушке, коровах или прочей чепухе, и я отлучаю вас от церкви. Договорились?

– Договорились, кабалейро, – уступила Теодора.

– Кастро проводят генеральную уборку по пятницам?

– Какую-какую уборку?.. – Теодора почесала голову. – Генеральскую? Я не знаю такого способа. Я делаю, как умею: становлюсь на колени и давай пол тереть. Из чего хоть состоит эта ваша генеральская уборка, сеньор? Ковры выбивать? На моей родине «генеральский» означает «чтоб ни пылинки, ни соринки». Мы, галисийцы, сказали бы «намывать до блеску» или «начищать до последнего пятнышка», но в услужении ни одна северянка так убиваться не станет. Опытный глаз все равно отыщет какой-нибудь огрех, и эти ваши генералы пусть уж потерпят, а то и плитку с пола, не ровен час, соскребешь. Хоть старайся, хоть не старайся, где-то что-то вылезет.

– Я имею в виду тщательный порядок в доме, – вздохнул комиссар.

– Кому какая разница, когда я за это берусь? – выпалила Теодора, явно не ведавшая обычаев правоверных иудеев, которые занимаются этим по пятницам, чтобы избежать работы в субботу. – Не пойму вас никак, сеньор, неужто добрая уборка оскорбляет Церковь?

– Отвечайте, проклятье!

– Дом я убираю ежедневно, кабалейро.

– И все? Такой лаконизм меня настораживает.

– Вас, сеньор, пойми-разбери! – взорвалась служанка, все больше тревожась и недоумевая. – Если я говорю подробно, вы гневаетесь, а если стараюсь покороче, вы начинаете меня подозревать.

– Отвечайте немедленно! – возмутился комиссар. – Наводите ли вы чистоту по пятницам? Кастро просят вас вылизать дом снизу доверху?

– Скорее, сверху донизу, – возразила Теодора, охваченная таким волнением, что проще было отшутиться. – Попробуйте подметать лестницу снизу вверх, сеньор, тогда и поговорим.

– Сеньора, я настоятельно советую вам…

– Не сердитесь, это шутка. Я же говорю: жилье Кастро выглядит как конфетка каждый день, включая пятницу.

– Себастьян Кастро отдыхает по субботам? – спросил комиссар, переходя от уборки к другому, поскольку ничего примечательного он не заметил.

– Нет, сеньор. Ни один из них не прикладывается.

– Вы не знаете, где сейчас Алонсо и Диего Кастро?

– Нет, кабалейро. – Теодора подавила вздох облегчения: значит, мальчики на свободе. – На что вам сдались мальчишки? Неужто инквизиция тратит время, гоняясь за невинными младенцами?

– Если вы и впредь осмелитесь порочить благие намерения Священной канцелярии, то окажетесь за решеткой. Прошу сообщить мне все, что вам известно про обоих сыновей. Пока что мы закончили. А теперь поклянитесь соблюдать тайну следствия. Если нарушите клятву, узнаете не понаслышке, на что тратит время наша институция.

Вслед за Теодорой вошел Биейто, внешне спокойный, но на самом деле весьма встревоженный.

– Запрещают ли Кастро зажигать очаг в субботу? – начал комиссар.

– Нет, сеньор. Даже в теплую погоду.

– Соседи замечали отсутствие дыма над трубой в субботние дни.

– Возможно, стоял туман или они что-то перепутали, но ваш покорный слуга собственными руками топит камин с рассвета и до заката, будь то вторник, четверг или суббота, – ответил Биейто.

– Правда ли, что Маргарита Карвахаль пнула ногой распятие, а потом плюнула на него?

– Кто вам рассказал эту чушь? Хозяйка никогда бы так не поступила.

– Несколько свидетелей присутствовали при этом святотатстве и уверяют, что так все и было. Вы оспариваете эту версию?

– Не колеблясь ни секунды. Она просто споткнулась.

– Обо что споткнулась?

– О висящий на стене крест, который сорвался с гвоздя и упал на пол.

– Значит, все-таки наступила.

– Это была случайность. Ее сын повздорил с моим племянником, и оба набросились друг на друга с кулаками. Хозяйка попыталась их разнять и случайно уронила крест.

– Вы смеете оправдывать оскорбление священного образа? Уж не проводите ли вы похожие церемонии, почему и смотрите на это благосклонно?

– О каких церемониях вы говорите? Я бы никогда так себя не повел.

– Как именно? Как Маргарита Карвахаль? Оскорбляя Бога?

– В жизни не посмел бы оскорбить Деуса! – вскричал Биейто, растерянный и смущенный.

– Итак, вы подтверждаете, что Маргарита Карвахаль действительно это делает?

– Тоже нет! Повторяю, она просто споткнулась.

– Допрос окончен, – раздраженно объявил комиссар; он намеренно сбивал этого Биейто с толку, стараясь запутать, но не считал его соучастником. – Отныне вы связаны тайной следствия. Вас призовут к присяге.

– Прежде чем мы уйдем, я хочу еще раз повторить, что хозяйка не глумилась над крестом, – подчеркнул Биейто, опасаясь навредить Маргарите. – Хозяйка чтит Деуса и…

– Я сказал, что допрос окончен. Зовите вашего племянника.

– Но, комиссар…

– Делайте, что вам говорят!

Вскоре появился Фернандо, полный решимости поквитаться с Алонсо и отомстить Маргарите, которая его выгнала.

– Хозяйка пнула распятие, оскорбила его и плюнула, – с удовольствием затарабанил он. – И вовсе это не случайность. Она часто так поступает, и ее старший сын тоже.

– Мне известно, что ты не ладил с Алонсо Кастро. Если твое обвинение основано на личной неприязни, а не на правде, на тебя обрушится множество бед. Святая инквизиция – не выгребная яма, куда сливают свои обиды.

– Верно, я терпеть его не могу, но это не умаляет правды того, что я видел собственными глазами. Донья Маргарита то и дело богохульствует, а следом за ней и Алонсо. К тому же они не едят свинину, что усиливает подозрения.

– Теодора утверждает, что Себастьян Кастро ест на завтрак торресно.

– Это ложь, комиссар. Он только притворяется, что жует, а сам украдкой их выплевывает. После завтрака блюдо со шкварками стоит нетронутым.

– Вам известно местонахождение Алонсо Кастро и его брата?

– Про это я ничего не знаю, но, если увижу их на улице, сразу же вам сообщу, – ответил Фернандо, не подозревая, что не просто видел их, но прямо-таки столкнулся с ними лицом к лицу.

– Я уж надеюсь. В любом случае вряд ли они разгуливают по Мадриду. Двое детей, выросших в роскоши, не вынесут уличной жизни, тем более что зима стоит лютая. Либо они где-то прячутся, либо их кто-то приютил. Я заметил, с какой нежностью относятся к ним твои дядя с тетей. Возможно, они прячут их у себя.

– Вряд ли. Я живу с ними, и это не укрылось бы от меня.

– Не знаешь ли ты, кто согласился бы на такое?

Фернандо тут же вспомнил дона Мартина и Лоренсо, и вскоре обоих также подвергли допросу. Хотя учитель самоотверженно защищал Кастро, сам он остался вне подозрений, поскольку ни обыск в его доме, ни сверка его почерка с почерком анонима ничего не дали. Лоренсо повезло меньше: связать его с анонимным письмом не удалось, однако найденное в конторе сердце бросало на него тень в неменьшей степени, чем на Себастьяна. Комиссар попытался выведать у него что-либо, но это оказалось непросто, поскольку тайна следствия не позволяла упоминать о ритуальных убийствах и тем более о главном доказательстве.

– Есть ли в конторе предметы, принадлежащие вам?

– Итальянские счеты, подарок покойной жены, – ответил Лоренсо.

– И больше ничего? – настаивал комиссар, сверля его взглядом. – Быть может, то, о чем не знал Себастьян Кастро?

Не ожидая услышать от несчастного писаря признания в том, что он прятал в конторе сердце убитого им ребенка, комиссар стремился его запугать, зорко следя за выражением глаз, словами, жестами, гримасой… И добился своего. Смущенный пристальным вниманием Лоренсо наклонил голову, и на лбу у него выступили капельки пота… которые самым непосредственным образом отразились на его будущем.

– Я ничего… правда… ничего не скрываю… от хозяина, – заикаясь, выдавил он и побагровел.

– Вы приходите в контору первым? – осведомился комиссар, все больше убеждаясь в том, что перед ним соучастник преступления.

– Да, сеньор. Дон Себастьян появляется в девять, а я на рассвете.

– На рассвете? Надо же! Как рано вы встаете, с чего бы это?

– Я лишился сна вместе с супругой. Кроме того, мой дом слишком напоминает мне о потере, и я стараюсь проводить в нем ровно столько времени, сколько необходимо. С первым же криком петуха я отправляюсь на работу.

– Чему же вы посвящаете эти ранние часы?

– Убираюсь, ношу воду, топлю очаг, насыщаю воздух благовониями – самые обычные, повседневные дела.

– Контора невелика, и уборка требует не так много времени. Полагаю, до прихода нотариуса у вас остается немало свободных часов.

– Вовсе нет, комиссар. Иногда я хлопочу до самого его прихода. Я тружусь усердно, а следовательно, не быстро.

– Итак, вы ежедневно проводите в конторе целую вечность, причем совершенно один, – задумчиво произнес комиссар. – А значит, можете придумывать и отменять дела по своему желанию.

– У меня нет никаких желаний, сеньор, – возразил Лоренсо. – Есть обязанности, и я стараюсь добросовестно их выполнять.

– Бог вознаградит вас за это, – ответил комиссар, довольный тем, что поведение этого человека явно указывало на его виновность. – Расскажите об окончании рабочего дня. Кто уходит последним?

– Дон Себастьян. Иногда он работает до самой зари.

– Вам не приходило в голову, что он посвящает эти часы отнюдь не работе?

– А чему тогда?

– Не знаю. Решайте сами.

– Уверяю вас, одной лишь работе. Альгвасилы Дома и Двора часто просят его участвовать в патрулях, после чего он возвращается в контору и пишет отчет.

– К чему такая поспешность?

– Он чрезвычайно тщателен в описании совершенных ими действий и сразу же заносит их на бумагу, чтобы ничего не забыть.

– У вашего хозяина капризная память.

– Все мы страдаем от ее переменчивости. Память что худой друг: хватишься – а его и след простыл. Лучше лишний раз на нее не полагаться. Протоколы патруля передаются в Совет Кастилии, и, поскольку их читают именитые сеньоры, меры предосторожности не выглядят излишними.

– Разумеется, – насмешливо согласился комиссар. – Его усердие заслуживает всяческих похвал, если только он и вправду посвящает ночи составлению отчетов.

– Куда вы клоните? – не выдержал Лоренсо, уставший от его едкого тона. – Вы что, мне не верите? Обратитесь к альгвасилам. Они подтвердят мои слова.

– Не следует давать мне указания, кабальеро. Я обращусь к тому, к кому сочту нужным, если сочту нужным. Беседа окончена.

– Могу ли я получить доступ в контору? Работа накапливается, и я хотел бы поскорее вернуться к своим обязанностям.

– Контора опечатана.

– Как? – возмутился Лоренсо, не в силах подавить разочарование. – К чему такие строгие меры? Ходят слухи, что инквизиция обвиняет супругов Кастро в ритуальных убийствах. Неужто так и есть? Если да, она совершает роковую ошибку. Не слушайте, что болтают в говорильнях, комиссар. Их завсегдатаи развлекаются тем, что возводят напраслину на людей, не заботясь о том, какой ущерб могут им нанести.

– Умерьте высокомерие, дорогой сеньор. Инквизицию не интересуют ни лжецы в говорильнях, ни бесстыжие сплетники, ни распространители легковесных суждений. Вы спросили меня, можете ли вы получить доступ в контору, и я вам ответил. На этом наш разговор завершен.

– Но что будет со мной? – в отчаянии воскликнул Лоренсо. – Мне нужно зарабатывать на жизнь.

– Молитесь Богу, чтобы он указал вам правильный путь. А теперь ступайте.

Ни один из последующих допросов не выявил возможных соучастников, и тем не менее большинство опрошенных постарались сделать будущее Себастьяна и Маргариты как можно более безрадостным. Только Теодора, Биейто, дон Мартин, Лоренсо и еще несколько человек уверяли, что супруги невиновны. Остальные считали их главарями Секты и исполнителями ритуальных убийств, подбрасывая дрова в огонь.

Водонос и три из четырех дам, присутствовавших при инциденте с распятием, хором твердили, что это был вовсе не несчастный случай, а «намеренное оскорбление Бога». Четвертой дамы не было в городе, и она не смогла дать показания, что не улучшило отчаянного положения супругов.

Дамиан Паласьос, помешанный на безопасности своей семьи, не только донес на Себастьяна, но и заявил позже, что по четвергам тот якобы покупал у него свечи длиннее обычных. Эта было важное замечание: поскольку соблюдаемый иудеями запрет на возжигание огня в субботу распространялся и на источники света, евреи приобретали длинные свечи, способные гореть с пятницы до воскресенья.

Опасаясь, что их сочтут соучастниками, все соседи внезапно сделались ревностными католиками и наперебой спешили оговорить Себастьяна и Маргариту. Они утверждали, что в пятницу вечером в их окнах часто горели подозрительные огоньки, а по субботам в доме царила необычная тишина, свинину же они покупали редко.

Продажная гильдия нотариусов отомстила Себастьяну за честность, заявив, что по субботам его контора была закрыта, а Хуан Торрес, старший придворный альгвасил, наконец-то свел с ним счеты, подтвердив эту ложь. Предвкушая трагедию, которая грозила Себастьяну, он потирал руки.

Несмотря на клятву хранить молчание, свидетели не устояли перед искушением развязать язык, и через несколько дней весь Мадрид знал не меньше инквизиции. От неутомимых языков ускользали лишь два обстоятельства: найденное в конторе сердце и обвинение в причастности Кастро к этому чудовищному злодеянию. О первом никто не догадывался, о втором же ходили смутные слухи, однако наверняка никто не знал. Инквизиция молчала, ничего не утверждая и не отрицая, а Дамиан Паласьос, единственный, кто по очевидным причинам знал о доносе, страшился нарушить клятву, и эта боязнь была сильнее страсти посплетничать.

За исключением Лоренсо, допросы не выявили причастных к преступлению, к тому же дон Гаспар пришел в ярость, узнав, что недавние события вовсю полощутся в говорильнях, поэтому комиссар отказался искать проблески истины в неуемном словоблудии сплетников и взялся за следствие сам. Рассчитывая найти сообщников в окружении убитых, а не убийц и не располагая никакими сведениями о Матео, он сосредоточился на Канделе. Отправившись на рынок Пласа-Майор, он потихоньку навел справки о владельце лавки, где работали Боусы, тамошних торговцах, слугах, приобретавших у них товар, и даже о знатных господах, на которых работали последние. Ничего существенного не обнаружилось, и он занялся праздником у Валькарселей, после которого исчезла Кандела: украдкой составил список слуг и гостей и проверил их алиби. Однако это также ничего не дало, поскольку ни одно из имен не вызывало подозрений. Неудачной оказалась и попытка вычислить автора анонимного письма. Слуги писать не умели, а аккуратный каллиграфический почерк каждого из гостей слабо напоминал закорючки, нацарапанные на бумаге.

Затем он начал собирать сведения о хозяевах торжества и выяснил, что те весь вечер занимались гостями, после завершения торжества собрались в библиотеке, затем легли спать, а ночью послали за лекарем, поскольку виновник помянутого торжества занемог. Об отлучке Энрике во время праздника никто не упомянул. И комиссар успокоился: эта знатная семья подозрений не вызывала.

Когда донья Франсиска убедилась, что их никто не подозревает, она решила выяснить, нашла ли инквизиция сердце. Узнать удалось лишь то, что контору дона Себастьяна обыскали, а ее хозяин арестован, – значит сердце оказалось у доминиканцев. Лично позаботившись о том, чтобы и оригинал, и копия завещания сгорели дотла, а заодно удостоверившись в том, что нотариуса ожидает та же участь, злодейка сочла, что настало время прикончить дона Пелайо.

Состояние ее благоверного оставалось крайне тяжелым, но, поскольку цианид давать ему перестали, болезнь не развивалась, и он все еще был жив. Этому «все еще» оставались считаные дни, поскольку несчастный дон Пелайо попросту не был никому нужен. Накануне Дня королей-волхвов[46] донья Франсиска подсыпала во флакон с лекарством смертельную дозу яда и шестого января проснулась вдовой.

Согласно народной молве, дон Пелайо умер от острой лихорадки. По мнению же доньи Франсиски, он пал жертвой гордыни, которая побудила его искупить одно гнусное предательство, совершив другое, еще хуже первого. Энрике же считал, что отец стал жертвой своих жертв.

Мадридские колокола все еще звонили в его честь и в память о нем, а мать и сын уже спешили вскрыть завещание, составленное Фройланом Хиральдо.

– Я хочу похоронить моего горячо любимого отца так, как он того желал, а значит, его последняя воля немедленно должна быть объявлена, – заявил Энрике нотариусу, изображая безутешное горе. – Умоляю, ускорьте ход событий и позвольте мне выполнить свой долг. Почтив память отца должным образом, я буду достоин его, дон Фройлан. Внезапная утрата стала для меня таким ударом, что либо я воспользуюсь этим маленьким утешением, либо горе сразит меня.

Не догадываясь об истинном положении дел, нотариус сжалился над юношей и ускорил ход событий. Судья подтвердил подлинность завещания и разрешил вскрыть конверт, после чего наследник и вдова тотчас же зачитали его, пункт за пунктом.

Покойного обрядили во францисканское облачение и похоронили в монастыре Святой Троицы, в часовне, принадлежащей Валькарселям, затем отслужили девятины, заупокойные и прочие мессы, раздали милостыню опекаемым монастырям, пожертвовали значительную сумму инквизиции, выдали слугам невыплаченное жалованье и вручили им роскошные наряды. Помимо прочего, освободили раба Хоселильо и его мать, на что донья Франсиска согласилась не из милосердия и тем более не в память о почившем супруге, но потому, что оба освобожденных раба должны были немедленно отправиться в Португалию, а значит, ублюдок Мигель оставался без союзников и целиком в ее власти.

Вскоре после погребения дона Пелайо состоялась передача имущества, и Энрике стал владельцем всего наследия Валькарселей, пребывая под опекой матери до своего совершеннолетия. Мигель же не получил ни единого мараведи и, в довершение всех бед, был отдан на попечение ненавидевшей его тетки.

Когда главнейшие препятствия были устранены, донья Франсиска занялась троими свидетелями, способными раскрыть заговор против дона Пелайо: Мануэлем Энсинасом, Мунио Куэвасом и Лоренсо Сантъестебаном. Для начала она вызвала к себе первых двоих.

– Мой горячо оплакиваемый супруг рассказал мне, что вы участвовали в подписании завещания, составленного после нынешнего, – пояснила она с плаксивым видом. – Собираясь заняться этим документом, я узнала, что его составил нотариус, которого, по слухам, инквизиция обвиняет в ритуальных убийствах. Поскольку я ни в коем случае не допущу, чтобы говорильни связывали благородное имя Валькарселей с этим чудовищем, я вынуждена признать незаконным завещание, рожденное под его богомерзким пером, и обратиться к предыдущему. – Выдержав театральную паузу, она протянула им кошель, содержимого коего хватило бы на более чем благополучную вечность. Затем возобновила свою речь. – Редкостное человеколюбие побуждало моего мужа доверять ближнему сверх меры, определяемой благоразумием, что создало благоприятные условия для распространения сплетен, с которыми я вынуждена бороться. Прошу вас войти в мое положение и помочь мне сохранить доброе имя нашей семьи, забыв об этом завещании и вашей подписи.

Оба слуги были верны дону Пелайо, однако деньги в мгновение ока умерили их верность. Оба не колебались. Они забрали монеты, пообещали обо всем забыть и через несколько лун отправились на поиски лучшей жизни.

Наконец, Донья Франсиска перешла к помощнику Себастьяна. Наведя о нем справки и убедившись в его преданности хозяину, она поняла, что избавиться от Лоренсо Сантъестебана при помощи обмана и тем более денег не удастся. Следовательно, единственным способом заставить его молчать было физическое устранение.

Она перебирала в мыслях несчастные случаи со смертельным исходом и ночные нападения, и тут сама судьба пришла ей на помощь.

Собрав улики и завершив допросы, комиссар упорядочил полученные сведения и составил подробное досье, которое в сочетании с чудовищной находкой ставило Кастро в крайне бедственное положение. Дон Гаспар с комиссаром знали, что, если виновность супругов будет доказана, надлежащим завершением их трудов станет щадящее наказание. Однако для этого были необходимы признание и недвусмысленные признаки раскаяния.

Регламент инквизиции требовал призвать к ответу предателя католической веры, но также вынуждал судей проявлять милосердие, особенно когда преступление влекло за собой смертную казнь: в этом случае обвиняемого перед сожжением душили гарротой, иначе его ждали невыносимые муки. Проблема заключалась в том, что регламент разрешал проявлять милосердие лишь при условии, что обвиняемый признался в совершенном деянии и чистосердечно раскаялся, однако и тут имелись препоны: по закону признание считалось действительным, только если за ним следовало изобличение сообщников. Обе крайности приходилось примирять друг с другом: признание без указания сообщников не имело силы, и, следовательно, милосердие к преступнику не проявлялось.

Но, поскольку добиться признания, а тем более выбить из обвиняемого указание на третьих лиц получалось не всегда, особенно если дело касалось близких, трибунал во имя милосердия имел право задействовать все имевшиеся в его распоряжении меры, включая духовные и телесные муки. Под духовными муками подразумевался отказ в утешении, даруемом религией. Заключенным не дозволялось общаться со священником, слушать чтения из Евангелия и принимать святые дары, что было крайне болезненным наказанием, которое нередко ломало волю и развязывало язык. Телесные муки, по определению, заключались в терзании плоти. Хотя к ним прибегали редко, только в самых серьезных случаях, обычно они приносили плоды. Испытав на себе прелести дыбы или пытки водой, несчастный, виновный или нет, готов был признаться в чем угодно и, дабы прекратить истязания, выкрикивал имена родителей, детей, братьев, а также любого, кого прикажут.

Лишь немногие обладатели несгибаемого мужества выдерживали испытание, упорно твердя о своей невиновности. Как ни удивительно, этот подвиг приводил к немедленному оправданию: по мнению инквизиторов, только тот, кому придавала силу истина, а значит, и сам Господь, мог выносить пытки в течение часа с четвертью.

Однажды утром дон Гаспар встретился с комиссаром в кабинете Аточского монастыря, чтобы обсудить ход судебного разбирательства.

– Пора готовить приговор, – объявил комиссар. – Надеюсь, Кастро упростят нам задачу и согласятся сотрудничать. Им не избежать костра, но, признавшись во всем, они избавят себя от лишних страданий.

– В частности, от пыток, – подхватил дон Каспар. – А заодно поберегут наши силы. Истязать ближнего нестерпимо, ненавижу пытки. Народ считает нас поклонниками этой меры и не представляет, на что мы готовы пойти, лишь бы ее избежать.

– Жаль, что наши усилий никто не ценит. Обвиняемые упорно отклоняют любезные приглашения к сотрудничеству и предпочитают идти путем боли.

– Не только любезные, но и участливые, ведь мы заранее предупреждаем о том, как сильно они будут страдать, – вздохнул дон Гаспар, просматривая отчет комиссара. – Из этого следует, что вы подозреваете Лоренсо Сантъестебана.

– Да. Он с таким усердием поддерживал порядок в конторе, что не мог не знать о сердце.

– Он не только знал о сердце, но сам же небось его и прятал.

– Разумеется, он в этом замешан, – кивнул комиссар. – Когда я спросил его, хранит ли он в конторе какие-либо личные вещи, он покраснел и залепетал что-то невнятное.

– Нельзя исключить того, что он замешан, а нотариус – нет. Возможно, он участвовал в еретической литургии, ему поручили хранить сердце у себя, и он решил спрятать его в конторе, рассчитывая, что Себастьян ничего не узнает. Вот почему он являлся туда на рассвете. Притворялся, что хлопочет по хозяйству, а на самом деле присматривал за тайником.

– Сомневаюсь, дон Гаспар. Допрос свидетелей показал, что Кастро иудействуют. Кроме того, никто не рискнул бы поместить свидетельство сатанинского церемониала под чужим кровом без согласия владельца. По моему разумению, Сантъестебан помогал Кастро совершать убийства. Предлагаю обвинить его в соучастии и подвергнуть более тщательному допросу.

– Так и быть, – согласился инквизитор. – Я попрошу прокурора составить обвинение, а затем выпишу ордер на арест. Заточите его в Дворцовую тюрьму. Я не желаю, чтобы он общался с Себастьяном Кастро.

– Я попрошу надзирателя запереть его в самую мрачную камеру и запретить любые посещения. Возможно, пугающая обстановка в сочетании с изоляцией заставит его признаться. Тем самым мы избавим его от мучений, которых вы так не любите. А заодно поможем супругам Кастро: узнав, что их сообщник признал обвинение, они последуют его примеру.

– Да хранит нас Господь за терпение. Скажите: есть ли новости о детях?

– Мы продолжаем искать их по всему городу, потому что первенец, Алонсо Кастро, судя по всему, также впал в ересь. Но дети исчезли. Мы так и не нашли их, ни живыми, ни мертвыми.

– Возраст старшего мальчика?

– Тринадцать лет.

– Закон освобождает от уголовной ответственности лиц, не достигших четырнадцати, комиссар.

– Если он отступил от веры, мы имеем право и даже обязаны строго наказать его, независимо от возраста.

– Молю Провидение отвести от него это бедствие, – заметил дон Гаспар, не отрываясь от отчета. – Тем не менее продолжайте поиски. В отчете говорится, что младший сын – еще младенец. Если Алонсо Кастро действительно стал еретиком, он может исказить веру своего брата, и если мы не вмешаемся, то поспособствуем распространению семени Вельзевула.

– Полностью с вами согласен.

– Расскажите о дамах, присутствовавших при надругательстве над святым крестом.

– Их было четыре, заявление сделали три. Четвертая только что овдовела и соблюдает траур, укрывшись в монастыре Санта-Мария-де-лос-Анхелес. Учитывая это скорбное событие, я решил ее не тревожить, если не возникнет непредвиденных обстоятельств.

– Непредвиденное обстоятельство налицо, так что допросите и ее тоже. Показаний трех неправомочных свидетелей, коими являются женщины, недостаточно. Таких свидетелей должно быть более трех.

– У нас есть водонос и слуга Биейто, два правомочных свидетеля, чьи показания полностью укладываются в общую картину.

– Так было бы, если бы их показания не расходились, мы же имеем обратное. По словам водоноса, Маргарита Карвахаль надругалась над распятием, а по мнению слуги, просто споткнулась. Дамы высказываются в том же духе, что и водонос, но их показания будут иметь законную силу, если их подтвердит четвертая сеньора. Таким образом, у нас окажется два полноценных свидетеля: с одной стороны, водовоз, а с другой – четыре дамы.

– Фернандо, племянник служанки, подтверждает показания водоноса. Он несовершеннолетний и, следовательно, недееспособен. Однако если добавить его к трем дамам, получится полноценное свидетельство.

– Отношение этого юноши к Маргарите Карвахаль после того, как она его уволила, ставит под сомнение искренность его слов, – возразил дон Гаспар. – Итак, повинуйтесь и допросите вдову. Процедура требует, чтобы показания обоих свидетелей совпадали, – у нас будут четыре женщины и водонос. И точка. Меня удивляет, что вы всегда строго придерживаетесь норм, а сейчас настаиваете на том, чтобы их обойти.

– Вы правы, и я восхищен вашей непреклонностью. Процедура превыше всего, и в наших интересах ее придерживаться. Мы только что в этом убедились: благодаря нашей безупречной работе Супрема не прислушалась к протестам толедцев и разрешила расследовать это дело в Мадриде.

– Отдайте должное моему дару убеждения. Благодаря ему мне удалось склонить весы в нашу пользу.

– Само собой разумеется, ваше святейшество, – отозвался комиссар. – Ваша милость добилась впечатляющего успеха.

– Не подумайте, что добиться его было просто, – похвастался дон Гаспар. – Это была тонкая игра, переубедить толедцев почти невозможно. Они изменили мнение, когда я объяснил, что убийства взбаламутили Град и, если убийцы понесут наказание где-то в другом месте, может вспыхнуть бунт.

– Примите мое восхищение. Это несокрушимый довод.

– К счастью, все обошлось, и право вести дело предоставили нам. Однако благодарить за это следует Бога, а не его скромных служителей. Итак, займемся доверенными нам трудами. Ступайте и задержите Сантъестебана. Прошу все делать втайне, как положено члену Священной канцелярии. Я не желаю новых пересудов и уже сказал вам, что́ думаю о вашем недолжном обращении со свидетелями.

– Очень непросто сохранять секретность, когда вокруг сплошные верхогляды, проныры, баламуты, кляузники и зеваки, только и знающие, что подливать масло в огонь, – стал оправдываться комиссар.

– Меня это не волнует. Работайте со всем возможным усердием и избавьте меня от позорной комедии, когда дела веры становятся добычей болтунов.

– Буду бороться со сплетнями, не жалея сил, ваше преподобие.

– Ради защиты тайны следствия вы должны разбиться в лепешку, а не жаловаться на трудности! – усмехнулся дон Гаспар. – Если это повторится, я заведу на вас дело. Ждите дальнейших распоряжений.

– Приму все меры предосторожности, – пробормотал комиссар, мысленно проклиная Мадрид и его говорильни.

– Не сомневаюсь. Арестовав Сантъестебана, займитесь увещеваниями для Кастро.

– Мы проведем их в Дворцовой тюрьме?

– Ни в коем разе. В этом заведении всегда полно заключенных, а площадь Санта-Крус, где оно расположено, – тот еще курятник. Если отправить их туда, вновь поползут слухи. Допрос пройдет здесь, в уединении монастыря. Предупреждаю вас, комиссар: перемещение заключенных требует величайшего внимания. Все должно быть сделано с безупречной тщательностью.

– Будьте покойны. Я соблюду все меры предосторожности.

– Я буду покоен, если этим обеспокоится ваша милость, – сердито проговорил дон Гаспар. – Подготовьте приказ о задержании Сантъестебана сегодня же вечером. Храни вас Бог.

Удача не способствовала комиссару, поскольку Лоренсо проживал на улице Франкос. Столетия спустя она превратится в тихую улицу Сервантеса, но в то время там можно было обрести все что угодно, кроме покоя. В этой части города было слишком много очагов шума и гвалта, и суета не стихала даже ночью, ставя под угрозу благословенную тайну следствия.

В дневное время мирную жизнь квартала, где стоял дом Лоренсо, нарушали два источника беспокойства: говорильня Лицедеев и монастырь босоногих тринитариев Нуэстра-Сеньора-де-Инкарнасьон.

Расположенная на соседней улице Леон говорильня Лицедеев представляла собой место встречи представителей театральной гильдии: комедиантов, драматургов, известных и безвестных, режиссеров, бутафоров, музыкантов, танцоров и певцов. Вся эта пестрая братия, тем или иным боком относившаяся к театральному миру, являлась туда, чтобы найти работу, похвалиться достижениями, выдавая желаемое за действительное, раскритиковать коллегу, очаровать драматурга, обаять постановщика, нанять бутафора, потусоваться и покрасоваться.

Толпа любопытных, слонявшихся поблизости в надежде подобраться поближе к знаменитостям, усиливала ажиотаж. Хотя женщины льнули к актерам, а мужчины к актрисам, и те и другие зорко посматривали на себе подобных, подмечая наряды неподражаемых Адонисов или новомодных Венер. Расположенная чуть поодаль церковь тринитариев также пользовалась большой популярностью, поскольку на одиннадцатичасовую мессу туда являлись самые красивые и известные комедиантки, и возле церковных дверей скапливалось столько поклонников, что вся улица оказывалась перекрыта.

Итак, днем здесь бурлила толчея, которая, однако, не ослабевала и при свете луны. Дело в том, что прямо напротив дома Лоренсо располагался самый известный во всем Граде публичный дом, носивший бесхитростное и, надо заметить, довольно типичное для Мадрида название, а именно – «Дом терпимости на улице Франкос».

Постоянный поток клиентов баламутил всю округу. Десятки кабальеро входили в заведение и покидали его; мечи пронзали то воздух, то плоть; кареты, экипажи, паланкины загораживали проезд; кони ржали; лакеи, часовые, оруженосцы, пажи и придворные по-дружески хлопали друг друга по плечу или по-вражески – куда придется; коробейники громко расхваливали свой товар, а закусочные манили посетителей ароматами.

Как будто всего вышеперечисленного было недостаточно, на той же улице жил дон Феликс Лопе де Вега, чьи знаменитые вечера с участием блестящих умов, поэтические турниры и литературные собрания притягивали знатных мадридцев, которые смешивались с не менее примечательными посетителями соседнего борделя.

Памятуя о суете, вечно царившей в этом квартале, пристыженный доном Гаспаром комиссар не осмеливался арестовать обвиняемого до, во время или после одиннадцатичасовой мессы и, разумеется, в те часы, когда публика наполняла говорильню.

С наступлением сумерек дела обстояли не лучше, но комиссар полагал, что Лопе не будет устраивать свои вечера в такую стужу, да и в соседнем гнезде разврата будет потише. Тем не менее он решил не рисковать и для верности посетить квартал в самых глухой час: ранним утром.

Однако он просчитался. Когда на рассвете, в разгар сильнейшей вьюги, кортеж инквизиции въехал на нужную улицу, в поместье Лопе шел дым коромыслом, лупанарий был забит до отказа, а к тому же принцу Астурийскому в ту ночь захотелось порезвиться среди нимф, и он заявился в бордель в сопровождении столь пышной свиты, будто отправлялся на войну.

Завидев столпотворение, комиссар решил отказаться от своей затеи, но при мысли, что подозреваемый почует неладное и сбежит, повел себя решительнее. Разговоры, восклицания, смех, крики и брань – все стихло в один миг, стоило вдали замаячить эмблемам святой инквизиции. Все до единого знали, что аресты обычно происходят в ведьмин час, и опасались зловещего визита.

Когда альгвасил постучал в дверь напротив, внезапно наставшую тишину нарушили вздохи облегчения.

– Вы Лоренсо Сантъестебан? – спросил чиновник, когда дверь открылась и на пороге появился измученный и раздраженный человек, чей и без того поверхностный сон неожиданно был прерван.

– К вашим услугам. Чем могу быть полезен?

– Дон Гаспар Баррионуэво де Перальта, придворный инквизитор, приказал вас арестовать.

– За что? – воскликнул Лоренсо, мгновенно пробудившись. – В чем меня обвиняют?

– Вам все разъяснят в свое время, – вмешался комиссар. – Альгвасил, наденьте на него кандалы.

– Отпустите меня! – вскричал Лоренсо. – Я ничего не сделал.

Не обращая внимания на протесты, на него надели цепи и усадили в грубо сколоченный паланкин.

Наблюдая за тем, как люди расходятся по домам, наперебой сообщая друг другу новости, которые с первыми же утренними колоколами прилетят в говорильню, комиссар тяжело вздохнул, не сомневаясь, что дон Гаспар устроит ему очередную выволочку. Он старался бодриться, ведь обвиняемый все-таки не удрал, так что неприятности можно перетерпеть, но эти раздумья ни к чему не привели, не улучшили его настроения и не повысили самоуважения. Первое было безнадежно испорчено неоправданными взбучками, а второе застыло в ледяной пустыне разочарования.

По прибытии в Дворцовую тюрьму Лоренсо заперли в глухом, грязном, темном и холодном подземелье. Цепенея от страха и дрожа от холода, бедняга попытался обхватить себя руками, но запястья были скованы за спиной, и согреться не удавалось.

Вскоре на него напал приступ кашля, да такой сильный, что он начал задыхаться, но это, как ни странно, нисколько его не опечалило. Наоборот: он почувствовал величайшее облегчение. Он знал, что его слабые легкие не выдержат подобных испытаний, а значит, близка долгожданная встреча.

Он счастливо улыбнулся, увидев вдали жену, по которой люто тосковал, и понял, что скоро они наконец-то будут вместе.

Вступив в права наследования и сделавшись хозяином всего семейного имущества, Энрике объявил донье Франсиске, что намерен изгнать Мигеля из особняка Валькарселей.

– Это невозможно, сынок, – возразила мать. – Помимо того, что весь Мадрид считает его родным племянником твоего отца, я – его законный опекун и обязана о нем заботиться. Если мы его выгоним, поднимется скандал, люди захотят узнать, чем вызвана такая жестокость, и это может привести к опасным последствиям. Не стоит чрезмерно усердствовать, необдуманное решение обрушит на нас целый шквал сплетен.

– Ну и пусть. Я его терпеть не могу, и меня бесит, что он пользуется чужими привилегиями.

– А уж как бы мне этого хотелось! Помимо прочего, невыносимо опекать ублюдка, рожденного от измены мужа.

– Тогда почему вы упорно отказываетесь от него избавиться?! – воскликнул Энрике. – Неужто вам мало унижения, которому отец подвергал вас при жизни, и вы готовы глотать уксус даже после его смерти? У вас нет чувства собственного достоинства?

– Конечно есть, – суровым тоном возразила донья Франсиска. – Но мне присуще также и здравомыслие – добродетель, которой ты, вижу я, лишен. Мы должны вести себя смирно, иначе совершим ошибку, способную все испортить, и отправимся на костер. Прошу тебя, не теряй бдительности. Мясное – в мясоед, а постному свой черед.

– Стоит ли всюду вставлять эти нелепые поговорки?

– Если будешь вести себя так же дерзко, мои замечания сменятся оплеухами, глупец. Я не позволю твоим ребяческим выходкам разрушить наши планы. Сделай одолжение, забудь этот вздор и охолоди голову. А когда поутихнешь, я сочту возможным поведать тебе о том, что я готовлю для Мигеля.

– Хорошо, – покорно согласился Энрике, хотя смирение давалось ему с трудом, поскольку ход событий выводил его из себя. – Итак, слушаю вас. Как вы собираетесь проучить паршивца, пожелавшего присвоить чужое наследство?

– Я хочу исключить его из нашего круга, – пояснила донья Франсиска.

– Похвальная мысль, да только несбыточная, матушка. По нескольким причинам. Начать с дона Кристобаля Эченике. Он принадлежит к ближайшему окружению Валькарселей и, как гувернер Мигеля, будет мозолить нам глаза до скончания веков.

– Эченике не вернется. Алькасар отправил его в Неаполь, да так поспешно, что у него даже не нашлось времени попрощаться. Благодаря этой счастливой случайности Мигель потерял учителя.

– Разрази меня гром, что же тут счастливого? Придется подыскивать ему нового наставника, а заодно и дальше оплачивать его образование.

– У него не будет другого наставника.

– Вот как вы намереваетесь избегать пересудов? Человек нашего круга, лишенный частного учителя, привлечет слишком много внимания, матушка.

– На это мы скажем, что замкнутость Мигеля, которая еще больше обострилась из-за потрясения, вызванного кончиной дяди, вынудила его обратиться ко мне с просьбой прервать занятия и я, стремясь облегчить его участь, пошла навстречу.

– И что дальше? Пусть катается как сыр в масле за мой счет? Меня это бесит еще больше, чем оплата уроков.

– Я бы с огромным удовольствием отправила его на черные работы, ибо он – не кто иной, как подлый паразит, однако мое происхождение не позволяет так поступить, – ответила донья Франсиска. – Валькарсель, гнущий спину, испортит нашу репутацию. А значит, пусть продолжает учиться, но в общественной школе, где дают лишь начатки знаний. Ему исполнилось тринадцать, а эти заведения принимают учеников до четырнадцати. Оплатим ему текущий год, а также следующий. Через две зимы, когда все уляжется, мы подумаем, как от него избавиться, не поднимая шума.

– Общественная школа? – воскликнул ошеломленный Энрике. – Вы в своем уме? Знатным людям пристало лишь приглашать частных учителей, матушка. Не может же Валькарсель посещать заведение, куда стекается презренная чернь. Кроме того, подобная выходка ничего не оставляет от ваших доводов. Не кажется ли вам странным, что Мигель остался без учителя, так как беднягу пугают чужаки, и при этом по вашему настоянию отправляется в школу, где таких чужаков – как сельдей в бочке?

– Пусть ублюдок помучается. – На лице доньи Франсиски зазмеилась улыбка, которой испугался бы сам дьявол. – Учитывая его отвращение к людным местам и всяческой суете, он будет несказанно страдать.

– Не сомневаюсь, но получается как-то непоследовательно.

– Людям мы поведаем лишь о том, что я избавила его от наставника из жалости, о поступлении же вонючего ублюдка в коллегию попросту никто не узнает. Объясним, что Мигель возобновит занятия, как только оправится от жестокого удара, но сейчас ему необходимо выплакаться в одиночестве, а потому во имя любви и сострадания я вынуждена пойти на уступку и позволить ему отдохнуть. Пусть ходит в школу тайно. Это будет моя личная месть за оскорбление, нанесенное твоим отцом, и, поверь, мне она доставит огромное удовольствие.

– Рано или поздно кто-нибудь узнает, – предположил Энрике. – Разразится скандал, которого вы пытаетесь избежать, отказываясь прогнать его.

– Школа, которую я выбрала, находится в нескольких лигах от дома, Мигеля там никто не знает, а значит, никому не придет в голову, что он связан с нами.

– Родство станет очевидным, как только мы назовем его фамилию.

– Подумай хорошенько, стоит ли это делать, – заметила донья Франсиска, и ее лицо исказила свирепая гримаса. – Я позабочусь о том, чтобы научить его правильным ответам.

– А если, несмотря на ваши усилия, тайна выплывет наружу? Или хуже того, кто-нибудь из нашего окружения застукает его в окрестностях школы и начнет распускать сплетни?

– Скажу, мол, моя чрезмерная забота о том, чтобы оградить Мигеля от внешнего мира, сделала его капризный характер совсем невыносимым, – театрально пропела донья Франсиска. – Когда я заметила, что он почти не покидает своей спальни и даже самый строгий наставник не в силах на него повлиять, я решила отправить его в обычную школу, милосердно желая помочь ему преодолеть это болезненное малодушие. Конечно, такая крутая мера ставит под угрозу престиж Валькарселей, но моя привязанность к мальчику перевесила все остальное.

– Ну и актриса! – зачарованно присвистнул Энрике. – Еще немного, и я бы сам поверил, что вы готовы пожертвовать собой ради паршивца.

– Закон требователен к опекуну беспомощного сироты, а потому я буду вынуждена приукрашивать. На деле же я всего лишь изолирую его от нашего блестящего окружения и помещу в новое общество, которое больше соответствует его происхождению.

– Это навлечет на вас беду, матушка. Людей удивит, что он нигде не появляется.

– Наоборот. Все знают, что он от природы замкнут и не склонен к общению. Если добавить сюда горе от потери дяди, нежелание бывать на людях будет выглядеть вполне естественно.

– А как же слуги? Стоит им что-нибудь узнать, как поползут сплетни.

– Мигель общался только с рабом Хоселильо, а тот, получив свободу, вместе с матерью уехал в Португалию. Прочие слуги его сторонятся, и я их за это не виню. Чего стоят только его мертвенно-бледная физиономия и отвратительная привычка сверлить собеседника глазами! Не ребенок, а привидение.

– Вы меня убедили, – кивнул Энрике. – Будь по-вашему. Я пока не стану его трогать. Тем не менее прошу вас избавить меня от тяжкой необходимости сталкиваться с ним в коридорах. Меня корежит от одной мысли о том, что мы оба вынуждены дышать одним воздухом с этим ублюдком.

– Успокойся, дорогой. Ты так редко будешь замечать его присутствие в этом доме, что в конце концов о нем забудешь. И не ты один. А когда все наладится, мы придумаем, как избавиться от него окончательно. Теперь я должна тебя оставить. Пора сообщить ублюдку последние новости.

Смерть дона Пелайо сломила Мигеля. Полностью осиротевший, лишенный близких, он с ужасом думал о том, что оказался целиком во власти доньи Франсиски. Отъезд Хоселильо лишил его последней радости, а заодно и желания появляться на людях. Он почти не выходил из своих покоев; к тому же посещать занятия больше не требовалось, поскольку Кристобаль Эченике много дней подряд не появлялся.

Юноша противился горю, цепляясь за то, что у него осталось: рисование. Оно было его тайной страстью, помогавшей выжить в ледяной атмосфере чужого дома, где после исчезновения единственного близкого человека его ждали одни печали и лишения. Когда он в очередной раз силился противостоять отчаянию с помощью белой бумаги и черного угля, вошла донья Франсиска.

– Добрый день, Мигель, – прошипела она вкрадчивым тоном гадюки, готовой к броску.

Мальчик не видел, как она появилась. Он вздрогнул, порывисто вскочил и оказался с ней лицом к лицу; папка с набросками, лежавшая у него на коленях, упала на пол. Вперившись в рассыпанные листы, он хотел было нагнуться и собрать их, но ужас обездвижил его, пригвоздив к полу.

– Извините, – пробормотал он. – Я не слышал, как вы вошли.

– Как видно, эти каракули поглотили тебя настолько, что, если бы о моем приходе возвестили трубы и литавры, ты бы все равно ничего не заметил, – возразила донья Франсиска, тоже разглядывая упавшие листы.

– Не ожидал вас увидеть, сеньора. Вы никогда ко мне не заходите.

– К тебе? Неужто ты вообразил, что владеешь этими стенами? Ты живешь здесь из милости, шалопут. Ты – всего лишь оборванец, вторгшийся в роскошные покои, которые тебе не принадлежат и которых ты не заслуживаешь.

– Не стану вас обременять, – убито пробормотал Мигель. – Соберу свои пожитки и сегодня же уеду.

– Заманчивое предложение, но, к сожалению, закон не позволяет мне принять его. Мой муж доверил мне опеку над тобой, и я должна выполнить его последнюю волю. Я и дальше готова терпеть тебя в этом доме, но требую соблюдения правил, которые вступают в силу немедленно.

– Что п-п-пожелает ваша м-милость, – промямлил Мигель, задаваясь вопросом, что за безумие побудило дона Пелайо отдать его в руки этой гарпии.

– Кроме этой комнаты, дом для тебя закрыт. Ты будешь жить, есть и спать здесь. Ты и так редко ее покидаешь, а потому без труда доставишь мне это удовольствие. Тем не менее мое повеление следует хранить в строжайшей тайне. Если ты, несмотря на нашу доброту, расскажешь о нем кому-нибудь или пустишь слухи, бросающие тень на имя Валькарселей, я спущу с тебя шкуру.

– Не бейте меня, – в ужасе отшатнулся Мигель. – Я обещаю молчать.

– Раз так, то, во имя милосердия, я объясню тебе, как это сделать. Все несложно: ты просто исчезнешь из мира.

– Исчезну из мира? Я вас не… я вас не понимаю.

– Отныне тебе надлежит соблюдать три правила, – сказала донья Франсиска безразличным тоном, будто речь шла о чем-то заурядном. – Первое: ты не имеешь права разговаривать ни с кем в доме Валькарселей, ни с хозяевами, ни с прислугой. Мы с Энрике облегчим тебе эту задачу, не удостаивая твою презренную особу ни единым словом. Что касается челяди, то всем слугам и рабам будет приказано молчать в твоем присутствии под страхом получения ста ударов плетью. Я скажу им, что твои расстроенные нервы требуют полнейшего одиночества и что мы, Валькарсели, в своем бесконечном человеколюбии готовы тебе его обеспечить. Раб Помпейо будет приводить в порядок твою комнату и приносить тебе еду. Он глухонемой и слабоумный, оба эти недостатка защитят его от побоев, ибо он при всем желании не сможет с тобой общаться. Если, несмотря на угрозы, кто-нибудь нарушит мои указания и попытается завязать с тобой беседу, ты удалишься в смиренном молчании. Предупреждаю, Мигель: как только я узнаю, что ты перекинулся со слугой хоть парой слов, я запятнаю твою совесть кровью слуги, а тело – твоей собственной. Ты меня понял?

– Да, сеньора, – подтвердил Мигель, дрожа от страха.

– Правило номер два: ты больше не увидишь никого из тех, с кем был знаком до смерти моего мужа. Мне известно, что ты охотно водишься с Альваро и Менсией Сото де Армендия, а также Исабель Саласар. Ты будешь избегать всякого общения с ними, если же они явятся в этот дом, откажешься их принимать. Я сошлюсь на твой отшельнический нрав. Если ты столкнешься на улице с кем-то из нашего окружения, то пройдешь мимо как можно незаметнее; если же это окажется невозможным, сообщишь только, что с тобой все в порядке и Валькарсели окружили тебя заботой. Все ясно?

– Да, сеньора.

– И последнее правило: не раскрывай свое имя людям, с которыми тебе в скором времени предстоит иметь дело.

– Что вы имеете в виду? – встревожился Мигель. – Кто эти люди?

– Частные уроки прекращаются, – неторопливо проговорила донья Франсиска, с интересом наблюдая за тем, как лицо мальчика постепенно искажается смятением. – С завтрашнего дня и в течение двух лет ты будешь посещать школу.

– Школу? – вскочил Мигель, догадавшись о причинах внезапного исчезновения Кристобаля Эченике. – Нет, пожалуйста! Умоляю, сеньора! Я согласен на уединение и тишину, но не навязывайте мне общение с незнакомцами.

– Я отказываюсь оплачивать тебе образование, приличествующее дворянину, которым ты не являешься. Будешь учиться там, где учатся людишки твоего пошиба: в общественной коллегии. Обязываю тебя скрывать свою принадлежность к семье Валькарселей и стараться вести себя так, чтобы никто не заметил, как ты входишь или выходишь из этого дома. Все будут думать, что ты прячешься в своих покоях, изредка покидая их для прогулки. От тебя потребуется величайшее благоразумие; будь начеку, молодой человек. Если известия о школе дойдут до говорилен, тебя ожидает суровое наказание.

– Умоляю вас, не отправляйте меня в школу, донья Франсиска. Пока я здесь, слухи не поползут.

– Это исключено. Я не позволю тебе денно и нощно лодырничать за наш счет. Ты пойдешь в школу, и на этом спор окончен. Какая неблагодарность! Я предлагаю тебе кров, изысканные яства, образование и свободные прогулки. Взамен прошу только одного: чтобы знакомые тебя не узнали, а незнакомые с тобой не знались. И ты все еще смеешь мне перечить? Не такой уж это тернистый путь для отщепенца.

Охваченный тревогой Мигель не ответил.

В этот момент донья Франсиска снова уставилась на листы, устилавшие пол, и с изумлением отметила, сколь смелы и точны покрывавшие их наброски. В частности, ее поразил прекрасный портрет дона Пелайо. В нем было все – привлекательность черт, сдержанная кротость лица, благородная посадка головы… И все это было исполнено мастерства, присущего одному лишь гению. Сходство так поражало воображение, что, забыв о последних годах, напитанных ненавистью и ядом, Франсиска перенеслась в далекие времена – в те дни, когда любила его.

Тронутая до глубины души, она нагнулась, подняла рисунок и погладила его пальцами, будто коснулась лица покойного супруга.

– Это ты нарисовал?

– Да, сеньора, – ответил Мигель, растерянно созерцая порожденных им призраков.

– Я не знала о твоем увлечении. Муж никогда не упоминал.

– Он не знал и сам. И никто не знал.

– Он что же, не позировал?

– Нет, сеньора. Я рисовал по памяти.

Неужто этот халтурщик способен сотворить подобное чудо без какой-либо помощи, кроме воспоминаний? Эта мысль до такой степени возмутила донью Франсиску, что давняя горечь и ярость хлынули на поверхность, подобно вулканической лаве, и обрушились на мальчика.

– Проклятый негодяй! – взревела она, отрывая взгляд от портрета. – Как ты смеешь использовать образ моего мужа без его ведома и малевать его столь дерзким образом?

Ее гневное восклицание не только испугало Мигеля, но и разрушило то робкое почтение, которое он питал к своему таланту. Несмотря на всю увлеченность, с которой Мигель водил углем по бумаге, он никак не оценивал свои работы. Он рисовал по наитию, всего лишь запечатлевая на бумаге то, что рождалось в пальцах, но не обладал нужными знаниями и не мог определить, действительно ли у него есть мастерство или одно лишь огромное желание.

Он ни разу не слышал чужого мнения о своих работах, скрывая от других свое призвание и пряча в папке его плоды. Высказывание доньи Франсиски разбередило в нем болезненное самоедство, и, поскольку сеньора разбиралась в искусстве, мальчик поверил ее вероломному заключению.

Внезапно он возненавидел свои наброски. Все это показалось ему тщеславием глупца, видящего красоту там, где есть только гордость. Огромная пустота поглотила надежду, которая питала его и помогала выжить. В маленькой вселенной масла и цвета он кое-что значил. Фигуры, возникавшие в его воображении, боготворили его, ведь он вызывал их к жизни, придавая им форму. Но если и это было самообманом, ничто уже не имело значения. Оставалось лишь отпустить спасительный буй и погрузиться в беспросветную тьму сиротства: он изобрел мир, где мог скрываться, а затем обнаружил, что даже там ему нет места.

В то время как Мигель закрутился в круговороте стыда, донья Франсиска неслась по спирали нараставшего гнева.

– Презренный хвастун! – вопила она, осыпая его пощечинами и швыряя ему в лицо обрывки рисунка, ставшего жертвой ее ярости. – Вообразил, что ты Боттичелли? Эти каракули годны лишь для украшения каретного сарая.

Рыдая, Мигель упал на колени рядом с растерзанным лицом дона Пелайо.

– С какой стати ты плачешь по человеку, который тебя не любил?

– Он любил меня, – всхлипнул Мигель. – Мой дядя меня любил.

– Он не любил тебя, глупец. В противном случае он бы упомянул тебя в завещании, но тебе не положено ни единого мараведи.

– Это ничего не значит.

– Это значит очень много, исчадие ада, – выпалила донья Франсиска, бросая в него кошель. – Твой дядя питал к тебе отвращение, и я не удивлена. Твоя плаксивая физиономия способна вызвать лишь брезгливость и изжогу. Благодари Энрике. Преисполнившись сочувствия, он велел передать тебе эти монеты.

– Они мне не нужны.

– Еще как нужны. Учителя обыкновенно требуют плату за обучение, и деньги, которые ты с таким высокомерием изволишь отвергать, пойдут на твоего учителя. Его зовут Мартин Вальдивьеса, его школа находится на улице Сан-Хинес. Используй любую фамилию, которая придется тебе по душе, кроме настоящей. И не вздумай уклоняться от уроков. Не придешь один раз, и я рассеку тебя на части. Ты понял меня?

Захлебываясь в рыданиях, Мигель не ответил, так что донья Франсиска схватила его за ухо, подняла с пола и влепила ему еще одну пощечину.

– Я спросила, понял ли ты меня! – взревела она.

– Понял, сеньора, – пролепетал насмерть перепуганный Мигель.

Донья Франсиска вцепилась в его волосы, дернула и заглянула ему в глаза.

– Если кто-нибудь узнает правду, я обреку тебя на такие муки, что ты сам взмолишься о смерти, – прошипела она ему на ухо. – И никто не помешает мне, потому что твой дядя, который якобы тебя любил, без колебаний передал племянника на мое попечение, хотя знал, как я тебя ненавижу. Теперь закон позволяет мне вершить твою судьбу. Ослушаешься меня, и я превращу твою жизнь в ад.

Она ударила Мигеля в третий раз, сбив его с ног.

Опасаясь новых истязаний, мальчик спрятал лицо в ладонях и вверил себя Провидению. К счастью, оно сжалилось над ним и послало ангелов, которые зазвонили в колокола, призывая к вечерней мессе.

– Завтра же пойдешь в школу, – распорядилась донья Франсиска, собираясь в церковь. – Школа Мартина Вальдивьесы, улица Сан-Хинес. Говорят, лучшая в этих местах. Видишь? Я люблю тебя не меньше твоего дяди, да хранит его Господь в своей славе.

Как и опасался комиссар, после неудачного ареста Лоренсо, наделавшего много шума и отнюдь не способствовавшего сохранению тайны следствия, по городу поползли слухи, а дон Гаспар устроил ему очередную взбучку.

Теперь перед комиссаром стояла новая задача: перевезти Себастьяна и Маргариту в Аточский монастырь для увещевания. Поскольку все прочее ему явно не удалось, это поручение надлежало выполнить с хирургической точностью.

Более всего его беспокоила улица Аточа, по которой пролегал путь в монастырь. Она не была такой разгульной, как Франкос, однако не слишком от нее отставала. В дневные часы люди двигались по ней пешком, верхом и в повозках, а с наступлением темноты тамошние заведения будоражили всю округу.

Стремясь избежать очередного выговора, комиссар намеревался тронуться в путь в пять утра, недолгий промежуток между луной и рассветом, когда народу было меньше. Составляя маршрут, он решил обойти наиболее оживленный участок Аточи по гораздо менее суетной улице Санта-Исабель. В районе Общей больницы они повернут налево и окажутся на аллее, ведущей к монастырю.

На этот раз его усилия увенчались успехом. В то январское утро вокруг не было ни души, и инквизиционный кортеж добрался, никем не замеченный, до монастыря Богоматери Аточской, когда колокола пробили семь.

Двухчасовой путь стал для Себастьяна и Маргариты, запертых в паланкинах, настоящим испытанием. Капюшон надежно отгораживал их от внешнего мира, скованные за спиной руки не давали удерживать равновесие и тем самым избежать дорожной тряски, которая терзала их онемевшие члены.

Наконец они прибыли к месту назначения. Трое альгвасилов провели их к задним дверям главного здания, и вскоре они, спустившись по узкой лестнице, оказались в подвале. Затем они прошли через несколько коридоров в квадратный зал, холодный и пустой. Один из охранников остался сторожить Маргариту, остальные же проводили Себастьяна в соседнее помещение. Там с него сняли капюшон.

Ослепленный внезапным светом, пленник зажмурился. Когда же он снова открыл глаза и огляделся, то в ужасе сотрясся. Он находился в каменном гроте с земляным полом и низким сводчатым потолком, на стенах были закреплены факелы, в углах стояли зеленые свечи. Помимо факелов и свечей, других источников тепла в камере не было, и Себастьян почувствовал такой холод, что на мгновение забыл про страх.

Большое, устрашающее распятие, стоявшее посреди камеры, свидетельствовало о том, что здесь не творят милосердие во славу Господа, а карают от его имени. Прямо под ним помещался узкий, длинный стол, покрытый пурпурной бархатной скатертью, на которой располагались папки с протоколами, песочные часы, бронзовый колокольчик, чернильницы и перья. По углам стояла пара золотых канделябров, а между ними возвышалось еще одно распятие, серебряное – не такое большое, как первое, но не менее устрашающее.

На скамейке за столом сидел в ожидании дон Гаспар. В руках он держал свиток, проницательные темные глаза сверлили Себастьяна. По правую руку от него, сидя на майоркской банкетке, обитой малиновым дамастом, комиссар бормотал литании, перебирая зерна четок и прикрыв веки. Справа сидел тайный писец, затачивая перо.

Изучив мрачное помещение и наводившую страх клерикальную триаду, Себастьян опустил глаза и осмотрел себя. Ни в сумерках подземелья, ни в паланкине с капюшоном на голове он этого сделать не мог, и теперь его дух пошатнулся. Шелковые чулки были грязными, хубон изорвался, ропилья превратилась в лохмотья, от кальсон исходил тошнотворный запах: надзиратель приковал Себастьяна к стене, а длина цепи не позволяла ему пользоваться уборной.

Звон колокольчика возвестил о том, что заседание началось.

Альгвасил придвинул к Себастьяну Библию и приказал положить на нее правую руку.

– Клянетесь ли вы перед Богом, Господом нашим, что будете говорить чистую правду и отвечать на заданные вам вопросы, не опуская подробностей и не давая ложных показаний? – спросил дон Гаспар. – Отвечайте, заключенный: «Клянусь».

– Клянусь, – пробормотал Себастьян.

Альгвасил усадил его на деревянный табурет, а затем покинул зал.

– Процедура увещевания объявляется открытой, – объявил дон Гаспар. – В соответствии с кодексом Священного трибунала подозреваемый трижды прослушает увещевания, дающие ему право сознаться и раскаяться. Первое увещевание. Писец, приготовьтесь записывать.

– Я готов, ваше преподобие, – отозвался тот, обмакивая перо в чернильницу.

– Назовите свое имя, – потребовал дон Гаспар.

– Себастьян Кастро.

– Какую веру вы исповедуете?

– Христианскую.

– Были ли среди ваших предков новообращенные?

– Я не ведаю и не исповедую догматы, отличные от католических, – уклончиво ответил Себастьян, не в силах стереть румянец, заливший ему лицо.

– Я спрашиваю не об этом. Отвечайте на вопрос. Были ли среди ваших предков новообращенные?

В наступившей тишине Себастьян молча попросил у Бога прощения. Он только что поклялся на Библии, а теперь готов был солгать, ни за что не желая признаваться в мошенничестве со справкой о чистоте крови и подвергать опасности тех, кто помогал ее получить.

– Нет, ваше преподобие.

– Ходят слухи, что ваше происхождение нечисто.

– Это вымысел.

– Так-так… – скептически пробормотал дон Гаспар. – Прочтите наизусть «Отче наш».

Пытаясь сдержать дрожь в голосе, Себастьян произнес молитву.

– Вам известны причины вашего ареста?

– Нет, ваше преподобие.

– Есть ли у вас какие-либо предположения?

– Нет, ваше преподобие.

– Священная канцелярия не задерживает без причин. Вы избавите себя от множества неприятностей, если чистосердечно признаетесь во всем и избавите нас от дополнительных процедур.

– Откройте мне, чем я согрешил, и я с удовольствием выскажу все, что вы сочтете уместным.

– Вы человек, сведущий в законах, Себастьян, и не можете не знать, что на этой стадии разбирательства регламент запрещает нам приводить обвинения. Прокурор зачитает их в обвинительном заключении, и требовать нарушения протокола не в ваших интересах. Не торопитесь, признайтесь в злодеяниях, которые отягощают вашу совесть.

Себастьян колебался. Какие злодеяния имеются в виду? Он догадывался, что говорильни полны слухов о его связи с ритуальными убийствами, но инквизиторы не настолько наивны, чтобы верить подобной чепухе. Однако, начав оправдываться, он лишь ухудшит свое положение. Так в чем же его обвиняют? Неужто они узнали, что он подделывает справки о чистоте крови? Он надеялся, что это не так, поскольку готов был умереть, лишь бы не причинять вреда таким добрым людям, как дон Мартин. В любом случае ему не хотелось касаться этой темы: если он ошибается и речь идет о чем-то другом, он раскроет тайну, которая никому не известна.

В конце концов он решил вести себя благоразумно и не говорить ничего, пока не выяснит, в чем его обвиняют.

– Никакое злодеяние, достойное этой бессмыслицы, не отягощает ни мою совесть, ни совесть моей жены.

– Вы догадываетесь, о чем идет речь в доносе?

– В доносе? А он есть? – удивился Себастьян.

– Я не говорил, что он существует. Я спросил, догадываетесь ли вы о его содержании.

– Нет, ваша честь. Ни о чем таком я не догадываюсь.

– Если донос существует, можете ли вы предположить, у кого есть основания на вас донести?

– Вот оно что… Кто-то на нас донес.

– Оставьте свои догадки и отвечайте.

– Я не припоминаю никого, у кого были бы причины подвергнуть нас столь тяжкому испытанию, – возразил Себастьян; разумеется, он тут же вспомнил о знакомых нотариусах, враждебно относившихся к нему из-за его честности, однако не мог допустить, что кто-нибудь из них способен затеять против него столь каверзную интригу.

– Советую вам хорошенько подумать. Если существует донос, вы могли бы опровергнуть его, установив личность доносчика и подтвердив наличие явной вражды. Настаиваю: если донос существует.

Хотя улика в виде вырванного сердца перевешивала любую «явную вражду», дон Гаспар знал, что подозрение ближних усиливает неуверенность и тревогу, которые, в свою очередь, ослабляют бдительность и развязывают язык. Популярный среди инквизиторов прием – запугать задержанного, чтобы выжать из него побольше сведений, а то и подтолкнуть к невольному поклепу, – часто приводил к успеху: поддавшись страху, многие оглашали длинный список лиц, склонных к сомнительному поведению, весьма полезный для дальнейшего расследования. В случае с Себастьяном уловка сработала лишь отчасти: его уличили в противоправных деяниях, однако они носили светский характер и не подпадали под юрисдикцию Священного трибунала.

– Быть может, дон Хуан Торрес, старший альгвасил Палаты алькальдов. Он предложил мне целое состояние в обмен на то, чтобы я изменил показания насчет драки, в которой его сын убил человека. Я отказался участвовать в сговоре, и, возможно, он оклеветал меня от злости.

– Кто-нибудь еще? – настаивал дон Гаспар; его неподвижное лицо ничего не выдавало.

– Я угадал? – воскликнул Себастьян.

– Правила не позволяют мне распространяться об этом. Тем не менее трибунал рассмотрит связь этих показаний с текущим процессом и, если они имеют какую-либо ценность, сообщит их судебному органу, ответственному за устранение нарушений, подобных упомянутому. Призываю вас перечислить как можно больше имен, которые, по вашему мнению, помогут облегчить Священному трибуналу его благородную миссию.

– У меня больше нет имен, ваша честь, – пробормотал Себастьян, не желая губить невинных людей только потому, что он не смог устоять перед тревогой.

– Тогда сосредоточимся на вас. Признайте свою вину.

Несмотря на лютый холод, Себастьян вспотел. Он пытался разобраться в этой галиматье, но был настолько измучен и растерян, что ничего не получалось.

– Повторяю, мы не совершили никаких проступков, достойных порицания в глазах закона.

– Признайтесь, и мы проявим милосердие, – невозмутимо увещевал дон Гаспар. – Если вы продолжите упорствовать в своем молчании, мы будем действовать в соответствии с Божьим правосудием.

– Божье правосудие? – не выдержал Себастьян. – Никакое правосудие не может опираться на отсутствие обвинений или данные наугад признания; тем более Божье.

– Успокойтесь, подозреваемый, и признайте свою вину, – потребовал дон Гаспар раздражающе ровным тоном.

– Подозреваемый в чем? И в чем я должен признаться?

– В проступках, которые отягощают вашу совесть.

– Меня отягощает только лишение законных прав. Я требую адвоката.

– Мы находимся на предварительном этапе судебного дознания, – снисходительно возразил дон Гаспар. – Юридическая помощь оказывается после вмешательства прокурора, чего еще не произошло. Итак, я настаиваю: исследуйте свою совесть и найдите на ней пятна.

– Сожалею, ваше преподобие. Я не понимаю, о каких пятнах вы говорите.

– Вы упорствуете в своем нежелании говорить правду?

– Наоборот. Я говорю исключительно правду и ничего, кроме нее.

– Хорошо, – сказал дон Гаспар. – Первое увещевание произведено. Напоминаю, что остается еще два. Если они окажутся столь же бесплодными, прокурор выдвинет обвинение, чего лучше избежать. Это начало тернистого пути для всех, в частности для вас. Трибунал желает избавить вас от еще больших бед, Себастьян. Воспользуйтесь милосердными увещеваниями и покопайтесь в своей душе. Qui quaerit invenit – кто ищет, тот обрящет.

Он взмахнул колокольчиком.

– Наденьте на него капюшон, уведите отсюда и приведите женщину, – приказал он альгвасилу.

Три недели, проведенные в грязной камере, подорвали силы прекрасной Маргариты. Белокурые волосы спутались, зрачки сверкали от страха, глубокие темные круги залегли вокруг глаз, на грязных щеках виднелись потеки высохших слез, а нежная улыбка превратилась в нервный оскал. Тело было не в лучшем состоянии: босые ступни объедены крысиными зубами, одежда изорвана, а некогда стройная фигура похожа на скелет.

Зловещая обстановка, открывшаяся ее глазам, до того напугала бедняжку, что она будто онемела, не сумев ни дать клятву говорить правду, ни назвать собственное имя, ни прочитать молитву Богородице, когда этого потребовали, – после чего инквизитор и комиссар обменялись красноречивыми взглядами.

– Вам известны причины вашего ареста? – спросил дон Гаспар.

– Нет, сеньор.

– Вы верите в Бога?

– Глубоко и искренне.

– Похоже, что нет. Вы не знаете простейших молитв.

– Простите меня, – всхлипнула Маргарита. – Я слишком измучена и растеряна. Память меня подвела.

– Истинная вера не в памяти, но в сердце, сеньора, она не ведает усталости или потрясений. То же и с молитвами: их не проговаривают, как на школьном уроке, они сами рвутся из уст. Если молитва прочувствована, она не требует напряжения ума. Будучи же неискренней, она не рождается сама, но произносится неестественно. Молитва, произнесенная в должном расположении духа, не требует усилий, нечистая же совесть душит ее, как волк овечку.

– Моя вера непритворна, сеньор, – возразила Маргарита: нападки инквизитора внезапно отрезвили ее. – Вера – неотъемлемая часть меня. Такой я была всю жизнь, такой буду и впредь. Моя неспособность говорить внятно происходит от крайней слабости, лишившей меня трезвости рассудка.

– Тогда почему ваши соседи считают уязвимой вашу христианскую веру, которой, как вы утверждаете, преисполнено все ваше естество? При этом они наблюдали за вами в привычной для вас обстановке, а вовсе не в тюрьме со всеми ее тяготами.

– Кто посмел оговорить меня? – пробормотала ошеломленная Маргарита.

– Вы кого-нибудь подозреваете?

– Не могу представить, чтобы кто-нибудь возвел на меня подобную напраслину.

– А если это вовсе не напраслина?

– Это именно она, и те, кто связывают ее со мной, лгут.

– Нет дыма без огня, Маргарита.

– Напустить такой дым способно лишь очень черное сердце, а в моем окружении таких негодяев нет.

– Возможно, они не вокруг вас, а в глубинах вашей души, – подсказал дон Гаспар.

– Не знаю, как выглядят глубины моей души, сеньор, – заявила Маргарита, уловив намек. – Я лишь знаю, что моя душа любит Бога.

– И ваша вера не подвержена сомнениям?

– Ни в коей мере.

– Исследуйте свою совесть. Наверняка в ней не все так прозрачно.

– Вы имеете в виду историю с распятием? – прямо спросила Маргарита, опасаясь, что мрачные предчувствия, которые у нее с самого начала вызывал тот досадный случай, оправдаются. В то же время она не могла поверить, что простое недоразумение может привести к таким тяжким последствиям.

– Расскажите, как все было, – вмешался дон Гаспар, умевший собирать нужные сведения, ничего при этом не раскрывая.

– Мой сын не ладит с Фернандо, слугой, который помогал нам по дому, и однажды они поссорились. В разгар драки висевшее на стене распятие упало на пол. Я наклонилась, чтобы его поднять, но в волнении споткнулась и наступила на него.

– Итак, вы оскорбили святой крест.

– Вовсе нет. Это был несчастный случай.

– Глумление над священными символами – тягчайшая ересь, Маргарита, – объявил дон Гаспар, не обращая внимания на ее слова.

– Я оступилась, сеньор. Я поклоняюсь Богу. Я бы никогда его не оскорбила; ни его, ни какой-либо из его образов.

– Есть ли другие непотребства, омрачающие ваш дух? – бесстрастно поинтересовался дон Гаспар.

– Другие непотребства? Случай с распятием не заслуживает подобного названия.

– Предоставьте нам давать оценку событиям и ограничьтесь перечислением своих пороков. Признайтесь, и мы проявим милосердие. Если вы продолжите упорствовать в своем молчании, мы будем действовать в соответствии с Божьим правосудием.

– О каких пороках вы говорите? – воскликнула Маргарита, не в силах сдержаться. – Что вы хотите от меня услышать?

– Правду.

– Да пропадет моя душа, если я до сих пор ее не сказала.

– Ну что ж, будь по-вашему, – пробормотал дон Гаспар. – Первое увещевание произведено. Напоминаю, что остается еще два. Молите Всевышнего ниспослать вам стойкость, чтобы в следующий раз вы предстали перед нами в лучшем расположении духа. В противном случае вам придется страдать. Альгвасил, уведите ее. Комиссар, подготовьте следующее увещевание. Заседание окончено.

Через несколько дней состоялось второе заседание.

Как и в прошлый раз, комиссар сделал все возможное, чтобы подозреваемых доставили в монастырь незаметно, а потому время и маршрут были выбраны те же.

Процессия двигалась в гробовой тишине, как вдруг на подъезде к монастырю Санта-Исабель Себастьяна одолел сильный приступ кашля, и, чувствуя, что капюшон вот-вот его задушит, он принялся отчаянно звать на помощь. Встревоженный комиссар замедлил шаг, но, осмотревшись по сторонам, убедился, что улица пустынна.

– Что с вами такое? – рявкнул альгвасил на Себастьяна. – Прекратите голосить, или я суну вам в рот кляп.

– На помощь! Умоляю! Я задыхаюсь!

– Вытащите его и снимите с него капюшон, – приказал комиссар. – Вокруг нет ни души, но надо поторопиться.

Оказавшись под открытым небом, Себастьян подставил лицо ветру и глубоко вдохнул, пытаясь прийти в себя, но тюремные лишения подорвали его здоровье, и он потерял сознание.

– Проклятье! – прорычал комиссар, спрыгнул с коня и подбежал к нему. – Кто-нибудь, принесите воды. Альгвасил, следите за тем, чтобы никто нас не видел. Мы должны сохранить тайну! Эй, Себастьян! Не вздумайте помереть! Вы меня слышите? Не вздумайте, демон вас побрал!

– Себастьян! – закричала Маргарита из другого паланкина, – Боже правый! За что ты нас так наказываешь? Супруг, не бросайте меня! Я вас умоляю! Держитесь!

Хотя на первый взгляд улица казалась пустынной, это было не совсем так. Кортеж остановился возле стен монастыря, где нашли себе пристанище Хуан и Антонио, и в этот самый момент мальчики как раз покинули грот, чтобы помочиться. Услышав цокот копыт и заметив в отдалении инквизиторскую процессию, они спрятались в укромном уголке. Они не боялись, что их обнаружат. Царившая в переулке тьма позволяла им созерцать сцену, разыгравшуюся на главной аллее, так, что действующие лица не могли их видеть.

Увидев лицо Себастьяна, они повели себя по-разному. Антонио воззрился на него с бесстрастием человека, повстречавшего незнакомца. На лице же Хуана появилась гримаса ненависти. Он видел этого человека: тот иногда появлялся в школе, навещая дона Мартина. Хуан сразу узнал в нем отца Алонсо Кастро, нотариуса, которого он, как и весь Мадрид, считал виновником ритуальных убийств, а значит, убийцей Матео.

Не подозревая, что за ним наблюдают, Себастьян пришел в чувство, кортеж возобновил свой путь и вскоре исчез.

Хуан вернулся в грот, принес фонарь и, затеплив свечу, застыл, глядя на вздрагивающее пламя и медленно переводя дух. Но взять себя в руки ему не удалось, и, не в силах подавить ярость, он начал извергать поток ругательств, гневно пиная монастырскую стену.

– Сукин сын! Не зря я подозревал Алонсо. Самодовольный зазнайка! Вечно хвастается, что знает больше других, а сам вместе с родителями поклоняется сатане. Конечно, он тоже имеет отношение к убийству Матео. Неспроста он исчез, разрази его молния! Если мы встретимся, я из него дух вытрясу, а шкуру отнесу священникам, чтобы ее сожгли на костре. Я бы сам с удовольствием запалил фитиль!

Потрясенный Антонио дернул его за рукав и выразительно пожал плечами.

– Извини, коротышка. Очень уж возмутил меня этот гад.

Когда Антонио снова пожал плечами, пытаясь дознаться о причине его гнева, Хуан растерялся. Если, как он подозревал, мальчик был свидетелем ритуальных убийств, он должен был узнать Себастьяна. Однако Антонио не заплакал, завидев его на дороге, и был спокоен. Значит, он ничего не видел? Ни убийств, ни убийц? Возможно, он пошел поиграть, а вернувшись, обнаружил трупы. Или убийцей был кто-то другой? Получается, Матео убил не Себастьян? И не он его выпотрошил?

Сбитый с толку, Хуан нахмурился. Узор не складывался. Если Себастьян невиновен, почему люди утверждают обратное? И почему его обвиняет Священная канцелярия? Разве не по этой причине его арестовали? Или его арест связан с чем-то другим? Как странно! В говорильнях все до единого судачили о том, что нотариус – убийца. Сами же доминиканцы ничего подобного не утверждали. Впрочем, они не утверждали ничего.

– Тебе знакомо лицо человека, упавшего в обморок? – спросил он Антонио, и тот покачал головой. – Ты правда его не знаешь? Это же он… приделал твоему брату ангельские крылышки.

На эти слова мальчик отреагировал так же, как и на любое упоминание о том злополучном дне: выпучил глаза, перестал моргать и принялся чуть заметно подергиваться.

Не желая больше мучить Антонио, Хуан отстал от него, как вдруг произошло нечто неожиданное.

Трагедия так потрясла Антонио, что по вечерам он не мог уснуть: как только сонные видения касались его век, перед глазами вставал образ Матео, пронзенного мечом. Близость Хуана отгоняла пугающие картины, и рядом с ним малышу удавалось расслабиться, однако с тех пор, как Хуан стал ночи напролет просиживать в притоне Маркеса, Антонио преследовала бессонница.

К счастью, на помощь пришла деревянная лошадка, подаренная Хуаном. Однажды на рассвете, когда усталость наконец взяла свое, мальчик почти уже уснул, как вдруг кошмар вновь навалился на него и заставил пробудиться. Дрожа от страха, он прижался лицом к лошадке и сомкнул веки. Тьма, наполненная кровью Матео, рассеялась, и на смену ей прискакали лошадки из Лошадиного рая, куда Хуан обещал его отвести и где его ждал великий повод для улыбки. Так он обнаружил, что, если обнять игрушку, кошмар исчезает и можно уснуть.

И сейчас, как только Хуан упомянул Матео и Антонио захлестнула привычная волна паники, он потянулся за талисманом, помогавшим справиться с наваждением. Прижавшись к лошадке лбом, он сосредоточился и мигом обрел спокойствие. Затем повернулся к Хуану, который недоверчиво смотрел на него, и покачал указательным пальцем справа налево.

– Что значит – нет? Тебе надоела бедная коняшка?

Антонио кивнул на улицу Санта-Исабель и снова покачал пальцем.

– Человек, потерявший сознание, не убивал твоего брата?

Малыш кивнул.

– Значит, ты все видел собственными глазами?

Почувствовав очередной приступ тревоги, Антонио повторил церемонию: прижался лбом к лошадке, пришел в себя и печально вздохнул.

– Ты видел негодяя, который отнял у нас Матео? – спросил Хуан.

Малыш покачал рукой из стороны в сторону, что означало «да, но нет» и, снова указав на главную улицу, повторил жест отрицания.

Хуан все понял. Ему несложно было разобрать сообщение Антонио, Матео научил его общаться со своим братом. Выучить незнакомый язык стоило некоторого труда, однако благодаря постоянной практике Хуан усвоил его и мог без особых усилий расшифровывать любые сигналы.

– Ты его видел, но не рассмотрел, однако этот кто-то не похож на человека, упавшего в обморок, – заключил он, не сводя глаз с Антонио; тот в подтверждение его слов показал два пальца, а затем спрятал один.

– Речь идет о двух людях, и ты готов описать мне первого.

Малыш важно задрал нос и принялся расхаживать взад и вперед.

– Красавчик? Щеголь! Франт? Фанфарон?

Импровизированный актер отклонил все предложенные варианты и вытянул шею, скривив губы в самодовольной гримасе.

– Я не понимаю тебя, черт возьми! – запротестовал Хуан, поднося свечу ближе, чтобы лучше различать его движения. – Перестань так изгибаться, а то вывихнешь шею. Что означает эта гримаса? Ты будто навоз унюхал.

Антонио извлек из кучи мусора какую-то тряпицу, соединил ее уголки, изобразив кошелек, и надул щеки.

– Состоятельный человек? Богач?

Малыш сделал вид, что вытирает пот со лба, и театрально кивнул. Затем коснулся груди Хуана.

– Такой же богач, как я? Пресвятая Дева! Если будешь сравнивать меня с этим задавакой, мы с тобой совсем запутаемся.

Мальчик приосанился, затем по-стариковски сгорбился, показав, что отметает оба предположения, и, наконец, коснулся руки Хуана и улыбнулся.

– Понял! Ни сопляк, ни дед. Такой же, как я. Мой ровесник.

Антонио захлопал в ладоши, после чего выставил еще один палец, заявляя, что готов перейти к описанию второго убийцы. В следующую секунду он принялся размахивать воображаемым мечом, изображая сражение.

– Задира? Рыцарь? Дуэлянт!

Антонио начертил пальцем на груди крест и закутался в вымышленную мантию, цвет которой соответствовал цвету царапины на его локте.

– Плащ цвета бургундского вина? Значит, солдат.

Удовлетворенный своими успехами, мальчик похлопал его по плечу. Затем показал правую ладонь, сжал ее в кулак и поднял большой палец.

– У него не хватает четырех пальцев на правой руке.

Антонио восторженно запрыгал. Это была не просто увлекательная игра: мальчик впервые донес до Хуана то, с чем не мог справиться в одиночку. Мысль о том, что Хуан разделит с ним этот груз, заглушала страх. Отныне воспоминания станут менее болезненными.

– Знатный вельможа и вояка с изувеченной правой рукой, – подытожил Хуан. – Ты отлично все рассказал, хотя видел их издали и в темноте. Выходит, ты прав, и писака тут ни при чем. Дьявольщина! Неужто история про то, что несчастные Кастро возглавляют Секту, – брехня? Но если их обвиняют в ритуальных убийствах, им крышка. Болтовня в говорильне – одно, инквизиция – совсем другое. Вовремя Алонсо унес ноги. А я-то, дуралей, считал его сыном убийцы, который предал земле моего друга и изуродовал его тело.

Откровение настолько поразило Хуана, что он не подумал о сходстве между «воякой с правой рукой без пальцев» и Маркесом, своим покровителем. Ничего удивительного тут не было. Мадрид кишел безрукими ополченцами, и такая примета не способствовала раскрытию тайны. Упоминание о прядях волос, украшавших плащ убийцы, мгновенно бы стало связующей нитью. Однако Маркес, соскочив с лошади, снял плащ, и сидевший в отдалении Антонио не заметил этой вопиющей подробности.

– А что ты имеешь в виду, говоря, что видел их наполовину?

Сделав вид, что держит фонарь, ребенок закрыл лицо руками, и его движения стали мягкими, как у женщины. Затем он изобразил борьбу, стащил с головы шляпу, постучал себя по лбу и потянул за волосы, после чего водрузил шляпу обратно, скрыв лицо. Под конец рассказа он снова указал на улицу Санта-Исабель и покрутил головой.

После некоторых раздумий Хуан начал подбирать слова, пытаясь расшифровать эти гримасы и ужимки.

– Посмотрим, понял ли я тебя: в темноте ты плохо видел их рожи, но фонари помогли кое-что разглядеть. Они напали на Боусу, та начала сопротивляться и сумела сорвать с них шляпы. Прежде чем они надели их обратно, ты различил космы, которые нисколько не напоминали шевелюру человека, упавшего в обморок. Все верно?

Антонио кивнул. Затем поднял руки, соединил пальцы, образовав полукруг, и запрокинул подбородок к ночному небу.

– Падающие звезды? – озадаченно спросил Хуан. – Луна?

Мальчик отверг обе догадки и замахал рукой, словно держал в ней воображаемый веер.

– Жара? Ах, ты имеешь в виду солнце. Его лохмы напоминают солнце? Понятно, один из них белокурый. Кто именно? Тот, что одет получше?

Антонио кивнул и снова поднял два пальца. Пощупав макушку, он покрутил головой, затем провел вокруг нее пальцем и кивнул на лежавший неподалеку грязный снег.

– Понятно. Знатный кабальеро – блондин, а у солдата есть лысина, окруженная пепельно-седыми волосами.

Гордый своим талантом описателя, мальчик по-петушиному выпятил грудь.

– Испанская империя теряет великого летописца, – пошутил Хуан. – Скажи, если бы ты встретил этих двух негодяев, ты бы их узнал?

Антонио виновато опустил голову.

– Не казни себя. Ночью на холмах темнее, чем под мышкой у сверчка. Филин пути не разберет. Ты и так видел достаточно. Послушай, ты можешь рассказать мне, что произошло?

Вцепившись в деревянную лошадку, Антонио попытался что-то изобразить, но потом съежился и заплакал.

– Успокойся, приятель; все позади. – Хуан обнял Антонио. – Ты храбрый мальчик. Прошу тебя, расскажи мне еще кое-что. Когда Матео улетел к Богу, ты заметил что-нибудь особенное? Может, какой-нибудь странный обряд?

Сопоставив факты, он понял, что судьба уберегла ребенка от страшного финала: извлечения сердца. Желая в этом убедиться, он постарался задать вопрос как можно осторожнее: если бедный малыш не видел ничего подобного, лучше оставить его в счастливом неведении.

И он не ошибся. Антонио лишь повторил то, что Хуан уже знал: сделал вид, что вонзает клинок в чью-то спину, затем принялся наносить беспорядочные удары и, высунув язык, запрокинул голову, потом притворился, что тащит покойника, и в завершение спектакля закрыл глаза.

– Ты видел драку. Матео получил смертельный удар в спину, а Боусе свернули шею. Затем их тела куда-то перенесли, и на этом все кончилось.

Вскоре Антонио дал понять, что устал, и Хуан вздохнул с облегчением: малыш не видел глумления над телом брата. Втайне он возблагодарил Провидение, избавившее мальчика от невыносимого зрелища, которого тот, возможно, не вынес бы.

Антонио показал в сторону улицы и выпучил глаза, будто спрашивал, не обвиняют ли Себастьяна в смерти Матео.

– Понятия не имею. Святая инквизиция лишнего не болтает, поэтому никто не знает толком, связан ли их арест с этим делом. Но так утверждают во всех говорильнях, а значит, им что-то известно. Едва обнаружив трупы, инквизиторы сразу же схватили человека, упавшего в обморок, а в придачу и его жену, и значит, другого объяснения быть не может. Не представляю, с какой стати их подозревают, но, если слухи верны и их обвиняют в смерти Матео и девицы, монахи совершают огромную ошибку.

Антонио толкнул его, требуя бежать за инквизиторской процессией, чтобы объявить о невиновности Себастьяна.

– У тебя крыша поехала, парень? Об этом нельзя говорить никому. Опасно приближаться к этому змеиному гнезду.

Антонио замычал, изображая грешника, пылающего на костре.

– Ты совершенно прав; поскольку на них возвели напраслину, обвиняя в убийстве Матео, готов покляться, что их поджарят, – подтвердил Хуан.

Мальчик вцепился в его куртку и дернул за рукав, но Хуан не уступал:

– Что ты намереваешься делать? Не можешь же ты предстать перед Священной канцелярией и заявить: «Сеньор священник, однажды ночью, когда тьма была черной, как покрывало монахини, я увидел двоих подозрительных типов, не похожих на человека, которого вы обвиняете, – а того я видел, когда он упал как подкошенный на моих глазах во время прогулки, не предполагавшей свидетелей».

Антонио развел руками – «само собой».

– Я знаю, что так все и было, но они тебе не поверят, приятель. Тьма помешала тебе опознать убийц, а главное, я сомневаюсь, что показания сопляка семи весен от роду, бессловесного и не слишком башковитого, будут иметь законную силу. Даже меня вряд ли стали бы слушать. Никого не волнует мнение оборванцев, живущих в норе под монастырем.

Малыш надулся и сложил руки на груди.

– Разве ты не понимаешь, что я пытаюсь тебя защитить? Если ты отправишься к монахам, тебя, не ровен час, упекут в сумасшедший дом. Хочешь, чтобы нас разлучили?

Последний довод подействовал на Антонио, и он испуганно обнял Хуана.

– Раз так, мы должны молчать. Мне жаль, что Кастро наказывают за чужие грехи, но, если мы вмешаемся, нам тоже подпалят пятки, а преступники останутся на свободе. А теперь пойдем-ка домой. Скоро рассветет, и хочется еще немного погреть матрас.

Вторая процедура увещеваний закончилась так же, как и первая: инквизиторам не удалось добиться признания от подозреваемых.

Ожидая третьей, Себастьян напряженно размышлял над единственными двумя фактами, почерпнутыми из допросов: кто-то на них донес, и это был не Хуан Торрес. Хотя инквизитор, услышав его имя, не ответил ни да ни нет, будь это альгвасил, их бы уже оправдали. Но кто же тогда? Никаких соображений на этот счет у Себастьяна не имелось. Впрочем, не совсем так: постепенно, подобно тому, как ночь неспешно сменяет день, на первое место в недлинном списке возможных доносчиков выплыло имя Энрике Валькарселя.

Себастьяну не удавалось обнаружить связующее звено, но он чувствовал, что оно существует. Энрике проник в контору, украл документ, напал на него и, вероятно, отравил дона Пелайо… Если отмена прежнего завещания побудила его совершить столь варварские деяния, вряд ли он настолько наивен, чтобы оставить в покое нотариуса, способного разрушить его планы.

Возможно, он навел справки и, узнав о сомнительной чистоте его крови, воспользовался бередящими город слухами о ритуальных убийствах и обвинил его в иудействе. Версия выглядела правдоподобно, но тем не менее многое в нее не встраивалось. Он не раз привлекал к себе внимание инквизиции, но та не находила в его поведении ничего предосудительного. Что изменилось? Почему их держат в камере закованными в цепи, запрещают посещения и открыли против них дело?

Так или иначе, ему было трудно поверить, что во всем этом действительно замешан Энрике. Если бы он хотел избавиться от него, Себастьяна, то сделал бы это прямо в конторе. Чего он добивался, обратившись в Священную канцелярию? Чтобы его отправили на костер? Только так ему удалось бы свести с ним счеты, но это выглядело очень сомнительно. Отправить человека на костер можно лишь за тяжкое преступление, а Себастьян ничего подобного не совершал.

Несмотря на эфемерность этой гипотезы, интуиция по-прежнему твердила Себастьяну об Энрике, убеждая, что именно этот человек втянул его в темное дело. Но как в такое поверить? Ни логика, ни последовательность событий на Энрике не указывали. И уж тем более ничто не связывало его с Маргаритой. За что судят ее? Все знали Маргариту как давнюю христианку и ревностную католичку. Неужто всему виной распятие? Тоже маловероятно, поскольку его тогда оставили бы на свободе: в это время он был в конторе.

Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить мятущиеся мысли. Все это казалось настолько невероятным, что он совершенно терялся. Всю ночь он вертел в уме единственную теорию, которая не давала разумного ответа, однако упорно лезла в голову.

На следующее утро состоялось третье и последнее увещевание, ничего не изменившее, поскольку ни Себастьян, ни Маргарита не догадывались, в чем им следует признаваться, а потому не сказали ничего нового.

– Процедура увещевания окончена, – объявил дон Гаспар. – Учитывая, что обвиняемые упорно настаивают на своей невиновности, прошу передать материалы дела прокурору для составления обвинительного заключения.

– Держись, братишка, – шепнул Алонсо, укладывая Диего в барабан. – Обещаю тебе, я вернусь.

Еще недавно мысль об Инклусе не приходила ему в голову, сейчас же это был единственный способ сохранить малышу жизнь. После месяца скудного и нерегулярного питания его пухлое тельце усохло, а крик, прежде громкий и настойчивый, отныне звучал так слабо, что его почти не было слышно.

Алонсо перепробовал все виды молока: коровье, ослиное, козье, овечье, свиное… но желудок мальчика принимал только материнское молоко, исторгая любое другое.

Маргарита уже давно добавляла в его рацион прочие продукты, и Алонсо давал ему кусочки хлеба, фрукты, овощи, картофель, жареные каштаны или мясо из пирожков, которое пережевывал, превращая в пюре. Он обнаружил, что салфетка, смоченная в горячем шоколаде, всегда идет на ура. Новое блюдо пришлось малышу по вкусу, и, стоило сладчайшему аромату коснуться его ноздрей, как он принимался радостно щебетать. Алонсо пробовал яйца и сыр, но и то и другое вызывало у Диего понос, однажды чуть не убивший его, так что пришлось отказаться от экспериментов и выбирать менее опасные кушанья.

Несмотря ни на что, в кошельке, украденном у погибшего гиганта, имелось дно, которое постепенно становилось видно все отчетливее, и количество еды сокращалось. Однажды монеты перестали наполнять счастливое вместилище, и Диего орал благим матом, умоляя дать ему пищу, которой либо недоставало, либо не было вовсе. Случалось так, что, роясь все утро в мусорных кучах или вылавливая отбросы из городских ручьев, Алонсо не находил даже жалкой хлебной корки.

Поскольку нужда ни с кем не церемонится, малыш в конце концов начал охотно поглощать любой твердый катышек или жидкость, которые касались его губ. Тем не менее он не забывал о материнском молоке и что ни день требовал свою порцию. Но рядом не было ни матери, ни молока. Он заливался горькими слезами, но затем на помощь приходил инстинкт самосохранения и, чтобы избавить Диего от голода, погружал его в сон.

Алонсо был в отчаянии. Глубокое забытье становилось все продолжительнее, и он не видел способа облегчить страдания младенца. В такие дни он вспоминал об Инклусе, но ни на мгновение не задумывался о ней всерьез. Скорее он умрет, чем совершит это гнусное деяние.

Он был так занят выживанием, что не обращал внимания на события в Граде. До него доносились новости о ритуальных убийствах, но он не знал, что народ обвиняет в них Кастро и, по слухам, инквизиция придерживается того же мнения.

После ареста родителей он несколько дней слонялся вокруг родного дома в надежде на возвращение Себастьяна и Маргариты. Но так и не решился приблизиться, видя, что вокруг бродят альгвасилы, и боясь, что крики Диего выдадут их обоих. Он по-прежнему надеялся, что родители вернутся, но наведывался к дому все реже и только в те часы, пока младенец спал.

В остальное время он отходил от Сеговийского моста только для того, чтобы размять ноги во время короткой прогулки или купить продукты у приезжих торговцев, не знавших его. Однажды утром он наткнулся на человека, который продавал водонепроницаемые ранцы из каучука. Этот материал получали из сока заморских растений: индейцы использовали каучук для изготовления непромокаемой обуви, одежды и посуды. Когда продавец погрузил несколько ранцев в ведро с водой и все они остались сухими, Алонсо, не колеблясь, выложил за один из них немалую часть своих скромных средств.

Он целыми днями думал о том, как надежнее спрятать папку, переданную ему Себастьяном, и наконец решение пришло само. В папке хранился какой-то документ, прочесть который он так и не удосужился; если положить ее в непромокаемый ранец, можно сберечь содержимое от ливней и мокрого снега. Гордый собой, Алонсо заключил сделку. Конечно, он потратил слишком много денег, а его запасы к тому времени истощились до крайности, но он успокаивал себя тем, что скоро недоразумение разрешится и он вернется домой, сохранив в безупречном состоянии то, что доверил ему отец.

Не сомневаясь, что сделал полезную покупку, он засунул папку в ранец, как следует затянул шнурки и повесил его спереди на плечи, привязав к груди ремнем. В таком виде документ не потеряется и не намокнет.

По завершении непродолжительных вылазок, порой успешных, порой не очень, он возвращался под мост, смирившись с тем, что там его встретит отчаянный и приводящий в отчаяние плач Диего. Малыш заливался криком, стоило ему открыть глаза, и не умолкал до тех пор, пока, измученный, снова их не закрывал.

Иногда Алонсо одолевала такая тоска, что он плакал вместе с братом. Он старался сдерживать слезы, потому что храбрецы встречают невзгоды стойко, а хнычут только слюнтяи. Однако его одолевало уныние. Маргарита умоляла сына сберечь Диего, он же, вместо того чтобы сдержать данное матери слово, кормил брата нежным воркованием, не приносившим утешения, или скверными объедками, которые не утоляли, а лишь разжигали голод.

Диего кричал до хрипоты, и Алонсо терял присутствие духа. Бесстрашный юноша, не привыкший отступать, спаситель обездоленных, который не пасовал перед трудностями и, споткнувшись, немедленно поднимался, герой, пусть пока не в реальности, но только в своих фантазиях, внезапно уподоблялся ребенку, вроде того, что медленно угасал у него на руках.

Его донкихотское бахвальство рушилось как карточный домик. Он погружался на дно и в полнейшем одиночестве, где его никто не мог осудить, позволял себе смешивать свои слезы со слезами Диего. Оба мальчика, большой и маленький, изливали душу в объятиях друг друга: так рождалась река скорби, которая день за днем наполняла печальную чашу. Эту реку подпитывало множество ключей. Бессилие, неприкаянность, беспомощность. Тщетное желание утолить голод и различить вдали хоть какой-нибудь свет; необходимость сопротивляться и желание отступить; страх, растерянность, уныние, боль, нараставшие с каждым днем. Вся их горестная жизнь, застывшая под ледяным небом, которое беспрестанно обрушивало на них стужу и снег. И само небытие, ибо их существование, заключавшееся в попытках противостоять настоящему и собрать осколки прошлого, грозило прерваться, став жертвой судьбы, которую Алонсо не мог постичь.

Диего плакал и терял силы, Алонсо не отставал от него, просыпаясь в слезах. С каждым днем было все сложнее сопротивляться тоске, что снедала его, когда брат, едва зашевелившись, призывал отнятую у него мать.

Но Алонсо не сдавался и, стиснув зубы, силился что-нибудь придумать, все исправить. Решение больше нельзя было откладывать; хотелось ему того или нет, Инклуса казалась единственным спасением. И все-таки он упорно отметал эту мысль. Он не мог так подло предать Маргариту, доверившую ему Диего, и, цепляясь за последнюю надежду, каждый вечер обещал ребенку на ухо:

– Потерпи, малыш. Завтра мама вернется, и ты сможешь как следует поесть.

Однажды дождливой ночью, когда раскаты грома и острая тревога не давали Алонсо сомкнуть глаз, он подумал, что, если завтрашний день окажется не таким безоблачным, как было обещано брату, следует что-то предпринять.

После той ночной встречи, когда призрак ограбил Алонсо, требуя отдать Диего, и стало окончательно ясно, что жизнь повернулась к нему обратной стороной, он сделал три открытия. Первое: ад нищеты годится для демонов, но не для беспомощных ангелочков. Второе: опытный нос сразу чует в них с Диего беззащитных ангелочков. И третье: хотя он надеялся вскоре выбраться из ада нищеты, пребывая в нем, следовало утратить ангельские черты и превратиться в демона.

Для этого превращения требовались три составляющие: дерзость, костюм и голос.

Рост и врожденная стать делали Алонсо похожим на взрослого. Ему никак нельзя было дать тринадцати лет, и это разрушало нежное обличье ангела. Одежда поверженного гиганта стерла налет беспомощности, придав Алонсо грозный и зловещий вид. Размеры плаща позволяли полностью укутаться в него, лицо же заслоняла шляпа. Ее широкие поля заставляли двигаться с осторожностью, чтобы видеть перед собой путь, оставаясь невидимым, однако Алонсо так наловчился, что был способен проследить полет мухи, несмотря на узость открывавшейся ему панорамы. К тому же он обычно держал голову опущенной, и его лицо невозможно было разглядеть ни когда он задирал подбородок, ни тем более когда опускал. И без того мрачную картину дополнял еще один штрих: разговаривая с людьми, Алонсо наклонял шею вправо и выглядывал из-под полей шляпы так свирепо, что собеседник тушевался.

Для окончательного перевоплощения из херувима в левиафана требовалось изменить раздававшийся из-под полей звонкий голосок взрослеющего юноши. Алонсо тщательно работал над этим и после усердных тренировок научился говорить медленно и хрипло, как закоренелый злодей. Но и этого казалось недостаточно. Из бесчисленных рыцарских романов, одолженных доном Мартином, он почерпнул много полезных выражений и идиом – их употребление отличало закаленного жизнью прощелыгу, которым он притворялся, от зеленого юнца, каковым был на самом деле.

Темная одежда, пугающий голос, уверенная осанка – получился зловещий персонаж отталкивающей наружности, не вызывавший никакого желания подойти поближе. Никто, какие был намерения он ни питал, дружеские или враждебные, не осмеливался приблизиться к Алонсо, что обеспечивало ему надежную защиту.

К сожалению, новый облик пригождался не часто, потому что Диего по-прежнему хирел на глазах и Алонсо считал рискованным удаляться от Сеговийского моста. От слабости голодные песнопения Диего сделались тише и все же оставались достаточно громкими, чтобы рассеять Люциферов ореол, за которым обнаружились бы подросток и младенец, преследуемые инквизицией. Поскольку концерты происходили все чаще и длились все дольше, с некоторых пор Алонсо уже не решался покинуть младенца, чтобы отправиться на Зеркальную улицу.

В разгар душераздирающего детского плача на горизонте не раз маячили очертания Инклусы, обещавшие гостеприимную колыбель для Диего, но, не желая сосредоточиваться на этом видении, Алонсо снова и снова повторял свое обещание:

– Держись, братишка. Мама вернется завтра.

Однажды утром, напоив Диего водой из фонтана Каньос-Вьехос, он устроился на парапете, чтобы насладиться чудесной тишиной, наступавшей в тот миг, когда младенец наконец засыпал.

Он неловко повел плечами, стараясь поудобнее пристроить ранец, где, вопреки всем невзгодам, хранилась заветная папка. Алонсо не снимал ранца и не ослаблял ремня, которым тот был пристегнут к груди: отец строго-настрого наказал беречь папку, к тому же плотная ткань ранца примыкала к груди, надежнее сохраняя тепло, в котором он так нуждался. Как ему хотелось самому залезть в ранец и свернуться калачиком в одной из его складок! Это была единственная сухая и теплая вещь, имевшаяся при нем, – даже его тень к тому времени пропиталась влагой.

Он уже собрался нашарить под одеждой ранец, не разбудив при этом Диего, что было непростой задачей, как вдруг откуда ни возьмись появились двое водоносов с кувшинами в руках и полным ртом новостей. Опасаясь, что сон младенца в любой момент может смениться настойчивым ревом, Алонсо хотел слезть с парапета и ретироваться, но тут один из водоносов сообщил другому, что испытал немалое облегчение, узнав, что виновных в ритуальных убийствах заточили в тюрьму, и принялся на чем свет стоит бранить главарей Секты: Себастьяна Кастро, Маргариту Карвахаль и Лоренсо Сантъестебана.

Эти слова настолько потрясли Алонсо, что он так и не слез с парапета, будто ударившись головой в потолок. Он перестал даже дышать, чтобы случайно не издать крик испуга и не выдать себя и брата. Только почувствовав дурноту, он наконец расслабил легкие, и тогда с его губ сорвалось белое облачко пара, а из глаз беззвучно выкатились две слезы.

Так он узнал о судьбе родителей. Сидя на парапете, спрятав лицо под полями шляпы, а Диего под плащом, неспособный даже моргнуть от ужаса, он в полном оцепенении наблюдал, как тают последние остатки присутствия духа, которое он изо всех сил пытался сохранить. Каждое слово, фраза, ухмылка и вздох, невольно уловленные им, кинжалами впивались в раненую надежду, и без того истекавшую кровью. Когда водоносы пожелали его отцу костра «столь же безжалостного, как этот дегенерат», пришлось напрячь всю свою волю, чтобы не броситься на обоих и не разбить им физиономии. Когда его мать назвали «мерзкой и кровожадной ведьмой, которая днем причащается, а ночью устраивает шабаш», он подавил пронзительный вопль. А когда они обвинили Лоренсо в «коварном пособничестве дьявольскому семейству», боль пронзила его с головы до ног.

Вскоре водоносы ушли. Алонсо хотелось убежать подальше от этого кошмара, но когти невыносимой правды держали его на месте. Он неподвижно стоял у фонтана, будто внезапно сделался частью городской улицы. Застывшая плоть внутри, посеревшая кожа снаружи. Главное – ничего не чувствовать, не смаковать эту горечь, остановить мысли. Долгое время он пребывал в состоянии шока, не в силах ничего предпринять. Внезапный порыв зимнего ветра пронзил его до самых костей, но ледяной пот был куда холоднее, и Алонсо ничего не заметил.

Он попытался отвергнуть страшную новость, чтобы не подпитывать подобную чушь своим вниманием, не принимать ее всерьез, посмеяться над ней. Такого не может быть, все это просто утка. Его родители обвиняются в ритуальных убийствах? Зачем верить в подобный вздор? Он не настолько глуп. Вероятно, это обычная досужая сплетня, дурак плюнет, ветром носит. Скажешь с ноготок, а перескажут с локоток. Однако внутренний голос подсказывал, что не стоит увлекаться химерами; подобные слухи слишком тяжеловесны, а ветер носит только невесомую шелуху. Следует разузнать подробнее и, если представится случай, разработать план спасения. В конце концов, слухи подчас не лишены основания. Может, что-то в них и есть. Камень за камнем – вот и сложились стены безумия, ставшего его тюрьмой.

Преисполненный решимости выяснить как можно больше, он крепче прижал к груди Диего и, несмотря на все риски, отправился на ступени Сан-Фелипе, где ужасная правда вскоре подтвердилась.

Едва волоча ноги от бессилия, придавленный страхом, он вернулся в убежище под мостом, опустился на влажные камни, обнял погруженного в голодный сон Диего и уставился на бегущую реку. Поднявшаяся вода с яростным ревом подкатывала к самым его ногам и облизывала сапоги, а временами набегала со всей силы, обрызгивая его одежду и пропитывая ее насквозь.

Холод был нестерпимым… Он дрожал днем и ночью, непроизвольно пританцовывая под чечетку собственных зубов, которые тоже ныли от холода и умоляли дать им пощады. А еще он мечтал о куске хлеба. Желание пожевать что-нибудь, кроме снега, захватило его разум и не позволяло думать ни о чем другом. Он проел последние мараведи, во рту у него давно уже не было ни крошки. Как и у Диего. И все-таки важнее было другое – вызволить родителей. Он должен им помочь. В противном случае их ждет костер. Но плачущий младенец связывал его по рукам и ногам, приходилось все время быть начеку, иначе их могли обнаружить. Тогда погибла бы вся семья: взрослые на костре, а младенец от голода.

В этот миг малыш зашевелился и надул губки, такой печальный, бледный и слабый, что у Алонсо сдавило горло. Он не мигая смотрел на Диего. Хныканье брата было чуть слышным, тельце сделалось невесомым, как перышко, младенец с трудом подносил руки к личику, беззвучно моля о пище, впалые щеки казались мертвыми.

Больше не полагаясь на скорое возвращение Маргариты, загнанный в тупик Алонсо сдался и принял единственное возможное решение: Инклуса. Монахини позаботятся о младенце, а он получит свободу передвижения. Конечно, совесть будет преследовать его денно и нощно, но только в этом случае всех четверых можно спасти.

Ненастным утром 1 февраля 1621 года Алонсо подарил Диего жизнь, положив его в полость барабана, от которого пахло смертью.

Встретив вместе с Луисой ее смертный час, он вернулся обратно на улицу Пресьядос.

Там он прислонился к стенам приюта и, сломленный горем, заплакал.

Однажды ночью, вскоре после того, как Алонсо расстался с Диего, Мансанарес разбушевался не на шутку, грозя поистине библейским наводнением. Забившись в нишу под Сеговийским мостом, Алонсо пребывал в безопасности, однако не осмеливался заснуть, опасаясь, что его унесет течением, и, собравшись бодрствовать, решил потратить это время на что-нибудь стоящее.

Он зажег фонарь и вытащил из-под одежды непромокаемый ранец, в котором хранилась папка, переданная ему Себастьяном перед арестом. Не ведая о подлинных несчастьях родителей, он беспокоился лишь о том, чтобы защитить ее от дождя и снега, но теперь, узнав об аресте, стал относиться к лежавшему в ней документу по-иному. Он чувствовал, что папка как-то связана с происходящим. В противном случае при появлении Священной канцелярии отец не бросился бы за ней так поспешно и не попросил бы Алонсо беречь ее как зеницу ока.

Рассчитывая что-нибудь выяснить, юноша несколько раз пытался вчитаться в бумаги, но заботы о Диего, равно как и отнимавшие все силы попытки справиться с голодом и холодом не позволяли ему сосредоточиться. Теперь у него появилась возможность узнать содержание документа, и он намеревался это сделать. Он распечатал папку, извлек листы, покрытые письменами, и сразу же опознал аккуратный каллиграфический почерк Себастьяна. Затем поднес их к свету, внимательно прочитал и убрал назад в ранец.

Снова надев ранец на плечи, Алонсо прижал его к груди, затянул ремень и задумчиво сдвинул брови. Это было завещание некоего кабальеро по имени Пелайо Валькарсель, составленное отцом в ноябре. Но как, черт возьми, связано завещание со всей этой неразберихой?

Поскольку Алонсо не мог найти ответа ни на этот вопрос, ни на многие другие, которые возникли вслед за ним, он решил для начала обратиться к самому Пелайо Валькарселю. Он разыщет его и спросит, почему Себастьян бросился спасать завещание в такой опасный момент, когда отряд священников и альгвасилов ломился в их дверь. Затем попытается выяснить, где содержат родителей, и найдет способ встретиться с ними так, чтобы самому не оказаться за решеткой. Пусть родители объяснят, с чем связано стремление обвинить их в ритуальных убийствах. Задуманное надо осуществить немедля.

Плеск воды прервал размышления Алонсо. Поднявшаяся волна окатила его с ног до головы, и он поздравил себя с тем, что вовремя спрятал папку, иначе бы она промокла и чернила расплылись. Он еще раз мысленно поблагодарил индейцев за их благословенное изобретение и снова возмечтал укрыться в его непромокаемых недрах. В эту отчаянную минуту, когда даже надежда на возвращение домой постепенно превращалась в ледышку, ранец казался единственным в мире местом, способным укрыть от всепроникающей влаги. Только он смог бы наконец согреть Алонсо и высушить его слезы, которые непрерывно текли из глаз, – свидетельства печали, не ведавшей утешения.

Проклиная бушующий Мансанарес, холод, а главное, инквизицию, он прижался к стене и еще раз мысленно перечислил предстоявшие ему шаги: завтра он отправится на Сан-Фелипе, разузнает об этом Валькарселе, а заодно попытается раздобыть еды. Из денег, оставленных поверженным титаном, не осталось ни мараведи, и голод стал таким же напористым и вездесущим, как бурные воды вышедшей из берегов реки.

Так, обдумывая свой завтрашний день и глядя на разъяренный Мансанарес, готовый умчать его при малейшей беспечности, он пережил очередную бессонную ночь. Сон был единственным спасением от усталости, но Алонсо сознавал, что, уснув, рискует захлебнуться, и принялся напевать одну из галисийских песенок Теодоры. Он никогда не прислушивался к ее словам, но служанка повторяла их так часто, что в конце концов он выучил их наизусть, и теперь они помогали ему противостоять сонливости, поскольку ненастье не позволяло поддаться настойчивым требованиям изможденного тела и смежить веки.

Настал очередной ненастный рассвет, но, поскольку у него не было ни времени, ни сил предаваться жалости к себе, он направился прямиком к ступеням Сан-Фелипе. Прибыв туда около одиннадцати, он обнаружил, что говорильня переполнена. Это давало надежду что-нибудь разузнать, которая, впрочем, вскоре рухнула: перемещаясь от кружка к кружку и напрягая слух, он ничего не узнал о Пелайо Валькарселе.

Разочарованный, измученный голодом, он присоединился к бедноте, ожидавшей раздачи благотворительной похлебки, и некоторое время поразмыслил о том, как странно оказаться в этой горестной очереди. Тут из Сан-Фелипе вышли два монаха с дымящейся кастрюлей в руках. Их мгновенно окружил рой обтянутых кожей остовов, вызвав такой шквал криков, плевков, ударов, толчков и оскорблений, что Алонсо решил избежать неприятностей, отойдя в сторону.

Однако неприятности не обошли его стороной. В разгар суеты какой-то человек, подкравшись сзади, ощупал его плащ и сбивчиво забормотал:

– Поскольку представители нашего сословия не могут позволить себе такие добротные вещи, смею предположить, что он украден. Я отниму его у вас, поскольку тот, кто ворует у вора, получает сто лет прощения… А посему я не совершу греха.

И он так яростно дернул плащ на себя, что, если бы Алонсо не отпрыгнул, вору удалось бы сделать свое черное дело.

Зная, что он не должен привлекать к себе внимания, юноша подавил желание тотчас вздуть негодяя и довольствовался недавней метаморфозой, которая сама по себе нагоняла ужас на окружающих. Оставалось поглубже натянуть шляпу, наклонить голову, выпрямиться во весь рост и использовать тщательно отрепетированный Люциферов голос:

– Представители нашего сословия не грабят товарища по несчастью, маэсе. Только троньте меня, и, клянусь, я избавлю вас от желания даже смотреть в мою сторону.

Тип втянул голову в плечи, повернулся и исчез в толпе. Алонсо огляделся по сторонам и, убедившись в том, что никто не обратил внимания на перепалку, вернулся в очередь.

Когда его плошку наполнили, он отошел в сторонку, на ходу поглощая похлебку. Та отдавала тухлой капустой и прогорклым салом, но, по крайней мере, была теплой. Он отметил, насколько полезным оказалось его превращение из ангела в демона, и, несмотря на печальные обстоятельства, улыбнулся. Повстречайся ему на сей раз призрак со своим Питусином, они бы запели по-другому.

Поскольку зима в тот день казалась особенно суровой, Алонсо, проглотив суп из Сан-Фелипе, вошел в церковь, носящую имя означенного святого. Там, перед изваянием Мадонны, согретый теплом обетных свечей, он остался до конца дня, молясь за родителей, за Диего и за себя.

Ближе к вечеру, когда последнее богослужение завершилось, он с тоской осознал, что пришло время покинуть уютные своды храма, но перед этим еще раз просмотрел завещание в свете свечей. В его обиталище под мостом царил полумрак, а кроме того, взбесившаяся вода могла промочить документ, и он не желал лишний раз рисковать.

Присев на пол у подножья окруженной свечами Девы Марии, он перечитал каждую строчку в поисках какого-либо намека на местонахождение таинственного завещателя, но ничего не нашел. Не желая сдаваться, он вернулся к началу, и его глаза внезапно остановились на строчке: «Я, Пелайо Валькарсель, проживающий на улице Пальма».

Наконец-то! Довольный и одновременно разозленный тем, что не заметил этой строчки раньше, он решил немедля отправиться на указанную улицу. Его обуревало нетерпение, однако благоразумие все же взяло верх: на Мадрид опустилась ночь, и следовало дождаться утра. К тому же предстояло найти способ встретиться с этим человеком. Он наверняка был знатным дворянином, и Алонсо сомневался, позволит ли ему прислуга войти в дом в его нынешнем виде. Скорее наоборот: как только он приблизится к дому, дверь захлопнется перед его носом. Так или иначе, он принялся обдумывать завтрашнее предприятие и в завершение довольно хмыкнул: план выглядел безупречным.

Утро выдалось студеным, как и все прочие, но более обнадеживающим, чем любое другое, и Алонсо проснулся, чувствуя непривычную бодрость. Затем поспешно поднялся и, попросив Бога послать ему хоть чуточку удачи, отправился в путь. Он преодолел хаотичное скопление таратаек, которые направлялись на рынки, загромождая Сеговийский мост, и поднялся по Куэста-де-Ла-Вега. Пересек Дворцовые плиты, Каньос-дель-Пераль и площадь Санто-Доминго, миновал Сан-Бернардо и вскоре оказался возле особняка Валькарселей. Глубоко вздохнув, закутавшись в плащ и нахлобучив шляпу, он принял свой зловещий, мрачный вид и взошел на крыльцо.

На подступах к дому лакей держал в поводу чистокровного вороного скакуна, а возле дверей навытяжку стоял привратник. Первый даже не шелохнулся при появлении Алонсо, второй же, заметив странного посетителя, неприязненно изогнул брови. Пройдя мимо коня и стремянного, Алонсо подошел к привратнику, склонил голову и выглянул из-под полей шляпы.

– Я хотел бы видеть дона Пелайо Валькарселя, – сказал он хриплым голосом. – Прошу вашу милость проводить меня к нему.

– Я не провожу вас даже в курятник, – выпалил привратник, всем своим видом изобразив презрение, чтобы скрыть страх, который внушал ему мрачный незнакомец. – Немедленно уйдите отсюда.

– Прошу обращаться ко мне с должным почтением, кабальеро, – заговорил Алонсо подчеркнуто грозным голосом, для чего плотнее прижал подбородок к груди. – Я назвал вас «ваша милость» и требую ответного уважения.

– Я и в самом деле «ваша милость», а жалкий оборванец недостоин даже того, чтобы ему тыкали, как рабу. Так что довольствуйтесь тем, что я обращаюсь к вам на «вы». А теперь уходите.

– Весьма неосмотрительно судить о ближнем по внешнему виду, – заметил Алонсо, ничуть не смутившись: все это он предвидел накануне, обдумывая свой план. – Лохмотья позволяют остаться неузнанным, и вы бы удивились, если бы я вам сказал, сколько достойных людей одеваются в них, чтобы бродить по Граду инкогнито. Это позволяет изучать человеческую природу и проверять, кто проявляет учтивость, несмотря на внешность, а кто, основываясь на ней, отвечает неуважительно и беспричинно хамит. Сам монарх – большой поклонник этого обычая. Иной раз он отправляет в город своих приближенных, а затем просит их отчитаться, чтобы вознаградить вежливых и наказать обидчиков. Осторожнее, приятель. Прием, который вы мне оказали, может расстроить дона Пелайо Валькарселя… а также короля Испании.

Озадаченный привратник внимательно осмотрел Алонсо и смекнул, что, несмотря на неприглядное одеяние и закрытое лицо, тот выглядит как идальго. И хотя его голос, казалось, доносился из ада, он изъяснялся как человек воспитанный и образованный. Что, если это и вправду королевский посланник? Аристократы порой наряжались в рубище, чтобы вынюхивать и высматривать что угодно, и этот человек вполне мог оказаться одним из них.

– Простите за грубость, сеньор, – уступил он, убедившись в правильности своей догадки. – Мне поручено охранять это имение, и я стараюсь выполнять приказ с величайшим тщанием. Если ваша милость разъяснит, кого я должен представить, я с радостью выполню просьбу.

Намекнув на обманчивость своего внешнего вида, чтобы привратник отказался от мысли прогнать посетителя и прислушался к его словам, Алонсо намеревался представиться как Артуро Крус де Астальдама, граф Таральдайя. Разумеется, ни имя, ни титул ничего не сказали бы дону Пелайо, но, решил Алонсо, риск обидеть знатного человека вынудит привратника проводить его в дом.

Оказавшись в кабинете дона Пелайо, он приступит ко второй части плана: назовет себя другом Себастьяна и расспросит о завещании. Если все пройдет гладко, он даже предъявит спрятанный в ранце документ. Отец велел никому его не показывать, но в нынешних обстоятельствах его распоряжение следовало нарушить. Кроме того, при малейшем подозрении он пойдет на попятную.

– Принимаю ваши извинения, – снисходительно ответил он привратнику. – Мое имя – Арту…

Он уже собирался назвать заготовленные заранее имя и титул, как вдруг заметил, как из дома вышел юноша лет восемнадцати, самое большее двадцати. Он был разодет в пух и прах: жемчужно-серые бархатные грегуэскос[47], ропилья такого же цвета, сапоги, отороченные куньим мехом, а сверху изысканные туфли с пряжками в форме розанов, защищавшие драгоценную обувь. Горностаевая накидка была застегнута на золотую брошь, надушенные перчатки благоухали амброй, светлые волосы выглядывали из-под бобровой шляпы, тулью которой обрамляла лента с ослепительно сверкавшими бриллиантами. Привратник и лакей немедленно изогнулись в поклоне; Алонсо вообразил, что перед ним Пелайо Валькарсель, и с любопытством воззрился на него.

Сначала юноша показался ему статным и удалым, но, когда Алонсо встретился с ним взглядом, по его спине пробежала дрожь. Ледяной сумрак небесно-голубых глаз настолько поразил его, что он невольно шагнул назад.

– Что делает это пугало в моих владениях, Конрадо? – обратился он к привратнику.

– Сеньор, я… – заикаясь, пролепетал тот.

– Мне необходимо видеть сеньора Пелайо Валькарселя, – вмешался Алонсо. – Вы и есть тот самый сеньор?

Услыхав имя дона Пелайо, молодой дворянин явно насторожился, и в его глазах мелькнула тревога. И то и другое от Алонсо не укрылось и равно его озадачило.

– Перед вами Энрике Валькарсель, – ответил юноша, пытаясь разглядеть его лицо. – С кем имею честь?

Алонсо смутился. Согласно завещанию, наследником становился Энрике Валькарсель. Если на это имя откликнулся красавчик с ледяными глазами, назвавший «моими владениями» дом дона Пелайо, где же он сам?

Решив это выяснить, он отказался от первоначального плана. Выдавая себя за графа, он хотел обмануть слугу, трепетавшего перед хозяином, а также хозяина, которого заинтересовало бы звучное имя, но отнюдь не хозяйского сына, у которого не было хозяина, внушавшего ему трепет, и который вряд ли бы поверил, что перед ним граф. Следовательно, требовалось прикинуться человеком из простонародья, который не имеет отношения к Энрике и в то же время как-то связан с доном Пелайо. А потом он утихомирит привратника, который наверняка почувствует себя одураченным, ибо поверил в историю о королевском шпионе.

– Я Хосе дель Посо Вьехо, приказчик Тобиаса Трухильо, – начал импровизировать он, не обращая внимания на яростный взгляд привратника. – Дон Пелайо заказал у нас хубон, и дон Тобиас отправил меня сверить мерки, указанные в наших записях.

– Как странно! Нас с отцом всегда обшивал Сальвадор де ла Деэса, один из лучших портных в Мадриде.

– Гильдия получила слишком много заказов, сеньор, – нашелся Алонсо, моля, чтобы Провидение его не выдало, поскольку ничего не смыслил в нитках и иголках. – Дон Сальвадор – друг моего хозяина, и, возможно, тот уступил ему заказ дона Пелайо.

– Мой отец умер, так что это уже не имеет значения, – заявил Энрике на удивление бесстрастным тоном.

Алонсо был ошеломлен. Так, значит, дон Пелайо отдал Богу душу? Но ведь он совсем недавно написал завещание!

– Умер? – пробормотал он. – Он… умер?

– Подхватил лихорадку во время Крещения Господня, – объяснил Энрике, вновь силясь разглядеть его лицо. – Но что случилось? Я замечаю волнение на вашем лице, которое вы так усердно скрываете под огромной шляпой.

Догадываясь, что наследник способен многое ему рассказать, Алонсо хотел добавить что-то еще, но так и не открыл рта. Этот тип внушал ему сильнейший страх, и интуиция приказывала хранить молчание, особенно насчет документа.

– Мрачный жнец никого не оставляет равнодушным, дон Энрике, – заметил он тоном человека суеверного, но не сентиментального. – Сочувствую вашему горю. Прячусь же я не от недостатка учтивости, но из благоразумия. Здоровье улетучивается через голову, а мне его недостает.

– Равно как и вежливости, – заметил Энрике, потом вскочил на коня и дал ему шпоры. – Ступайте прочь и считайте, что заказ отменен. С Богом.

Наконец он исчез, но привратник пришел в ярость, не дав Алонсо как следует переварить ужасную новость.

– Так, значит, достойные люди ходят по Граду в лохмотьях? Ах ты презренный враль! – прорычал он, поднимая жезл и забыв про обращение на «вы». – Убирайся отсюда, бесстыжий бродяга, или я проломлю тебе голову!

Алонсо бросился наутек и не сбавлял скорости до тех пор, пока не достиг площади Санто-Доминго. Удалившись на безопасное расстояние от разъяренного цербера, он направился к Сеговийскому мосту, закрутившись в водовороте собственных мыслей.

Его насторожило то, что между датой составления завещания и кончиной дона Пелайо прошло так мало времени. Конечно, тот мог заболеть и, предвидя фатальный исход, составить завещание. И все же его смерть казалась Алонсо подозрительной, равно как и поведение Энрике, похожее на что угодно, только не на скорбь сына, недавно утратившего отца. Стоило упомянуть о доне Пелайо, как в жутких глазах Энрике забрезжил страх, а об уходе отца он сообщил так небрежно, словно говорил о незнакомце. Ни больше ни меньше. Но речь шла об отце. Разве не должен он был выразить хотя бы легкое огорчение? Даже если между ними возникла рознь. Разумеется, в причинах недостатка не было. В завещании дон Пелайо признавал свое отцовство и завещал бастарду большое наследство. Если бы Энрике об этом знал, вряд ли он приветствовал бы существование сводного брата, как и раздел имущества.

Но что общего между семейными разногласиями Валькарселей и тем, что произошло с Кастро? Себастьян передал Алонсо завещание, как только услышал стук в дверь. Может быть, он связывал его с арестом? Уж не думал ли он, что этот документ доказывает его невиновность? Но применительно к какому преступлению? К ритуальным убийствам? И какую роль играют во всем этом Валькарсели? А его родители? В то же время, если Себастьян полагал, что завещание поможет все уладить, почему он приказал его спрятать? Разве не правильнее было бы показать его монахам?

Алонсо гневно пнул снежный занос, преграждавший ему путь, и разразился целым градом проклятий.

Он ничего не понимал. Или понимал? Одно не сходилось с другим… или он ошибался? В этой какофонии он интуитивно угадывал совершенную симфонию, которая лишь усугубляла его страдания, ибо в ней брезжил отголосок грядущей трагедии.

Погруженный в беспорядочные размышления, объятый мрачными предчувствиями, Алонсо наконец прибыл на улицу Сеговия.

Голодный, измученный и растерянный, он думал только о том, чтобы попросить помощи у дона Мартина. Может, хотя бы попытаться? Учитель без колебаний поддержит его. Эта мысль не раз приходила ему в голову, но он неизменно ее отметал. При всем желании он не мог решиться на этот шаг. За ним гналась инквизиция, и, если бы она поймала приютившего Алонсо старика, последнему грозил бы арест.

Внезапно из этих рассуждений вырвались два слова, озарившие его смятенный разум: помощь и поддержка. Итак, решение найдено. Его родителям нужен тот, кто поддержит их и поможет. Им нужен адвокат!

– Но где взять деньги на адвоката? – удрученно пробормотал Алонсо, обходя очередной снежный занос. – У меня ни гроша за душой.

Какие-то сеньориты налетели прямо на него, смущенно захихикали, извинились и побежали дальше. Уставшие от столпотворения на Сеговийском мосту, они покинули паланкины и с радостными возгласами устремились вдоль по улице.

Алонсо подумал, что, вернее всего, они направляются к фонтану, расположенному на противоположном берегу Мансанареса, где часто бывала его мать. Фонтан называли Железным, потому что вода в нем отдавала железом, исцеляющим от «засорения», таинственного недуга, поражавшего исключительно дочерей Евы и казавшегося Алонсо непостижимой загадкой. Он не понимал, в чем заключается это заболевание, и никто не мог ему дать внятного ответа на этот вопрос, поскольку спрашивать об этом женщин не подобало, а мужчины и сами толком не знали, что к чему. Один лишь дон Мартин кое-что знал, однако его познания также принесли мало пользы; как он заметил однажды во время урока, дело якобы сводилось к визиту некой румяной дамы, ежемесячно навещавшей женщин, и к попыткам последних избежать встречи с ней благодаря поеданию глины, что не утолило любопытства учеников, поскольку казалось нелепым и нелогичным.

Поглощенный гораздо более насущными заботами, юноша возобновил путь. Идея казалась неосуществимой, однако он крепко за нее ухватился.

Возле прачечных он услышал голоса северянок, натиравших белье о прибрежные камни. Не в силах ничего с собой поделать, он закрыл глаза и погрузился в воспоминания. Утренняя школа, вечерние шахматы, ночное чтение рыцарских романов, галисийский говорок Теодоры, лепет Диего, нежность матери, задушевные беседы с отцом…

Внезапно он встрепенулся. Беседы с отцом! Он вспомнил тот вечер, когда, сидя в отцовской конторе, переводил с латыни. Потом Лоренсо ушел домой, они с Себастьяном остались одни, и отец открыл ему секрет. Сначала он снял один из камней в стене под окном и обнажил скрытую полость. Затем отодвинул какие-то папки и указал на желтоватый узелок.

– Видишь тот мешочек? – спросил он.

– Вон ту старую тряпку?

– Это не старая тряпка, Алонсо. Это кошель, да не простой. Он называется Сумой Надежды, и его содержимое оправдывает это название.

– Но надежда не может прятаться в тряпках. Она обитает в душе человека.

– Мудрое замечание, – улыбнулся Себастьян. – Надежды в суме, конечно, нет, зато есть нечто, способное возродить ее, если она угасла. В ней хранятся деньги.

– И вы называете мешочек с монетами «Надеждой»? – уточнил Алонсо и поморщился. – Презренный металл не заслуживает такого красивого имени, отец.

– Если этот металл использовать для возвышенных целей, он становится благородным. Собирая его годами, я наделил его этим свойством, чтобы помочь вам с Диего преодолеть любые превратности судьбы. Если однажды вы потеряете надежду, Сума поможет ее вернуть.

– О каких превратностях вы говорите? На нас надвигается что-то нехорошее?

– Я так не думаю. Однако я человек осторожный, привыкший все предвидеть заранее и по мере сил подстраховываться. Поскольку мы не знаем, на каком повороте дороги нас подстерегает несчастье, я предпочитаю его опередить. Диего еще не отпраздновал свой первый апрель, но ты вступаешь во взрослую жизнь и должен знать, где я храню свое маленькое сокровище. Никто не ведает о нем. Ни Лоренсо, ни твоя мать. Ты сохранишь мой секрет?

– Конечно. Можете мне доверять.

– Клянешься ли ты честью, что воспользуешься Сумой только в том случае, когда потеряешь всякую надежду и окажешься на краю пропасти?

– Клянусь. Ни при каких других обстоятельствах я и пальцем ее не трону.

– Ты только что дал клятву чести, Алонсо. Никогда не нарушай столь торжественного обещания. Обещание связывает кабальеро, а выполнение обещания возвеличивает его.

– Я сдержу свое слово. Хотя не совсем понимаю, в чем состоит условие. Получается, я могу потратить эти деньги в том случае, если потеряю надежду. Надежду на что?

– На счастливое будущее. Ты можешь забрать Суму только в том случае, если вам будет грозить неминуемая беда. Она поможет вам пережить неприятности. Никогда не прекращай надеяться, сынок. Никогда не сдавайся. Даже если кажется, что все потеряно, выход всегда есть. Любую неприятность можно пережить. Если ты когда-нибудь столкнешься с настоящей бедой и потеряешь ориентир, приходи сюда и возьми Суму Надежды. Она станет твоим компасом и твоей путеводной звездой.

– И на что я должен потратить эти деньги?

– Ты узнаешь об этом, когда наступит черед… если он наступит, храни нас Господь. Я полагаю, что твое настоящее, преисполненное благости и избавленное от страданий, в скором времени сотрет из памяти этот разговор, но, если обстоятельства сложатся иначе, ты его вспомнишь.

– А вдруг я ошибусь? Решу, что этот миг настал, и достану Суму, но ничего особенно не случится. Нарушу ли я клятву доброго кабальеро?

– Этого не произойдет. Доверяй себе. И Суме Надежды. Она разгонит самую глубокую тьму.

Предсказания Себастьяна сбылись.

Алонсо действительно забыл об этом разговоре и ни разу не вспоминал, пока тучи над ним не сомкнулись.

Как и предсказывал отец, мысль о Суме Надежды рассеяла тьму и обозначила цель, за которую предстояло бороться: спасение семьи. Алонсо должен потратить деньги на адвоката, готового освободить Кастро.

Охваченный возбуждением, он подумал, не отправиться ли в контору немедленно. Можно забраться туда этой же ночью. Он был уверен, что инквизиция не обнаружила тайник. В противном случае Сума Надежды не пришла бы ему на ум. Если он вспомнил о ней, значит она все еще там.

Когда Алонсо пересек пустынную площадь Сан-Сальвадор, уже светало. Со дня ареста прошло больше месяца; убедившись в том, что за конторой уже никто не следит, он подошел ближе и зажег факел.

К двери был приколот кусок бумаги: «Собственность опечатана по требованию властей. Проход запрещен под страхом тюремного заключения». Алонсо попытался открыть дверь, но безуспешно; затем вытащил нож, украденный у великана, разрезал вощеную бумагу, загораживавшую оконный проем, просунул руку сквозь решетку и, нащупав крючок, распахнул окно.

Оказавшись в конторе и уверившись, что из нее вынесли все вещи, он почувствовал ком в горле. Вокруг было пусто. Стол Себастьяна, письменные принадлежности, стеллаж, книги, светильник, свечи, жаровня, кресла, шторы, сосуды из ароматической глины, подставка для кувшинов, стол Лоренсо, итальянские счеты, подаренные ему женой… все исчезло.

– Ублюдки! – гневно пробормотал он. – Не оставили ни пылинки, да испепелит их молния!

Изрыгая поток отборных ругательств в адрес бесстыжих доминиканцев, он повернулся к окну, опустился на колени, вынул камень из кладки и заглянул в открывшийся проем. Там среди каких-то бумаг по-прежнему лежала Сума Надежды. Не теряя времени, он схватил ее, положил в ранец, где хранилось письмо с завещанием, и вышел вон.

Спрятавшись в укрытии под Сеговийским мостом, он развязал суму и, увидев кучу монет, завернутых в неказистую ткань, издал восхищенный возглас. Он мигом ощутил прилив сил и благодарности. Насколько же прав был отец, утверждая, что деньги воскрешают надежду. Еще бы! Благодаря этим бессчетным монетам он воспрял духом.

Каждое утро в течение нескольких дней Алонсо отправлялся на Дворцовые плиты, пытаясь узнать имя самого авторитетного в Мадриде юриста. Как обнаружилось, все указывали на человека, который едва ли не превосходил самого Цицерона: лиценциата Мельчора де Молину. Придя к выводу, что он-то ему и нужен, Алонсо решил записаться на прием к законнику, объяснить суть дела и воспользоваться его услугами.

Показываясь на людях, Алонсо шел на огромный риск, но тем не менее не предавался унынию. С одной стороны, его высокий рост плохо сочетался с внешностью тринадцатилетнего подростка, о котором болтали в говорильнях, а с другой – с ним больше не было младенца, которого, по слухам, подросток держал на руках. Несмотря на несоответствия, услышав просьбу вызволить Кастро из тюрьмы, адвокат наверняка заподозрит, что перед ним тот самый сбежавший подросток, а потому Алонсо решил выдать себя за постороннего, желающего помочь семье несчастного в обмен на оказанную некогда услугу.

Самым большим препятствием была одежда. Сознавая, что он не может появиться в кабинете известного адвоката, одетый как Люцифер, Алонсо подумал, не стоит ли вложить сколько-то монет из Сумы Надежды в приличный костюм, но тут же отказался от этой затеи. Он догадывался, что расценки Мельчора де Молины непомерны и ему, скорее всего, понадобится вся сумма. Следовательно, придется найти способ выглядеть прилично, не трогая лишний раз Суму, и, поразмыслив, он придумал наилучший выход: пробраться в свой дом и забрать воскресный костюм. Алонсо не очень-то надеялся на благополучный исход, поскольку дом, скорее всего, опустошили так же, как контору, и все-таки это был единственный шанс, а значит, выбирать не приходилось.

Ранним утром, петляя по многочисленным поворотам Зеркальной улицы, он прибыл к месту назначения. Сначала он вздохнул с облегчением – часовых видно не было, – но скоро с тоской увидел то же послание, красовавшееся на двери: «Имущество опечатано по распоряжению властей. Проход запрещен под страхом тюремного заключения». Подавив желание разорвать проклятую бумажку, он направился к задам дома, пролез через дырку в стене, сквозь которую они с Диего сбежали в ночь ареста, пересек внутренний двор и проник в кухню.

В доме царил полумрак, а тишина была настолько плотной, что звенело в ушах. Пытаясь справиться с тоской при виде запустения, Алонсо зажег фонарь.

Вещи действительно вынесли, но кое-что осталось. Мебель, еда и напитки исчезли, зато он заметил несколько кастрюль, сковородок, мисок и тарелок. Одни разлетелись вдребезги, и их осколки валялись на полу, другие беспорядочно громоздились на полках. В укромном уголке он заметил кусок хлеба и с жадностью набросился на него. Слишком твердый для зубов, он годился лишь на то, чтобы сосать его до размягчения, и Алонсо на мгновение замер, наслаждаясь вкусом. Он был так голоден, что любая пища казалась ему верхом блаженства.

Изобилие предметов на кухне вселило в него надежду на успех всего предприятия. Однако она угасла, как только он ступил в гостиную, ту самую, где они сидели за последним семейным ужином, когда раздался стук в дверь. Комнату полностью опустошили. Налетчики пощадили лишь два скомканных одеяла, валявшихся в углу; под ними Алонсо разглядел то, что вызвало у него грустную улыбку: его шахматы. Он взял их и, поглаживая грубую деревянную доску и облупившиеся черно-белые клетки, подумал, что, скорее всего, шахматы не вызвали интереса у грабителей из-за своего неприглядного вида.

Прижимая к себе доску и держа в руке светильник, он поднялся на верхний этаж, где также встретил запустение. Ковры и гобелены исчезли. Кабинет Себастьяна разорили полностью, как и спальню Маргариты, где возвышался помост для приближенных: некогда кокетливая и нарядная комната теперь представляла собой полуразрушенный склеп. Не сохранилось даже перил: их отломали и сорвали с опор. Сундуки, кровать, матрасы, туалетный столик, картины, молельня… вынесли все подчистую. Кроме одной подушки: по какой-то неведомой причине ее не взяли. Маргарита предпочитала ее всем остальным, даже более изысканным, и с удовольствием подкладывала под голову. Именно она уцелела после грабежа, учиненного инквизиторами. Сиротка, лишившаяся хозяйки и ставшая свидетельницей погрома, но при этом совсем не поврежденная. Она покоилась посреди комнаты, как островок на ровной глади моря, там, где раньше стояла кровать его матери. Ровно в том месте, где она спала.

Алонсо поднял подушку, зарылся в нее лицом, жадно вдыхая материнский запах, и долго стоял, согреваемый ароматом, по которому так стосковался. Ему не хотелось поднимать голову и покидать это вместилище чудесных мгновений. Но он знал, что в борьбе с тоской по прошлому непременно проиграет. Он боялся, что не сможет ее преодолеть. Ослабеет. Сдастся. А он не имел на это права. Он вернулся, чтобы привести себя в должный вид, а не для того, чтобы предаваться бесполезным стенаниям и ставить под удар свое самообладание, и без того шаткое.

Набравшись решимости, он оторвался от подушки и посмотрел на четыре стены, которые некогда были средоточием жизни, а теперь казались мертвыми и невзрачными. И тогда случилось то, чего он боялся: горе захлестнуло его, и по щекам покатились слезы глубочайшего отчаяния.

Он не узнавал в этих руинах свой дом. Всего три месяца назад он жил здесь, окруженный семейным уютом, беззаботный, полный надежд. Но внезапно солнце погасло, тени высосали тепло домашнего очага и аромат шоколада, он лишился крова и изнемогал от холода. Отныне он был заперт в кромешной ночи без единого проблеска света, пристанищем ему служила арка моста, а шоколад, который вчера казался чем-то заурядным, после знакомства с благотворительной похлебкой стал сладчайшим нектаром, что напоял собой мгновения, которые, возможно, навсегда остались в прошлом.

Вне себя от горя, он упал на колени, снова уткнулся лицом в подушку и дал волю слезам. Он раскачивался взад и вперед, со всех сторон окруженный рухнувшим миром, за осколки которого он судорожно цеплялся, но они проскальзывали между его пальцами. И тогда он заткнул уши. Мужчина, который решительно завладевал его существом, не желал слушать всхлипывания испуганного подростка, все еще в нем обитавшего; беспомощного ребенка, окруженного призраками и призывавшего мать, чтобы та их прогнала; сына, который по-прежнему нуждался в ней, в ее ободряющих словах, ее силе, ее объятиях, ее мужестве, ее ласках и ее нежности. А еще он не желал слышать гулкое эхо своих рыданий в гнетущей пустоте. Эта мерная, бесстрастная мелодия сверлила мозг, смеялась над его хрупкой отвагой, обостряла все страхи. А еще она напоминала о пророчестве Хуана де ла Калье. Тот советовал Алонсо радоваться сегодняшнему лету: не ровен час, завтра наступит зима. Так оно и случилось. Наступила зима, и она была беспощадной. Январь ранил душу, а с его неба ежедневно лились потоки одиночества.

Ему стоило большого труда оттолкнуть от себя разрушительное ничто, которое сдавливало его снаружи и разрывало изнутри. Он уцепился за робкую искорку стоицизма и благодаря ей сумел встать на ноги, высморкать нос, вытереть глаза, выпрямиться и поднять голову. Искорка едва теплилась, но не гасла. Она мерцала гораздо ярче, чем его надежда, которая тлела в суме с деньгами внутри водонепроницаемого ранца, пристегнутого к груди.

Он собрал всю свою волю в кулак: ему предстояло вновь глотнуть горя, войдя в свою комнату. Он направился к двери с замершим сердцем, боясь обнаружить то же, что и везде. И не ошибся. Его встретили осколки счастливых времен и очередное разоренное помещение. Дрожа от гнева и печали, он уже собрался уходить, как вдруг заметил в одном из углов ворох тряпья. Он осмотрел его при свете светильника и, не обнаружив воскресного костюма, выбрал самую приличную одежду.

Он даже не обрадовался, обнаружив наконец то, что рассчитывал отыскать. Оцепенение при виде последствий бесстыдного грабежа исключало малейшие проблески восторга. Вытерев слезы, он сложил свои пожитки вместе с шахматами и подушкой Маргариты в старую рубаху и завязал ее рукав, который превратился в ручку. Затем, снедаемый тревогой, пустился в обратный путь: вернулся во двор, выбрался на улицу и, оказавшись под открытым небом, побрел куда глаза глядят. Тем не менее он шагал не совсем бесцельно: инстинкт, привычка, меланхолия, а может, все они сразу привели его к единственной обители утешения: школе дона Мартина.

Хотя благоразумие советовало ему убраться подальше и не доставлять старику хлопот, после посещения родного дома, превращенного в логово Полифема, он пребывал в таком смятении, что последовал доводам рассудка лишь отчасти. Поразмыслив над тем, как уберечь хозяина и обрести приют в его доме, он принял соломоново решение: если лошадь чиновника стоит в конюшне, значит тот вернулся с работы, и тогда он, Алонсо, уберется восвояси. Если же ее нет, значит нет и хозяина, можно спрятаться в конюшне и передохнуть. Он не сомкнет глаз всю ночь и исчезнет с первыми лучами зари. Таким образом он сможет насладиться успокоительной близостью дона Мартина, однако старику не придется заботиться о его ночлеге с риском для жизни.

Довольный своим здравомыслием, Алонсо перескочил через забор, приземлился в загоне и вошел в конюшню. Увидев, что лошадь дона Мартина стоит в одиночестве, он улыбнулся. К несчастью, та тоже обрадовалась нечаянной встрече, хотя и по-своему: едва узнав юношу, она разразилась заливистым ржанием.

Алонсо поспешил похлопать лошадь по крупу и погладить по голове, чтобы успокоить. Затем он навострил уши, убедился в том, что радушный прием остался без последствий, и лишь тогда забился в угол.

Успокоенный близостью учителя, он закутался в плащ, нахлобучил шляпу и, придерживая рукой тюк, в котором, помимо одежды, подушки и шахмат, хранилось множество драгоценных воспоминаний, принялся вызывать их по очереди в своем воображении и перебирать во всех подробностях, дабы отразить натиск Морфея. Однако план провалился: воспоминания обступили его так тесно, что в конце концов усыпили. Уловка, призванная отгонять сон, не сработала, и, как оказалось, ошибкой было рассчитывать, что лошадиное ржание останется без ответа: сон у дона Мартина был неглубоким, и вскоре он проснулся. Любопытство и, возможно, некое предчувствие побудили его встать с кровати, взять фонарь и выйти из дома.

Вглядевшись во тьму и заметив рядом со своей лошадью какой-то темный силуэт, он взмолился Богу, дабы обнаружить того, кого он надеялся найти. Приподняв шляпу лежащего, он убедился, что молитва сотворила чудо: из-под полей головного убора выбивались знакомые и любимые им растрепанные локоны – целый лес волос.

– Алонсильо, сынок, ты ли это? – прошептал старый учитель, коснувшись его плеча.

Юноша мигом проснулся, одним прыжком поднялся на ноги и выхватил нож.

– Не тревожься, мальчик, – успокоил его дон Мартин, попятился и примирительно поднял руку. – Это я. Твой учитель.

– Дон Мартин! – смущенно воскликнул Алонсо и тут же убрал нож. – Простите меня! Я думал уйти до того, как вы заметите мое присутствие. Я не хотел навлекать на вас неприятности, но я скучал по вам и решил, что ваша близость меня утешит.

– Что за глупости! Обними меня, мой дорогой мальчик! Тысяча чертей, как же я о тебе беспокоился. Пресвятая Дева! Где ты взял эту одежду? Ты похож на левиафана!

Алонсо сжал хрупкое тело старика и, не в силах больше сдерживаться, разрыдался.

– В канун Рождества инквизиция арестовала моих родителей: монахи надели на них кандалы и увели. Отец заставил меня бежать с Диего, а потом я узнал, что нас тоже преследуют. С тех пор я прячусь.

– А Диего? – спросил дон Мартин, оглядываясь по сторонам.

– Я старался как мог, – всхлипнул Алонсо. – Клянусь, я перепробовал все, но так и не научился утолять его голод. Он сделался легким, как пушинка, его громкий плач становился все тише, а последние несколько дней он даже не хныкал. Он умирал у меня на руках, учитель. Он умирал, а я не мог облегчить его страдания. Пришлось положиться на кормилиц Инклусы: я оставил его в барабане. Я не мог позаботиться о нем и бросил его. Бросил своего младшего брата в проклятом приюте!

– Не казни себя, сынок. Ты вовсе не бросил его. По-моему, ты, наоборот, избавил его от преждевременного путешествия в рай.

– А может, отправил прямиком туда. Мама мне этого не простит. И я тоже никогда себя не прощу.

– Маргарита гордилась бы твоей отвагой, Алонсильо. И учти, я могу позаботиться о Диего, покуда беда не отступится от вас.

– Это очень опасно, дон Мартин. – Алонсо покачал головой, вытирая слезы. – Кто только не заходит в вашу школу: ученики, родители, хозяин помещения. Ребенок не умеет молчать, он либо плачет, либо лепечет, и кто-нибудь непременно о нем прознает, а на чужой роток не накинешь платок. Доминиканцы рыщут по всему Граду и, зная о вашем приятельстве с Кастро, наверняка следят за вами. А главное, младенцу нужно грудное молоко, хотя он уже и ест твердую пищу. Никакого другого молока он не выносит, а пытаясь раздобыть грудное, вы привлечете к себе чье-нибудь внимание. Я ценю вашу заботу, но не допущу, чтобы вас тоже упрятали в тюрьму.

– Меня мало волнует, что будет со мной. Но ты прав, младенцу рядом со мной небезопасно. Если монахи прознают, что он у меня, они отнимут его и больше уже не вернут. Пусть пока побудет в приюте, где никто не знает его имени, а когда все вернется на круги своя, мы его заберем. А теперь пойдем в дом. Подбросим угля в жаровню, я разогрею тебе суп, а ты расскажешь мне обо всех тонкостях этого запутанного дела.

– Вы слишком рискуете, дон Мартин. Что, если появится ваш сосед?

– Последние несколько недель я его почти не вижу. Его обольстила какая-то горничная из Алькасара, и он торчит у нее целыми днями. Бранись сколько влезет, но только в доме, умоляю тебя. Снаружи стужа и ветер, а я боюсь сквозняков.

– Хорошо. Посижу немного у вас. А потом уйду. Я и без того подвергаю вас большой опасности и сожалею об этом.

Алонсо устроился возле очага, съел две порции супа и готовился проглотить третью, попутно рассказывая ошеломленному дону Мартину о своих приключениях. Однако он не упомянул ни о Валькарселях, ни тем более о завещании дона Пелайо. Себастьян велел об этом молчать, и, пока не станет ясно, в чем суть дела, следует подчиняться. В завершение Алонсо показал учителю Суму Надежды и объявил, что на эти деньги наймет лиценциата Мельчора де Молину.

– Мельчора де Молину? – переспросил дон Мартин. – Да знаешь ли ты, кто он такой?

– Выдающийся крючкотвор.

– А также член Совета Палаты Кастилии, что не позволяет ему заниматься тяжбами.

– Как так – не позволяет ему заниматься тяжбами?! – воскликнул Алонсо. – Выходит, он откажется от моего поручения?

– Боюсь, что так. Членов Совета Палаты назначает сам король, среди них много законников: прокуроров, алькальдов, аудиторов, магистратов и прочих. Это маститые юристы, занимающие важные должности, но в судебных тяжбах они не участвуют.

– К кому же тогда обратиться? Без адвоката мне не обойтись.

– Возможно, твоим родителям он не нужен. Мы не знаем, в чем их обвиняют.

– Поверьте, очень нужен. По всей видимости, их обвиняют в ритуальных убийствах.

– Эту глупость сочинили балбесы из говорилен, и, хотя среди инквизиторов таких тоже немало, они все же посмышленее. Бьюсь об заклад, что арест связан с обращенными в христианство предками Себастьяна.

– Вы ошибаетесь, учитель. Только подумайте: ритуальные убийства взбаламутили весь Град, и власти бросились искать виновных. А когда схватили моих родителей, расследование тут же прекратилось – значит виновными считают их.

– Да нет же, Алонсильо! Слушай меня, уж я-то знаю, о чем говорю. Дело в еврейском происхождении твоего отца. Священная канцелярия неоднократно его преследовала. Но у него есть справка о чистоте крови. Она защищает его от подозрений в ереси, так что в конечном итоге его освободят.

– Но разве прежде его когда-нибудь арестовывали? А мою мать? Случалось ли так, что их заковывали в кандалы, облачали в капюшоны и избивали, как последних негодяев? Разве инквизиторы разоряли наш дом и контору? Бросали в тюрьму Лоренсо? Преследовали меня и моего брата? Случалось ли раньше что-нибудь подобное? Себастьян Кастро – преуспевающий нотариус, а Маргарита Карвахаль – дама с безупречной репутацией. Вы всерьез полагаете, что они стали бы так наказывать добропорядочных горожан из-за пустяка, против которого поможет простая бумажка?

– Это и вправду выглядит очень странно, и все же не стоит опережать события, делая вывод, что на них возлагают вину за ритуальные убийства, юноша. Ложь становится правдой, если хорошенько ее подкармливать, а я не дам ей ни крошки. Предпочитаю придерживаться здравого смысла и не слушать всякие сплетни. Кастро не совершили никакого преступления. Следовательно, рано или поздно их освободят.

– Я не брошу их на произвол этого «рано или поздно», учитель. Что, если их держат в зловонной камере? Что, если их жизнь висит на волоске? Им нужен адвокат, и я его найду.

– На защитника подозреваемого в ереси инквизиторы смотрят косо. По их мнению, отречение от Бога не имеет оправдания, а защита виновных в столь тяжком грехе подразумевает сообщничество. По этой причине лишь немногие юристы соглашаются тягаться со Священной канцелярией, ведь каждый рискует из защитника обвиняемого превратиться в обвиняемого, нуждающегося в защитнике. К тому же профессиональная этика запрещает им вмешиваться в сомнительные дела, и полагаю, что большинство из них сошлется на этот запрет, дабы уклониться от дознания. По их мнению, посягательство на католическую веру достойно порицания и таких преступников нужно карать, а не защищать.

– Вы хотите сказать, что ни один адвокат не придет на помощь моим родителям? – пробормотал Алонсо, побледнев.

– Возможно, я слишком мрачно смотрю на вещи, но я говорю неспроста. Таково положение дел, сынок.

– Вы заблуждаетесь, учитель. У кого-нибудь хватит мужества заставить монахов признать вину и прекратить это безобразие.

– Мне приходит на ум только один бесстрашный адвокат, который не боится бросать вызов всему братству Юстиниана и берется за гибельные дела, – вслух задумался дон Мартин, почесывая бороду. – Должно быть, он действительно талантлив: ему удалось добиться множества благоприятных для его клиентов решений.

– Как его зовут? – спросил Алонсо, тотчас оживившись.

– Бернардо Нуньес де Бельмонте по прозвищу Адвокат по невозможным делам. Но не обольщайся, это вовсе не почетный титул. Скорее это намек на то, что распутывание неразрешимых случаев влечет за собой бесчестье. К нему относятся с пренебрежением и даже с ненавистью.

– Где я могу его найти?

– Его кабинет находится на углу улиц Пресьядос и Ромпелансас.

– Я отправлюсь туда на рассвете.

– Не стоит поддаваться нетерпению, Алонсильо. Все только и говорят, что о сбежавшем сыне Кастро. Если ты предстанешь перед адвокатом и примешься выгораживать родителей, он мигом тебя раскусит. Я пойду сам. Такой мумии вряд ли дадут тринадцать весен.

– Я ни за что не позволю вам брать на себя такой риск: еще, чего доброго, отправитесь по стопам Лоренсо, – возразил Алонсо. – Я должен все исправить сам и не намерен об этом спорить. Кроме того, он меня не узнает. Я выгляжу старше, чем есть, и, к моему несчастью, на руках у меня больше нет младенца. Прикинусь чужеземцем, желающим помочь Кастро в благодарность за давнюю услугу.

– Он не поверит. Чужеземец не полезет в дела инквизиции, даже если несчастный, который в них увяз, обеспечил ему место на небесах.

– Почтенному учителю такое тоже не пристало. Вам не стоит вмешиваться. В этой повозке поместится только ваш покорный слуга. Обещайте, что не станете ничего предпринимать.

– Хорошо, юноша, – смирился дон Мартин. – К счастью, я думаю, что дерзкий нрав и подмоченная репутация дона Бернардо сослужат тебе службу, и это меня успокаивает. Ходят слухи, что он занимается мутными делишками и не знается ни со священниками, ни с полицией. Догадавшись, кто перед ним, он тебя не выдаст. Даже если я ошибаюсь и ему захочется рассказать кому-нибудь о тебе, он обязан хранить профессиональную тайну.

– А что это такое?

– Это как исповедь. Отношения адвоката и клиента держатся в секрете. Дон Бернардо будет молчать, в чем бы ты ему ни признался. В любом случае держи ухо востро: я же говорю, этот человек не подчиняется предписаниям нравственности, и, возможно, тебе придется отступить.

– Итак, я потребую соблюдения профессиональной тайны, а если он начнет возражать, исчезну, – подытожил Алонсо.

– Именно так. Но вряд ли Сума Надежды покроет твои расходы. То, что нам кажется целым состоянием, для таких вертопрахов пыль под ногами.

– Я должен попытаться, дон Мартин. Не могу же я сидеть сложа руки, пока мои родители испытывают Бог знает какие лишения. Буду сражаться за них до конца и не отступлю, пока не вызволю их из тюрьмы. На рассвете отправлюсь в путь. Не могли бы вы дать воды? Мне нужно привести себя в порядок. Дома я взял приличное платье и хочу выглядеть должным образом.

Некоторое время спустя Алонсо был уже умыт и выглядел вполне сносно. На нем были белый суконный хубон, ропилья цвета слоновой кости и темно-коричневые шерстяные кальсоны.

– Несмотря на элегантный наряд, веди себя осторожно, – посоветовал дон Мартин. – Этикет обязывает раскрывать свою личность только перед королем. Не снимай ни плаща, ни шляпы и старайся не показывать лицо. Мой сосед сегодня уже не явится. Буду с нетерпением ждать твоего возвращения.

– Пока этот кошмар не прекратится, я постараюсь держаться подальше от вашей милости, учитель. С моей стороны было бы сущей подлостью ставить свою безопасность выше вашей, и излишне говорить, что я этого не сделаю. Благодарю вас за беседу, внимание и помощь, которые я получил от вас этой ночью. Вы и представить себе не можете, как я в них нуждался. Однако дальше я буду действовать сам. Жизнь толкнула меня на этот путь, и я принимаю ее вызов.

– В твоей груди, Алонсильо, бьется благородное сердце. Стремясь меня защитить, ты отказываешься от крыши над головой и сытого существования, – покачал головой дон Мартин, раздосадованный и одновременно гордый своим учеником.

– Дело не в благородстве, а в чести и любви, – улыбнулся Алонсо. – За годы самоотверженного учительства вы поселили честь в моей душе, а любовь – в сердце. Использовать вас в качестве щита означает предать оба эти чувства, и я никогда не совершу подобного злодейства, как бы худо мне ни пришлось.

– Так и быть, – прошептал дон Мартин, не в силах сдержать слез. – Если передумаешь, стучи в мою дверь, не стесняясь. За ней ты найдешь друга, который искренне тебя любит и на которого всегда можно положиться.

– Я все понимаю, и это для меня большая честь, – ответил Алонсо, обнимая дона Мартина. – Не плачьте, учитель. Я распутаю этот клубок, и мы снова встретимся.

– Береги себя, сынок. Мадрид полон опасностей, и я боюсь за тебя.

– Не стоит бояться. Я отлично в нем освоился, и ничего дурного со мной не случится.

– Да благословит тебя Бог, мой дорогой мальчик. Каждую луну я буду молиться о том, чтобы он тебя защитил. А теперь ступай. И не медли с возвращением.

– Я вернусь, дон Мартин. Как только солнце вновь засияет для семейства Кастро, я вернусь.

Бернардо Нуньес де Бельмонте был известен в Граде как Адвокат по невозможным делам: прозвище цветистое, хотя и неблагодарное, потому что, как поведал дон Мартин в разговоре с Алонсо, он не вел славные юридические баталии, а брался за темные и запутанные дела.

В тогдашней судебной практике существовали процессы, носившие название «нечестивых», поскольку притязания одной из сторон были настолько мерзкими, что она не заслуживала защиты, а оправдательный приговор ставил под сомнение саму идею правосудия. Негласное правило адвокатуры запрещало заниматься такими делами, и обычно защитники его соблюдали, несмотря на сумасшедшие деньги, которое сулили им заинтересованные клиенты. Лишь меньшинство бралось за них, поскольку официального запрета не существовало; некоторые были бы не прочь взяться, но воздерживались, опасаясь осуждения коллег; большинство же категорически отказывалось, дабы не увеличивать список своих неудач: только редкие таланты добивались благоприятных результатов в такого рода тяжбах.

Бернардо входил в число этих немногих. Можно даже утверждать, что он его возглавлял, поскольку с легкостью ориентировался во владениях закона и мог добиться оправдания убийцы, убедив судью в том, что жертва скончалась из-за своего недостойного поведения.

Подобное умение собирать виноград там, где не виднелось ни единого кустика, позволяло ему заниматься так называемыми нечестивыми делами, выигрывать их и получать гонорары пропорционально успеху, что приносило ему баснословные суммы.

Хотя эти громкие триумфы вызывали неподдельное восхищение всех законников, последние вели себя сдержанно и своих чувств никак не выражали. Более того, они обвиняли Бернардо в глумлении над их ремеслом, что привело к его полному разрыву со своей гильдией, а также с представителями высшего общества, менее всего склонными якшаться с отщепенцами. Поскольку коллеги прониклись к нему неприязнью, а свет хранил ледяное молчание, вместо сладости признания Бернардо сполна испил горечь отверженности.

И однако, высокопоставленные особы, фыркая при встрече с ним, регулярно прибегали к его услугам, хотя ни за что бы в этом не признались. Дело в том, что законных дел ему не поручали. Такие дела решались в престижных конторах, которые не только помогали своим клиентам разрешать повседневные споры, но и укрепляли их репутацию, ведь обращение к лучшим адвокатам свидетельствовало о высоком положении и благополучии семейства. К Бернардо же обращались по скользким и щекотливым вопросам, которыми не занялся бы ни один законопослушный юрист, тем более знаменитость.

Тяготясь подобной участью, Бернардо в конце концов с ней смирился. Так или иначе, доход, порой очень и очень немалый, был ему обеспечен, однако он с удовольствием бы им пренебрег, потому что, несмотря на сомнительную репутацию, не всегда был адвокатом с черными крыльями.

Он родился в окрестностях Луго, в очень бедной деревенской семье, что вынуждало снабжать тело скудной и простой пищей и взнуздывать разум посредством железной решимости выбраться из нищеты. Твердо вознамерившись сделать это, он ухитрился оплатить обучение в Саламанкском университете и после многих лет упорного труда, бесчисленных бедствий и мучительной борьбы с голодом превратился в костлявого ученого, обладателя солидного диплома, вес которого превышал его собственный.

Получив степень бакалавра права, он прошел обязательную пятилетнюю стажировку у саламанкского юриста, который выжимал из него все соки. Работы было столько, что порой он задавался печальным вопросом, кто ведет дела конторы. Вопрос мигом разрешался путем сравнения здоровой физиономии хозяина со впалыми щеками его помощника: дела вел он, а контора принадлежала адвокату.

Несмотря на количество работы, а возможно, благодаря ему, подмастерье пришел к выводу, что разбирается в законодательстве лучше, чем монах в Библии. Это искусство позволяло ему вести себя и как тончайший знаток права, и как судебный мошенник, и, проявляя одинаковую сноровку в обеих своих ипостасях, он занимался тем или другим по своему усмотрению: предъявлял безупречно составленные иски либо затевал утомительные тяжбы с таким количеством ходатайств, утверждений и обжалований, что судья, устав просиживать зад над этой неразберихой, откладывал вынесение приговора sine die.

Вернувшись на родину, Бернардо открыл собственную контору, но, несмотря на приличные заработки, не чувствовал удовлетворения. Он жаждал большего. Заслуживал большего. Стремился к славе и богатству, но в Галисии нельзя было заполучить ни того ни другого. Денежные ручейки журчали среди бархата и шелков, а последние сосредоточивались в королевском дворце, поэтому однажды он собрал вещи, покинул Луго и, предвкушая, как будет дышать воздухом Алькасара, отправился туда, где золото текло рекой: в Мадрид. Сдав экзамен на адвоката Королевских советов, чтобы вести дела в придворных судах, он выхлопотал себе право на жительство в столице и записался в Коллегию королевских адвокатов.

Уладив бюрократические вопросы, Бернардо сосредоточился на карьере. Он знал, что ему нет равных в знании закона, но, поскольку добро сияет ярче, будучи перевязанным шелковой ленточкой, окружил себя блеском роскоши. Сначала он арендовал особняк на знаменитой улице Пресьядос, затем поднялся от бакалавра до лиценциата и в конце концов установил гонорары, достойные самого Ульпиана[48].

Задумка сработала. Поскольку в спесивом Мадриде дорогое и модное равнялось желанному и престижному, колесо Фортуны завертелось, обеспечив Бернардо известность еще до того, как он пересек порог суда. Однако настоящая слава пришла к нему в тот день, когда он выказал наконец свои блестящие навыки в судебных тяжбах, и благоприятные приговоры посыпались один за другим. С тех пор он стал нарасхват у состоятельных людей, доходы его резко возросли, что не только увенчало его голову лаврами, но и наполнило его мошну.

Долгое время он принадлежал к числу виднейших адвокатов, к которым обращались за помощью знатные люди, принимавшие его в своих роскошных покоях, а затем хваставшиеся тем, что прибегают к его услугам, поскольку потребление лучшего было признаком истинного аристократа, а Бернардо считался лучшим законником.

Но, как известно, от триумфа до поражения один шаг, и Бернардо допустил худший из возможных промахов, согласившись разбирать низменную тяжбу, в которой двое слуг требовали от богатого генуэзского предпринимателя плату за десять лет. По обычаю господа не выплачивали домашней прислуге жалованье, ограничиваясь упоминанием задолженности в завещании, так что слуга получал деньги лишь после смерти хозяина. Привычка укоренилась настолько прочно, что мало кто покушался на нее: слуги не могли нанять адвоката и не осмеливались перечить хозяину. Однако, если у кого-либо из них хватало денег и решимости, чтобы воспользоваться своими правами, долг оказывался неоспоримым, что оставляло ответчика без защиты и в конечном итоге без адвоката: дело считалось безнадежным, и никто не соглашался им заняться, ибо это противоречило адвокатской этике.

Генуэзец обратился к нескольким адвокатам, но все они отказались вступиться за него и посоветовали сдаться. Все, кроме Бернардо, который, выслушав эту историю, решил поддержать клиента, заявив, что иногда клубок лжи скрывает правду и не стоит раньше времени отказывать в правосудии тем, кто, возможно, этого заслуживает, – надо попытаться распутать все нити.

Не обращая внимания на возмущение членов гильдии, он провел расследование и, проверив рассказ генуэзца, выдвинул встречный иск, потребовав от слуг возмещения расходов на их содержание за десять лет. Кроме того, он выявил случаи неподчинения, дерзости, халатности при исполнении служебных обязанностей, многочисленные кражи и прочее – его клиент все это милосердно простил. Безупречные доводы и множество убедительных доказательств обеспечили Бернардо скандальную победу. Оправдав генуэзца, магистрат приговорил слуг к возмещению потраченного на них за десять лет, оштрафовал их на тысячу мараведи за недобросовестность и приказал возбудить уголовное дело за кражу.

Это впечатляющее достижение стало для Бернардо палкой о двух концах, принеся ему гонорар и в то же время осуждение сообщества законников. Обвинив его в нарушении профессионального кодекса, коллеги исключили его из своих рядов, лишили всех привилегий и отняли у него право голоса. Знать не возражала против того, чтобы Бернардо стал изгоем. Поскольку генуэзец был так же богат, как и они сами, все ставили себя на его место и втайне восторгались Бернардо, но тираническое общество не терпело инакомыслия, и никто не желал подвергнуться порицанию.

Клиенты, коллеги и даже друзья мигом улетучились, а с ними и приглашения на торжества, банкеты, охотничьи выезды, умные беседы, спектакли и другие светские увеселения. В мгновение ока золотая башня, предмет всеобщей зависти, рухнула, сияние славы угасло, и на горизонте замаячили сумерки отвержения.

Бернардо как будто не стало. Он уже подумывал вернуться в Галисию, но судьба отсрочила переезд, погрузив его в теневой мир Мадрида, изобиловавший людьми, которые пользовались уважением в обществе, однако посвящали себя неблаговидным занятиям, а потому предпочитали жить в стороне от него. Это были воры в белых перчатках, они-то и предстали перед Бернардо вскоре после катастрофы.

Он сидел у себя в кабинете, наблюдая, как ширится паутина на потолке, и думал о том, что, если положение не выправится, ему придется утолять голод за счет существ, застрявших в паутинных нитях, как вдруг в дверь постучал клиент. На следующий день появился второй, затем третий… Отдельные капли слились друг с другом, образовав ручеек, который в скором времени превратился в широкий поток клиентов… не новых, а старых.

Поначалу Бернардо воспрянул духом, однако радость его быстро угасла: он убедился, что отныне будет не шлифовать чужие достоинства, а заглаживать пороки. Но поскольку брюхо требовало пищи, а галеоны порядочности перестали ее доставлять, он пересел на пиратскую каравеллу под черный стяг со зловещим черепом, который надлежало выбелить. Так Бернардо Нуньес де Бельмонте, выдающийся юрист, умевший соскабливать с правды неправду, стал Адвокатом по невозможным делам, юристом-отступником, умевшим обряжать ложь в одежды истины.

Ветер снова подул в его паруса и стал приносить гонорары – еще более щедрые, чем раньше. Тем не менее он тосковал по былым временам: хотя платежеспособность клиентов осталась прежней, отношение к нему сделалось совсем иным. Вчера им восхищались, сегодня же его презирали, а доскональное знание законов использовалось лишь затем, чтобы их нарушать. Вчера он занимал достойное место во вселенной, усеянной звездами, сегодня же был повержен и не мог поднять глаз от земли. Новое положение также влекло за собой изрядный риск: вчера ему было известно понемногу обо всех, сегодня же – слишком много о многих, и, если бы кому-нибудь взбрело в голову его устранить, его шея стоила бы меньше, чем клятва неверного.

Об этих подводных камнях он и размышлял серым февральским утром, когда слуга сообщил ему о прибытии нового клиента. Обычно он не принимал никого без предварительной записи, но, поскольку клиентов в этот день было мало и он боялся заскучать, пришлось согласиться.

Вне себя от волнения, Алонсо ждал в прихожей. Он перекинул через плечо плащ, что придавало ему франтовато-небрежный вид, поглубже натянул шляпу, скрывавшую лицо, и несколько раз перекрестился; затем, поскольку иных дел у него не осталось, принялся расхаживать из угла в угол, подобно медведю в клетке, чтобы заглушить тревогу. Наконец его лихорадочное хождение прекратилось: вошел слуга, который проводил Алонсо в просторный кабинет, где за ореховым столом, заваленным бумагами, его ожидал Адвокат по невозможным делам.

Этот кругленький смуглый человек средних лет с первого же взгляда внушил ему доверие, скорее интуитивное, нежели осознанное, поскольку лицо его было едва различимо за чрезвычайно густыми бровями, окладистой бородой, типичной для любого юриста, и усами, такими пышными, что их закрученные вверх кончики выдавались за пределы щек. Тем не менее Алонсо сразу увидел его глаза. Большие, карие, они излучали ум, а очки на носу придавали Бернардо вид кабинетного ученого.

Клубы дыма, плывшие из трубки красного дерева с золотой отделкой, окутывали его таинственным и тревожным ореолом, так что, несмотря на мгновенно возникшую симпатию, сердце Алонсо испуганно сжалось, после чего он чуть было не поддался страху и не убежал восвояси, проклиная все на свете. Однако сдержался. Отринув искушение, он напряженно застыл перед Бернардо, уставился в пол и пробормотал приветствие – вежливо, но отстраненно.

– Добрый день. Меня зовут Пабло Куэльяр, я родом из Эстремадуры. В Граде я проездом, однако желал бы прибегнуть к вашим услугам. Мне нужно, чтобы вы защитили двоих добрых людей.

Толком не разглядев лица вошедшего, Бернардо взял ножницы и подрезал обгоревшие фитили у шести свечей, закрепленных в рожках канделябра на письменном столе, чтобы оживить пламя и как следует осветить комнату. Однако это мало что изменило: как только Алонсо заметил, что адвокат хочет сделать свечи поярче и разглядеть его лицо, он поспешил это пресечь, еще ниже натянув поля шляпы.

– И вашей милости добрый день, – ответил Бернардо, удивленный этим поспешным жестом. – Скажите, кого я должен защищать?

– Нотариуса Себастьяна Кастро и его жену Маргариту Карвахаль.

– Тех, на кого возложили ответственность за ритуальные убийства?

– Стараниями сплетников и клеветников, – поправил его Алонсо. – Они невиновны. Я заявляю это со всей уверенностью.

Предчувствуя, что дело принимает интересный оборот, Бернардо поудобнее устроился в кресле и выпустил из трубки обильную струю дыма.

– Вы утверждаете со всей уверенностью? Может быть, вы и есть убийца, оттого и уверенность?

– Убийца – не я и не Кастро. Я хорошо знаю обоих и уверен, что они никому не причинят вреда.

– Откуда же их знает заезжий эстремадурец? – спросил Бернардо, осторожно наклоняя голову в новой попытке разглядеть лицо незнакомца, окончившейся так же неудачно, как и предыдущая: несмотря на яркое сияние свечей, голову загадочного господина по-прежнему окутывала густая тьма.

– Я прожил здесь несколько лет и часто виделся с ними. Они поддерживали меня в моих злоключениях, и, хотя с тех пор утекло много воды, я этого не забыл. Я всегда надеялся, что смогу вознаградить их за доброту, и теперь Господь предоставил мне эту возможность.

– Годы, проведенные в Мадриде, превратности странствий, время, достаточное для того, чтобы забвение поглотило старые привязанности вместе с желанием отплатить за доброту… Такой багаж говорит о почтенном возрасте, сеньор Куэльяр, но, хотя я едва различаю вас под этой шляпой, годящейся для бычьей головы и ничего не позволяющей рассмотреть, мне сдается, что ваши лета не столь почтенны. Безусловно, ростом вы вышли, но ваша осанка не говорит о зрелости, а плечи не изведали тягот жизни.

– Вы сомневаетесь в моих словах? – воскликнул Алонсо, стараясь замедлить сердцебиение.

Задумчиво подкручивая усы, Бернардо пристально смотрел на него. Он сразу смекнул, что перед ним не кто иной, как бесследно исчезнувший младший Кастро. Посетителю явно было больше тринадцати апрелей, о которых упоминали в говорильнях, к тому же при нем не было младенца, и все же ни один посторонний не стал бы действовать в интересах предполагаемых творцов жестокого иудейского обряда.

Сначала он подумал, не известить ли Священную канцелярию, но тут же отверг эту мысль. Работа, которую он выполнял по заказу сливок мадридской знати, большей частью незаконная и крайне опасная, вынуждала его пропускать пересуды мимо ушей, а если бы он ввязался в спорное разбирательство по поводу Секты, даже таким невинным способом, как передача мальчишки властям с последующим самоустранением, то сделался бы центром всеобщего внимания. Кроме того, он восхищался его смелостью. Прекрасно зная, что его преследует инквизиция и что, если вступиться за Кастро, каждый, у кого есть хоть пара извилин в голове, сразу же поймет, кто он такой, мальчишка без колебаний отправился к незнакомцу и попытался защитить их средствами закона.

– Отвечайте, лиценциат, – настаивал Алонсо в напряженной тишине; его душевное состояние граничило с паникой. – Вы сомневаетесь в моих словах?

– Скажу без обиняков, сеньор Куэльяр: я вам не верю, – проговорил Бернардо. – И учтите, я вовсе не собираюсь вас обижать. Наоборот. Если вы тот, о ком я думаю, то я восхищаюсь вашей храбростью, которая должна быть безмерной, ибо вы не убоялись ареста, да еще и явились к незнакомому человеку в таком вызывающем обличье. Тем не менее позволю себе высказать сомнения, потому что я не глупец и не люблю, когда меня считают таковым. Ладно, дышите спокойно. Я не собираюсь докладывать о вас ищейкам.

Слова, произнесенные им в заключение, остановили Алонсо, который убедился в провале своего фарса и собирался бежать со всех ног.

– Итак, поскольку цель вашего визита мне ясна, давайте разыграем комедию, – продолжил Бернардо. – Ваша милость будет закаленным жизнью эстремадурцем, желающим отплатить за былые милости, а я – наивным простаком, который ему верит. Согласны?

– Согласен, – ответил Алонсо, между тем зорко следя за дверью. – Готовы ли вы защищать Кастро?

– При всем желании я не могу. Тех, кто подозревается в вероотступничестве, защищают адвокаты, назначаемые Священной канцелярией, а я не принадлежу к их числу.

– А что это за адвокаты?

– Те, кому Священная канцелярия доверяет защиту обвиняемых в ереси.

– Значит ли это, что они отстаивают интересы инквизиции? – предположил Алонсо.

– Отчасти так оно и есть.

– Что за бессмыслица! На какую защиту может рассчитывать обвиняемый, если за дело берется человек, нанятый обвинителем?

– Затея, надо признать, довольно сомнительная, но таковы правила. Не знаю, в чем обвиняют Кастро и возбудили ли против них дело. Однако в любом случае содействие им будет оказывать адвокат, сотрудничающий с доминиканцами.

– Если вы не желаете, чтобы я считал вас глупцом, отвечайте мне тем же. Вас не интересует это дело, и вместо того, чтобы отказаться прямо, вы придумываете нелепые уловки. Если дело в деньгах, то, поверьте, они есть. Я без труда могу выдать вам гонорар.

– Неужели? – спросил Бернардо с улыбкой, поскольку мальчик пришелся ему по душе. – Каковы же, по мнению вашей милости, мои гонорары?

– Понятия не имею, но этого должно хватить с лихвой, – заявил Алонсо и вытряхнул на стол содержимое Сумы Надежды. – Вот мои средства. Помогите мне, и я отдам вам все до последнего реала. Никаких торгов или оговорок. Если сумма превышает вашу обычную плату, возьмите излишки в качестве вознаграждения.

Бернардо посмотрел на гору монет. Сумма и в самом деле представляла собой небольшое состояние, однако не покрыла бы ни одного его векселя. Тем не менее наивный оптимизм Алонсо, рассчитывавшего, что могут образоваться излишки, способные послужить вознаграждением, тронул его.

– Позволь обращаться к тебе без титула, мальчик, – ответил он, не переставая улыбаться. – Виной тому не пренебрежение, но симпатия. Несмотря на свою юность, ты кажешься мне на удивление славным малым, и мне не пристало говорить с тобой официальным тоном.

– Как вам угодно, сеньор, – согласился Алонсо, воодушевленный этими теплыми словами.

– Ответь на один вопрос: на что ты намерен существовать, передав мне все свои средства… без торгов и оговорок?

– Мое существование – ничто перед злоключениями Кастро. Они невиновны, лиценциат. Клянусь честью. Я не очень понимаю, в каком грехе их обвиняют – в ритуальных убийствах или в чем-то другом, столь же невероятном. Как бы то ни было, они ошибаются, потому что Кастро не нарушали закон. Ни Божественный, ни человеческий. Всю свою жизнь они посвятили тому, чтобы сеять добро, и не заслуживают поношения. Инквизиция совершает ужасную ошибку. Молю вас, сеньор, не верьте этой лжи.

Его слова так понравились Бернардо, что он чуть было не уступил. Он не лгал, утверждая, что только адвокаты Священной канцелярии могут участвовать в процессах о чистоте веры. Однако он знал, что можно найти лазейку, которая позволит подступиться к этому делу, и, выслушав Алонсо, в самом деле готов был заняться ее поисками.

Как и в случае с генуэзским купцом, он почувствовал в юноше искренность и так же, как в тот раз, готов был сразиться. Он бы покопался в законодательстве и нашел лазейку, которая позволила бы заняться этой тяжбой, повел себя как благородный человек и, несомненно, победил. Но, к несчастью, с тех пор все сильно изменилось. Его нынешние грязные делишки, а также клиенты требовали анонимности, и он немало расстроил бы их, ввязавшись в громкий процесс и оказав помощь подозреваемым в ритуальных убийствах. Как только эта новость достигнет говорилен, его личность и частная жизнь станут вовсю обсуждаться и вызовут лавину сплетен. Грязное белье многих известных людей выложат на солнце, которое для него в скором времени погаснет: рано или поздно кто-нибудь пришлет наемного убийцу, и тот отправит его на небеса.

Опечаленный и беспомощный, он вздохнул. Обстоятельства требовали отступить, и он готов был подчиниться, но, не желая прикрываться препятствиями в виде положений закона, которые действительно имелись, но могли быть обойдены, он решил привести неопровержимый довод:

– Мои гонорары велики, молодой человек. Своими деньгами ты не сможешь оплатить даже эту встречу. Однако я не собираюсь выставлять тебе счет. Мне бы не хотелось обирать тебя до нитки.

– Вы шутите? – возмутился Алонсо. – Здесь огромная сумма.

– Не стану спорить, а учитывая, что тебя связывает с Кастро только… старая дружба, мне это кажется похвальной щедростью. Тем не менее я повторяю, что этого не хватит.

– Работа адвоката измеряется не только деньгами. Адвокат борется за правду. Он искореняет несправедливость в том случае, когда виновный избегает наказания, а невиновные страдают.

– Адвокат борется за справедливость для того, кто ему платит, и не важно, виновен этот человек или невиновен.

– Это больше пристало торговцу. Настоящий адвокат не торгует справедливостью, он чтит ее и служит ей.

– Не заблуждайся, мальчик. Ни один адвокат, будь он тамплиером или корсаром, не служит справедливости. Он продает ее так же, как трактирщик – вино, и устанавливает цену на свой товар в зависимости от его качества. Если ты можешь приобрести мои услуги – пожалуйста. В противном случае ступай в другую лавку, где такие же услуги обойдутся дешевле.

– В ваших глазах сквозит честность, которая опровергает эти циничные слова, сеньор. Вас называют Адвокатом по невозможным делам, и это постыдное прозвание, на мой взгляд, возвеличивает вас, поскольку говорит не о злодействе, но о мужестве храбреца, который бросает вызов всем и вся, защищая то, во что верит. А тому, кто готов вести себя подобным образом, деньги не указ, дон Бернардо. Главное для него – призвание, и вы, вероятно, бесконечно преданы своему призванию, раз удостоились такого прозвища. И вы собираетесь променять свое имя на горстку монет? Не лучше ли оправдать его, отдавшись служению истине?

– Истина – первая жертва в любой войне, а мы, пребывая в этой юдоли скорби, также ведем войну, сражаясь с голодом, – заявил Бернардо, стараясь не показать, насколько его задели слова Алонсо. – Возможно, я извращаю свое призвание, извлекая из него выгоду; возможно, я жертвую истиной. Но все это лишь побочный ущерб, поскольку ни то ни другое не утоляет мой голод, в отличие от денег.

– По вашему виду не скажешь, что вы голодаете. Неужто потребность в хлебе исключает небольшую жертву, призванную помешать торжеству лжи?

– Да, юноша, плоть моя процветает, но именно потому, что я жертвую истиной во имя денег.

– Ваша совесть обречена на ту же участь? Вы тоже жертвуете ею во благо своего кошелька?

– Чистой совести сопутствует голод, и, если служение добродетели лишает пищи моих детей, лучше уж я лишний раз запятнаю свою совесть неблаговидными поступками, обеспечив семье ежедневное пропитание.

– А что, если, несмотря на сытое брюхо, ваши дети станут добычей демона? Предположим, что слухи подтвердятся, что Кастро действительно обвиняют в ритуальных убийствах. Это будет означать, что настоящий убийца на свободе. Он может снова взяться за старое и в итоге убьет ваших детей. Что скажет ваша совесть, если они отправятся на погост лишь из-за того, что вы отказались защищать ни в чем не повинных людей под предлогом борьбы с голодом, на которую Всевышний вас не благословлял?

– Хватит! – гневно вскричал испуганный Бернардо, представив себе этот поворот судьбы. – Беседа окончена. Я с самого начала предупреждал, что у тебя не выйдет притворяться чужеземцем, желающим ответить добром на добро. Уходи, или я позову альгвасилов.

– И что вы им скажете? – с вызовом спросил Алонсо. – Адвокатская тайна запрещает вам пересказывать нашу беседу, включая ваши догадки о том, кто я такой.

– Превосходный довод! – воскликнул Бернардо; дерзкий юнец вызывал у него восхищение. – Но есть небольшая частность: ты не мой клиент.

– Вы приняли меня, выслушали и оценили мое предложение, и все это велит вам хранить молчание. Что касается гонорара, возьмите мои деньги. Пусть они не покрывают стоимость этой встречи, тем более вашу дорогостоящую защиту, которая по средствам лишь горстке избранных, но, полагаю, их хватит хотя бы на то, чтобы соблюсти профессиональную тайну… надеюсь, не в ущерб вашей самоотверженной войне с голодом.

Искренне изумившись красноречию юноши, Бернардо кисло улыбнулся, размышляя о том, что, если бы позволили обстоятельства, он помог бы ему бесплатно. Однако ничем хорошим это бы не закончилось: при малейшем его интересе к этой мрачной интриге какое-нибудь знатное лицо непременно почувствует себя уязвленным и примется точить ножи. Не пройдет и двух недель, как сам Бернардо сыграет в ящик, а Кастро будут по-прежнему расплачиваться за преступления, которые, если верить Алонсо, совершил кто-то другой.

Смирившись, он достал из Сумы Надежды один мараведи.

– Долг погашен, – объявил он.

– Я вас не понимаю, – удивился Алонсо. – Вы только что приравняли свою работу к трудам Всевышнего по сотворению вселенной, а теперь оцениваете ее в жалкий мараведи?

– Если бы я не взял с тебя плату, меня бы не связывала тайна, – напротив, долг гражданина вынудил бы запереть дверь и сообщить инквизиции о поимке беглого Алонсо Кастро. Однако я уважаю мужественных людей, и, поскольку мужества у тебя хоть отбавляй, я желаю помочь тебе по мере своих возможностей. Я возьму с тебя один мараведи, и ты сделаешься клиентом. Таким образом ты получаешь мое молчание, а я – уверенность в том, что оно законно.

Неизвестно, что это было – гордость от того, что он убедил Бернардо в невиновности Кастро, горечь из-за того, что, несмотря на это, он не смог убедить адвоката взяться за их защиту, радость от удачной уловки, позволившей скрыть от других содержание их беседы и правду о нем самом, или же участливый взгляд адвоката вкупе с великодушием, вынудившим его не только отказаться от денег Алонсо, но и подарить ему свое драгоценное время… Одно из этих обстоятельств, или несколько, или все сразу указали Алонсо путь, начертанный ему судьбой, и заронили в его душу семя уверенности, которая определяет будущее. Спрятав Суму Надежды, он впился взглядом в Бернардо:

– Истина достойна адвокатов, в чью грудь вложено горячее сердце, а не комок грязи. Ей нужны гладиаторы, готовые умереть за нее, а не стервятники, выдергивающие из нее монеты. Знаете что, сеньор? Я обожаю рыцарские романы, всегда мечтал уподобиться странствующим рыцарям и защищать добро от нападок зла, но не знал, как это сделать. Сегодня адвокат с комком грязи в груди преподал мне урок и указал путь: я стану адвокатом с горячим сердцем. Буду изучать законы и посвящу себя служению истине, в каком бы обличье она не явилась, в дорогих шелках или в жалком рубище. Я не стану цепляться за гонорары и ни за что не позволю отнимать свободу, достоинство или жизнь у безвинного человека. Истина будет вам благодарна, лиценциат, потому что на смену адвокату, который от нее отрекся, придет другой, который сделает ее своим знаменем. И ваш покорный слуга также благодарен вам, потому что, глядя на законника, лишенного призвания, я только что его обрел. Несмотря ни на что, я не забуду, что вы потратили на меня время и оказали мне услугу, ответив отказом. Прощайте.

Готовый разрыдаться, Алонсо отправился восвояси, а адвокат с горячим сердцем, все еще обитавший в Бернардо, проклинал адвоката с комком грязи в груди, который вытеснил его навсегда.

С тех пор как в семействе Кастро разразилась трагедия, дон Мартин не находил себе места. Хотя он предпочел не рассказывать об этом Алонсо в ту ночь, когда обнаружил его спящим в своей конюшне, его одолевали мрачные предчувствия, и он горячо молился о том, чтобы они не сбылись.

Появление мальчика очень его обрадовало. Алонсо в безопасности, ему хватает мужества бороться с невзгодами, – это вселяло надежду. Но облегчение было мимолетным, как и сама встреча: едва они расстались и Алонсо покинул дом, беспокойство вернулось. Образ юноши под холодным зимним небом, без еды и возможности ее раздобыть, приносил дону Мартину муки. Вдобавок он чувствовал за собой вину в том, что проявил слабость, не уговорил мальчика принять помощь, и это тяжелым грузом лежало на его совести.

Только один человек способен был отвлечь его от терзаний: Мигель, таинственный юноша с неизменной папкой в руках, заполненной листами бумаги. О Мигеле он не знал ничего, кроме имени: мальчик появился в школе в конце января и вручил деньги – плату за два следующих года.

Естественные вопросы о фамилии, семье, месте жительства, происхождении натыкались на непрошибаемую стену молчания, как и попытка завязать любой другой разговор, не касавшийся насущных вопросов. По-видимому, мальчик не владел искусством вести беседу и не говорил ни о себе, ни о ком-либо или чем-либо ином.

Поначалу дон Мартин не хотел принимать новичка. Его раздражали недоговоренности, а этот парнишка о многом умалчивал. Однако, заглянув ему в глаза, учитель разглядел в них такую глубокую печаль, что решил дать ему шанс.

Ежедневное посещение школы не сделало Мигеля разговорчивее, однако между учителем и учеником завязалась молчаливая дружба. Старик одаривал юношу сочувственным вниманием, не требовавшим вопросов, а тот отвечал ему робкой улыбкой. Несмотря ни на что, дона Мартина снедало любопытство, и, не желая оставаться в неведении, он предавался домыслам и прислушивался к сплетням, полным лжи и несостыковок. Понаблюдав за Мигелем несколько дней и потратив столько же времени на добывание сведений, он сделал четыре вывода.

Во-первых, по его элегантной, хотя и поношенной одежде было видно, что он принадлежит к состоятельной, но разорившейся семье, что подтверждал культурный уровень, которого можно было достичь только благодаря частному образованию. Дон Мартин предположил, что отказ мальчика называть свою фамилию и необъяснимое отсутствие взрослых, заботящихся о нем, также объясняются скверным положением семейных дел. Скорее всего, родители, стыдясь своего жалкого положения, изо всех сил старались скрыть, что не в состоянии платить частным учителям, и отдали сына в обыкновенную школу.

Во-вторых, прежде дон Мартин, как и остальные ученики, никогда не встречал Мигеля, из чего следовало, что дом его находился далеко от Сан-Хинеса. Несколько раз учитель хотел последовать за ним и раскрыть тайну, но из этой затеи ничего не вышло. По окончании уроков мальчик сразу выскакивал на улицу и стремглав уносился прочь, а слабые ноги дона Мартина не выдерживали таких пробежек.

В-третьих, испачканные красками пальцы свидетельствовали об увлечении живописью, а папка, которую он берег как зеницу ока, наверняка хранила плоды этой страсти; вскоре обе теории подтвердились. Однажды утром, после встречи с Алонсо, ожидая учеников, дон Мартин обнаружил в ящике своего стола свернутый лист. Заинтригованный, он развернул находку и с изумлением узрел собственный портрет.

Сходство было поразительным, будто он увидел свое отражение в поверхности реки. Длинная волнистая борода мужчины ниспадала на грудь точно так же, как его собственная. Шляпа, чуть сдвинутая набекрень, была точно такой же. Водянистые карие глаза излучали доброту, ум, а также тоску по былым временам; морщинистые веки припухли, густые брови топорщились во все стороны и, не умещаясь на лбу, тянулись к вискам. Глубокие носогубные складки прорезали обвисшие щеки; красноватый нос, большой, крючковатый и венозный, указывал на затрудненное дыхание, а губы, за которыми почти не осталось зубов, с уголками, опущенными вниз, как у человека, устремленного скорее в прошлое, нежели в будущее, едва заметно улыбались.

Короче говоря, портрет был чудесным и проникнутым такой нежностью, что у старого учителя защемило сердце. Медленно присев – от волнения у него подгибались колени и он боялся упасть, – дон Мартин спросил себя, откуда взялся в его столе этот шедевр. Ему не составило большого труда ответить на свой вопрос. Портрет нарисовал Мигель. Уверившись в этом, учитель просто не находил слов. Он догадывался, что мальчик владеет кистью, но не мог вообразить, что в нем скрыт такой талант.

Эти размышления – но не поток эмоций – были прерваны, когда дверь внезапно открылась и в класс, как стадо молодых бычков, ворвалась толпа детей. Положив рисунок обратно в ящик, дон Мартин вытер слезы и попрощался с покоем.

– Что за варварское нашествие? Сколько раз я должен просить вас входить по-человечески?

– Учитель! – воскликнул мальчик, который, громко чавкая, жевал лук. – Я решил, что стану пиратом. Мой отец утверждает, что пираты купаются в золоте и бьют баклуши. Мне кажется, это отличное занятие.

– Пираты плавают в море, а не купаются в золоте, – презрительно заметил другой. – И вовсе не бьют баклуши. Они работают веслами, чтобы корабль плыл по морю.

– Купаться в золоте означает иметь кучу деньжищ, засранец. Отец говорит, что на плечах у пиратов золотая парча.

– У них на плечах попугай, а не золотая парча, дурачок.

– Извините, что прерываю столь важную беседу, но не могли бы вы отложить ее на потом? – вмешался дон Мартин. – Сеньор Гарридо, прошу вас, жуйте с закрытым ртом и не чавкайте на всю школу. Что за манеры! И вообще, настоятельно рекомендую завтракать дома. Ты идешь в школу, а не в кабак. Кабальеро, рассаживайтесь по местам, и будем бороться с вашим невежеством, лучшее средство от которого – приобретение знаний.

Произнося эту тираду, он поискал глазами Мигеля. Тот, как обычно, сидел на полу, прислонившись к дальней стене, подтянув колени к груди и обхватив рукой папку.

Жалобное ржание лошади напомнило учителю, что он забыл насыпать в корыто овес.

– Выйду на минутку во двор. Тех, кто занимается письмом, на скамейках ожидают прописи. Займитесь чистописанием и аккуратно выводите каждую букву. Те, кто изучает арифметику, пусть повторяют таблицу деления на пять, сегодня мы ею займемся. А на уроке по христианскому вероучению мы разберем притчу о сеятеле.

Несмотря на отсутствие пастыря, стадо вело себя смирно. В классе царила тишина… до тех пор, пока один из старших учеников не подкрался к Мигелю и не вырвал у него папку.

– Верните немедленно! – крикнул Мигель и вскочил на ноги.

– Слышали, ребята? – крикнул злодей. – Ушастый умеет говорить. Так-так, что это у тебя? Может, какая-нибудь дама? Тогда понятно, почему ты весь день сидишь с ней в обнимку!

– Это вас не касается! Верните папку!

Все повставали со скамеек и окружили соперников, а шутник завертелся на месте, стараясь избежать выпадов Мигеля. Вне себя от ярости, тот наскакивал на мальчишку, прочие же дети вносили свою лепту в беспорядок, толкая Мигеля, дергая его за уши, подставляя ему подножки и подуськивая его.

– Ишь ты, как пляшет Ушастый! Пусть попляшет! Пусть! – выкрикивал зачинщик, ловко уворачиваясь от кулаков Мигеля. – Пчелка, танцуй, овечка, танцуй, и эти огромные уши тоже пусть хорошенько попляшут!

Не прекращая насмехаться, он ударил Мигеля, да так сильно, что тот повалился на пол. Тогда мальчишка прекратил шутовскую пляску и поспешно открыл папку.

– Посмотрим, что у нас тут.

Плача от ярости, Мигель поднялся на ноги и приготовился снова броситься в атаку, когда позади него раздался голос дона Мартина:

– Мауро Сильвестре! Только попробуй открыть! Даю слово чести, что впервые в жизни воспользуюсь линейкой. Немедленно верни папку владельцу!

Суматоха тут же прекратилась, испуганные дети понуро поплелись на свои места, кроме Мауро, который вызывающе смотрел на учителя.

– Верни папку сейчас же! – крикнул дон Мартин с неожиданным гневом. – Верни сейчас же, а не то пожалеешь!

Несмотря на свою нахальную физиономию, хулиган пошел на попятную и выполнил приказ.

– А теперь покинь школу, – распорядился дон Мартин. – Ты исключен.

– Вы не имеете права. Мой отец внес плату на месяц вперед.

– Я верну ему деньги. Прочь!

Всем своим видом выражая пренебрежение, парень подчинился. Дон Мартин гневно оглядел остальных:

– Что касается вас, то передайте родителям, что я вызываю их в школу. Побеседую с ними и решу, кто из вас отправится по стопам Мауро.

– Мы ничего не делали, учитель, – робко возразил какой-то мальчуган.

– Мигель совсем недавно появился в нашей школе, а вы, вместо того чтобы помочь ему быстрее освоиться, оскорбляете, унижаете и бьете его, – осуждающе проговорил дон Мартин. – И это называется ничего не делать? Если вы так безжалостно позорите мою школу, значит не заслуживаете ее. Садитесь и постарайтесь вести себя прилично, если же чаша моего терпения снова переполнится, я отправлю всех вас на улицу.

Урок прошел в угрюмой тишине: учитель впервые не проявил мягкости, к которой привык класс. По окончании занятий пристыженные дети удалились, пробормотав обычное «до завтра». Мигель же не двинулся с места.

– Благодарю вас за защиту, хотя в ней не было необходимости, – сказал он дону Мартину, когда в классе никого не осталось. – Я бы заставил его вернуть папку.

– Рад это слышать, но я ненавижу произвол и ни в коем случае не потерплю его в своей школе, – пробормотал старик, все еще раздраженный. – И я защищал не тебя, а свои принципы.

– Раз так, сожалею о досадной случайности и еще раз благодарю, – отозвался Мигель.

– Это была не случайность, а самое настоящее свинство. Мауро обязан поплатиться, и я обещаю, что он это сделает. Пусть его воспитанием займется отец, а точнее, отцовская плетка. Забудем же о неприятностях и сосредоточимся на радости, которую ты мне преподнес, наконец-то разомкнув уста. Если ты намерен сомкнуть их снова, удовлетвори мое любопытство и скажи, что хранится у тебя в папке. Видя, как ты отбивал ее у Мауро, я могу поклясться, что там лежит нечто ценное.

– Скажу вашими же словами: речь шла не о папке, а о защите моих принципов.

– Не верю. Ты чуть в обморок не упал, когда этот фанфарон отнял ее у тебя, что говорит скорее о страхе, нежели о желании отстаивать принципы. Обещаю, что даже под пыткой не раскрою твой секрет.

– Там нет ничего интересного, учитель. Просто я не люблю, когда роются в моих вещах. Вот и все.

– Позволь мне угадать самому, – промолвил дон Мартин, доставая из ящика портрет и показывая его мальчику. – Нет ли среди твоих вещей чего-нибудь подобного?

– По-моему, получилось похоже, – заметил Мигель после неловкого молчания.

– Еще бы! На мгновение мне показалось, что передо мной мое собственное отражение. Признаюсь, я ужаснулся. Я и предположить не мог, что так безобразен.

Вместо того чтобы уловить скрытое за шуткой восхищение, уязвленный в своем самолюбии Мигель неверно истолковал замечание и, подумав, что учитель, как и донья Франсиска, не оценил его творчество, разочарованно сник.

– Я просто хотел отблагодарить вас за сердечность. Простите мне мою дерзость.

– Я имел в виду мое собственное безобразие, а не уродство рисунка, – поспешил уточнить дон Мартин. – Несмотря на мой неприглядный вид, я нахожу эту работу великолепной. Большое спасибо, Мигель. Давно я не получал таких славных подарков.

– Вам и вправду понравилось?

– Это настоящий шедевр. Если в этой благословенной папке есть и другие, не менее совершенные, я бы с радостью ими полюбовался.

Чувствуя, что учитель говорит искренне, Мигель поддался искушению и протянул ему папку. Дон Мартин немедля открыл ее, и на стол легло множество великолепных рисунков. Дети, играющие на площади Санта-Крус, фонтан Сан-Сальвадор с его обычным столпотворением, закат в холмах у Горелой мельницы, торговки каштанами, прачки, коробейники, глашатаи, недавнее гулянье на рынке Сан-Антон, образы Пресвятой Девы, мифологические аллегории…

– Неужели все это ты нарисовал сам? – пробормотал ошеломленный дон Мартин.

– Да, сеньор. Им недостает мастерства, но они помогают мне выразить то, что у меня на душе.

– Что значит – недостает мастерства? Да они просто гениальны! Поразительно, что ты умеешь так чудесно наряжать жизнь и не в силах оценить по достоинству прекрасные одежды, который сам же сотворил.

– Кое-кто назвал мои картины безобразными и отталкивающими и даже порвал один портрет, весьма ценный для меня.

– Кто же посмел выдать столь презренную ложь?

– Один человек.

Мигель опустил глаза, с досадой ожидая дальнейших расспросов.

– Не переживай, юноша. Я не собираюсь ни о чем допытываться. Скажу лишь, что этот человек не только подл, но слеп, невежествен и завистлив. Советую тебе не обращать на него внимания.

– Я не могу не прислушаться к его мнению, он отлично разбирается в искусстве.

– Если он презирает эти замечательные работы, то ни черта в нем не смыслит, – сердито проговорил дон Мартин. – Слушай меня внимательно, Мигель: Бог преподнес тебе удивительный дар и, несомненно, рассчитывает, что ты будешь делиться им с ближними, а не таить его в папке. Тебе следует поступить в художественную мастерскую и посвятить себя делу, для которого ты рожден.

– Мне бы этого хотелось, но моих денег хватит только на два года в вашей школе.

– Я верну тебе деньги, и ты сможешь потратить их на мастерскую.

– Их недостаточно даже для начальных уроков. Обучение этому ремеслу обходится очень дорого, дон Мартин.

– В любом случае, боюсь, на следующий год тебе придется уйти. Твои познания далеко превосходят то, чему учат в моей школе, и будет недостойно брать с тебя плату за это бессмысленное обучение.

– Но я хочу быть с вами, не прогоняйте меня, – взмолился Мигель, не желая расставаться с единственным человеком, который скрашивал его одиночество. – Пожалуйста, позвольте мне учиться дальше.

– Дело как раз в том, чтобы учиться дальше. Ты вырос из азбуки, сынок. Надо сделать следующий шаг. Если художественная мастерская недоступна, поступай в гимназию.

– Гимназия мне тоже не по средствам, – удрученно возразил Мигель. – Но я все понимаю и ценю вашу честность. Не переживайте. Я что-нибудь придумаю.

Дон Мартин задумчиво теребил бороду. Что случилось с этим мальчиком, у которого, казалось, не было ни прошлого, ни будущего?

– Помимо пустого кошелька, что-нибудь еще мешает тебе учиться? – спросил он.

– Умоляю, учитель… – пробормотал Мигель, с ужасом вспоминая угрозы доньи Франсиски. – Не надо меня ни о чем расспрашивать.

– Я пытаюсь тебе помочь, но ты должен мне довериться, иначе ничего не выйдет.

– Все бесполезно. Никто не возьмет ученика без документов. Я удивлен, что ваша милость согласилась на это.

– Ты ошибаешься, – возразил дон Мартин, у которого родилась мысль. – Я знаю еще одного учителя, который не откажется тебя принять. И это позволит справиться с главной трудностью, потому что в его школе преподают более серьезные предметы.

– Вы имеете в виду гимназию? – воспрял духом Мигель.

– Именно. Мой друг недавно обосновался в Мадриде и намерен открыть собственную школу. Сейчас он разбирается с чиновниками, но он упрям, как мул, и я уверен, что школа откроется в сентябре. Я расскажу ему о твоем положении, попрошу не требовать от тебя удостоверения личности и позволить вместо платы выполнять некоторые поручения: помогать по дому, относить сообщения.

– И вы думаете, он согласится?

– Он такой же, как я: никогда не отказывает в учебе тому, кто хочет учиться. В тебе есть это желание, и я не могу понять, что его сдерживает. Если речь идет только о деньгах, такой вариант выгоден всем. Ты получаешь наставника, способного дать тебе нужные знания, мой друг обретает помощника, а я – душевное спокойствие, ведь ты попадаешь к превосходному учителю. Ты не против?

– Не против? – взволнованно воскликнул Мигель. – Я могу лишь мечтать об этом.

– Что ж, поздравляю тебя, молодой человек, твоя мечта сбудется. До конца учебного года ты будешь ходить ко мне, а осенью поступишь в новую школу.

– Вы не представляете, как много это для меня значит.

– Готов поклясться, что не представляю, – проворчал дон Мартин. – Проще разобраться в тайнах мадридского двора, чем в твоих мозгах. Ты сам – тайна за семью печатями! А теперь возвращайся в свой дом, где бы он ни был.

Неудачная встреча с Адвокатом по невозможным делам настолько испортила Алонсо настроение, что ночью он не мог заснуть. Прошлое причиняло слишком много боли, настоящее было слишком запутанным, и, не в силах сомкнуть глаз, он думал о будущем. Он приступит к изучению права и станет Адвокатом по справедливым делам, защитником безвинных, взыскующим правды, а не богатств или удовлетворения суетных желаний, которые оно порождает.

Когда на горизонте забрезжил рассвет, он вернулся к реальности. Сняв непромокаемый ранец и убедившись в том, что папка по-прежнему суха, он извлек Суму Надежды и задумчиво осмотрел ее содержимое.

Поскольку на адвоката денег все равно не хватало, он терялся в догадках, куда их следует вложить. Он поклялся Себастьяну тратить их лишь в крайнем случае. Можно ли считать крайним случаем необходимость купить еды? Не нарушит ли он слово? Если не считать благотворительной похлебки и тухлых объедков, извлеченных из уличного мусора, после предложенного доном Мартином бульона он ничего не ел и разве что не падал от голода. Либо он раздобудет что-нибудь, достойное названия съестного, либо умрет – иначе говоря, в любом случае нарушит свое обещание, не потратив содержимое Сумы ни на еду, ни на что-либо иное. Итак, он решил пойти на площадь Себада и купить у торговцев что-нибудь посытнее мутной жижи из Сан-Фелипе. Порцию летуарио, жареные слойки или мясной пирог.

Не раздумывая более ни секунды над этим захватывающим планом и боясь раскаяться в своем скоропалительном решении, он отправился в путь, надеясь отведать то, что к этому времени казалось ему настоящим деликатесом. Когда он проходил мимо церкви Сан-Андрес и коллегии Сан-Ильдефонсо, путь ему преградили двое тамошних сирот с плетеной корзинкой в руках:

– Не хотите ли внести свой вклад в содержание нашей школы, сеньор? Бог вознаградит вас за это.

Хмурый и отчасти пристыженный, Алонсо обошел их и зашагал дальше. Он с удовольствием бы снизошел до просьбы малышей, но в его положении скорее пристало просить подаяние, нежели подавать. Несмотря ни на что, нравственные правила, привитые ему Себастьяном и Маргаритой, так настойчиво вынуждали его пожалеть о своем эгоизме, что на площади Себада он вошел в часовню Богоматери Милостивой, пал ниц перед Пресвятой Девой и попросил у нее прощения за то, что отказал в милосердии тем, кто, подобно ему и Диего, страдает от нехватки еды и тепла.

Внезапно он прервал молитву, посмотрел на статую Девы Марии, и ему показалось, что ее нежное деревянное лицо улыбнулось, как будто Дева одобряла его покаянные мысли.

Сума Надежды принадлежала не ему одному. Половина была собственностью Диего, и внезапно он понял, куда теперь следует двинуться: в Инклусу. Не отнеси он Диего туда, тот бы умер. Так он отзовется на мольбы детишек из Сан-Ильдефонсо, но косвенно: вместо того чтобы жертвовать на коллегию, отдаст свои деньги приюту. Он отнесет монахиням долю Диего и поможет прокормить не только своего брата, но и других несчастных, на которых обрушились такие же напасти.

Поскольку в часовне никого не было, Алонсо воспользовался моментом, снял ранец и вытащил Суму Надежды. Отняв у стаи крыс грязную тряпку, застрявшую между плитами, он высыпал в нее половину содержимого, завязал тряпку узлом и засунул за пояс кальсон. Желая отдать должное месту, породившему эту идею, он достал пару монет и сжал их в руке. Затем застегнул ранец, повесил его на плечи, привязал к груди и, поклонившись на прощание Деве, вышел на улицу.

Сначала он разыскал приютских детей и, обнаружив их в окрестностях школы, бросил в корзину две монеты, которые оставил при себе. Потом направился в сторону Инклусы.

Дойдя до двери с барабаном, он резко остановился. Прошла всего неделя с тех пор, как он опустил туда Диего, а казалось, что миновала вечность: он нестерпимо скучал по брату, и семь дней разлуки стали для него не менее тягостным испытанием, чем семь столетий. При виде барабана у него перехватило дыхание, по спине побежали колючие мурашки. Совсем как в ту ночь. Поток сожалений, печали и тоски по прошлому расправился с остатками мужества, превратив все его существо в дырявый дуршлаг, через отверстия которого хлынули слезы. Острые и ранящие, они обжигали щеки и душу. Как и в ту ночь.

Ослепленный плотной пеленой горя, он попытался восстановить самообладание и сосредоточиться на цели, заставившей его прийти сюда: отблагодарить монашек, приютивших Диего. Заодно ему хотелось получить новости о брате. Зная, что тот в безопасности, ест вволю и укрыт от зимней стужи, он будет меньше терзаться и, возможно, убедит себя в том, что поступил правильно, вверив брата попечению Инклусы.

Поместив в барабан полный тюк монет, он позвонил в колокольчик и стал ждать. Раздался скрип открывающейся ставни, и мгновение спустя барабан повернулся.

– Святая Мария Одиночества! – воскликнул женский голос по ту сторону. – Что за ангел небесный приносит нам столь щедрый дар?

Алонсо хотел было заговорить, объясниться, все рассказать и, прежде всего, разузнать о Диего. Но когда барабан повернулся к нему зловещим деревянным нутром, воспоминание о той страшной минуте, когда он увидел этот зев впервые, лишило Алонсо воли. Полностью захваченный видениями, он не мог проронить ни слова и лишь беззвучно открывал рот, издавая чуть слышные хрипы.

– Из вашего молчания я делаю вывод, что вы хотите остаться неузнанным, – заключила монашка, напрягая слух и не улавливая ничего, кроме уличного шума, такого привычного в этом оживленном квартале. – Не бойтесь, я никому не скажу. Однако позвольте мне воззвать к Всевышнему, чтобы он даровал вам милость. Щедрые дарители вроде вас не дают нам пойти ко дну, особенно в такие суровые зимы, когда смерть опустошает наше богоугодное заведение: ежедневно гибнут десятки детей, несмотря на все усилия. В жаровнях почти нет угля, а голод мы утоляем лишь горячей водой. Благодаря вашей щедрости мы сможем приготовить что-нибудь посущественнее и немного подкрепить наши силы. Радуйтесь, кем бы вы ни были, потому что сегодня вы, возможно, спасли несколько жизней.

Неспособный испытать даже малейшее удовлетворение, Алонсо вздрогнул. Голос сказал, что ежедневно погибают десятки детей! Что, если Диего оказался в числе этих несчастных? Что, если он не выжил? Что, если?..

Отчаянное желание получить ответ привело к тому, что голосовые связки одеревенели и вопрос застыл на языке, так и не родившись. Алонсо не хватало отваги его задать. Он бы не вынес такого удара. Как продолжать борьбу, если к голоду, холоду и беспокойству относительно того, чем закончится этот кошмар – который, быть может, не закончится никогда, – добавится потеря Диего? Как превозмочь боль оттого, что он стал причиной смерти своего брата?

Не находя в себе мужества услышать подтверждение ужасной догадки, он выбрал робкую надежду, порожденную сомнением, и бросился бежать. Без цели. Как в ту ночь. Но тогда у него были силы, вера и жажда сражаться, теперь же он чувствовал только угрызения совести, голод и невыносимое желание раздобыть хотя бы кусок хлеба.

Он снова несся во всю прыть, поскальзываясь на льду и обливаясь слезами, как в ту роковую ночь первого февраля, пересек Пуэрта-дель-Соль, полный решимости не останавливаться, пока не достигнет края какого-нибудь отвесного склона, не прыгнет вниз и не получит увечий, несовместимых с жизнью, которую он ненавидел с каждым днем все больше. Тем не менее вскоре все изменилось. Волнующие яства на рыночных прилавках манили его куда сильнее самоубийства, и, пробегая мимо, он внезапно вернулся к первоначальному плану – приобрести съестное и унять нытье в животе. У него кружилась голова, в глазах все плыло, ноги едва передвигались. Или он что-нибудь съест, или слабость его доконает.

Он подошел к ящику с овощами и, спрятавшись за воротом плаща и полями шляпы, стал ждать своей очереди, прислушиваясь к разговорам местных. Внезапно один из них упомянул о ритуальных убийствах, и прочие немедленно оживились. Хозяин овощей разразился проклятиями в адрес Кастро, владельцы соседних лавок поддержали его, а покупатели требовали безжалостного возмездия.

Душевная боль мгновенно улетучилась, ее сменила бушующая ярость. Алонсо с трудом сдержался, чтобы не начать раздавать удары направо и налево. Сжав кулаки, он развернулся и зашагал прочь.

– Даже если голод отправит меня в ад, это мерзкое пристанище злобных кретинов не получит от меня ни реала, – процедил он сквозь зубы, красный от волнения и ярости.

Затем он направился на Пласа-Майор, где царило обычное столпотворение. Пекари и мясники наполняли воздух запахами, рождавшимися при изготовлении соответствующих продуктов. В центре площади стояли лари с овощами, несколько ящиков с фруктами и клетки с домашними птицами, чьи крики заглушали перебранку хозяев. По соседству располагались прилавки, служившие иллюстрацией к басне о Магомете и горе: если прохожий не шел к лавочникам, те сами шли к прохожему и приглашали его заглянуть в заведение. Хотя никто из них не отчаивался, многие терпели неудачу, поскольку, в зависимости от избранного способа, эти попытки заканчивались благополучно или плачевно.

Талантливейшие зазывалы, способные продать даже песок в пустыне, цепляли клиента сразу, стоило им выйти на улицу; болтуны принимались так сильно докучать своей жертве, что та в конце концов соглашалась; неумехи убеждали только друзей, которые, сжалившись, оказывали им милость; самые шебутные получали скандалы, а не клиентов, ибо вместо приглашения посетить лавку начинали заталкивать в нее, что неизменно заканчивалось перепалкой между насильно заталкивающим и насильно заталкиваемым.

Глашатаи и коробейники всех видов умножали суету, вклиниваясь в толпу и выкрикивая соответствующие призывы.

Алонсо направился к одному из центральных прилавков, вновь приготовился ждать своей очереди и, как и в прошлый раз, отказался от изначального намерения: два альгвасила подошли проверить, соответствует ли прилавок требованиям общественной торговли.

Закутавшись в плащ, он повернулся и пошел прочь. Какой-то парнишка, убегавший от торговца, налетел на него и, не извинившись, помчался дальше.

– Вор! – завопил торговец, размахивая дубинкой. – Проклятый паршивец! Верни мне мой лук, негодяй!

То ли потому, что он сам был голоден и хотел помочь другому бедолаге, то ли из желания отомстить гильдии за нападки на Кастро, свидетелем которых он был на Пуэрта-дель-Соль, Алонсо вытянул ногу, и торговец упал ничком. Заметив это, мальчик на мгновение притормозил, подмигнул Алонсо и исчез в толпе.

Алонсо увидел, что торговец встал на ноги, поднял дубину и направился к нему, а альгвасилы собираются прийти торговцу на помощь. Алонсо бросился прочь с Пласа-Майор и не останавливался, пока не убедился, что его никто не преследует.

Пытаясь подавить кашель и восстановить дыхание, чтобы не привлекать внимания прохожих, он стоял посреди улицы. Что, черт возьми, происходит? Он трижды пытался купить провизию, и каждый раз ему что-нибудь мешало. Неужели даже кошелек, полный монет, не поможет утолить голод? Проклиная неудачный день, он побрел к Сеговийскому мосту. Там он купит еды у какого-нибудь заезжего торговца и больше не станет вести себя так безрассудно. Не следует появляться в людных местах, а в центре, да еще в самые оживленные часы, надо вести себя крайне осмотрительно. Его чуть не поймали, и все из-за его глупости.

Не переставая осыпать себя бранными словами, он прошел через Гвадалахарские ворота, поравнялся с Суконными рядами и перешел улицу Нуэва. Затем почувствовал, как кто-то дернул его за плащ, и, обернувшись, заметил тень, которая юркнула в переулок Сан-Мигель, направляясь к церкви Сан-Мигель-де-лос-Октоэс. Движимый любопытством, Алонсо последовал за ней и в выемке церковной ограды увидел мальчика, которого недавно спас от торговца. Ему было лет семь, от силы восемь; щеки раскраснелись от холода, нос был усеян веснушками, в карих глазах блестели озорные искорки, рыжие лохмы торчали во все стороны из-под конической шляпы с большим козырьком. Тело мальчика прикрывал дырявый кафтан, подпоясанный лохматым обрывком веревки, ноги были обернуты грязными тряпками, а в руке он держал деревянную лошадку.

Одарив Алонсо щербатой улыбкой и не говоря ни слова, мальчик протянул ему луковицу. Алонсо снял шляпу, поклонился в знак благодарности и принял подарок, как вдруг за его спиной раздался знакомый голос, и в его жилах застыла кровь.

– Эй, Антонио, какого черта ты раздаешь нашу еду кому попало?

От ужаса Алонсо позабыл о том, что его лицо не прикрыто. Моля Бога о том, чтобы это оказалось ошибкой, он медленно повернулся и в следующий миг убедился в том, что небо решило сыграть с ним очередную злую шутку: никакой ошибки не было. Голос принадлежал Хуану де ла Калье, однокласснику и противнику, который вечно втягивал его в потасовки.

Сначала Хуан не узнал его, но, присмотревшись, удивленно поднял брови. Беззаботный щеголь, которого он так любил дразнить, исчез. Рост остался прежним, зато в ширину он явно уменьшился. Грязные локоны ниспадали на лоб, спутанные пряди спускались до плеч, лицо осунулось, некогда румяные скулы заострились. Губы, прежде растянутые в улыбке, кривились в угрюмой гримасе, зрачки блестели в глубине запавших глаз; ярко-зеленые, те светились не радостью, как раньше, а печалью, гневом и тревогой.

– Ну и ну! – насмешливо воскликнул Хуан. – Неужто великолепный Алонсо Кастро вздумал путешествовать по миру обездоленных? Добро пожаловать в наши пенаты, сеньор дон.

Он согнулся в театральном поклоне. Антонио, чуждый язвительности, с восторгом последовал его примеру.

– Вы стали известной особой, – продолжил Хуан. – В частности, я знаю нескольких духовных лиц, которые мечтают растолковать вам начала христианской веры.

Алонсо не ответил, изо всех сил приказывая ногам прийти в движение и унести его прочь. Однако те будто примерзли к снегу и не слушались.

Хуан готовился выдать очередную остроту, когда Антонио с помощью гримас и знаков, сменявших друг друга с головокружительной скоростью, поведал ему о том, что произошло на Пласа-Майор. Расшифровав послание, Хуан по-новому взглянул на бывшего одноклассника. Скрывавшийся от инквизиции Алонсо сильно рисковал, помогая незнакомому воришке, и подобное благородство искренне его восхитило.

– Коротышка утверждает, что вы спасли его от озверевшего торговца, – заявил он совсем другим тоном.

– Боюсь, он преувеличивает, – возразил Алонсо. – Я действительно подставил ногу, и верзила грохнулся наземь, но малыш улепетывал, как заяц. Даже если бы я ничего не сделал, он бы все равно ушел.

– По-моему, даже если бы вы ничего не сделали, верзила все равно бы грохнулся наземь, – пошутил Хуан. – Ваши сапожища так огромны, что вы могли бы опрокинуть целый вражеский батальон.

Алонсо озадаченно покосился на него. Он ожидал, что Хуан продолжит насмехаться, а то и предупредит альгвасилов, тот же рассыпался в любезностях.

– Я снял их с мертвеца исполинского роста, – объяснил он. – Сначала мне приходилось делать гигантские шаги, а потом я привык.

– Вы в самом деле стянули их с трупа? Черт побери! Я делаю вывод, что в последнее время вы освоили не только Голиафовы шаги, но и кое-что еще.

– Возможно, – проворчал Алонсо.

– Добро пожаловать в уличный университет, – заявил Хуан беззаботным тоном, не испытывая, видимо, желания обращаться к властям. – Он дает великолепные уроки. Суровые, но в высшей степени наглядные.

– Почему мальчик не разговаривает? – Алонсо осторожно беседовал с Хуаном, пытаясь разгадать его подлинные намерения. – Он что, немой?

– Немой, осиротевший и слабый на голову. Если жить среди бархата и шелков, эти недостатки не обещают благополучного будущего, а для нашего брата все еще хуже. Поэтому я забочусь о нем и делаю для него все возможное. Харчей у нас кот наплакал, и мы таскаем все, что подвернется под руку. Да, Библия не благословляет такие методы, но что поделаешь. Судя по вашим тощим телесам, вы уже знакомы с наименее сострадательным преподавателем нашего почтенного университета под звездным пологом: его милостью Голодом.

– Да, мы с ним на короткой ноге. Он безжалостен и нехорош собой.

– Его никто не любит, зато все слушаются, а когда он в ударе, то не щадит даже мертвецов. Да что я вам рассказываю, если, взяв несколько уроков у его милости, вы завладели пожитками мертвого кабальеро?

– Благодаря им я до сих пор держусь на ногах, однако не испытываю никакой гордости по этому поводу. А вот вам есть чем гордиться. Забота о беспомощном ребенке делает вам честь. От дона Мартина я узнал, что вы защищаете двоих сирот, а теперь убедился в правдивости этой истории.

– Что за болтун наш дедуля! – воскликнул Хуан, покраснев. – С какой стати он потрошит мои кишки перед кем попало? Пресвятая Дева! Как спокойно мне живется с тех пор, как я избавился от его занудства и мании всюду совать свой нос!

– Избавились? Что вы имеете в виду? Вы бросили школу?

– Еще бы! У меня голова раскалывалась от такого количества цифр и букв. Я ходил туда только для того, чтобы доставить ему удовольствие, но старый болтун читал мне больше проповедей, чем Христос апостолам. А еще я надеялся, что когда-нибудь он разрешит мне воспользоваться линейкой, и, кроме того, меня забавляло, как вы выпендриваетесь. Когда же я сообразил, что до линейки дело так и не дойдет, а вы пропали, смысла ходить туда больше не было. Скука одолела меня, и я бросил это дело.

Алонсо нахмурился. Похоже, Хуан говорил искренне, но это новое приятельство его настораживало. Что замышляет Хуан? Втереться к нему в доверие, а затем предать? Понимая, что любой промах повлечет за собой тюремное заключение, а в конечном счете гибель семьи Кастро, он решил выложить все напрямую:

– Хватит ходить вокруг да около, Хуан. Я пропал, потому что монахи начали проявлять интерес к моей особе, а поскольку их учение меня не интересует, я предпочитаю держаться от них подальше. А посему, прежде чем мы продолжим наш приятный разговор, скажите откровенно: вы собираетесь меня выдать?

– Вовсе нет, – твердо ответил другой. – Мой щегол ни разу не чирикнет.

– Чем же объясняется ваше расположение? В школе вы только и делали, что чинили мне козни, и полагаю, за ее пределами вряд ли что-то изменится.

– Так было в безобидной школе и под присмотром учителя, мягкого, как айва. Однако Святая Мать-Церковь и ее прелаты кажутся мне куда менее добросердечными. У меня нет привычки добивать ближнего, попавшего в беду. Даже если этот ближний – накрахмаленный херувим.

– Если вы думаете, что я запутаюсь в паутине вашей необъяснимой любезности и ослаблю свою бдительность, вы ошибаетесь. Уличный университет научил меня не только грабить покойников, но и уносить ноги, почувствовав угрозу, и, даю слово, я сделаю это так быстро, что монах перекреститься не успеет.

– Что ж, поздравляю, – усмехнулся Хуан. – Учитывая, что в ваших сапожищах уместится пол-Мадрида, такая прыть кажется мне выдающимся достижением.

– Прикусите язык и хватит зубоскалить, – бросил ему Алонсо. – Откуда эта сердечность, если в школе вы не упускали случая поиздеваться надо мной и, кроме того, знаете, что я сын самых кровожадных преступников в Граде?

Хуан взял минуту на размышление. Алонсо всегда нравился ему, но жулики не водятся с зажиточными господами, и это правило не допускало сближения. Однако теперь обоих породнила улица, что меняло дело. Отныне перед ним был не дерзкий щеголь, а брат по несчастью, достойный дружбы. К тому же он знал о невиновности Кастро, что усиливало симпатию к их отпрыску, к которой добавлялось также сочувствие. Должно быть, щеголю нестерпимо слышать, как целый город поносит его родителей, и подозревать, что инквизиция обвиняет их в ритуальных убийствах.

Оценив обстановку, Хуан решил говорить начистоту. Он расскажет ему о Матео, посочувствует Кастро и пообещает ему поддержку, но сохранит в тайне историю об убийствах, и в частности о том, что Антонио был их свидетелем. Если Алонсо узнает, что Кастро никого не убивали, он предложит вместе отправиться к доминиканцам, не задумываясь ни о легковесности этих показаний, ни об опасности, грозившей малышу, которого могли поместить в сумасшедший дом. Хуан понимал, что для ослепленного отчаянием Алонсо на первом месте стояло спасение старших Кастро, а не безопасность Антонио, но сам он был обязан заботиться о благополучии мальчика и давать отпор каждому, кто попытается на него покуситься.

В то же время Антонио не должен был знать, что человек, упавший в обморок на улице Санта-Исабель, – отец Алонсо. Если бы малыш узнал правду, то разоткровенничался бы с Алонсо, что привело бы к тем же неприятностям. Следовательно, прежде чем возобновить разговор, нужно было избавиться от Антонио.

Мальчик зачарованно рассматривал Алонсо, запрокинув голову и приоткрыв рот.

– Хватит глазеть на него, как на Мессию, сошедшего с небес, – обратился Хуан к малышу. – Разве ты не видишь, что он такой же попрошайка, как мы с тобой, только выше ростом?

Малыш улыбнулся, указал на Алонсо, кивнул, выставил средний и указательный пальцы, добавил к ним безымянный и сложил руки в умоляющем жесте. Хуан понял смысл послания: Алонсо произвел на Антонио большое впечатление, он хотел пригласить его в их семью и просил с ним поговорить.

– Я не против, – ответил он. – Пойди поиграй, а я обо всем позабочусь. И не трогай лошадей за ноги, иначе я рассержусь.

Антонио подошел к Алонсо, который с недоумением наблюдал за этим диалогом, сложил руки на груди в знак благодарности за помощь на рынке, а затем поскакал куда-то на воображаемой лошадке.

– Он обожает лошадей и теребит за гриву каждую, которую встретит, – заметил Хуан. – Я ему запретил, потому что в один прекрасный день лошадь лягнет его копытом, но проще муху отогнать от навозной кучи. Вчера он чуть не…

– Что он вам сообщил? – перебил его Алонсо. – Он указал на меня и выставил три пальца. Уж не думает ли он, что на третьего Кастро тоже следует надеть кандалы? Что означает ваше «я обо всем позабочусь»? Вы что, собираетесь предупредить власти?

– Успокойтесь, дружище. Повторяю: я не раскрою рта.

– Я успокоюсь, когда вы мне объясните, о чем шла речь в этой пантомиме. Меня разыскивают все городские стражи порядка. Почему, имея возможность поучаствовать, вы ведете себя как друг, которым, по сути, не являетесь?

– Если бы даже я считал Кастро виновным в ритуальных убийствах, я бы не отдал их сына в руки правосудия, – выпалил наконец Хуан. – Я поквитался бы с ним сам, собственными руками спустил бы с него шкуру. И тем отомстил бы за смерть друга.

– Друга? О ком вы?

– Вы же сами говорите, что этот болтун дон Мартин рассказал вам про двоих братьев-сирот: Антонио, с которым вы только что познакомились, и Матео. Мы заботились друг о друге. Вместе искали пропитание, бездельничали, болтали, смеялись… Мы были друзьями, лучшими друзьями. Однажды ночью Матео исчез, и вскоре его труп нашли рядом с телом девицы по имени Кандела Боуса. Над ней поглумились, да так, что в итоге она испустила дух, а у Матео вырезали сердце. Оба они стали жертвами ритуальных убийств.

Алонсо был потрясен. До того, как его жизнь превратилась в кошмар, эти события не имели для него никакого значения, а впоследствии волновали его лишь потому, что, казалось, стали причиной его злоключений. Он не испытывал ни малейшего сочувствия ни к убитым юноше и девушке, ни к их близким.

– Я понятия не имел! – пролепетал он.

– В общем, я не собираюсь никому вас сдавать, – объявил Хуан с печалью в голосе. – Если бы я считал вас потомком нечестивцев, предавших Матео земле, ваша кровь уже бы окрасила эту грязь.

– Пусть Бог не отнимет у вас ясности рассудка, – вздохнул Алонсо, постепенно успокаиваясь. – Я бы хотел, чтобы это качество было присуще каждому. Но люди руководствуются лишь глупостями и кривотолками, потому что все без исключения указывают на моих родителей.

– Это полная чушь. Я знаю Себастьяна Кастро, в школе они с доном Мартином часами болтали о какой-нибудь заумной ерунде, и я не могу себе представить, чтобы он участвовал в такой дикости.

– Остальные тоже знают его и все-таки считают главарем Секты.

– Остальные не в состоянии присесть и как следует поразмыслить, так уж заведено в наших краях. Судьи расследуют преступление, повесив перед этим подозреваемого, и вместо того, чтобы потребовать здравомыслия, народ им аплодирует.

– Вы не представляете, как меня ободряют ваши слова, – взволнованно признался Алонсо. – Отрадно слышать, что кто-то верит в моих родителей, а если он к тому же близкий друг одной из жертв, это особенно утешительно. Благодарю вас за проблеск надежды. Мне очень его недоставало.

– Вы не должны меня благодарить, нет никакой заслуги в том, чтобы изложить личное мнение, – возразил Хуан, и щеки его покраснели. – Я издалека чую приверженцев Безносой, и очевидно, что единственное оружие, которым владеет Себастьян Кастро, – это перо. К тому же от демонов, растерзавших моего приятеля, не рождаются наивные херувимы, которым вы мне представляетесь, несмотря на костюм привидения, сбежавшего с кладбища.

– Что ж, этот херувим не забудет вашей поддержки, – улыбнулся Алонсо, отбросивший всякую настороженность. – Матео посчастливилось обрести настоящего друга.

– Это мне посчастливилось. Они с Антонио стали моей семьей. Вы выросли в богатом доме и вряд ли меня понимаете. Однако те из нас, на чью долю не выпало подобного везения, чувствуют себя очень одиноко.

– Раньше я этого не понимал. Мне казалось естественным то, что на самом деле является даром свыше. Но сегодня, когда я вкусил одиночество, которое вы описываете, и боюсь все потерять, я вас отлично понимаю.

– Вы боитесь потерять родителей? – спросил Хуан, подавляя желание пересказать ему все то, чему стал свидетелем Антонио.

– Если слухи верны и родителей обвиняют в ритуальных убийствах, их ждет костер, – пробормотал Алонсо, съежившись от ужаса при мысли об этом.

– Не торопите события. Может быть, все уладится.

– Сомневаюсь. Их осуждает вся столица.

– Этот приговор гроша ломаного не стоит, Алонсо. Никаких улик нет. Важен вердикт священников, а он еще не вынесен.

– В любом случае я ничего не понимаю. Как может целый город так яростно нападать на двух добрых людей, которые никому не причинили вреда? Как можно решить, что они совершили такое варварство?

– Потому что люди вообще не думают, – презрительно бросил Хуан. – Это стадо баранов, которых пасут ловкачи: обещают свободу, держа их в ежовых рукавицах, и сулят завтрашний хлеб, отнимая сегодняшний. И так день за днем: одни сбиваются в стадо, а другие дурят им головы. Когда волк заглатывает ягненка, все пугаются. Бараны боятся, что пастухи опустят руки и не смогут использовать свою власть, а ловкачи – что стадо взбунтуется и заберет власть, о которой прежде не ведало. Стремясь избежать бунта, ловкачи делают все возможное, чтобы стадо предавалось привычному и удобному для них бездействию, поскольку охота на волков – дело пастуха. Тогда они выбирают жертву попроще, которая не ущемляет их интересов, но в то же время удовлетворяет нездоровое любопытство овец. Почтенный нотариус – идеальная приманка: ничего особенного он собой не представляет, зато слухов и пересудов хоть отбавляй. Его обвиняют в том, что он волк, надевают на него кандалы и прекращают расследование. Ловкачи оказываются на высоте, а их злоупотребления узакониваются. Им даже не нужно объяснять причины ареста, поскольку овцы, которые считают себя большими умниками, придумывают аргументы сами, ничего на самом деле не зная, а они, притворяясь глупцами, не приводят никаких доводов, хотя на самом деле всем все известно. Пока назначенная волком овца искупает чужие грехи, волк в овечьей шкуре соображает, как стащить еще одного ягненка. Будь проклято стадо, которое, возомнив себя пастухом, не может предотвратить его злодеяний, и пастух, которые, глумясь над овцами, бесстыдно им лжет!

– Потрясающе! – присвистнул ошеломленный Алонсо. – Какая блестящая речь! Аристотель с Сервантесом не изрекли бы ничего подобного.

– Еще бы! Готов поспорить, что этой парочке пастушьих любимчиков плевать на Кастро, на нас и, прежде всего, на Матео, – удрученно проворчал Хуан.

– Сочувствую вашему горю. Должно быть, это невыносимо – знать, что друга постигла такая печальная участь.

– Теперь вы видите, что, помимо Кастро, на борту этой злополучной бригантины есть и другие страдальцы.

– Я понял это, и мне стыдно за себя. До сих пор я видел в ритуальных убийствах только собственное несчастье, не задумываясь ни о жертвах, ни о тех, кто их оплакивает. Простите меня за эгоизм. Горе переполняет меня, и мне трудно мыслить здраво.

– Очень вас понимаю, приятель! – примирительно воскликнул Хуан. – Однажды вы уснули в раю, а проснулись в стране злых демонов. Неудивительно, что потрясение сбило вас с толку. В любом случае благодарю за соболезнования. Несмотря на высоту дерева, на котором вы сидите, вы способны различать лес, и это делает вам честь.

На мгновение Хуан умолк. Он хотел позвать Алонсо в их убежище, но не знал, как заговорить об этом без излишней сентиментальности.

– Когда Антонио указал на меня пальцем, а вы ответили «я обо всем позабочусь», что вы имели в виду, если не собирались на меня донести? – пришел ему на помощь Алонсо: Хуан мог сделать вид, что предложение исходит от малыша, и сохранить обличье бывалого парня.

– Вы очаровали его, и он хочет принять вас в наши ряды, – заявил Хуан с притворным безразличием. – Три пальца означают не трех пленников, а трех товарищей – два нынешних плюс один новичок. Я объяснил ему правила сложения, которым выучился у дона Мартина, и теперь он пользуется ими при всяком удобном случае. Что скажете? Как вам наше предложение?

– А что думаете вы сами? – возразил Алонсо. – Вы говорите о желании Антонио, а не о своем собственном. Согласитесь ли вы терпеть рядом наивного херувима?

– Ради коротышки я готов броситься в реку, – ушел от вопроса Хуан. – Если ваше общество доставляет ему удовольствие, я не стану противиться. Признаюсь, несмотря на наши ссоры, я отношусь к вам неплохо. Кроме того, ваш отпетый вид подтвердит мою славу кусачей крапивы, а это мне на руку. А посему я не стану препятствовать желаниям Антонио. Хотя бы для того, чтобы его порадовать.

– Понятно… – Алонсо запнулся. – Так же было и в школе, верно? Вы ходили туда только затем, чтобы повиноваться старческим прихотям дона Мартина, а не потому, что нуждались в наставничестве и утешении?

– Черта с два, приятель: это я его утешал. Он хотел найти бестолочь, которая обеспечила бы ему местечко в раю, и лучше меня никого было не сыскать.

– Дону Мартину не нужен никто, чтобы попасть на небеса. Святой Петр сразу же распахнет врата, стоит ему постучаться. За вашим бахвальством он угадывал доброту и испытывал к вам симпатию. Хотя вы мне не давали прохода своими насмешками, я тоже угадывал в вас благородную натуру и потому не раз протягивал вам руку дружбы. Вы – добрая душа, Хуан, и, несомненно, будете проводить вечность в божественных чертогах, рядом с учителем.

Притворившись испуганным, Хуан разразился смехом:

– Вечность в обществе этого старикашки? Пресвятая Дева! Если небеса готовят мне такую участь, я без колебаний присягну на верность самому Люциферу. А любезности приберегите для хорошеньких сеньорит, не стоит тратить их на меня. Так как, вы удовлетворите желание Антонио и примкнете к нашей компании или же нет?

– Согласившись, я подвергну вас опасности. Меня преследуют доминиканцы, и тому, кто осмелится мне помогать, придется худо.

– Ха-ха! Этим соплежуям не выудить рыбку вроде нас, даже если они прочешут сетями все море. Ладно, идемте с нами. Копье покажется вам не таким острым, если встретить его удар в хорошей компании.

– Спасибо, друг, – ответил тронутый Алонсо. – Благодарю вас от всего сердца.

– Но я попрошу вас об одной услуге, – сказал Хуан, полный решимости не дать Антонио рассказать о том, что он видел. – Не говорите коротышке о своей связи с Кастро и не упоминайте при нем о смерти Матео. Он и так настрадался, и я пытаюсь исцелить его израненную душу, избегая любых намеков.

– Зачем скрывать от него то, что он и так знает? – возразил Алонсо. – Он слышал, что я сын убийц, более того – тех, кто принес смерть его брату. Я должен хоть что-то ему объяснить.

– Он ни о чем не знает. Вы околдовали его своим демоническим видом. Кроме того, ему всего семь апрелей и он не в себе. Он не связывает ритуальные убийства с исчезновением Матео. Он знает лишь, что однажды Бог превратил его брата в ангела и забрал к себе. Любое другое объяснение собьет его с толку и несказанно огорчит. Сделайте это для него и для себя. Чем меньше народу будет знать, кто вы такой, тем лучше.

– Согласен. Вы меня убедили. Раз так, буду молчать.

– Превосходно! – с облегчением воскликнул Хуан и, поплевав на ладонь, протянул руку Алонсо, чтобы тот ее пожал. – Итак, мы, два пикаро, заключаем договор о молчании и клянемся жизнью его соблюдать. Первое правило пикарской жизни: если ветер сотрясает земную твердь и у вас появилось искушение предать товарища, лучше погибнуть.

– Что это за правило? – засмеялся Алонсо. – Сдается мне, вы его только что выдумали!

– Ну и пусть, зато как звучит! Такое со мной частенько случается. Открываю рот, и из него течет настоящая поэзия. Итак, отправимся на поиски Антонио и подкрепимся луковицами, которые он стащил. А пока расскажите, как вам пришло в голову обобрать мертвеца. Завидная добыча! Знать, видный был щеголь!

Обрадованный счастливым поворотом событий, Алонсо подумал, что Сума Надежды все-таки помогла. Он мечтал приобрести с ее помощью еду, дабы напитать тело и продолжить борьбу за спасение семьи. Однако судьба вмешалась и не позволила осуществить задуманное, хотя и не намеревалась оставить его без пропитания: она послала ему другую пищу, ту, что насыщает душу, а также дает величайшую радость, – дружбу.

Радушие Хуана и Антонио стало для него огоньком в черной бездне. Отныне мир казался чуть менее мрачным.

Однажды утром, в середине февраля, придворный инквизитор приказал перевезти Себастьяна и Маргариту в Аточский монастырь. После очередного мучительного путешествия в паланкинах они оказались в зале, где проходили увещевания. Как и тогда, Себастьян вошел первым.

– Как вас предупреждали, упорное молчание во время процедуры увещеваний вынудило нас выдвинуть официальное обвинение, – объявил дон Гаспар. – Далее, в соответствии с действующим законодательством, дон Педро де Сифуэнтес, прокурор Супремы, сообщит вам о предъявленных обвинениях и доказательствах, их подтверждающих. Предоставляю слово обвинителю.

Тот встал, развернул листок и начал читать:

– С вашего позволения. Достопочтенные сеньоры лиценциат дон Гаспар Баррионуэво де Перальта, апостольский инквизитор по борьбе с ересью и вероотступничеством архиепископства Толедо, проживающий и действующий в Граде и при дворе Мадрида и его земель, и лиценциат дон Хуан Гонсалес де Сентено, придворный комиссар, я, лиценциат Педро де Сифуэнтес, предстаю перед вашими милостями в качестве обвинителя по делу о вере, возбужденному против бакалавра Себастьяна Кастро, христианина или именующего себя таковым, присяжного нотариуса Мадрида, заключенного инквизиционной тюрьмы, присутствующего здесь, возбуждаю уголовное дело и, в соответствии с законом и моими полномочиями, излагаю его, разделив на три части, которые гласят следующее…

Со скованными запястьями и лодыжками, истерзанный, грязный, охваченный тревогой, притуплявшей чувствительность тела, Себастьян не сводил глаз с обвинителя и старался не упустить ни единого слова. Он неделями пытался понять причину происходящего. День за днем он блуждал в лабиринте вопросов и не находил ответа, указывающего путь к выходу. Силясь выжить, он умирал от желания во всем разобраться. Он трудился, как Сизиф, срывая лепестки с ромашки бесчисленных версий, но в руках оставалась одна лишь желтая серединка, а перед глазами, в черноте подземелья, плыли сплошные вопросительные знаки. И вот после безумного круговорота подъемов и спусков пришло время остановиться и понять, что же, черт возьми, отняло у него счастье, превратив настоящее в жалкие ошметки прошлого.

– Часть первая, – продолжал прокурор. – Я говорю и утверждаю, что Себастьян Кастро, родом из новообращенных, есть преступник и злодей, который иудействовал и презирал нашу католическую веру, соблюдая закон Моисея. Я говорю и утверждаю, что он лишь изображал набожность, прибегая к священным таинствам для оскорбления и поношения нашей Церкви, движимый позорным желанием скрыть и замолчать свое безнравственное поведение и таким образом уклониться от божественной справедливости, воплощенной в святой и праведной инквизиции. Принимая во внимание неоднократное притворство Себастьяна Кастро, я говорю и утверждаю, что он не употребляет пищу, запрещенную Торой, соблюдает шаббат, чтит правила приготовления пищи, ухода за домом и освещения, приличествующие вышеупомянутому шаббату, а также соблюдает еврейские посты, например, в так называемый Судный День, или Йом-Кипур.

Себастьян лишился дара речи. С чего они взяли, что он не употреблял запрещенных евреям продуктов, когда все отлично знали о его пристрастии к торресно? И что это за поклонение субботе? Как можно обвинять его в чем-то подобном, если по субботам он работал? И какие правила приготовления пищи, ухода за домом и освещения имеются в виду?

– Часть вторая. Я говорю и утверждаю, что по велению Вельзевула и при полном отсутствии страха Божьего Себастьян Кастро, преступник и злодей, отрекся от Иисуса Христа, нашего искупителя, его славной Матери, его святых и мучеников и хулил их, оскверняя и понося священные символы. В частности, я говорю и утверждаю, что он обращается с ними презрительным и позорным образом, бросает их на пол, бьет, плюет на них и подвергает их бесчестным и оскорбительным издевательствам.

Себастьян не мог прийти в себя от изумления. Он обвиняется в глумлении над распятием, тогда как его в то время даже не было дома!

– В доказательство отвратительных деяний, указанных в первой и второй частях, приводятся многочисленные свидетельские показания. Тем не менее обвинение оставляет за собой право не раскрывать личности свидетелей, по-христиански намереваясь оградить их от преследований и недовольства граждан, которое могло бы помешать их желанию помочь святой инквизиции защитить наше вероучение и избавить его от угрозы со стороны Люциферова семени.

Голова у Себастьяна кружилась, как волчок. Так, значит, существуют «многочисленные свидетельства», подтверждающие эту несусветную ахинею? Кто же их оклеветал? И почему? Он всегда думал, что соседи любят их и ценят.

– Часть третья, заключительная. Я говорю и настаиваю, что Себастьян Кастро возглавил еретическое общество, совершавшее человеческие жертвоприношения, которое похитило, подвергло истязаниям и казнило юного бродягу, а затем вырезало у него сердце. Доказательством чудовищного преступления служит удаленный орган, найденный в конторе бакалавра, злодея и преступника. Кощунственная природа убийства лишает обычный суд права выносить решение по этому делу, которое переходит к святой инквизиции. Далее, хотя прокуратура официально не предъявляет Себастьяну Кастро обвинений, поскольку доказательств этого до сих пор не обнаружено никаких, он также считается подозреваемым в обесчещивании, пытках и убийстве Канделы Боусы, чье тело найдено рядом с трупом бродяги. В ходе разбирательства и в зависимости от его результатов будет установлено, следует ли добавить это преступление к остальным.

Себастьян вытаращился на прокурора. Он ослышался или ему действительно приписывают ритуальные убийства? И что это, черт возьми, за сердце, найденное в его конторе?

– Далее, – продолжал дон Педро де Сифуэнтес. – Поскольку Себастьян Кастро вел себя как закоренелый преступник, упрямо отрицая совершенное им во время процедуры увещевания, я прошу и молю, чтобы в том случае, если после всех стадий судебного разбирательства, включая приведение доказательств, он проявит такую же непокорность, его подвергли пыткам, дабы он рассказал о том, о чем сейчас злокозненно умалчивает, и пусть эти пытки повторяются в соответствии с законом до тех пор, пока из его уст не вырвется истина. Далее, прошу и молю, чтобы в том случае, если он выдержит пытки и не признается, это не нанесло ущерба представленным доказательствам и не уменьшило их ценности, а также не повлияло на вынесение обвинительного приговора.

Прокурор прервал чтение, выпил воды, прочистил горло и продолжил:

– Далее, прошу и молю признать эти обвинения действительными, а Себастьяна Кастро – виновным в ереси, вероотступничестве, ритуальных убийствах, укрывательстве иудействующих и лжесвидетельстве. Далее, прошу и молю, чтобы в наказание за содеянное и в назидание прочим он был приговорен к конфискации имущества, полному отлучению от церкви и передаче светским властям, дабы они, в соответствии со своими полномочиями, применили к нему очищающий огонь. Учитывая серьезность содеянного, я прошу и молю трибунал приговорить его к сожжению заживо, в полном здравии и разрешить применение милосердной гарроты только в случае полного раскаяния, состоящего из признания в совершении упомянутых преступлений, изобличения соучастников и недвусмысленного покаяния. Я требую справедливости и клянусь на Священном Писании, что этот обвинительный документ не содержит ни коварства, ни злого умысла.

Закончив читать, обвинитель сложил листок, передал его комиссару и сел.

Бледный как смерть Себастьян обливался холодным потом и дрожал всем телом. Где-то в груди застыл комок, затруднявший дыхание; уши отказывались слышать такую чудовищную клевету, защищаясь от нее оглушительным звоном; глаза следили за происходящим равнодушно, будто наблюдали за безумной комедией с запутанным сюжетом; мозг пытался сохранять здравомыслие, отказываясь верить, что все происходящее касается его самого.

– Желаете ли вы что-нибудь сказать в свою защиту? – спросил дон Гаспар. – Помните, что вы давали присягу.

– Вы совершаете огромную ошибку. Изувечить ребенка и надругаться над девицей? Поверить не могу, что вы связываете меня с подобным зверством!

– Это делаем не мы, но орган, обнаруженный в вашей конторе.

– Должно быть, произошло недоразумение. Я в жизни не предавался подобным извращениям.

– И все-таки орган нашли у вас, – невозмутимо возразил дон Гаспар. – Как вы это объясните?

– Я не могу объяснить то, чего не понимаю, – пробормотал Себастьян, слишком растерянный и напуганный, чтобы мыслить ясно.

– Расскажите нам о Канделе Боусе. Вы заманили ее в ловушку и убили?

– Ни в коем случае. Я в жизни никому не причинил вреда.

– Ее тело обнаружили рядом с телом мальчика, чей орган вы прятали.

– Мне все равно, где нашли тело. Повторяю, в своей жизни я не обидел ни единого человека.

– Кто вам помогал?

– Никто мне не помогал, потому что я ничего не сделал, – в отчаянии простонал Себастьян.

– Не позволяйте умопомрачению взять над вами верх, – снисходительно посоветовал дон Гаспар. – Несмотря на то что ваша вина выглядит неопровержимой, трибунал жаждет проявить к вам милосердие, но регламент не допускает этого без признания вины. Нам нужно, чтобы вы признались в совершенных вами деяниях и раскрыли имена своих сообщников. Избавьте себя от мучений и не заставляйте нас идти до конца. Вас могут обречь на жестокие мучения.

– Моя вина выглядит неопровержимой? – взвился Себастьян. – Неужели все уже решено? Что зачитал обвинитель, обвинение или приговор?

– Обвинение, которое грозит превратиться в приговор, если вы откажетесь сотрудничать с правосудием.

– О каком правосудии вы говорите? Вы только что назвали мою вину доказанной, ваше преподобие. Вы осудили меня еще до того, как начали судить.

– Я сказал, что ваша вина выглядит неопровержимой, но не заявляю, что она является таковой. Докажите обратное, и мы вас оправдаем.

– Как доказать то, чего не было? Бремя доказывания должно лежать на том, кто утверждает, а не на том, кто отрицает. Если ваша милость утверждает, что я насиловал, увечил и убивал, она должна это подтвердить.

– Мы нашли сердце мальчика среди ваших вещей! – гневно воскликнул дон Гаспар. – Насколько убедительной можно считать подобную улику?

Не в силах это опровергнуть, Себастьян замолчал. Хотя неожиданные события обрушились на него, как камни из катапульты, и он чувствовал себя сраженным, образ Энрике Валькарселя то и дело возникал среди его беспорядочно метавшихся мыслей, как вершина посреди туманной равнины.

В темноте камеры он не переставал размышлять и чем дальше, тем больше убеждался, что все это имеет непосредственное отношение к Валькарселю. Вот почему, узнав о варварском деянии, которое он якобы совершил, Себастьян сразу же вспомнил это имя. Однако это было всего лишь имя. Не более того. Ничто не подтверждало этой догадки, не связывало Валькарселя с обнаружением сердца и даже не встраивало его в логическую цепочку, которая придала бы рассуждениям Себастьяна хоть какую-нибудь последовательность. Энрике, Энрике, Энрике. Все его существо выкрикивало это имя, будто в голове засело полчище цикад. Настойчивое стрекотание отдавалось в висках. Энрике, Энрике, Энрике. Громко, затем чуть тише; едва различимое бормотание сменялось воплем, воем, улюлюканьем, шепотом. Голос его внутреннего «я», то тихий, то громкий, повторял одно и то же. Эти звуки оглушали мозг, сливаясь в яростный хор, и наконец перешли в такой рев, что невозможно было различить ничего, кроме этого имени. Никаких других размышлений, догадок, предположений, предчувствий, построений. Ни пустых, ни правдоподобных, ни поверхностных, ни глубоких. Никаких. Они заглушали даже самое важное, самое весомое: в ночь нападения Энрике не просто украл завещание дона Пелайо, но оставил ему смертоносный подарок.

– Не усугубляйте свое положение и скажите, кто входит в шайку еретиков, которую вы возглавляете вместе с Маргаритой Карвахаль, – призвал дон Гаспар.

– Шайка еретиков? – устало пробормотал Себастьян. – Все, что мы возглавляем, – это добрая семья. И кстати, если орган был найден в моей конторе, почему вы привлекли мою жену? Он появился в моих владениях, к которым она не имеет ни малейшего отношения. Вам не хватает улик, которые могли бы ее изобличить.

– Прегрешения Маргариты Карвахаль будут рассмотрены в надлежащее время, и смею заметить, что вас это не касается. Займитесь лучше собой, потому что у вас еще много дел. Продолжим. Что вы думаете о Лоренсо Сантъестебане? Мы знаем, что его рабочий день начинался на рассвете и он мог достаточно долго находиться в конторе один, ожидая вашего появления. Если вы утверждаете, что ничего не знаете о сердце, убийцей может быть он.

– Клянусь вам, Лоренсо мухи не обидит.

– А слуги, Биейто и Теодора? По настоянию вашей супруги они носили вам обед. Возможно, они воспользовались этим, чтобы подбросить вам роковой сверток.

– Ни в коем случае. Лоренсо, Биейто и Теодора – благородные люди, ваша честь. Готов дать руку на отсечение, что все трое невиновны.

– Если продолжите упорствовать, вам придется дать на отсечение не только руку! – нетерпеливо воскликнул дон Гаспар. – А как насчет Алонсо Кастро? Раньше он целыми вечерами просиживал в вашей конторе, готовя уроки. Он мог воспользоваться вашим недосмотром.

– Мой сын? – в ужасе вскочил Себастьян. – Вы что, с ума сошли? Он же еще ребенок!

– Сатана любит превращать нежных херувимов в падших ангелов.

– Прошу вас, ваше преподобие. Мы говорим о ни в чем не повинном ребенке.

– Он уже несколько недель скрывается от правосудия. Тот, кто ни в чем не повинен, вряд ли ведет себя так.

– Зато тот, кто испытывает страх, – вполне, – заметил Себастьян, испытавший облегчение оттого, что мальчики на свободе. – Прошу вас, не впутывайте моих близких в это темное дело. Все они – ревностные христиане и живут по Божьим заповедям.

– Тогда объясните нам, как сердце попало в ваши владения, если ни вы, ни люди, имеющие к ним доступ, его там не прятали. Неужто оно само по себе выпрыгнуло из детского тела, пролетело по воздуху и приземлилось в конторе честного нотариуса, чтобы можно было возвести напраслину на него и благочестивых христиан, которые его окружают?

– Я не знаю, – пробормотал Себастьян. – Честное слово, не знаю.

– Вы по-прежнему будете молчать?

– Я буду настаивать на своей правоте. Я невиновен.

– В качестве исключения нарушу тайну следствия и доверю вам сведения, которые, возможно, заставят вас отказаться от упрямого молчания. Лоренсо Сантъестебан содержится под стражей и в надлежащее время также предстанет перед этим трибуналом, чтобы ответить на наши вопросы. Если вы согласитесь сотрудничать с нами, назовете имена ваших сообщников и не упомянете его имени, мы его освободим. И напротив, если вы будете упорно отрицать очевидное, он останется в тюрьме. Вы и в самом деле готовы усугубить невзгоды своего верного помощника, добавив это к бесчисленным прегрешениям, которые отягощают вашу душу?

– Вы заключили его в темницу только для того, чтобы допросить? – изумленно воскликнул Себастьян. – Человека нельзя брать под стражу из-за такой мелочи. Выпустите его немедленно! Он не совершал никакого преступления!

– Значит, его совершили вы? – взорвался дон Гаспар. – Вы оборвали жизни двух молодых людей, вызвав демона? Вы утолили Вельзевулову жажду крови, проведя черные ритуалы в его честь и ради его блага? Признавайтесь!

– Нет, нет, нет! Я не признаюсь в подобной дикости.

– Вы признаетесь – добровольно или в камере пыток, но признаетесь.

Преисполненный решимости стоять на своем, Себастьян закрыл глаза и попытался придумать лазейку в законе, которая позволила бы ему ускользнуть от монахов, заранее убежденных в его виновности. Внезапно ему в голову пришла идея.

– Я отвожу трибунал в связи с неподсудностью ему этого дела. Поскольку в убийстве Канделы Боусы не обнаружено проявлений ереси, Священная канцелярия не имеет полномочий им заниматься. Соответственно, я прошу, чтобы дело рассматривалось светским судом.

– Во-первых, хотя в убийстве Канделы Боусы действительно не обнаружено проявлений ереси, ее останки покоились рядом с телом юноши, убийство которого кричит о таких проявлениях, а следовательно, оба убийства связаны между собой. Во-вторых, прокурор – пока что – обвиняет вас не в смерти девицы, а в смерти юноши, которое входит в компетенцию Священной канцелярии. И в-третьих, вы начинаете испытывать мое терпение. Советую вам больше не касаться судебного процесса и от души исповедоваться!

– Я не возьму на себя чужих грехов, – вызывающе заявил Себастьян. – И повторяю свою просьбу.

– В знак снисхождения, которого вы, по моему скромному мнению, не заслуживаете, я возьму на себя труд рассказать о некоторых особенностях светского судопроизводства. Если, узнав о них, вы не откажетесь от своей просьбы, трибунал рассмотрит ее и примет окончательное решение. Согласны?

– Согласен.

– Возможно, вы не в курсе, что, будучи не в состоянии выносить зловоние, царящее в светских тюрьмах, попавшие в них заключенные принимаются богохульствовать, добиваясь перевода в наши камеры, гораздо более благоустроенные. Так обстоит дело в Толедо, и, хотя у Священной канцелярии пока нет собственных тюрем в Мадриде, отведенные нам в этом городе темницы устроены в соответствии с требованиями инквизиции. Кроме того, никто не станет содержать вас в отдельной темнице, иначе говоря, вашими соседями будут около двадцати злоумышленников, которые, похоже, не ведают милосердия к насильникам, выбирающим своими жертвами детей. Что же касается пыток, к которым Священная канцелярия прибегает исключительно редко и лишь в тех случаях, когда все более мягкие средства исчерпаны, светские судьи применяют их с самого начала разбирательства и, в отличие от нас, порой так усердствуют, что выдумали даже особые мучения – «изысканные»: палачи причиняют боль «изысканным» способом, не давая обвиняемому умереть от боли, хотя часто впадают в раж и переходят границу. Если это вас прельщает, мы с удовольствием рассмотрим ваше возражение против юрисдикции нашего трибунала. Решайте сами.

Себастьян задумался. Он догадывался, что это уловка, призванная запугать его и заставить отступиться, потому что ни один здравомыслящий инквизитор не откажется от столь лакомого дела. Однако мысль о том, что его будут содержать в одной камере с настоящими преступниками или подвергнут указанной – наверняка неминуемой – пытке, подорвала его решимость и удержала от того, чтобы и дальше искушать судьбу.

– Хорошо, – смиренно пробормотал он. – Я отзываю свое требование и подчиняюсь решениям этого трибунала.

– Я рад, прежде всего за вас. Вряд ли это приключение пришлось бы вам по душе. А теперь прошу вас в последний раз: признайте свою вину.

– Я не могу лгать.

– Как вам угодно, – вздохнул дон Гаспар. – Не буду настаивать. Объявляю стадию предъявления обвинений завершенной, мы переходим к рассмотрению доказательств. Прокурор приступает к перечислению свидетельских показаний. Предоставьте обвиняемому адвоката от Священной канцелярии и дайте упомянутому адвокату возможность ознакомиться с материалами дела в установленном законом порядке для подготовки защиты. Заседание окончено.

– Минуточку! – прервал его Себастьян. – Мне не нужен адвокат Священной канцелярии.

– По какой причине? Это добросовестные профессионалы с безупречной репутацией.

– Да, но их услуги оплачивает инквизиция, а я не могу доверять тому, кто состоит на жалованье у обвинителя. Мы с женой наймем независимого адвоката.

– Боюсь, что только адвокат Священной канцелярии имеет право защищать заключенных в тюрьмах Священной канцелярии. Отсюда и почетное именование.

– Осмелюсь предположить, что он защищает интересы Священной канцелярии, делая вид, что борется за интересы своих подопечных… Отсюда и почетное именование.

– Перестаньте острить, – раздраженно бросил дон Гаспар. – Ваше замечание не остроумно и неуместно.

– Я не острю, ваше преподобие. Я всего лишь стремлюсь защитить свои права.

– Этим займется адвокат от Священной канцелярии, нравится вам это или нет.

– И кому же вы поручите это дело? – переспросил Себастьян, не скрывая досады.

– Вы сами выберете адвоката. Мы предъявим вам список имен, и вы укажете на того, кто внушает вам наибольшее доверие. Однако учтите, что, в соответствии с законом, ваши встречи будут проходить в присутствии комиссара и тайного писца, заносящего на бумагу содержание беседы.

– Правила также позволяют обвиняемому составить собственное заявление о защите. А раз так, я требую, чтобы мне дали бумагу и перо, а также позволили ознакомиться с доказательствами.

– Вам будут предоставлены письменные принадлежности, но доказательства по делу будут показаны адвокату и никому другому, – проговорил дон Гаспар.

– Как же я могу опровергнуть обвинения, не изучив их подробно? – возмутился Себастьян.

– Вы о них осведомлены и можете выдвигать любые доводы, какие сочтете нужными. Вам выдадут десять листов бумаги, заверенных нотариусом инквизиции, и вы вернете все десять: использованные – адвокату, а неиспользованные – комиссару. Понятно?

– Да, ваше преподобие, – смиренно ответствовал Себастьян.

– Заседание закрывается, – объявил дон Гаспар, помахав колокольчиком. – Альгвасил, уведите его и приведите женщину.

Узнав о преступлениях, которые ей вменяются, Маргарита испытала такое потрясение, что покачнулась и упала. Дон Гаспар позвонил в колокольчик, в зал вошел альгвасил и усадил ее обратно на скамью.

– Не верю, что вы нашли сердце ребенка среди вещей моего мужа, – лепетала она, все еще пошатываясь и стараясь сдержать судорожные рыдания. – Вы пытаетесь запутать меня, чтобы я поверила в ваш обман, но у вас ничего не получится.

– Обвинение не лжет, – заметил дон Гаспар, равнодушно взирая на отчаявшуюся женщину. – И доказательства тоже. Прокурор изложил их вам в том виде, в каком они были представлены нам. Мы не желаем причинять вам зла. Мы проявляем милосердие и хотим избавить вас от мучений. Помогите нам и признайтесь во всем.

– Ложь! – вскричала Маргарита, вскакивая с табурета во внезапном приступе гнева, который моментально высушил слезы и зажег ее покрасневшие глаза. – Вы вовсе не намерены избавлять меня от злоключений. Наоборот, вы хотите запутать меня и заставить сдаться. Вы отказали мне в священнике, Евангелии и даже в причастии. Не смейте угрожать мне пыткой. Вы и так слишком долго терзали меня, ибо худшая мука для христианина – лишиться духовного утешения.

– Для христианина это, безусловно, худшая из мук. Для тех же, кто притворяется христианином, это явно не так.

– Я уже говорила вам, сеньор: я ни в чем не притворяюсь. Я поклоняюсь одному лишь Иисусу Христу.

– Вы не едите свинины, тщательно убираете дом по пятницам, готовите еврейское жаркое и топчете распятие у всех на виду. Подобные проступки едва ли украшают душу католика.

– От свинины у меня болит живот, и, повторяю, я не издевалась над распятием. Произошло прискорбное недоразумение, в котором нет совершенно ничего незаконного.

– Что вы можете сказать о ритуальном убийстве, в котором вас обвиняет прокурор? – спросил дон Гаспар, пропустив мимо ушей доводы Маргариты.

– Это гнусная клевета, недостойная тех, кто, по их утверждению, представляет Господа на земле, – выпалила она.

Маргарита по-прежнему стояла на полу, расставив ноги, насколько позволяли цепи на лодыжках, и вытянув перед собой руки; глаза же ее лихорадочно сияли, излучая такую силу и такое презрение, что все были поражены.

– Воздержитесь от оскорбления Священной канцелярии, Маргарита, – угрожающе прошипел дон Гаспар. – И советую вам умерить свой пыл: вряд ли вы что-то выиграете, вызывающе ведя себя перед трибуналом.

– Разве у меня нет права заявлять о своей невиновности, пока я не охрипну? – От волнения она перешла на крик, и ее возбуждение передалось инквизитору. – Вы обвиняете нас в преступлении, которого мы не совершали, – чего же вы ждете? Чтобы я умолкла?

– Я велел вам держать себя в руках, иначе я добавлю непослушание к вашему списку грехов, и без того длинному.

Дон Гаспар выпрямился и теперь походил на разъяренного зверя, готового наброситься на жертву.

– Больше всего меня убивает то, что я лишена евхаристии, – попыталась оправдаться Маргарита, сочтя, что будет разумнее отступить. – Найдите мне служителя церкви. Умоляю вас о милосердии. Я жажду услышать слово Божье, причаститься и исповедаться.

– Перед вами не один, а два служителя церкви. Признайтесь во всем, и этим же вечером мы отправим к вам в тюрьму одного из наших братьев во Христе.

– В чем я должна признаться? В том, что мы убиваем мальчиков и вырезаем у них внутренности? Посулите мне вечность в аду, если хотите, но даже так вы не заставите меня согласиться с этой чушью.

– Сердце было спрятано в конторе вашего мужа. Вы действительно считаете выводы этого трибунала необоснованными?

– Полностью необоснованными.

– Объясните причину. С какой стати мы должны снимать с вас подозрения, если все улики указывают на вас?

– Потому что вещи не всегда таковы, какими кажутся, видимость часто обманчива, – ответила Маргарита, решив хранить спокойствие и больше не бунтовать. – Похоже, в расследование закралась ошибка, которая запутала вас и увела от истинного виновника. Ваша задача – найти эту ошибку и вернуться на путь разума. Разве вы не понимаете, что концы с концами не сходятся? Я мать, сеньор. Мать не может убить ребенка, который мог бы быть ее сыном.

– У змеи рождаются змееныши, и это не мешает ей пожирать потомство других рептилий.

– Перед вами не змея, а женщина, – возразила Маргарита. Не в силах сражаться дальше, она в изнеможении пошатнулась и упала на колени. – Ради всего святого! Я добрая женщина.

– Ева тоже была женщиной и тем не менее погубила все человечество, включая детей, вкусив запретный плод, что лишило нас рая и запятнало первородным грехом.

– Но ваша покорная слуга не зовется Евой, сеньор, – простонала она, пряча лицо между скованными запястьями. – Мое имя – Маргарита Карвахаль, и я никогда не причиняла зла ближнему. Умоляю вас! Мне нужен священник!

– Вы обвиняетесь в вопиющей ереси. Пока вы не отречетесь от своих еретических убеждений, Священный трибунал не даст вам общения с Богом, которого вы отвергаете.

– Но я не отвергаю Бога! – Судорожно изогнувшись и обратив лицо к небу, Маргарита выкрикнула это так пронзительно, что четверо мужчин вздрогнули. – Как мне вас убедить? Я люблю его больше всего на свете и нуждаюсь в нем.

– Альгвасил! – Дон Гаспар взмахнул колокольчиком и, когда тот вошел в зал, кивнул на Маргариту. – Поднимите заключенную и усадите. Я не потерплю подобных сцен в присутствии членов трибунала.

– Сжальтесь надо мной и приведите священника! – воскликнула Маргарита, когда альгвасил схватил ее под мышки и усадил обратно на скамью. – Не лишайте меня Божественного света в такое темное время.

– Если вы не признаетесь, мы предадим вас пыткам, и тогда мрак сгустится еще больше. Неужели вы продолжите упорствовать, опровергая очевидное, и испытаете их на себе?

– Бог этого не допустит. – Маргарита была напугана, но смиряться не собиралась. – Зачем ему подвергать мучениям свою преданную молитвенницу?

– Бог создал нас по своему образу и подобию, но вложил в наши души упрямство и склонность к искушениям. Иногда наши слабости причиняют Ему не слишком сильную боль, и мы можем искупить их молитвой, но, когда мы оскорбляем Его, потрясая оружием сатаны, одних молитв недостаточно. А потому я не согласен с вами и твердо верю, что, продолжая изрыгать хулу и ложь, вы делаете пытку не только возможной, но и неизбежной. И мы покоримся неизбежному, не сомневайтесь в этом.

– Я не оскорбляю Бога, расчленяя детей, сеньор. – Сверкнув глазами, Маргарита вперила в инквизитора взгляд, полный мужества, страха и бессилия. – Вы разрушаете жизни двух добрых людей, и как раз это Его оскорбляет, потому что Бога огорчает несправедливость и на небесах, и на земле.

– Опомнитесь, женщина. Опомнитесь и заставьте себя признаться.

– Никогда. Я никогда не признаю злодеяния, в котором вы меня обвиняете.

– Это ваше последнее слово?

– Если другого выхода нет, обещаю вам, что умру с ним на устах.

Дон Гаспар устало вздохнул, пожал плечами и сокрушенно покачал головой. Затем приказал назначить адвоката по делам заключенных от Священной канцелярии и, снова позвонив в колокольчик, завершил заседание.

В тот вечер, оказавшись один в своей камере, оправившись от шока, вызванного обвинениями, и заставив умолкнуть стрекочущий хор цикад, который перебивал любые мысли, Себастьян наконец обрел внутреннее спокойствие.

Как только имя Энрике перестало скрежетать у него в голове, заглушая все и вся, возобновились размышления. Внутренний голос звучал громко и отчетливо, требуя внимания, которое до того направлялось только на это имя. И Себастьян не был разочарован: потратив все утро на то, чтобы прислушаться, распутать свои мысли, соотнести их друг с другом и составить связную историю, ему удалось разгадать тайну.

Подлый нечестивец! Сомнений нет: все это подстроил Энрике. Он решил убрать всех, кто так или иначе имел отношение к неугодному для него завещанию, – и, если положение дел не изменится, негодяй добьется своего.

Дон Пелайо, умирающий от внезапной лихорадки; Лоренсо, заточенный в темницу; он готов был поклясться, что двое других свидетелей пребывают либо в раю, либо в далеких краях, где их не отыскать; сам же он оказался в крайне бедственном положении, утащив за собой и несчастную Маргариту. А поскольку он так и не удосужился связаться с нотариусом, который составил прежнее завещание, и рассказать ему о новом, не оставалось никого, кто помог бы докопаться до истины.

Пытаясь устроиться поудобнее, Себастьян выгнул спину. С тех пор как он повздорил с комендантом, тот не выпускал его шею из кольца, вделанного в стену; скованный и обездвиженный, он мучился луну за луной. Не переставая проклинать острую боль, которую причиняла унизительная поза, он вновь пустился в рассуждения.

Возможно, Энрике навел о нем справки и, услышав сплетни о том, что он новообращенный, воспользовался этим, чтобы навлечь на него подозрения в ритуальных убийствах. Вот почему он совершил набег на контору. Он не просто хотел украсть оригинал завещания. Он хотел спрятать сердце. Но где он его взял?

Ответ пришел мгновенно. Разве Лоренсо не говорил, что Кандела Боуса прислуживала той ночью в особняке Валькарселей и ее похитили по окончании торжества в честь дня рождения Энрике? Если девица служила Валькарселям и исчезла на вечеринке Валькарселей, а ее бездыханное тело обнаружили рядом с мальчиком, чье сердце похитил один из Валькарселей, значит…

– Благословенный Боже! – хрипло прошептал он. – Неслучайно ритуальные убийства были совершены в то время, когда Энрике задумал вывести меня из игры. Их совершил он, чтобы потом приписать мне. Он – убийца, а ритуальные убийства – часть чудовищного плана, цель которого – моя погибель!

Ошеломленный, он сделал глубокий вдох. Так он пытался унять приступы тревоги, хотя обычно ему это не удавалось, поскольку успокоиться, вися на вдетом в стену кольце, было немыслимо.

Все это казалось настолько абсурдным, что даже не верилось. Неужто Энрике действительно отравил собственного отца, выпотрошил мальчика, надругался над девицей, сломал жизнь Лоренсо, Себастьяна и всей его семьи лишь потому, что у него на пути появился единокровный брат, которому полагалась доля в наследстве? Что вызвало катастрофу – ненависть или ревность обиженного сумасброда?

Словно представив, что виновник его бедствий стоит прямо перед ним, Себастьян в ярости растоптал пару крыс, которые в изобилии роились вокруг, но их было столько, что погибших сразу же сменили новые. Досадливо вздохнув, он постарался вернуться в мир догадок и прозрений. Там он переставал замечать укусы грызунов.

События развиваются самым чудовищным образом, но так или иначе складываются в единую картину, сказал он себе. Однако затем пришлось признать, что в нее вписывается не все. Хотя было очевидно, что на них донес Энрике, Себастьян плохо понимал, как именно тот себя вел. Действовал в открытую, доложив властям о сердце, спрятанном в нотариальной конторе? Нет, он не настолько глуп. Это заявление было бы слишком откровенным: если бы его спросили, откуда взялись эти сведения, он мог бы себя выдать. Нет-нет. Наверняка он действовал тоньше. Вероятно, ограничился тем, что навел на Себастьяна дознавателей, постаравшись, чтобы его заключили в тюрьму. Он знал, что будет обыск, во время которого найдут сердце. Но как ему удалось подстроить арест? Какие факты он добавил для этого к своей клевете? Инквизиция сомневалась, что Себастьян тверд в католической вере, бродила вокруг да около, подвергала его допросам. Что же сработало на этот раз? Возможно, услышав сплетни о его предках, Энрике продолжил вынюхивать и, узнав о несчастье с распятием, обвинил его в иудействе. Себастьян не мог установить причину, ставшую основанием для ареста, но она, несомненно, имелась. Другого объяснения не было.

Он так напряженно размышлял об Энрике, что ни разу не вспомнил о Дамиане Паласьосе. Сам он не придавал значения своему давнему отказу полакомиться свининой, совершенно забыл об этом случае и теперь, погруженный в безумную круговерть сомнений и гипотез, тоже не вспомнил. Ему и в голову не приходило, что в этом корень проблемы, и уж тем более он не предполагал, что начало разбирательству положил свечник.

Не ведая, насколько ошибочны некоторые его выводы, и направив все свои подозрения на Энрике, он наконец разглядел луч надежды, который придал сил его телу и укрепил дух. Беззаконным планам мерзавца не суждено сбыться. Негодяй не подозревал, что в память Себастьяна накрепко врезалось голубое сияние сапфира и он вычислит Энрике, связав концы с концами. Если бы он вовремя изложил все это инквизиторам, те оправдали бы его и взялись за Энрике. И все-таки он не скажет о копии завещания, хранящейся у Алонсо. Хотя этот документ подтвердил бы его предположения, мальчика лучше не втягивать. Довольно того, что Алонсо лишен пищи и крова. Показаний Лоренсо будет достаточно, показания дона Пелайо также подтвердят его версию, – разумеется, при условии, что дон Пелайо жив.

Появление коменданта прервало его размышления.

– Я принес список адвокатов по делам заключенных Священной канцелярии, – объявил он, протягивая несколько листов, а затем подсветил их факелом. – Выбирайте того, который вам по душе.

Себастьян пробежал имена взглядом и, поскольку ни одно из них не показалось ему знакомым, ткнул наугад в первое же попавшееся.

– Лиценциат Андрес де Баскаль, – прочитал комендант. – Так и доложу.

Затем он направился к камере Маргариты, которая лежала в углу, свернувшись калачиком и обессилев от долгого плача.

– Выбирайте законника, сеньора, – сурово обратился он. – Ваш муж выбрал Андреса де Баскаля. Советую вам поступить так же. Если у вас будет один крючкотвор, он сможет представить доводы за обоих и предотвратит разногласия, которые могут вам навредить.

– Я ценю ваш совет, сеньор. Доверюсь Андресу де Баскалю.

Надзиратель снисходительно улыбнулся. На самом деле он не собирался давать ей советов, которые помогли бы принять наилучшее решение, и действовал в интересах инквизиторов: комиссар приказал ему поспособствовать назначению общего адвоката, чтобы избежать лишних трат. Несмотря на то, что судебные издержки покрывались за счет имущества обвиняемых, в случае смертного приговора излишки доставались инквизиции, а если учесть, что от обоих Кастро уже попахивало костром, выходило, что чем меньше инквизиторы вложат в их защиту, тем больше получат сами.

Следующие несколько дней Себастьян посвятил составлению встречного иска, в котором обвинял Энрике Валькарселя. Поскольку суд предоставлял ему только один световой час в день, остальное время он посвящал обдумыванию того, что затем предстояло записать на бумаге. Когда же надзиратель снимал с него кольцо и подавал свечу с еле теплящимся фитильком, заскорузлое перо и чернильницу с высохшим содержимым, которое приходилось смешивать со слюной, он приступал к работе, не теряя ни минуты.

Неделю спустя лиценциат Андрес де Баскаль в сопровождении комиссара и тайного писаря явился в тюрьму. Сперва комиссар собирался устроить встречу с узниками прямо в камерах, но стоило удушающей вони коснуться его ноздрей, как он взбежал обратно на верхний этаж, и все трое разместились там.

Себастьян поднялся первым и, увидев юриста, которому было поручено им помогать, сразу же испытал нехорошее предчувствие. Андрес де Баскаль, молодой человек лет двадцати пяти, был не матерым профессионалом, а недавним выпускником, и ни строгий черный костюм, ни пышная фреза, ни типично адвокатская бородка не могли уравновесить эту незрелость.

Кроме того, все в нем свидетельствовало о достатке. Прямые темно-каштановые волосы, остриженные по последней моде и уложенные с таким тщанием, что из прически не выбивался ни один волосок, благоухали апельсиновой эссенцией. Очки, которые сами по себе говорили о принадлежности к избранным, где одевались по особой моде, довершали спокойный и уверенный вид человека, который не страдает ни от голода, ни от обжорства; последнее было видно также по умеренному телосложению, которое явно свидетельствовало об изысканном питании. Будучи среднего роста, он казался высоким благодаря прямой осанке, неизменно изобличающей людей с хорошим положением в обществе. Выверенные движения наводили на мысль о том, что он отлично чувствует себя в бальном зале, изящные манеры говорили о врожденной привычке к бархату и хлопку, поведение же выдавало в нем человека, привыкшего жить полной жизнью, а не выживать.

Одежда подтверждала первое впечатление. Адвокат был облачен в роскошный бархатный камзол, расшитый золотыми нитями: каждый стежок сообщал о достатке. Пышные голландские кружева обрамляли кисти – их нежность и молочная белизна вместе с безупречными ногтями свидетельствовали об обширном досуге и незнакомстве с мотыгой. Сапожки были отделаны соболиным мехом, редким и очень дорогим, сверху шелковые альпаргаты, тоже не из дешевых, а пышную фрезу, облегавшую шею, люди скромного достатка могли созерцать только издалека.

Короче говоря, Андрес де Баскаль был сытым и благополучным баловнем судьбы, что, по мнению Себастьяна, не сулило ничего хорошего: скудость профессиональных навыков в сочетании с сытым брюхом никак не соответствовала его интересам. Молодой и богатый адвокат согласился представлять узников Священной канцелярии исключительно для расширения своей практики, подразумевавшей угождение инквизиторам, а следовательно, уделял больше внимания признакам виновности заключенного, чем свидетельствам его невиновности. К тому же слишком ревностное выступление в защиту предполагаемого еретика могло закончиться обвинением адвоката в пособничестве, а значит, почти никто – точнее, совсем никто – не мог позволить себе пойти на такой риск; дело выглядело из рук вон плохо.

Предположения Себастьяна вскоре оправдались. Андрес де Баскаль мечтал о магистратуре и участвовал в инквизиционных процессах по той причине, что Совет Палаты, ответственный за назначение судей, высоко ценил такого рода деятельность и учитывал ее, когда дело доходило до распределения желанных должностей. При этом, как и опасался Себастьян, профессиональные навыки адвоката оставляли желать лучшего, поскольку он стремился снискать благосклонность доминиканцев, ограничиваясь тем, что выслушивал признания и выдвигал робкие доводы в пользу подзащитного, которые едва ли могли повлиять на обвинение.

– Комендант, покиньте помещение и не вздумайте подслушивать, – скомандовал комиссар. – Если я обнаружу, что вы нарушили приказ, вас ждут крупные неприятности. И передайте это своим подчиненным.

– Не беспокойтесь, сеньор. Мне надо осмотреть камеры наверху. Если я вам понадоблюсь, дайте мне знать, и я немедленно спущусь.

Когда комендант исчез, Андрес достал толстое досье в элегантном переплете малиновой кожи.

– Начнем, Себастьян. – Его поза источала высокомерие. – Забегая вперед, скажу, что, изучив обвинения, я оцениваю ваше положение как достаточно серьезное.

– Серьезное и несправедливое. Мы невиновны.

– Знаете, сколько раз я это слышал?

– Думается, немного, – ответил Себастьян, не в силах сдержаться. – Учитывая, сколько вам лет, вы, вероятно, большей частью сдавали экзамены, а в настоящих делах участвовали мало.

– Перестаньте нагличать или найдите себе другого адвоката, – пригрозил обиженный Андрес.

– Простите. Вы выглядите очень молодо, и мое удивление пересилило учтивость.

– Мой возраст вас не касается. Советую прекратить досужие разглагольствования и задуматься о положении, в которым вы оказались.

– Еще раз приношу свои извинения, – пробормотал Себастьян. – Это и впрямь прозвучало бестактно.

– Разумеется, – насупился Андрес, все еще гневаясь. – А теперь продолжим. Я подчеркиваю, что нам предстоит сложный процесс, поскольку доказательства обвинения звучат вполне убедительно.

– Не может быть «убедительных доказательств» того, чего не было, лиценциат.

– В вашей конторе найдено сердце, и лекарь удостоверил, что оно принадлежит убитому юноше. По-вашему, этого недостаточно?

– А еще лекарь подтвердил, что я убил мальчика и изувечил его тело? Появление сердца в моей конторе ни о чем подобном не свидетельствует. Оно лишь указывает на то, что кто-то его туда положил.

– Избавьте меня от досужих домыслов, – презрительно бросил Андрес. – Появление сердца в некоем месте прямо указывает на вину хозяина.

– И все? К этому вы собираетесь свести свою защиту? Вам даже в голову не приходит, что это мог быть вовсе не я? Возможно, существует другая правда, отличная от той, которую вы принимаете как должное. Неужто вы не проведете дознание и не попытаетесь ее обнаружить?

– Эта задача альгвасилов. Моя обязанность состоит в том, чтобы изучить дело моего клиента, оценить предстоящие действия и порекомендовать те, которые сопряжены с наименьшими усилиями, что в вашем случае подразумевает добровольное признание.

– Сопряжены с наименьшими усилиями для вас, не так ли? Меня принесут в жертву, а ваша милость пальцем не шевельнет, и мы увидимся на небесах. Разве вас не учили в университете, что помимо изучения обстоятельств, построения версий и разговоров с обвиняемым адвокат должен бороться за того, кого защищает?

– Умерьте пыл, Себастьян. Помимо прочего, в университете меня учили отказываться от клиентов, чрезмерно склонных отступать от правил вежливости. Я работаю с законами, не с чудесами, а с точки зрения права доказательства выглядят неопровержимыми.

– Выглядят, но таковыми не являются, и если вы дадите мне минутку, то получите подтверждения этому.

– Вас трижды увещевали, а вы в ответ лишь отпирались. Какие подтверждения вы намерены предъявить сейчас?

– Тогда я не знал о вменяемых мне преступлениях, но, выслушав обвинительное заключение, получил возможность упорядочить все имеющиеся сведения и пришел к выводу о существовании сговора, который настоящий убийца устроил против меня.

– Настоящий убийца? – Андрес выгнул брови, не потрудившись скрыть свой скептицизм. – О ком же идет речь?

– Я составил заявление, в котором все объясняется.

Себастьян протянул ему потрепанные листы, исписанные ветхим пером, делавшим почерк неразборчивым. Комиссар, хранивший полное молчание, перехватил бумагу и протянул ее писарю.

– Пересчитайте листы и убедитесь в том, что все десять должным образом заверены, – распорядился он. – Кроме того, заберите у обвиняемого письменные принадлежности и составьте протокол.

– Себастьян, пока сеньор писарь все проверяет, изложите мне свою версию устно, – попросил Андрес.

– В предисловии я перечислил свидетелей со стороны обвинения и со стороны защиты. Как вы знаете, закон гласит, что суд не должен принимать во внимание показания первых, если установлена их явная неприязнь к обвиняемому. Показания же вторых благоприятны для него и должны учитываться.

– Мне прекрасно знакомы оба этих понятия, – нетерпеливо перебил его Андрес. – Воздержитесь от поучений и не забывайте, что адвокат здесь я.

– Успокойтесь, лиценциат. Я лишь хочу быть уверенным, что, если кто-либо из свидетелей со стороны обвинения дал показания против нас, о чем мне неведомо, поскольку суд оставляет за собой право не разглашать их имена, показания таких свидетелей должны быть отклонены ввиду вражды – обстоятельство, которое я указал рядом с именем. Свидетели же со стороны защиты подтвердят, если еще этого не сделали, что все Кастро – ревностные католики, чью веру подтверждают многочисленные благотворительные деяния.

– Никто не докажет вашу набожность, ведь вырезанное сердце свидетельствует об обратном, – заметил Андрес, беря у писаря заявление Себастьяна, просмотренное и заверенное.

– Это сердце говорит о чужом бесчестии. Все указанные мной свидетели со стороны защиты поклянутся на Библии, что мы не убиваем детей.

– Не слишком ли вы доверяете своему окружению? – усомнился Андрес, перелистывая грязные страницы. – Некоторые из этих людей утверждают, что вы почитаете Моисея.

– Что?! – вскричал Себастьян.

– Откуда вам известны эти подробности, адвокат? – перебил его комиссар. – Защита не имеет доступа к сведениям о свидетелях.

– Изучая дело, я наткнулся на несколько имен.

– И не сообщили трибуналу?

– Я предпочел не создавать неприятностей должностному лицу, несущему за это ответственность. Это не так важно, комиссар. Лишь пара фамилий, относительно которых я буду молчать.

– Только что вы их чуть не назвали.

– Простите меня, – примирительно произнес Андрес, возвращаясь к бумагам. – Я пытался расшифровать эти письмена и отвлекся. Такого больше не повторится. Продолжайте, Себастьян. Что еще вы здесь излагаете? Я не понимаю ни слова.

– Извините за почерк, – покраснел Себастьян. – Писать приходилось в очень непростых условиях.

– Тогда перейдем к делу. Кто же, по мнению вашей милости, совершил убийства?

– Энрике Валькарсель де Лосойя, сын дона Пелайо Валькарселя де Лосойя-и-Торрехон, – объявил Себастьян.

Адвокат, комиссар и писарь недоуменно уставились на него. Последний быстро пришел в себя и возобновил запись, но остальным потребовалось некоторое время, чтобы осознать услышанное.

– Энрике Валькарсель? – наконец пробормотал Андрес. – Тот, что проживает в особняке Валькарселя де Лосойя и Кабреры де Монтилья?

– Он самый.

– Расскажите подробнее и, пожалуйста, тщательно взвешивайте каждое слово. Из всех разумных стратегий обвинять в убийстве не кого-нибудь, а знатного дворянина кажется мне наихудшей. Тем не менее вы повернули ключ, остается лишь открыть дверь. Итак, продолжайте.

– В ноябре прошлого года дон Пелайо Валькарсель обратился ко мне, чтобы составить завещание, которое отменяло предыдущее. Новый документ ущемлял интересы Энрике Валькарселя как единственного наследника, потому что дон Пелайо признавал отцовство в отношении незаконнорожденного сына и завещал ему значительную часть имущества. Опасаясь, что Энрике узнает о новом распоряжении и что-либо предпримет, клиент потребовал от меня соблюдения строжайшей тайны, что я ему и пообещал. Спустя несколько дней, поздней ночью, я работал в конторе, как вдруг из-за шторы появился злоумышленник и напал на меня. От ударов я потерял сознание и очнулся только с рассветом. Сначала я ничего не хватился и подумал, что застигнутый врасплох злодей сбежал с пустыми руками. Увы, я ошибался. Вскоре мой помощник сообщил, что дон Пелайо при смерти, и я, рассчитывая, что завещание вот-вот вступит в силу, перерыл всю контору, но не нашел его. Тогда я вспомнил о нападении и сразу понял, что завещание выкрал Энрике. Теперь я думаю, что он этим не ограничился. Он подбросил мне сердце.

В комнате повисла напряженная тишина.

Непроницаемые лица слушателей встревожили Себастьяна. Снедаемый нетерпением, в ожидании их слов или жестов он притворно закашлялся.

Обычно во время встречи заключенных с адвокатами комиссар хранил молчание и позволял себе вмешиваться только в случае нарушения правил, однако неслыханное откровение настолько его поразило, что он поддался искушению высказаться.

– Благоразумие, Себастьян, – грозно прошипел он. – Валькарсели – набожные христиане, истинно верующие, видные члены братства Святого Петра Мученика, куда входят служители и фамильяры Священной канцелярии. Их щедрые пожертвования и неизменная поддержка нашего тяжелого и неблагодарного труда помогают нам не падать духом в частые минуты уныния. Понятия не имею, чем вызвано ваше желание опорочить имя этой известной и знатной семьи, высоко ценимой нашими братьями, но я этого категорически не допущу.

– Я не собирался пятнать их имя, мои показания касаются только Энрике, – разочарованно возразил Себастьян, рассчитывавший на снисхождение к своей семье, а не на воспевание достоинств Валькарселей. – Он, а не я вверг свое доброе имя и славу своего рода в черную трясину, совершая акты вандализма, достойные самого дьявола. Итак, я подтверждаю: Энрике тайно проник в мою контору, напал на меня, выкрал завещание и подбросил мне доказательства своего преступления.

– Чего же он добивался, совершая столь позорные деяния?

– Воспрепятствовать тому, чтобы подлинное завещание дона Пелайо увидело свет. Он рассчитывал, что, если его украсть, а затем отправить на костер нотариуса, в чьем присутствии оно было составлено, его усилия увенчаются успехом. Откуда он взял сердце убитого ребенка, спросите вы? Очень просто: он сам убил несчастного. А также Канделу Боусу. Она служила в доме Валькарселей, и ее похитили, когда она возвращалась домой после торжества по случаю дня рождения Энрике, где обслуживала гостей. Разве это не кажется вам любопытным совпадением?

– Мне кажется любопытной глубина вашего умопомрачения, породившего подобную ахинею, – пробормотал комиссар.

– Неужто вы слепы? – негодующе вскричал Себастьян. – Все же сходится! Этот развратный безумец и есть преступник!

– Успокойтесь и слушайте меня внимательно, – вмешался Андрес, не обращая внимания на растущий гнев комиссара. – Инспекторы проверили алиби присутствующих на торжестве, все они безупречны. Как и у самого Энрике. Большинство свидетелей подтверждает, что он провел вечер с гостями, в танцах и разговорах. По окончании приема беседовал в библиотеке с родителями, а затем лег спать, что подтвердил его лакей.

– Оставшись один, он мог встать и покинуть дом, – рискнул заметить Себастьян.

– Невозможно: у него разболелся желудок, и его рвало до рассвета, что подтвердили донья Франсиска и лекарь, который его пользовал. Таким образом, совершенно очевидно, что этот человек был не в состоянии провести ночь, соревнуясь в злодействе с сатаной.

– Убил он служанку и мальчика или нет, но я заверяю вас, что это он подбросил сердце в мою контору.

– Но откуда такая уверенность? – осведомился комиссар. – Вы видели, как он это сделал?

– Видеть я ничего не мог, потому что он бросился на меня и сбил с ног ударом кулака. Однако прежде, чем потерять сознание, я видел, как сверкнул голубой сапфир, украшавший его палец.

– Вы обвиняете дворянина в краже, убийстве и потрошении ребенка на основании того, что вас ослепило голубое сияние в тот миг, когда вы были не в себе? – разозлился комиссар.

– Это был не обычный камень, такое не забывается. Он накрепко врезался мне в память. На восемнадцатилетие дон Пелайо подарил Энрике перстень – двойник его собственного. В оба перстня вделаны сапфиры такого качества, каких больше не купить. Мне об этом рассказал сам дон Пелайо. Если вы мне не верите, обратитесь к нему. Он подтвердит мой рассказ.

– Боюсь, это невозможно, – возразил Андрей. – Он скончался в январе.

– Так я и думал, – через силу пробормотал Себастьян. – Вообразите: он приходит ко мне, составляет завещание, невыгодное для наследника, и вскоре его уносит внезапная хворь. Еще одно удивительное совпадение! Ради всего святого! Неужто вы не понимаете? Избавившись от отца, а затем и от меня, этот безумец намеревается скрыть подлинное завещание.

– Вы что, совсем рехнулись? – вскочил комиссар. – Намекаете на то, что Энрике убил собственного отца?

– Я не намекаю, а решительно утверждаю! – взорвался Себастьян и обратился к Андресу, уже сдержаннее: – Сеньор де Баскаль, вы не знаете, что случилось с наследством Валькарселя? Владеет ли Энрике всем имуществом, или часть его отошла незаконнорожденному сыну?

– Вас это не касается! – рявкнул комиссар.

– Еще как касается! Дон Пелайо продиктовал мне свою последнюю волю, и я должен убедиться, что она исполнена. Если вы все-таки обвините меня в совершении ритуальных убийств, чудовищный план Энрике воплотится в жизнь, и члены этого трибунала станут соучастниками преступления, поскольку, зная о бесчинствах Энрике, хладнокровно осудят двух невиновных.

– Как вы смеете оскорблять Священную канцелярию, шут гороховый? – взревел комиссар вне себя от ярости.

– А как Священная канцелярия осмеливается разрушать мою жизнь и жизнь моих близких, когда ей под нос суют доказательства ужасной ошибки? – не менее резко ответил Себастьян.

– Успокойтесь, кабальеро! – вскричал Андрес. – Криками мы ничего не добьемся. Давайте успокоимся и решим этот вопрос цивилизованно. Итак, Себастьян, вы сообщили о нападении на вашу контору?

– Нет, сеньор. Я был уверен, что это неудачное ограбление без каких-либо последствий, не заслуживающее времени и внимания стражей порядка. В то время власти были заняты поисками Канделы Боусы, и я считал это первейшей задачей.

– Почему вы не предприняли никаких шагов, когда узнали, что завещание изъято, и ваши подозрения пали на Энрике?

– Я собирался, но в ту ночь, когда я обнаружил исчезновение завещания, нас арестовали.

– Вы сказали, что новое завещание отменяло предыдущее. Полагаю, вы уведомили о его существовании первого присяжного нотариуса?

– Происки Энрике тревожили дона Пелайо, и он умолял меня ничего не говорить первому нотариусу. Я пообещал временно не оповещать его, пока не найду способ удовлетворить интересы дона Пелайо, не нарушая правил профессиональной этики.

– И как долго длилось это «временно»?

– Оно затянулось. Повседневная суета стерла это дело из моей памяти. Когда я вспомнил о нем, Энрике уже узнал о новом завещании и выкрал оригинал. Тогда я решил предупредить другого нотариуса. Тайна была раскрыта тем, от кого ее надлежало охранять, и не было смысла откладывать этот визит вежливости. Однако нас арестовали в ту ночь, когда я решил действовать.

– Надо же! – усмехнулся комиссар. – Сколько действий вы собирались предпринять, когда вас арестовали! Добавьте их в свой список «любопытных совпадений».

– Прошу вас соблюдать протокол, – остановил его Андрес. – Во время встречи адвоката с клиентом говорит либо адвокат, либо клиент. Ваша милость должна хранить молчание, не считая случаев нарушения правил.

– Извините меня, лиценциат. Я не привык так себя вести, но бесцеремонность этого грубияна кажется мне нестерпимой.

– Извинения приняты. Позвольте продолжить. Себастьян, вы подготовили дубликаты составленного вами завещания?

– Только тот, который я отправил дону Пелайо, – ответил Себастьян, обливаясь потом; было очевидно, что каждое его слово не только не подкрепляет сказанного ранее, но, наоборот, делает его все более сомнительным.

– Вы можете подтвердить передачу копии? Нет ли у вас квитанции о получении с подписью дона Пелайо?

– Поскольку я приложил ее к украденному завещанию, она исчезла вместе с ним.

– Вы не сделали дополнительных копий?

– Нет, лиценциат, – солгал Себастьян: он понимал, что правда будет иметь самые печальные последствия, и счел необходимым защитить Алонсо.

– А как насчет свидетелей? Я полагаю, что завещание было составлено в присутствии по крайней мере трех человек.

– Свидетелей было трое: двое слуг дона Пелайо и мой помощник Лоренсо Сантъестебан.

– Как зовут слуг?

– Я не помню.

– Извините, лиценциат, но я не допущу, чтобы это безобразие продолжалось, – снова вставил комиссар.

– Комиссар, пожалуйста! – взмолился Андрес, устало потирая глаза.

– Никаких «пожалуйста»! Я уже достаточно наслушался! Даже чокнутый Дон Кихот не измыслил бы такого бреда.

– Хотя это звучит как бред, обстоятельства именно таковы, – настаивал Себастьян. – Ритуальные убийства совершил Энрике Валькарсель.

Устав от бессмысленного разговора, комиссар схватил письмо Себастьяна, которое Андрес держал в руках, разорвал его и бросил клочки на пол.

– Давайте сюда все, что касается Валькарселей, – приказал он писарю.

– Согласно правилам, мое перо, подобно зеркалу, должно отражать происходящее, – возразил чиновник.

– Этого разговора не было, а зеркало не может отражать то, чего нет.

– Но, сеньор, я подчиняюсь правилам.

– Вы подчиняетесь начальству, то есть мне! – взвизгнул комиссар. – Положите на пол записи, касающиеся Валькарселей!

Испуганный писарь повиновался. Комиссар поднес свечу к стопке листов и поджег их.

– Что вы делаете? – возмутился Себастьян. – Вы не можете уничтожать мои показания. Вы нарушаете мое право на защиту!

– Защищаться, оскорбляя память умершего и честь его семьи, не является правом. Это злоупотребление, которого я не допущу. В противном случае ваш обман вызовет пересуды, и я не позволю, чтобы уважаемая семья подверглась такому унижению только потому, что вы намереваетесь сбросить с себя постыдное ярмо, изрыгая хулу.

Бумажный костер догорал; комиссар растоптал тлеющие завитки, и вскоре от листов осталась лишь горстка пепла. Затем он вперился в писаря и Андреса, которые ошеломленно наблюдали за этой сценой.

– Повторяю, кабальеро: этой беседы не было. Если наружу просочится хотя бы мельчайшая деталь, я привлеку вас к ответственности за неуважение к трибуналу. На благородное семейство не должно упасть ни малейшей тени. Все ясно?

– Да, сеньор, – прошептал писарь.

– Лиценциат?

– Профессиональная тайна связывает меня сильнее любых запретов, – твердо проговорил Андрес; ему вовсе не хотелось пререкаться со знаменитым инквизитором, однако он не мог допустить столь грубого вмешательства, а тем более запугиваний. – Ваше поведение разочаровало меня, комиссар, – не сдержался он. – Я считаю, что ваша неуместная выходка нарушает течение разбирательства, к которому вы относитесь с таким уважением. Дикая история Себастьяна неправдоподобна, однако незачем было столь грубо нарушать его права.

– Именно потому, что рассказ неправдоподобен, я не намерен оставлять ни малейшей лазейки, позволяющей вымышленным событиям дойти до говорилен. Вы проявили недопустимую наивность, дав волю завравшемуся рассказчику, и я вынужден был прервать его словоизлияния, когда он вышел за все мыслимые границы. Итак, вместо того, чтобы исправлять мои так называемые ошибки, предлагаю вам умерить свою снисходительность к обвиняемым в ереси. По моему мнению, вы проявляете к ним излишнее… сочувствие.

– Во время увещеваний инквизитор заверил, что, если личность доносчика будет установлена, дело прекратят. – Не обращая внимания на борьбу адвоката с инквизитором, уязвивших гордость друг друга, Себастьян вел свою собственную войну – против обоих. – Итак, я называю имя Энрике Валькарселя. Если доносчик он, я требую немедленного оправдания.

– Хватит пороть чушь, или, клянусь своей верой, вы пожалеете об этом, – отозвался комиссар.

– Протокол обязывает вас выполнить мою просьбу. Подчинитесь его требованиям и ответьте: на нас донес Энрике, да или нет?

– Нет, порождение дьявола! – вне себя воскликнул комиссар. – Это был не он.

– Хватит, Себастьян, – вмешался Андрес, заметно притихший после стычки с комиссаром. – Погрязнув в упрямстве, вы ничего не добьетесь.

– По-вашему, я должен мириться с этим произволом? Ищите правду, ради Бога!

– Вы прятали сердце жертвы в своей конторе. Вот и вся правда.

– Это подлый вымысел, и я буду оспаривать его, пока не умру! – в отчаянии закричал Себастьян. – Умоляю вас, лиценциат. Не довольствуйтесь видимостью. Копните чуть глубже, и вы обнаружите истину.

– Именно так мы и поступили, – подтвердил комиссар. – Мы покопались в том, что на первый взгляд было почтенной нотариальной конторой, и узнали, чем она являлась на самом деле: пещерой левиафана. Сколько ворона ни мой, он становится все чернее, и если бы мы продолжили копаться, то, вероятно, нашли бы другие улики.

– Комиссар прав, – согласился Андрес в надежде примириться с монахом. – Чем больше вы будете клеветать на Валькарселей, тем яснее станет ваша вина.

– На кону жизни двух невинных людей, и мои показания опровергают обвинение. Вы действительно закроете на это глаза?

– Да, Себастьян, закрою, и сделаю это ради вашего же блага. Своими заявлениями вы только разозлите трибунал. Признайтесь во всем, и вы уберете камни с дороги.

– С дороги куда, бакалавр? На костер?

– К состраданию, – вздохнул Андрес, складывая свои бумаги, чтобы затем убрать их в папку. – Раскаяние облегчает вину. Исповедуйтесь, покайтесь и попросите прощения. Этот набор добродетелей поможет вам на Страшном суде.

– Сейчас меня гораздо больше беспокоит нынешний суд, на котором перечисленные вами добродетели мне не помогут. Наоборот: они приблизят ужасный конец.

– На нынешнем суде они также смягчат вашу участь, избавив вас от мучений.

Сознавая всю бедственность своего положения, Себастьян подумал: не воспользоваться ли копией завещания, которое хранится у Алонсо? Либо он использует этот козырь, либо им с Маргаритой придет конец. Документ подтверждал его показания, но, упомянув о нем, он втянет Алонсо в это темное дело. Инквизиция станет искать мальчика еще усерднее, и лучше уж взойти на костер, нежели накликать на сына лишние беды.

К тому же ни малодушный Андрес, ни тем более комиссар не позволят этому документу повлиять на следствие. Скорее всего, они превратят его в пепел, как случилось с заявлением, составленным Себастьяном в свою защиту, и тогда род Кастро навсегда будет опозорен. Он должен молчать и рассчитывать на показания Лоренсо. Верный помощник подтвердит его версию, если же его показания также ни на что не повлияют, останется лишь ожидать худшего. Он покинет земную юдоль со спокойной душой, если его сын уцелеет.

– Ну так что? – Голос Андреса вывел его из задумчивости. – Вы готовы во всем признаться?

– Пока солнце светит днем, а луна – ночью, я не признаюсь в преступлении, которого не совершал.

– Как вам угодно, – ответил адвокат. – В таком случае мы закончили.

Когда Себастьян снова оказался в темнице, закованный в кандалы и притиснутый к стене, он обхватил колени, опустил голову на железный ошейник и заплакал.

В середине февраля Алонсо покинул свое убежище под Сеговийским мостом и перебрался в грот королевского монастыря Санта-Исабель. Грот был лишь чуть менее убогим, чем его прежнее обиталище, но после стольких одиноких и тоскливых лун, проведенных под зимним небом, вплотную к бушующему Мансанаресу, который в любой момент мог выйти из берегов и захлестнуть его, это место показалось ему достойным самого короля.

Стремясь найти для Алонсо заработок, необходимый для участия в общем бюджете, Хуан принялся обучать его ремеслу пикаро, и, хотя поначалу взялся за дело с высокомерием знатока, по прошествии некоторого времени ему оставалось лишь разводить руками, такие недюжинные способности выказал его подопечный в царице дисциплин – науке Вилана.

Алонсо сам удивлялся своим успехам. Он так любил шахматы, что не интересовался ни картами, ни игральными костями. Кроме того, Себастьян осуждал обе эти игры и твердил чуть ли не ежедневно, что они не только вызывают зависимость, но и вовсе не пристали порядочным людям.

Однако порядочность мало кого волновала в мире нищеты, и вскоре отцовские предостережения стерлись из памяти; Алонсо завернул в лохмотья обожаемые шахматы, отложив их «до скорой встречи», и, движимый скорее чувством долга, нежели охотой, целиком отдался постижению новой науки. Под руководством Хуана, проявляя большое тщание и величайшую покорность, он проник в самые дебри науки Вилана и за необычайно короткий срок занял почетное место среди его представителей: несмотря на неопытность, он не только играл искусно, как профессионал, но и жульничал, как заправский шулер.

Вспоминая, сколько месяцев утомительного труда он потратил на приобретение ловкости, которая, казалось, была у этого воображалы в крови, Хуан затаив дыхание наблюдал, как Алонсо с проворностью фокусника тасует карты. Если бы Хуан не знал, что перед ним новичок, он мог бы поклясться, что его подопечный научился играть раньше, чем сделал первый шаг.

– Вот черт! – воскликнул Хуан в тот день, когда Алонсо подменил чистую карту на крапленую прямо у него перед носом, да так, что он не заметил. – Не прошло и трех недель, как я дал вам первый урок, а вы уже заткнули меня за пояс. Ученик обогнал учителя за каких-то двадцать дней. Вот так унижение!

– Это я должен возмущаться, а не вы, – возразил Алонсо. – Когда вы сказали: «Будьте внимательны, потому что обжулить сложнее, чем умереть от смеха», я испугался. Я думал, мне это не по зубам, а оказалось, надо всего лишь подсовывать нужные карты.

– Дело не только в этом, накрахмаленный вы дьявол! Докторская степень по цветоводству требует большого усердия и бесконечной практики. Целые стада красавчиков самого отборного пошиба рвут жилы, пытаясь овладеть этим искусством, а тут на́ тебе: задрипанный новичок берет колоду, и ему аплодирует сам Вилан. Признайтесь же наконец! Вы играли еще в вашем крахмальном детстве, верно?

– Честное слово, нет. Сколько раз можно повторять: я люблю шахматы. Вдобавок отец ненавидит игральные карты и ни за что не потерпел бы их у себя дома. По его словам, на этих галеонах плавают лишь бездельники и негодяи.

– Что ж, мои соболезнования писаке – боюсь, что он породил настоящего адмирала, – пошутил Хуан. – Ловкачество у вас в крови, так и знайте, приятель. Мне встречались настоящие доки, но, клянусь святым Тростником, равных вам нет.

– Что это за святой Тростник? – удивился Алонсо.

– Покровитель жуликов. Если хотите дать торжественную клятву, клянитесь его именем.

– С вашего позволения, я продолжу клясться своей честью. Считаю, что это убедительнее, чем взывать к канонизированной травинке. И вообще, на мой взгляд, вы расточаете мне незаслуженные похвалы. Поверьте, я не слежу за пальцами, когда беру в руки колоду. Они, как только к ней прикасаются, сразу же начинают плясать сами по себе.

– В этом-то и заключается секрет гениальности, брат. Все эти умения скрывались у вас внутри и, стоило появиться малой трещине, мигом вырвались на поверхность. Попомните мои слова, Алонсо: у вас душа шулера. И весьма опасного. Уж я-то в этом разбираюсь!

– Страшно представить, что будет, если отец узнает, что я предаюсь этому пороку и вдобавок жульничаю! А уж о маме и говорить нечего: она меня в порошок сотрет. Она ненавидит шахматы и даже не разрешает мне их доставать. Представьте, как она отнесется к моим нынешним достижениям.

– А может, позавидует и попросит вас дать пару уроков.

– Как она может просить меня об уроках, ежели не играет?

– Судя по отвращению к шахматам, она обычный человек, а обычных людей, не любящих карты, не существует: мужчины, женщины, дети, старики, богачи, бездельники, умники и простофили, солдаты, судьи… все играют, мой друг. Даже в раю наверняка есть игорный дом, где ангелы ставят на кон свои крылышки. Посмотрите на себя. Стоило Вилану подсунуть вам это лакомство, и вы мгновенно прельстились. И это притом, что вас обычным не назовешь, – только наивный птенец предпочтет унылые добродетельные пешки бубновому тузу и деньжатам.

– Шахматы учат доблестно сражаться, одерживать блестящие победы и проигрывать с честью. Лучшего для кабальеро не придумаешь.

– Честь, честь, честь! – проворчал Хуан. – Вот зануда! Болтаете о рыцарском благородстве, а сами целый день режетесь в картишки отнюдь не с благородными намерениями. С тех пор как ваши шустрые руки взялись за колоду, благородная черно-белая доска утратила свой гордый вид, приятель. Вы отправили ее в изгнание и теперь предаетесь благородному занятию – обчищаете карманы ближнего.

– Я не отказывался от шахмат, – попробовал защититься Алонсо, проворно тасуя колоду. – Этой премудростью я уже овладел. В картах мне еще предстоит многому научиться, а в цветоводстве тем более. Вот почему я должен практиковаться.

– Какая там практика, разрази меня гром! Она вам не нужна. Ваши пальцы порхают сами по себе и наносят больше урона, чем лиса в голубятне. Сходим как-нибудь вечером в заведение, где я работаю. С нетерпением предвкушаю ваш оглушительный успех и, признаться, буду рад увидеть вас в настоящей игре. Если вы обыгрываете меня в пух и прах в уличных баталиях, то в вотчине матерых игроков зрелище будет поистине захватывающим. Вы посадите столько цветов, что превратите притон в цветущий сад.

– Ненавижу обманывать, болван. Если бы меня не одолевал голод, я бы за это не взялся.

– Еще бы! С тех пор как ваш покорный слуга укрыл вас под своим крылом, вы ни разу не ложились спать на голодное брюхо. Решайтесь же, Алонсо! Хватит жеманничать и ступайте в игорный дом. Познакомитесь с моим начальником. Он герой терций и носит плащ, а плащ этот спереди увешан трофеями, отнятыми у бесчисленных еретиков, которых он уничтожил в бою. Эх, приятель! Вот бы стащить эту хламиду и побродить по Граду, как настоящий герой.

– Если желаете увенчать себя воинской славой, записывайтесь в армию и стяжайте ее на поле боя, забияка, – возразил Алонсо, в чьем уме описанный Алонсо плащ никак не связывался с тем, о котором Луиса говорила перед смертью. – Господи! Что за страсть – прибирать к рукам что ни попадя! Если храбрость этого человека принесла ему почести, которыми можно гордиться, он заслуживает на них право, в отличие от дерзкого выскочки, что отнял у героя свидетельства его подвига и разгуливает по Мадриду, похваляясь чужими регалиями.

– С тех пор как этот мошенник нанял в свое заведение искусного картежника, деньги на него льются дождем, – похвастался Хуан. – Он наживается на моем мастерстве, а я буду выставлять напоказ его трофеи. Запомните мое пророчество: когда-нибудь этот плащ, украшенный знаками победы над еретиками, станет моим.

Алонсо вздохнул. Эти дружеские беседы помогали ему не впасть в уныние, однако ни в коей мере не улучшали положение дел: день проходил за днем, а он ничего не знал о судьбе родителей.

Он неустанно продолжал поиски. Захаживал в говорильни, ловя каждое слово, часами околачивался вблизи городских тюрем в надежде увидеть родителей хотя бы издали, изучил все места, где, как ему казалось, можно было проникнуть в тайны инквизиции. Но, несмотря ни на что, у него по-прежнему не было ни малейшей зацепки, тревога и неуверенность грызли его, а надежда найти отца и мать таяла с каждым днем.

В сумерках он возвращался в грот и пытался унять скорбь, болтая с друзьями. После повода для улыбки Хуан отправлялся в притон, а Алонсо укладывал Антонио. Он взахлеб рассказывал ему о приключениях Дон Кихота, Калисто и Мелибеи, Ласарильо из Тормса, но утешительные мгновения длились недолго, и стоило мальчику уснуть, как снова наваливалась тоска.

Они часто отправлялись на дорогу к Горелой мельнице, поднимались на окрестные холмы и глядели на очертания Мадрида. Там Алонсо поведал Хуану о том, что случилось с ним после ареста родителей. Он не коснулся завещания дона Пелайо: прежде чем рассказывать о нем, следовало выяснить, как этот документ связан с бедствиями, постигшими семейство Кастро. Не стал он говорить и о Суме Надежды, но замалчивать ее существование было просто невыносимо. Хотя он пообещал Себастьяну воспользоваться ею лишь в крайнем случае, ему казалось, что это подло – скрывать ее от Хуана и Антонио, которые делились с ним всем, чем можно. Совесть и верность слову вели внутри него ожесточенную борьбу. В конце концов совесть победила, и однажды ветреным февральским днем, на вершине одного из холмов, пока Антонио скакал на своей воображаемой лошадке, Алонсо рассказал Хуану о Суме Надежды.

Хуан не рассердился, – наоборот, он все понял и, не обращая внимания на смущение Алонсо, удивленно спросил:

– Так, значит, этот крючкотвор по невозможным делам отказал вам в помощи, потому что его не устроила сумма?

– По его словам, она не покрыла бы даже первую встречу, – вздохнул Алонсо. – Я пришел в такое отчаяние, что мигом решил посвятить себя Юстиниану. Я получу юридическое образование и стану адвокатом, который не станет заламывать цену, верша справедливость.

– Кому-кому вы себя посвятите? – спросил Хуан, приподняв брови.

– Юстиниану, римскому императору, создавшему Corpus iuris civilis, свод римского гражданского права. В него входят четыре текста: Дигесты, Институции, Новый кодекс и Новеллы. Эдакая адвокатская библия.

– Пресвятая Дева! Где, черт возьми, вы набрались этих премудростей?

– На ступенях Сан-Фелипе. Я посещаю их время от времени, надеясь что-нибудь разузнать о родителях, а иногда заглядываю на книжные базары. Существует бесчисленное множество юридических книг, и мне бы хотелось с ними ознакомиться.

– Ну вы и чудак! Пристрастились к шахматам, увлекаетесь каким-то Юстинием. Неужто вы не любите корриду или комедии Лопе, как любой христианин?

– Не Юстинием, обормот, – засмеялся Алонсо, – а Юстинианом.

– Забудьте об этом варваре и сосредоточьтесь на Вилане. Справедливость кормит скверно и скудно, приятель. Ее словно и нет, а если вдруг появится, никто не будет рад. Лучше приложите свои выдающиеся способности к цветоводству, и вы будете завалены Сумами Надежды.

– Жаль, что я сразу вам не открылся. Мной двигала не жадность, а память о том, что я обещал отцу использовать ее лишь в исключительном случае. Однако нынешнее наше положение как раз таково, что его надо бы улучшить при помощи содержимого Сумы. Я был уверен, что смогу нанять адвоката, но ошибся и теперь не знаю, что предпринять. Не могу придумать, куда вложить эти деньги так, чтобы выполнить обещание.

– Нанять законника – верная задумка, осталось поискать такого, который не сдерет с вас слишком много.

– По словам дона Мартина, большинство адвокатов боятся, что, защищая еретиков, попадут в темницу, а потому тягаться со Священной канцелярией рискуют только редкие смельчаки. По-видимому, Адвокат по невозможным делам и есть такой смельчак, а если найдется другой, вряд ли он полезет в эти дебри за меньшую плату.

– Сколько у вас деньжат?

– Очень много, дружище, – ответил Алонсо, вытащил Суму из непромокаемого ранца, который всегда носил на плечах, и вытряхнул ее содержимое на мерзлую землю. – Отец копил их годами.

– Ничего себе! – присвистнул Хуан, увидев гору монет. – И вы говорите, что до вашего визита в Инклусу их было вдвое больше?

– Да, но это мне не помогло. Если я не сумел нанять адвоката за полную сумму, за половинную мне даже дверь не откроют.

– Предлагаю восполнить то, что вы пожертвовали приюту. Если храбрые адвокаты не прельстятся вашим сегодняшним гонораром, наверняка найдется кто-нибудь, способный оценить вчерашний.

– И как же вы собираетесь это восполнить?

– А так: я парень шустрый, а ваша милость в этих делах и вовсе как рыба в воде, – сказал Хуан и хитро подмигнул.

– Так вы о картах? – возмутился Алонсо.

– Вообще-то, я имею в виду кости.

– Вы шутите, не так ли?

– Не имею привычки шутить в серьезных делах. Кроме того, замысел вполне осуществим. Раз вы творите чудеса с краплеными картами, у вас получится и с костями. Их всего лишь надо ловко передвигать по столу, и ваши великолепные пальцы вам помогут.

– Ущипните меня, чтобы я проснулся! – пробормотал Алонсо, все еще не пришедший в себя от изумления. – Вы действительно намереваетесь спустить в игорном доме деньги, отложенные для спасения моей семьи? Даже не знаю, как это назвать!

– А я знаю, – беззаботно возразил Хуан. – «Кто хочет рыбку, пусть намочит задницу». Вам нужен опытный крючкотвор, но у вас не хватает средств? Так раздобудьте их. У вас есть капитал и пара умелых рук, способных его приумножить. У Бога было гораздо меньше средств, когда он создавал мир.

– Я обещал отцу воспользоваться Сумой лишь в крайнем случае, а игра в кости вряд ли относится к таковым.

– Вы обещали употребить ее содержимое на то, чтобы вновь обрести надежду. Возвращение денег позволит ее обрести: вы наймете крючкотвора, который поможет вашим родителям, – думаю, это и есть крайний случай. Следовательно, вы не нарушите слова. Подумайте хорошенько, брат. Одна луна, и в этой мошне заблестит золото.

– Что ж, по здравом размышлении это звучит не так уж и дико, – отозвался Алонсо, помолчав.

– Значит ли это, что вы принимаете мое предложение?

– А что еще мне остается? В этой проклятой пустыне нет других путей.

– Не беспокойтесь, мой путь доставит вас прямиком в оазис, – заметил Хуан, радостно потирая руки.

– Как бы мне не пришлось наглотаться песка, – пробормотал Алонсо. – Ладно, рассказывайте: где мы будем играть?

– В норе у моего начальства.

– Об этом и речи быть не может! Я не предам отца, ступив в пещеру порока.

– И что вы предлагаете? Школу дедушки дона Мартина?

– Да что угодно. На кладбище при церкви Санта-Крус вечно идет игра.

– Это не для нас. Мы занимаемся серьезными делами, а по-крупному играют только в особых местах.

– Хорошо, – уступил Алонсо и кивнул. – Ради родителей я готов сойти в саму преисподнюю. Объясните мне суть дела.

– Вы приедете, когда стемнеет, сделаете вид, что не знаете меня, и притворитесь сведущим, то есть парнем, который знаком с Виланом, но не жульничает. Возьмете карты и начнете играть, но очень осторожно. Делаете мелкие ставки, иногда выигрываете.

– За каким столом мне расположиться?

– За каким угодно, главное – не за моим. Хозяин велит мне стричь только белых, и, разглядев в вас сведущего, он прикажет мне держаться от вас подальше. Где бы вы ни сидели, старайтесь не проигрывать помногу, Сума должна оставаться нетронутой до поздней ночи. Патрули, которые борются с незаконными азартными играми, в это время наведываются редко, но, поскольку альгвасилы все равно бдят, хозяин выставляет на улицу дозорных и закрывает заведение. Тогда начинается игра в кости. Я отвечаю за их цветение, тут-то мы и встретимся.

– Как мы с вами сговоримся, если я буду притворяться сведущим, а вы обманываете лишь белых?

– В картах цветет много разных цветов, их распознают только знатоки, с которыми мне играть запрещено. Однако кости допускают одну уловку. На жаргоне она называется «ладонью» и состоит из «хлопка», то есть замены честных костей на «хлысты», иначе говоря, поддельные кости. Исполнить этот трюк очень сложно, но, если хорошенько насобачиться, ни один орел не просечет. Ваш покорный слуга преуспел в этом, и хозяин дает мне добро.

– Быть может, если я сяду за ваш стол с костями, он не станет возражать.

– Наверняка сказать нельзя. Может, станет, а может, и нет. Он очень дорожит своей репутацией добросовестного владельца игорного дома, а слухи о том, что у него играют нечисто, ее погубят. Следовательно, несмотря на мои ловкие руки, будьте начеку. Если он заподозрит вас в жульничестве, то не позволит нам играть за одним столом. Стоит ему увидеть вас рядом со мной, как он заставит меня уйти, и мы останемся ни с чем.

– Он что, будет постоянно за мной следить? – вытаращил глаза Алонсо.

– За вами и за любым другим христианином, который войдет в заведение. Он делит публику на несколько разновидностей и при помощи знаков дает указания своим людям. А значит, не вздумайте жульничать раньше условленного времени: если вы поторопитесь и он что-нибудь заподозрит, пиши пропало.

– Не беспокойтесь. Я буду осторожен. Но как мы его обманем?

– Когда объявят игру в кости, вы сядете подальше от меня, сделаете небольшую ставку и проиграете. Потом перейдете за другой стол, сославшись на невезение, и постепенно переберетесь ко мне. Нас будет трое или четверо. Я облапошу каждого, кто сядет со мной за один стол, в том числе вас, так что ставьте помалу, а сумму покрупнее отложите на потом. Как только все оживятся и примутся рисковать, начнется обычная игра в две кости.

– Двадцать одно.

– Именно, – подтвердил Хуан, чьи щеки пылали от волнения. – Я позабочусь о том, чтобы сплавить остальных игроков. Как только мы останемся одни, вы выставите разом всю Суму, и я приму вызов.

– Возможно, солдат заставит вас отказаться.

– Вряд ли. Сумма слишком велика, и он не упустит шанса заполучить эти деньги. А дальше я вам поддамся, и вы сорвете банк. Что думаете?

– Я думаю, что это сущий вздор. – Алонсо побледнел от страха. – Лучше сразу привяжите мне к ногам мешок с песком и бросьте в море! Вы сильно заблуждаетесь насчет меня. Я не смогу незаметно вытаскивать из рукава фальшивые кости, поставив всю Суму. К тому же ваш хозяин будет присматривать за мной, как сфинкс за пирамидой. Стоит мне шевельнуться, и он меня сцапает.

– Согласен, тут особо не расслабишься, но ведь и вам палец в рот не клади, приятель. Я видел, как вы подмениваете кости, и не сумел определить, когда и как, черт возьми, вы это делаете.

– А вам не приходило в голову, что, если вам поручено обжуливать посетителей, а вы продуете мне по-крупному, солдат вас уволит?

– Я состригаю для него столько шерсти, что один промах он мне простит. Мы обделаем все так, что это будет выглядеть не моей ошибкой, а вашей случайной удачей.

– Что вы имеете в виду?

– Чтобы клиенты ничего не заподозрили, я подделал кости, так что мне никогда не выпадает больше двадцати очков. Очень скромно, зато выигрыш обеспечен, потому что соперники не сдаются и перед уходом стараются как следует меня обыграть. Я проигрываю, только когда кто-нибудь набирает максимум – двадцать одно очко.

– И этим кем-то буду я, – заключил Алонсо.

– Точно. Хозяину придется смириться с досадным проигрышем. Поначалу вы будете вести себя честно, он не заметит ничего подозрительного и не сможет ни в чем меня упрекнуть.

– Я не справлюсь, Хуан. Одно дело – сорвать четыре мараведи на улице, другое – обобрать умельца, выбивая из него золото.

– Как раз это нам и нужно: звонкие золотые дукаты. Доверьтесь мне. Я живу наукой Вилана и узнаю его приближенных с первого взгляда. У вас настоящий дар, о котором вы пока не догадываетесь. Это работает само собой, и я обещаю, что даже в цепях вы обдурите целый батальон воронов. Будь у меня хоть малейшее сомнение, я бы не стал так рисковать, уж поверьте.

– Я дрожу от одной мысли об этом. Может, я доверю вам Суму, а остальное вы сделаете сами?

– Не получится. Сделав свое дело, я передаю всю выручку хозяину. Вы должны меня опрокинуть и накрыть галисийский стол. В этом случае выручку не потребуют, потому что я ничего не выиграю.

– Что значит «опрокинуть и накрыть галисийский стол»?

– Если игрок опустошает карман соперника, он накрывает ему галисийский стол, а когда шулер обыгрывает другого цветочным способом, он его опрокидывает.

– Матерь Божья! – в ужасе вскричал Алонсо. – Меня засекут. Я даже вашего жаргона не знаю!

– Раз так, держите язык за зубами и, прежде всего, не упоминайте о шахматах, Юстинии и прочей чепухе, которая так вам нравится. В игорном доме либо говорят о Вилане, либо вообще не говорят.

– Неужто вам не совестно предавать того, кто дает вам работу и кусок хлеба?

– Это будет всего один раз и ради помощи другу, – возразил Хуан, пожимая плечами. – Кроме того, вряд ли он серьезно пострадает. Я намолотил для него столько зерна, что можно купить Алькасар. Да, я рискую шкурой, учиняя подобное христопродавство, но, клянусь святым Тростником, я не просто помогаю вам: мне и самому охота все это провернуть.

– Если он вас раскусит…

– То вытащит шпагу и отправит меня на небеса. Я знаю, что делаю, брат. Однако я большой мастер этого дела, а вас одарила сама природа, так что у нас все срастется.

– Превозносите меня, сколько вам заблагорассудится, но мухлевать с костями мне нелегко. С картами проще. Лучше сыграем в андабобу. Я буду меньше тревожиться, а денег она принесет не меньше, чем двадцать одно, потому что за одну партию тоже можно поставить всю сумму.

Андабоба была несложной игрой: на стол выкладывались две карты, одна для сдающего и одна для остальных игроков, затем из колоды вытаскивались новые карты, пока не выпадала пара к одной из первоначальных. Алонсо думал, что будет чувствовать себя увереннее, если сядет за нее, но Хуан наотрез отказался:

– Хозяин разрешает играть в андабобу, только если об этом просит друг, которому он желает угодить, – разумеется, заодно он обжуливает других клиентов. У него есть человек, который подделывает карты и подтасовывает их так, что приятель хозяина всегда остается в выигрыше.

– Но если у меня будет собственная поддельная колода и я незаметно подменю хозяйскую, я выиграю.

– Подменить колоду при игре в андабобу практически невозможно. Игроки к ней почти не прикасаются. Кроме того, как я уже говорил, хозяин разрешает эту игру только в том случае, если об этом попросит товарищ. В противном случае андабобы не будет, и прощай наш план.

– Будем готовиться к тому и другому, – настаивал Алонсо, желая любым способом обойти игру в кости. – Я потребую андабобу, а если хозяин откажется, сыграем в двадцать одно.

– Нельзя лезть в волчье логово, полагаясь на удачу! – возразил Хуан. – Надо иметь четкий план и твердое намерение следовать ему.

– Боюсь, в эту роковую ночь все будет против меня; дрогнет дух, а за ним и пальцы, – вздохнул Алонсо, которого эта перспектива нисколько не радовала. – Впрочем, ладно. Пусть будут кости. В конце концов, какое это имеет значение? Нас в любом случае вынесут оттуда вперед ногами.

– Лучше думайте о том, что мы выйдем на своих ногах, а Сума Надежды станет вдвое толще.

– Предположим, у нас все получится и мы выиграем. Но что будет со мной, когда я покину игорный дом? Ваш хозяин не позволит мне забрать с собой такую крупную сумму.

– Пожалуй, – согласился Хуан, запуская пятерню в кишевшую вшами шевелюру, что помогало ему сосредоточиться, когда он что-нибудь замышлял. – Он может отправить за вами наемных убийц, чтобы обчистить вас и вернуть проигранное. Однако бежать не советую: как только дозорные увидят, что вы торопитесь, они догадаются о крупном выигрыше, перережут вам горло и обчистят вас до нитки.

– Что же мне делать? Я не могу испариться.

– Вы выйдете, тихонько насвистывая, и направитесь к Тапон-дель-Растро. На углу, в начале улицы Эмбахадорес, есть пустой сарай. Спрячьтесь там и затаитесь, а когда убедитесь, что опасность миновала, ступайте домой.

– Жажда приключений владеет всем моим существом, – иронично заметил Алонсо. – Пусть копают яму на кладбище – готов поклясться, что очень скоро она нам пригодится.

– Она понадобится тому, кто посмеет вас тронуть, – усмехнулся Хуан. – Трепещите, приверженцы Вилана! Карточный Посейдон проснулся! Сейчас он поднимет трезубец и устроит такую бурю, что не выплывет даже Ноев ковчег!

– Честно говоря, мне не до смеха. Эта задумка выше моих сил, приятель.

– Наоборот. Она вам по силам, и скоро вы убедитесь, что в стране стервятников вы – король.

– Лучше быть простым подданным в стране живых, – повторил Алонсо.

– Мы победим, даже не сомневайтесь. Это случится уже завтра, так что прекратите ныть и слушайте меня внимательно. Я посвящу вас в науку подмигиваний, гримас и жестов, которые мы используем для общения в игорном доме. Вы сразу же узнаете о любых непредвиденных обстоятельствах.

Берлога Маркеса располагалась во взбиравшемся по крутому склону переулке, между улицей Толедо и площадью Себада, в одном из хитро устроенных домов, которые вместительны внутри, но не кажутся такими снаружи. Со стороны главного входа дом был одноэтажным, но благодаря естественному перепаду высоты имел еще один, нижний, этаж, где и размещалось заведение Маркеса.

На улицу выходили два окошка и дверь. Однако это был не единственный способ попасть внутрь: в подвальном игровом зале, спрятанном за книжной полкой, имелся дополнительный выход, служивший для побега в случае облавы. Тем не менее называть его «дверью» было бы чересчур громко, поскольку речь шла о пробоине, соединявшей помещение с соседним домом. Если точнее, она выводила прямиком в спальню жившей по соседству супружеской четы. Это обстоятельство обеспечивало соседу бесплатный доступ в заведение, длинные свечи и любое количество вина четырежды в неделю. В обмен на эти поблажки он не возражал, когда в его покои на рассвете вваливалась целая компания, чем бы ни были заняты в это время супруги. Как только дозорные на крыльце подавали сигнал тревоги, полка приходила в движение, жулики устремлялись в образовавшийся проем, и заведение оказывалось вне подозрений.

Хуан отправился в притон вместе с Алонсо, но остановился возле Императорской коллегии.

– Здесь мы разделимся, – объявил он. – Когда войдете, тамошний цербер потребует с вас пайлу. Так называется взнос, который дает право на вход и ставку. Пайла равняется двум реалам.

– Хорошо, – ответил Алонсо, бледный от страха.

– Запомните: мы незнакомы. Даже не смотрите в мою сторону. Хозяин нутром чует всякие трюки и, заметив малейший кивок, насторожится. Прежде всего, никакого шума. Если кто-то начнет к вам цепляться, старайтесь его не замечать: вы не должны привлекать к себе внимание. Зоркий глаз, чуткое ухо, ловкая рука и закрытый клюв.

– Не беспокойтесь. От страха я лишнего слова не скажу. Тем более я не собираюсь ни с кем спорить.

– Я серьезно, Алонсо. Воздержитесь от скандалов. Я знаю ваш нрав и опасаюсь его больше, чем курица супа. В школе достаточно было одного случайного взгляда, чтобы вывести вас из себя, сегодня же нам нужны проворные пальцы, а не хищные когти.

– Я тоже серьезно. Обещаю, что буду сдерживаться, так что не переживайте за меня. Кстати, хотя мы не рассчитываем на андабобу, я изготовил колоду, которая, если что, заменит карты вашего хозяина.

– Ишь ты, наш пострел всюду поспел! – усмехнулся Хуан. – Итак, ни единым взглядом не выдавайте нашего знакомства и придерживайтесь плана.

– Я так и сделаю, но отец всегда повторял, что предусмотрительность – лучшая защита. Мы не знаем, что нас ожидает вечером, и должны прикрыть все фланги.

– Если проявите благоразумие, деньги хлынут на нас рекой. А если будете вести себя, как Бог на душу положит, мы оба упокоимся на погосте.

– Не нагоняйте на меня страху, черт возьми! – возмутился Алонсо. – Я и так весь в холодном поту.

– Тогда последнее: ничего не делайте по своей воле. Доверьтесь мне, Суме Надежды и своему таланту. А теперь мне пора. Выше голову, приятель! Вы же стараетесь ради Кастро.

– Только ради них.

Оставшись один, Алонсо с трудом подавил желание бежать куда подальше. Руки и ноги одеревенели, язык онемел, в горле стоял комок, а сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Ругая себя на чем свет стоит за то, что согласился на это самоубийственное предприятие, он запахнул плащ, поглубже нахлобучил шляпу, скорчил самую жуткую гримасу, какая имелась в его арсенале, покашлял, настраивая леденящий душу голос, который обычно внушал ему уверенность в себе при ее недостаче, и, сделав глубокий вдох, направился в игорный дом.

Увидев стоящего у входа дозорного, он поежился. Этот человек был какой-то особой, незнакомой ему породы. Настоящий Геркулес с головой носорога, он следил за дверями с зоркостью дракона, охраняющего заточенную в башне принцессу. Мышцы его грозно бугрились под рукавами ропильи, сложенные на мощной груди руки вздымались и опускались при каждом вдохе, точно были готовы наносить удары по малейшему поводу. Огромные кулаки, казалось, были созданы для того, чтобы расквашивать чужие физиономии; жилистые, широко расставленные ноги загораживали проход; от носа веяло свирепостью, свойственной разъяренным быкам.

– Пайла заведения – два реала, – проревел он, обращаясь к Алонсо тоном, не допускающим возражений.

Тот вручил ему монеты и вошел внутрь бочком, чтобы не задеть и не разозлить грозного стража. Табличка, прибитая к стене крошечной прихожей, уведомляла посетителей о том, что игровой зал находится в подвале, и Алонсо направился вниз.

Едва он начал спускаться по узкой лестнице, как тяжелое дыхание притона коснулось его глаз, ушей и в особенности ноздрей. Наконец его взгляду предстало просторное квадратное помещение без окон, полное смрада от мочи, пота, кислого вина и масла, горевшего в светильниках. Зал был набит битком. Одни проклинали судьбу; другие ее благословляли; многие пили вино; некоторые жевали табак; большинство харкало и плевало; двое опорожнялись в горшок, а кое-кто еще – прямо на стену; почти все были заняты игрой; несколько человек просто наблюдали за ней; говорили при этом все до единого. Стоял оглушительный гвалт, а напряжение было просто неистовым.

Завороженный впечатляющим зрелищем, Алонсо застыл на ступеньке, не заметив, что мешает движению вверх-вниз по лестнице.

– Что встали, болван? – крикнул кто-то, толкая его в спину.

В стоической попытке избежать драки Алонсо сжал кулаки и сдержался… однако тычок повторился.

– Вы пьяны или придуриваетесь? – воскликнул взбешенный посетитель, который стоял ступенькой выше, но не доставал Алонсо до груди.

– Ни то ни другое, – буркнул Алонсо, поворачиваясь, подобно мрачной тени. – Троньте меня еще раз, и пожалеете об этом.

– Тогда двигайтесь быстрее, черт бы вас побрал!

– Разрешите, сеньоры? – вмешался Хуан, который обратил внимание на перепалку Алонсо с посетителем и поспешил ее прервать. – Мне нужно наверх, а ваши милости встали прямо в проходе.

– Виноват этот древесный жук, который не дает мне пройти, – возразил склочник.

– Кабальеро, прошу вас, – обратился Хуан к Алонсо, бросив на него испепеляющий взгляд. – Отойдите в сторону и позвольте всем нам спокойно провести вечер.

Не говоря ни слова, Алонсо повернулся, дошел до последней ступеньки и наконец оказался в зале.

Охваченный паникой, он поискал глазами укромное место, чтобы спрятаться там, и наконец присел на скамейку в самом темном углу, где его не было видно. К сожалению, тревога по-прежнему лишала его мужества и сдавливала грудь. Он обливался потом, надежда на благополучный исход ускользала вместе с лихорадочно выдыхаемым воздухом, а самообладание окончательно покинуло его, стоило ему осознать, куда он попал и что задумал.

Заведение было до того омерзительным, что назвать обстановку гнетущей было бы слишком оптимистично. Серые, облупившиеся, пропитанные сыростью глинобитные стены были не просто унылыми. Все было намного хуже. Здесь царили непотребная зависимость и столь низменные страсти, что их не могли бы передать никакие цветистые описания. Порок воплощался во всем: в шариках жеваного табака, мокроте, лужах мочи, мышиных, а кое-где и человеческих испражнениях, лужицах прогорклого масла и вина, сдабривавших пестроту смятых и негодных к употреблению игральных карт, устилавших ковром грязный, залитый противной жижей земляной пол. В углах валялись трупы крыс, забитых метлами, заколотых ножами или растоптанных сапогами; с прогнившего кессонного потолка там и сям свисали липкие нити паутины, чьи хозяева готовились сожрать пойманных тварей.

Из двадцати столов, которые насчитал Алонсо, ни один не устоял перед временем. Ветхие, сколоченные из сырых сосновых досок, они были уставлены свечами и пустыми кружками, покрыты картами, пригоршнями монет и бесчисленным количеством насекомых.

Но сколь бы гнетущим ни было зрелище этого преддверия ада, где дьявол покупал души, а люди охотно их продавали, вид присутствующих потряс Алонсо настолько, что ему пришлось поплотнее усесться на скамью, чтобы не выбежать вон.

Большинство посетителей толпились вокруг столов, и на их лицах отражались самые разнообразные эмоции, сменявшие друг друга с ошеломляющей быстротой. Одни ликовали, другие впадали в раздражение, третьи скучали; завсегдатаи играли с дерзким видом, новички – с разочарованным; в глазах многих сквозило отчаяние, и на каждом лице была печать наглости и бесстыдства, свойственных тем, кому есть что выиграть и нечего проиграть.

Сведущие держали карты возле самого носа, стараясь как можно плотнее прижимать их друг к другу. Это было необходимой мерой предосторожности на протяжении всей игры, поскольку за спинами игроков, прикидываясь обычными посетителями, кучковались сигнальщики – так называли осведомителей, подсматривавших за картами противника и передававших сведения «своему» шулеру. Существовал целый набор сигналов: приподнять брови, закрыть глаза, потереть их кулаком; моргнуть, зевнуть, поправить шляпу, снять ее или сдвинуть туда или сюда; пригладить волосы слева, справа или на макушке, взъерошить их; погладить подбородок, ухо, нос, щеку; вытянуть шею, ссутулиться, вздохнуть; покашлять, рыгнуть, чихнуть, хихикнуть, шмыгнуть носом, сплюнуть… Репертуар ужимок был чрезвычайно разнообразным, воображение исполнителей – богатым, а партии представляли собой впечатляющий обмен бессловесными сообщениями, которые, при наличии общих признаков, в конечном итоге зависели от конкретного человека.

Алонсо ни разу не был в игорном доме и вскоре пришел к выводу, что это заведение представляет собой грязную, зловонную дыру, где сладостный яд игры бесстыдно предлагается в чистом виде, без соблюдения каких-либо предписаний, которые смягчали бы его разрушительные последствия, порок же не просто торжествует, но бесчинствует. Даже воздух казался тяжелым, а место, где Алонсо предстояло испытать судьбу, было истинным вместилищем демонов.

Напряженный, как стальной прут, он вытер ладони о штаны, чтобы избавиться от холодного пота, и наконец перевел взгляд на дальний конец зала. Там располагалась деревянная стойка с четырьмя опорами, на которой стояли три глиняных кувшина. В каждом было по две арробы[49] вина и столько мух, что их вид навевал мысли о кладбище.

С быстротой и почти акробатической ловкостью, какие приходят только после многократного повторения одних и тех же движений, богатырь, которому явно не стоило лишний раз перечить, запускал в кувшины кружку, наполнял ее вином и мухами, ставил на прилавок, после чего пять или шесть слуг разносили их клиентам. Алонсо заметил, что время от времени человек подливал в кувшины воду и, хотя цвет вина становился все менее насыщенным, количество напитка не уменьшалось.

Если бы Алонсо не пребывал в таком напряжении, его позабавила бы мысль о том, что к рассвету содержимое сосудов окажется чище, чем душа младенца. Но, поскольку страх и смех несовместимы, об этом он не подумал.

Внезапно он увидел Хуана, который приближался к нему с неприветливым видом.

– Мы же договаривались: никаких скандалов, – тихо сказал он, делая вид, что ищет табуретку. – На кой черт вы сцепились с этим забулдыгой на лестнице, дьявол вас побери! Не успели ступить на берег, а уже лезете на рожон.

– Что мне было делать? Нам невыгодно, чтобы меня считали трусом.

– Уж лучше пусть считают трусом, чем забиякой. Если хозяин увидит, что вы затеяли склоку, он выставит вас на улицу, и тогда конец балу. Так что сдерживайте себя, чтоб вас!

Сказав это, он схватил табуретку и ушел.

После нагоняя, полученного от единственного друга, Алонсо почувствовал себя еще более одиноким в этой бездне, переполненной жизнью и в то же время ее лишенной. Ему хотелось одного: пойти на попятную. Из-за сильнейшей дрожи он мог только держать руки на столе: как вытащить из рукава фальшивые кости перед толпой зевак, поставив на кон Суму, полную денег? Подобная дерзость требовала стойкости, которой у него сейчас не было. Но нужно было спасать родителей, и, если бы для этого понадобилось спрыгнуть со скалы, он не колебался бы ни секунды. Либо он немедленно отрастит крылья, либо грохнется оземь и никого не спасет.

Чуть не расплакавшись от одиночества, он снова принялся глазеть по сторонам, чтобы хоть чем-то занять мысли. Какой-то человек спустился по лестнице и вошел в зал. Ветхие штаны из перпетуана, судя по всему, надевались каждый день, соответственно названию ткани[50], плечи прикрывал потрепанный плащ, лицо было бледным и изнуренным. Цеплялы оживились. Тот, кого Алонсо принял за главного, поприветствовал гостя, обнял за плечи в знак братского расположения и подвел к столу Хуана.

Внезапно голоса троих клиентов перекрыли царивший в заведении гвалт.

– Слуга! – закричал один, пьяно растягивая звуки. – Неси посудину, или я лопну.

– А мне четвертину этого вашего пойла, которое вы зовете вином, – потребовал другой, едва выговаривая слова, что свидетельствовало о похожем состоянии.

– И пару свечей, – добавил третий. – У вас тут не видно даже коровьего дерьма.

Спиртным в притоне заведовал один человек – тип за стойкой, чья работа, помимо разбодяживания вина, заключалась в наполнении кружек. Чаще всего клиенты сами забирали заказанное, однако существовала гильдия помогальщиков, члены которой, не входя в число слуг, тем не менее являлись ежедневно и в обмен на смехотворные чаевые сберегали силы разносчикам.

Их присутствие было выгодно всем. Хозяин получал бесплатных официантов и вдобавок увеличивал свою прибыль, ведь чем проще получить вино, тем больше его заказывают; помогальщики разживались несколькими мараведи; клиентам не приходилось делать лишних телодвижений, что позволяло сосредоточиться на главном, то есть на игре.

Дружеские объятия хозяина и гостя не укрылись от внимания Алонсо. Облачение обоих свидетельствовало о принадлежности к войску, но алая лента, пересекавшая грудь новоприбывшего, указывала на более высокое звание. На хозяине были широкая шляпа с синим пером и красный плащ, с которого свисали пряди волос. Заметив эту необычную деталь, Алонсо нахмурился.

«Где-то я уже слышал о человеке в плаще, украшенном столь причудливым образом, – размышлял он про себя. – Хуан рассказывал, что его начальник всегда носит странную хламиду, но он говорил не о волосах, а о трофеях, взятых у еретиков, так что вряд ли это один и тот же тип. Думай, Алонсо! Кто тебе говорил о плаще с волосами?»

– Рядовой Маркес! – воскликнул тот, чье звание было явно выше. – Как я рад вас видеть!

– И я рад не меньше вас, сержант Сальседо. Зачем вы, черт возьми, сюда явились? Лучше бы вам затаиться и сидеть тихо, как мышь.

«Маркес и Сальседо? – продолжал размышлять Алонсо. – Черт возьми! Эти фамилии мне знакомы».

Сальседо снял шляпу, при этом повязка, закрывавшая его левый глаз, слетела и упала на пол. Когда Алонсо увидел шов, пересекавший слепую и кое-как заштопанную глазницу, явились смутные воспоминания. Он невольно уставился на правую перчатку Маркеса. Не успев пересчитать его пальцы и рассмотреть, все ли они занимают положенное вместилище, он вспомнил последние слова истекавшей кровью девушки.

«Солдаты терций. Сержант Сальседо. У него нет левого глаза. Рядовой Маркес. У этого вместо правой руки культя с пришитым большим пальцем. Шляпа с синими перьями и красный плащ, с которого свисают пряди волос. Он отсекает их у несчастных, которых насилует и убивает».

При мысли о том, что перед ним негодяи, убившие Луису, он помертвел. Но этим дело не ограничилось: открытие всколыхнуло в нем волну гнева и негодования, и он ощутил решимость, каковая была в эту минуту чрезвычайно полезна, потому что заглушила панику, лишавшую его присутствия духа. Ничем не сдерживаемая ярость завладела всем его существом, и отныне он не чувствовал ничего, кроме желания отомстить. Испуганный и безобидный детеныш превратился в разъяренного льва, жаждущего мести, – крайне опасного, поскольку в мире когтей не было острее его собственных, и не ведающего пощады, ибо он не зря зовется царем джунглей.

– Жизнь балует вас, приятель! – заметил Сальседо; он нагнулся, поднял с пола повязку и, отряхнув ее от грязи, водрузил на место. – Ваша лавочка полна.

– День на день не приходится, но в целом не жалуюсь, – отозвался Маркес. – Сегодня была ярмарка, а заезжие торговцы не упускают случая поиграть.

Алонсо был озадачен. Кто этот Маркес? Владелец заведения? Хозяин Хуана? И как он раньше не заметил такого очевидного совпадения? Описание военного по имени Маркес, изувеченного в бою и всегда облаченного в плащ с прядями волос, должно было сразу же напомнить ему о Луисе.

«Хуан никогда не упоминал об этих трех деталях, – объяснил он себе. – Этот негодяй обманул моего приятеля, сочинив басню о воинских подвигах, тогда как на самом деле он жалкий насильник, а предполагаемые трофеи, взятые у еретиков, – пряди, срезанные у жертв».

Вскоре военные закончили разговор и разошлись в разные стороны. Сальседо занял очередь на партию, а Маркес продолжил обслуживать клиентов. Тем временем в душе Алонсо изумление чередовалось с ужасом; одновременно нахлынули воспоминания.

То обстоятельство, что один из убийц Луисы – хозяин Хуана и в конечном счете тот самый человек, которого они намеревались обобрать, не слишком его успокаивало, но он вспомнил о последней воле бедной девушки, ставшей игрушкой для этого выродка и его дружка-сержанта, и пожар страха был залит ледяной водой гнева.

«Пусть они заплатят за это бесчестье, – умоляла Луиса в агонии. – Я не успокоюсь, пока эти звери не искупят свой грех».

«Я найду способ смыть оскорбление и доставить вечный покой вашей душе, – ответил он ей. – Даю слово».

Вспоминая тот разговор, он понял, что встреча с Маркесом и Сальседо произошла не случайно. Где бы сейчас ни находилась Луиса, она указала ему дорогу к ним, чтобы он сдержал данное ей слово и разорвал узы, удерживающие ее на границах нашего мира; тогда она наконец обретет покой и отправится в иные пределы. Приведя Алонсо в игорный дом, девушка требовала поквитаться с обидчиками, а именно обобрать их дочиста. И он доставит ей это удовольствие. Он проучит этих мерзавцев. Конечно, Хуан убьет его за то, что он отступил от плана, но он дал клятву и должен ее сдержать.

Он покинул темный угол, где несколько минут назад трясся от страха, и решительно направился к столу Сальседо. Там он смешался с зеваками, следившими за партией, и, спрятавшись в тени плащей и шляп, стал внимательно следить за игрой сержанта. Небрежное тасование колоды свидетельствовало о невеликом мастерстве, а когда Алонсо искоса понаблюдал за субъектами, сидевшими чуть подальше, он понял, что Сальседо мухлюет и, не умея обходиться без посторонней помощи, полагается на тайные знаки.

Спустя несколько партий человек, сидевший напротив Сальседо, удалился, и Алонсо поспешил занять его место.

Верный наставлениям Хуана, он для начала притворился сведущим, то есть бывалым, но честным и одновременно осторожным игроком. Делал небольшие ставки, придерживал нужные карты и прятал их от сигнальщика, чье присутствие угадывал у себя за спиной. Окруженный шептунами, Сальседо почти не проигрывал, и, поскольку ему сообщали о картах других игроков, последние один за другим выбывали из игры.

Оставшись его единственным соперником, Алонсо решил продержаться до тех пор, пока к ним не присоединится еще кто-нибудь и не попросит сменить колоду – обычная просьба того, кто примкнул к игре и желает избавиться от карт, возможно меченых, чтобы заменить их другими, чистыми. Иногда и сам шулер требовал новые карты, поскольку заранее передавал раздатчику колоду, обработанную соответствующим образом, чтобы тот за отдельное вознаграждение достал ее по условному сигналу.

После нескольких партий к Алонсо и Сальседо подсели двое игроков, которые, судя по их виду, были не в силах отличить валета палиц от туза монет. Устроившись за столом, новички, согласно традиции, потребовали новую колоду.

Сальседо заранее договорился с раздатчиком, что подаст ему условный знак, и собирался воспользоваться их наивностью, но его останавливало присутствие Алонсо. Человек, сидевший напротив, по виду не ворон и не дрозд, выглядел честным умельцем, вполне способным преподнести любой сюрприз. Это предчувствие тревожило сержанта. Все шло неплохо, сигнальщики исправно посылали тайные знаки, зачем искать неприятностей?

Пока ждали появления новых карт, Сальседо попытался разглядеть скрытое под шляпой лицо сидящего напротив, но не преуспел, что еще больше разожгло его любопытство.

– Почему бы вам не снять шляпу? – спросил он.

– Таковы правила этого стола?

Алонсо склонил голову и с мрачной невозмутимостью взглянул на Сальседо из-под полей.

– Таковы правила вежливости.

– Только король вправе требовать подобной учтивости. Быть может, передо мной его величество?

– Перед вами сержант терций, привыкший видеть лицо врага, – обиженно заявил Сальседо.

– Значит, вы ошиблись местом. Мы в игорном доме, а не на поле сражения. Здесь нет вражеских солдат, а есть обычные люди, которые хотят поразвлечься. Понаблюдайте за публикой, и вы убедитесь в том, что почти у всех черепушка прикрыта.

– На остальных мне наплевать. Меня интересуют сидящие за этим столом, а среди них в шляпе только вы. Снимите ее, если считаете себя истинным кабальеро.

– Я считаю себя истинным кабальеро, который не снисходит до чужих капризов и уж тем более не потакает им, – парировал Алонсо, стараясь говорить как можно более хрипло. – Вас что-нибудь не устраивает?

– Может, прекратим спор и сосредоточимся на общем занятии? – нетерпеливо спросил один из игроков.

Все успокоились, партия возобновилась, и Алонсо продолжил наблюдать. Он видел, что бедняги, не замечая подмигиваний стоящего сзади, как ни в чем не бывало держат карты веером, похожим на павлиний хвост, а значит, не создадут трудностей. Забыв о них, он устремил взгляд на Сальседо и, уверившись, что тот не покушается на взятую для игры колоду, начал представление.

В правом рукаве он спрятал заранее заготовленную колоду, чтобы заменить ею карты Маркеса, если им позволят сыграть в андабобу; в левом – поддельные игральные кости, которыми собирался играть с Хуаном, а также, по подсказке внутреннего голоса, еще одну колоду. Благословенная предусмотрительность: карты в этой второй колоде были помечены особым образом, и он всегда знал, что́ выпало другим игрокам. Теперь с ее помощью он мог ощипать Сальседо.

Пока он незаметно готовился к подмене колоды, в нем росла тревога, угрожавшая разрушить стену храма, которую он воздвиг между собой и миром. К счастью, крепость выдержала натиск, и он твердо решил стоять до конца.

Спокойный и невозмутимый, он дождался своей очереди сдавать карты, взял колоду, незаметно втянул пальцы и заменил ее той, которую припас в левом рукаве.

Никто не обратил внимания на это движение, кроме того, кто хорошо его знал: Хуана. Сидя за своим столом, тот потихоньку наблюдал за Алонсо, готовый прийти на помощь. Однако, заметив, что друг отверг план и расцвел раньше времени, он чертыхнулся и, вместо того чтобы протянуть ему руку помощи и вытащить из беды, поклялся хорошенько его вздуть, – разумеется, если все окончится благополучно.

Не ведая о проклятиях, которыми мысленно осыпал его Хуан, Алонсо был поглощен личной местью. После нескольких ходов он убедился, что ни Сальседо, ни двое других игроков не заметили подмены. Затем перешел в наступление, и за столом настало пышное апрельское цветение.

Алонсо чувствовал, что забрался на вершину уверенности, и не собирался с нее сходить. Он полностью контролировал каждый свой жест. Чувствуя себя прирожденным игроком, он прогнал последние сомнения и углубился в игру, непрерывно прибегая к уловкам. Постепенно он начинал выигрывать в ущерб Сальседо, мухлюя с таким мастерством, что даже зорко следивший за ним сержант ничего не заметил.

Пока Алонсо входил в раж, Хуан, не ведавший, что́ подвигло его друга на подобное безрассудство, потел от страха, наблюдая, как тот, начисто забыв о заранее обговоренной стратегии и, очевидно, потакая своим прихотям, ведет себя как упрямый и наивный безумец. Несомненно, у него имелся врожденный талант к цветочному искусству, но поскольку он обнаружился совсем недавно и Алонсо не успел как следует навостриться, было чистейшим сумасбродством пускаться во все тяжкие, и не где-нибудь, а в игорном доме. Перед ним были отнюдь не младенцы, но тертые калачи, намного лучше него ориентировавшиеся в темном царстве порока, азартных игр и смерти. Такая самонадеянность не могла привести к добру, рано или поздно его раскусят, а если один из этих молодчиков ловил игрока на шулерстве, дело, как правило, заканчивалось погостом.

Кошелек Сальседо выдержал многократные победы Алонсо, двое же других игроков сдались и в конце концов покинули стол. Вскоре к игре присоединились еще два белых дрозда, которые тоже вскоре исчезли. За ними явились еще двое, но их ожидала та же участь, и так счет дошел до двадцати несчастных: едва начав игру, они незамедлительно ретировались.

Все просили сменить колоду; каждый раз Алонсо забирал свою, подсовывал старую и, уверившись в том, что новая не приносит успеха ни одному игроку, снова ее заменял. Иногда смятенный Сальседо осмеливался подать сигнал сдающему. Тогда Алонсо воздерживался от подмены, но, поскольку он не прекращал мухлевать, сержант в изумлении наблюдал, как его предают собственные карты.

Получалось так, что, несмотря на постоянную смену колод, за их столом почти все время использовалась одна и та же.

Когда богатство Сальседо превратилось в жалкую кучку мараведи, Алонсо завершил игру. Полагая, что душа Луисы ликует и гордится этим, пусть и частичным, отмщением, он спрятал вырученные деньги в Суму Надежды.

– Вы не позволите мне отыграться? – пробормотал ошеломленный Сальседо, не желая сдаваться.

– У вас больше нет денег, – возразил Алонсо.

– Я одолжу. Владелец заведения мой товарищ и даст мне в долг. Предлагаю андабобу. Ставлю вдвое больше того, что вы у меня выиграли.

Хотя на этот случай у Алонсо имелась еще одна колода и игру можно было продолжить, он решил отказаться. Он и так перегнул палку, отступив от плана, еще чуть-чуть – и палка могла сломаться. Выиграв в очередной раз, он рисковал навлечь на себя подозрения Маркеса, который мог запретить Хуану сражаться с таким опасным противником. В случае же неудачи катастрофа была неминуема, поскольку у него не осталось бы средств для завершающего боя. Так или иначе, это было слишком опасно: каждая замена колоды влекла за собой огромный риск, и вероятность неудачи выходила за все разумные пределы. Следовало отказаться; так было выгоднее и для самого Алонсо. И все же его одолевало желание еще немного порадовать Луису. Страх покинул его окончательно. Чудовищный разгром, нанесенный Сальседо, наполнил его отвагой. Он чувствовал себя на высоте и был твердо убежден, что снова победит.

Он не сознавал, что его ослепляет самодовольство восторженного новичка. А потому решение пришло само собой. Готовясь ринуться в новую битву, он вспомнил слова Хуана о том, что во время андабобы Маркес пускал в ход поддельные колоды, а также о спектакле, который разыгрывали они с Сальседо, чтобы не вызывать подозрений.

Голос сержанта вернул его в реальность:

– Что решили? Согласны на андабобу?

– Если хозяин разрешит, почему бы и нет, – ответил Алонсо.

– Что я должен разрешить? – вмешался Маркес, приближаясь к их столу.

– Этот кабальеро обыграл меня дочиста, – сообщил Сальседо, бросая на сержанта выразительный взгляд, тут же перехваченный Алонсо. – Я не собираюсь мириться с таким поражением, поэтому предложил сыграть в андабобу – все или ничего, на что он любезно согласился.

Это «ничего» сразило Алонсо. Возможную победу опытного шулера, завсегдатая этого мрачного мира, описывало одно слово: «ничего». Три маловыразительных слога обрушились на него снежной лавиной. Внезапно он подумал, что именно таким будет исход, если Сальседо его обыграет: ничего. Он потеряет Суму Надежды, а с ней и единственный шанс спасти родителей.

Уверенность улетучилась так же внезапно, как пришла. Пообещав ему победу, она покинула его и ввергла в смятение. Алонсо рассыпался, как песчаный замок под ударом волны. Охваченный ужасом, он украдкой поискал глазами Хуана. Тот сидел за столом в углу зала, сосредоточенно ощипывая троих новичков, которых к нему подсадили подручные Маркеса. Впрочем, в этот момент его, казалось, занимала не игра и связанные с ней дела, но разговор Алонсо с солдатами; глаза его светились недоумением и гневом, а лицо было мертвенно-бледным.

На миг юноши встретились взглядами, и Хуан особым, только им двоим известным способом, обрушил на Алонсо весь свой гнев, едва заметно качнув головой слева направо: призыв воздержаться от глупости. Несмотря на жесты встревоженного Хуана, упрекавшего его в безрассудстве, Алонсо выслушал ответ Маркеса и убедился, что пути назад нет. Занавес был поднят, и спектакль, о котором предупреждал Хуан, только начинался.

– Я против андабобы в своем заведении, – отозвался Маркес с видом респектабельного хозяина. – Полиция чует ее издалека, и я не желаю, чтобы мою нору закрыли.

– Только одна партия, солдат, – упрямился Сальседо, делая вид, что стремится взять верх над здравомыслием друга, пытающегося его отговорить. – Только он и я. Вокруг не будет толпы игроков, которая привлечет альгвасилов.

– Он положил вас на обе лопатки, приятель. Будьте благоразумны и завершите игру.

– Только через мой труп. Я не уйду, не вернув своего.

– Но если у вас нет денег, как вы собираетесь делать ставки?

– Я думал попросить у вас в долг.

– Вы шутите? – притворно возмутился Маркес. – Поскольку удача от вас отвернулась, вы рискуете проиграться дочиста. Я уважаю вас, сержант, но не прощаю долгов даже родной матери.

– Я прошу не так много. Выиграю или продуюсь, но долг верну.

Наблюдая комедию, которою ломали эти двое, Алонсо пытался справиться с паникой. Он нащупывал в рукаве колоду, которую приготовил на тот случай, если представится такая возможность.

Несмотря на то что сразиться предстояло двоим, андабоба, которую также называли «игрой на остановку», допускала неограниченное количество игроков. Сдающий выкладывал на столешницу две карты. Одна предназначалась ему, вторая – всем остальным. Затем он начинал извлекать карты, прерываясь или «останавливаясь» (отсюда и название игры), пока не выпадала карта, совпадающая либо с его собственной, либо с картами других участников.

Маркес подделывал колоду, вставляя в нее стопку из десяти карт, склеенных друг с трудом так мастерски, что никто этого не замечал. Количество клея тщательно отмерялось, потому что склейка должна была быть невидимой и в то же время достаточно прочной. В итоге поддельные карты легко проскальзывали во время осмотра колоды, но могли быть приклеены обратно при малейшем сжатии, поэтому блок подкладывали в верхнюю часть колоды и использовали для шулерства. Из десяти карт ценность имели только три: первая, которая выпадала жертве, вторая, предназначенная для палача, и третья, засунутая между восемью оставшимися, которая всегда совпадала с картой обманщика и никогда – с картой обманутого.

Колода, которую подготовил Алонсо, также содержала проклеенный блок, и нужная карта составляла пару той, которая выпадала ему самому, но не той, которая предназначалась для Сальседо. Теперь предстояло подменить имеющуюся колоду, и единственным средством для этого была проверка.

Первый акт представления завершился капитуляцией Маркеса.

– Так и быть, но учтите, Сальседо, я уступаю по дружбе, а не потому, что одобряю эту игру, – сказал он, затем издал мелодраматический вздох и обратился к помощникам: – Арнаис, выдайте сержанту необходимую сумму. Паулино, предупредите дозорных на улице. Берсеруэло, принесите колоду.

Затем он снял шляпу и почесал голову. Это был знак, указывавший на нужный ему вид колоды и сразу считанный неким Берсеруэло… а также Алонсо, которого Хуан предварительно всему обучил.

Когда дозорные загородили подступы, а привратник запер дверь, начался второй акт.

– Частная партия означает дополнительную пайлу, – сообщил Маркес. – По десять реалов с каждого, прошу вас.

Получив плату, солдат продолжил плести свои сети. Теперь нужно было создать видимость честного поединка, для чего в неподражаемую комедию обмана и обманутых вводился важнейший персонаж: сдающий. Именно он отвечал за то, чтобы игроки не повредили клееные карты при проверке колоды, а также выполнял еще одну важную обязанность: первую карту он должен был сдать Алонсо, а вторую – Сальседо.

– Чтобы состязание было честным, карты должен раздать кто-нибудь посторонний, – повторил Маркес.

Заручившись согласием Сальседо и Алонсо, он огляделся по сторонам, делая вид, что готов подозвать любого зеваку, хотя на самом деле намеревался выбрать одного из жуликов, состоявших у него на службе.

Пол пошатнулся под ногами Алонсо, когда солдат указал на Хуана, который только что закончил игру и, не в силах выдержать напряжения, вызванного видом цветущего сада, куда угодил его безмозглый друг, направился к стойке, чтобы заказать вина и утопить в нем свою тоску.

– Эй, парень, нашей андабобе срочно нужна случайная рука, которая раздаст карты, – обратился к нему Маркес, делая вид, что они не знакомы. – Не могли бы вы одолжить нам свою? В награду получите бесплатное вино и свечи на всю ночь.

Хуан тоже обомлел. Ему не в первый раз приходилось сдавать карты в таком розыгрыше, но его не интересовала судьба простаков, которых сообща обдуривали Маркес и Сальседо. Теперь же дело касалось его лично, и он не хотел приближать бедствие, грозившее его товарищу по невзгодам. Однако отказ оскорбит хозяина, и дело обернется только хуже. Вдобавок, держась поближе к Алонсо, можно попытаться при необходимости склонить чашу весов в его пользу. Если же остаться в стороне, будет сложнее прийти на помощь Алонсо, если, как опасался Хуан, сержант и Сальседо решат взять того в оборот. Поэтому Хуан решил выжать максимум из своих актерских способностей и изобразил беззаботную улыбку:

– Бесплатная ночная выпивка за то, чтобы я перелистал вашу книгу? Нет ничего проще. Отдам вам руку, ногу, шею и весь скелет, если потребуется.

– Одной руки достаточно, спасибо, – равнодушно отозвался Маркес. – Итак, продолжим.

Сальседо устроился за столом. Алонсо, дрожа от неописуемого ужаса, сел напротив. Между ними расположился Хуан, трусивший не меньше друга и преисполненный решимости задушить его собственными руками, если этого не сделает шайка негодяев. Вокруг этих троих, с нетерпением ожидавших исхода партии, собрались все, кто был в зале.

Ледяные взгляды сверлили сидящих со всех сторон, и спину Алонсо свела судорога. На Хуана, готового прийти ему на помощь, он старался не смотреть даже украдкой. Пальцы одеревенели, сердце бешено колотилось. Внезапно пришло осознание непоправимой ошибки, такое ясное, что Алонсо едва не свалился со скамьи. Отчаяние достигло своего апогея, открыв в его броне широкую брешь, через которую утекали мужество, воля, уверенность, смелость, напор, отвага… надежда. Он будто опустел. Он чувствовал себя безоружным. Ни герба, ни щита, ни флага. Внезапно он забыл, за что сражался, забыл, кому или чему понадобилась такая жертва. Забыл о Луисе. О ритуальных убийствах. Об инквизиции. Забыл даже о родителях. Вселенная сузилась до размеров этого логова. В четырех вонючих стенах шла настоящая война. Единственная война. Та, в которой ему предстояло пасть. Наука Вилана, цветоводство, мастерство картежника, которым он овладел, ловкость, с которой он вытаскивал из рукава фальшивые колоды, уверенность в себе – все обратилось в пыль. Его навыки, его защитные механизмы, его устремления… Мельница страха перемолола причины, которые толкнули его грудью на острие ножа. Он не понимал, как оказался в безвыходном положении и как, черт возьми, теперь выбраться. Он был полностью беспомощен перед двумя подлецами и их подельниками. Он явился, чтобы их ограбить, но в итоге ограбят его. Охотник превратился в добычу. А все потому, что он возомнил себя властелином мира, но в мире распоряжался вовсе не он, и только гордость не позволяла ему сказать нет.

Пока Алонсо бессильно крутился в водовороте катастрофических размышлений, Маркес играл свою роль.

– Дабы не уронить честь заведения, прошу соперников осмотреть колоду и убедиться в ее чистоте, – назидательно обратился он к Сальседо, протягивая ему карты.

Сержант подчинился и, обнаружив блок склеенных карт, сдержал довольную ухмылку.

– Чистая книга, – объявил он, возвращая колоду Маркесу.

Тот протянул ее Алонсо, охваченному сомнениями и страхом:

– Ваша очередь, кабальеро.

Подменить карты можно было только при осмотре колоды, но внезапный нервный срыв, поставивший Алонсо на грань безумия, лишил его власти над мыслями, руками и ситуацией.

Хуан пребывал в таком же состоянии. Однако этого никто бы не заметил. Он улыбался, лениво потягивал вино и беззаботно жевал табак – со стороны могло показаться, что он в своей тарелке. Даже опытное чутье Маркеса не уловило, как трепещет душа Хуана.

Алонсо тоже ни малейшей тревоги не выдавал. Плащ и шляпа надежно скрывали его лицо, и было невозможно разглядеть, насколько он подавлен. Один Хуан понимал, что не все в порядке. Он угадывал в друге отсутствие самообладания, без которого как следует не смухлюешь. Если Алонсо попытается обделать дело без надлежащей уверенности и хладнокровия, его, без сомнения, поймают. Увы, ничего другого не оставалось. Отступать было поздно. Играть честно – тем более. Первое равнялось оскорблению, и Сальседо потребовал бы от него встречи с оружием в руках. Второе означало исчезновение всех денег, что лишало Алонсо возможности помочь родителям. Оба сценария предвещали трагическую развязку.

Наконец Маркес протянул колоду Алонсо, и тот, поколебавшись, ее взял. Хуан посмотрел на его пальцы. Они дрожали. Правда, дрожь была едва уловимой, но Хуан знал, куда и как смотреть, и понял, что другом овладел безбрежный ужас. Было ясно: либо он, Хуан, вмешается, либо приключения Алонсо закончатся на кладбище. Хуан не задумывался о том, что после такого вопиющего предательства Маркес его уничтожит. Он перепугался, но о подобном исходе постарался не думать. Все его рассуждения, все мысли устремились на помощь другу, и у него не было ни времени, ни желания задумываться о собственных бедах.

События развивались с молниеносной быстротой. Перед тем как Алонсо взял у Маркеса колоду, Хуан схватил свой стакан с вином, а затем, будто бы в приступе неловкости, разжал пальцы и уронил его на стол.

Он не знал, что будет дальше. Больше ему в голову ничего не пришло, и о последствиях он не думал. Возможно, ему удастся замедлить или даже изменить ход событий, чтобы Алонсо успел подменить карты, очнулся и что-нибудь предпринял, а может… убил обоих мошенников. На самом деле Хуан понятия не имел, куда приведет этот прыжок в пустоту, оставалось лишь молиться ангелам, чтобы те сотворили чудо и отвели от Алонсо беду.

Стакан, обрекая Хуана на погибель, вертикально полетел на стол, вино выплеснулось горизонтально. Игроков обдало брызгами, стакан упал, алая жидкость завораживающе медленно потекла по столешнице, наподобие лужи крови.

Сальседо и Алонсо, ничего такого не ожидавшие, в испуге отпрянули. Маркес, старый пес, привычный ко всему, нахмурился и посмотрел на Алонсо, потом на Хуана.

Первый вернулся на свое место и застыл, ожидая возобновления поединка. Второй выглядел искренне расстроенным: залившись краской темнее пролитого вина, он бормотал извинения и вытирал столешницу рукавом. Маркес не видел, зачем Хуану приходить на помощь этому парню: андабоба не была запланирована, да и сдающим его выбрали случайно. К тому же Хуан не раз демонстрировал верность Маркесу. Все это уняло подозрительность Маркеса и утихомирило его волчью злобу, хотя и не до конца. Он оставался настороже, а посему сделал знак одному из своих приспешников, чтобы тот зорко следил за Алонсо.

Молчаливый приказ не ускользнул от внимания Алонсо, но уже не испугал. Наоборот: все стало ему безразлично. Случай с пролитым вином возымел действие и отвлек его от нарастающей паники – это было главное. Храбрость Хуана и огромный риск, на который тот пошел ради друга, вернули Алонсо уверенность в себе. Все страхи мгновенно отступили. Он взял себя в руки и наконец сумел сделать то, что секунду назад казалось невозможным: взглянул на Сальседо. Стоило ему увидеть перед собой этого человека, как видение обнаженной, растерзанной и умирающей Луисы вновь пробудило в нем бешеную ярость, и силы вернулись. Мысленно возблагодарив Хуана, который только что сохранил для него Суму Надежды, а возможно, и спас ему жизнь, Алонсо поглубже нахлобучил шляпу, вернул на место безвольно отвисшую челюсть и приготовился вершить правосудие.

Отлично понимая, что произошедшее встревожило Маркеса и один из тайных воронов хозяина внимательно следит за каждым движением, Алонсо вновь вознесся на олимп мастеров Вилана. Солдату с приспешниками не удастся его раскусить. Ни его, ни Хуана.

– Перед этой досадной заминкой вы собирались проверить колоду, кабальеро, – напомнил Маркес, снова протягивая ему карты. – Прошу вас.

Несмотря на смертельный риск и внутреннюю маету, Алонсо мысленно плюнул в десятки пар глаз, которые изучали его с любопытством или враждебностью; думая о растерзанной Луисе, чей образ придавал ему решимости, он взял карты и, поднеся их к глазам, совершил подмену. Чуть опустив руку, он вытряхнул из рукава заготовленную колоду, повернул запястье, сунул в рукав колоду Маркеса, и ко времени осмотра в игре появились новые карты.

Ни Маркес, ни его соглядатай, не сводивший с Алонсо глаз, этой молниеносной подмены не заметили. Мало того, ее не заметил даже до крайности встревоженный Хуан, который, однако, спустя миг увидел, что Алонсо уже источает спокойствие. Хуан чуть не вскрикнул от радости, но тут же прикусил язык и сосредоточился на внезапно доставшейся ему роли сдающего.

Убедившись, что склеенный блок находится на вершине колоды, он принялся раздавать карты. В соответствии с секретными указаниями Маркеса первым стал Алонсо, который получил четверку палиц. Вторым был Сальседо: ему достался туз монет.

– Требуется пара к четверке или тузу, – торжественно объявил он, подчеркивая важность момента: на кону стояли Сума Надежды и внушительная стопка монет, принадлежавших Сальседо, а значит, в центре столешницы лежало целое состояние. – Итак, подыскиваем пару.

Разделив склеенную стопку, он начал снимать карты. Третьей была тройка кубков; четвертой – шестерка монет; пятая, шестая и седьмая карты также не подошли.

Как ни парадоксально, в то время как напряжение публики нарастало, игроки излучали невозмутимость: Сальседо чувствовал себя лисом, а Алонсо – соколом.

Увидев, что девятой картой выпал король пик, сержант горделиво выпрямился в уверенности, что следующая карта принесет ему победу, но порыв угас, стоило Хуану показать снятую карту и сообщить худшую для Сальседо новость:

– Четверка мечей. Совпадение с четверкой.

Маркес и Сальседо ошеломленно заморгали. Хуан округлил глаза, делая вид, что потрясен не меньше их, а затем, сочтя, что пролитого вина недостаточно, решил еще чуть-чуть помочь Алонсо. Он собрал в стопку отыгранные карты и положил на стол рядом с деньгами. Этим он давал понять Алонсо, что пора возвратить изначальную колоду, а заодно и разъединить склеенные карты: если Маркес и Сальседо проверят колоду, что наверняка случится, и поймут, что блок нетронут, они заподозрят неладное.

Алонсо уловил суть послания, но не потому, что Хуан, в меру своих ограниченных возможностей, объяснил все достаточно четко: просто он с самого начала держал в голове этот шаг. Воспользовавшись замешательством военных, которые не успели прийти в себя от изумления, он схватил Суму Надежды и одним ловким движением заменил свою колоду колодой Маркеса. Затем сгреб было монеты Сальседо, нарочно рассыпал их по колоде, которая только что вернулась на сцену, и, сгребая вновь, разбросал карты, которым полагалось разъединиться при сдаче. После этого он снова все собрал и, окончательно успокоившись, сосредоточился на будущей добыче.

Предвидение не подвело друзей: Маркес и в самом деле придвинулся и осмотрел поддельную колоду. Убедившись, что она – та самая и шулерский блок разъединен, он нашел только два объяснения происшедшему: либо этот странный персонаж подменил колоду, а Хуан ему помог, пролив вино, либо человек, ответственный за мухлевание с колодой, ошибся.

Перебрав в памяти события, Маркес выбрал вторую версию. Он опознал свою колоду; ни шулер, следивший за Алонсо, ни он сам не увидели подмены; Хуан находился под наблюдением постоянно. И вдобавок Маркес не верил, что Хуан – предатель. Тот входил в число его самых преданных людей и неизменно выказывал несокрушимую верность. А значит, надо проучить того, кто отвечал за колоду, и с позором выгнать его из своей стаи.

Пока солдат предавался этим размышлениям, Алонсо раздавал барато – скромные чаевые, которые победитель жертвовал всем присутствующим, включая побежденных. Подачка была обязательной: суеверные игроки считали, что она притягивает удачу, а отказ от нее может привести к самым печальным последствиям.

Получатели барато – зачастую это были нищие, которые приходили в игорные залы лишь для того, чтобы держаться поближе к победителям и разжиться несколькими мараведи, – принимали деньги с радостью. Чего не скажешь о побежденных. Большинство не желало брать из рук победителя унизительную подачку, но правило оставалось правилом. Отказ от барато означал оскорбление, чреватое поединком, и мало кому хотелось в придачу к деньгам терять и жизнь.

Преисполненный решимости ради Луисы унизить соперника до конца, Алонсо обратился к Сальседо, все еще не оправившемуся после поражения.

– Сожалею о ваших убытках, сержант, – солгал он.

– Сожалеть не о чем. Я потребовал от вас реванша и теперь должен взять на себя ответственность за последствия. Поздравляю. Вам сопутствует удача.

– Она не покинет меня лишь в том случае, если я буду ее чтить; вот ваше барато, – сказал Алонсо, протягивая ему мараведи.

– Оставьте себе, – отказался Сальседо с перекошенным от стыда лицом. – Ненавижу подачки проигравшим.

– Это оскорбление, маэсе, – с нажимом проговорил Алонсо.

– Ладно, давайте сюда проклятую монету, не желаю заканчивать ночь с ножом в груди, – пробормотал сержант, взял мараведи и передал его Маркесу. – Вычтите из долга, приятель. И не волнуйтесь. Я все верну. А сейчас пойду-ка домой. Невзгоды лучше переживать с собой наедине. Прощайте.

Пока Алонсо раздавал присутствующим барато, не замечая, что некоторые подходят к нему чаще, чем водонос к фонтану, возглас Маркеса перекрыл царивший в заведении многоголосый гул.

– Внимание, кабальеро! – объявил он. – Я закрыл двери, дозорные сторожат снаружи. Начинаем игру в кости.

Публика одобрительно загудела, со всех сторон послышались радостные восклицания, а на столах откуда ни возьмись появились стаканчики с костями.

Поскольку Алонсо и Хуан ни разу не посмотрели друг на друга, последний не знал, намеревается ли его друг довести план до конца. Он не понимал, что вынудило Алонсо пойти на безрассудство и сыграть в андабобу – им еще предстояло об этом поговорить, – но, как бы то ни было, теперь Сума Надежды была набита до отказа, и рисковать снова не было нужды. Однако, увидев Алонсо, надежно окопавшегося за столом, Хуан догадался, что у друга нет ни малейшего желания останавливаться. А раз так, следовало действовать. Прекрасно сознавая, что случай с вином вызвал у Маркеса подозрения, Хуан взмолился Провидению, готовясь вверить себя Его покровительству и смириться с Его волей.

Чутье не обмануло Хуана: останавливаться Алонсо и впрямь не собирался. Не из желания заработать еще, поскольку андабоба принесла ему целое состояние, а для того, чтобы как следует отомстить за Луису. Разорив Сальседо, он нацелился на Маркеса. Перспектива обжулить в кости снедаемого подозрениями солдата казалась ему устрашающей. Кроме того, он понимал, что, если дело выйдет боком, у Хуана не будет шанса ему помочь. Он и так уже помог. Тем не менее Алонсо не мог, да и не хотел оставлять подлеца безнаказанным. Лишь обобрав его до нитки, он исполнит предсмертную просьбу Луисы и сдержит слово.

Готовый снова вступить в бой, он присоединился к игре, которая началась за его столом. Чувствуя на себе сверлящий взгляд Маркеса, он отказался от дерзкого самоуправства и решил неукоснительно придерживаться изначального плана: делать мелкие ставки и проигрывать. По прошествии некоторого времени он пробормотал проклятие, как игрок, которого посетила и тут же покинула удача, встал и направился к столу Хуана. Как только он уселся, Хуан чихнул, прося таким образом указаний у Маркеса. Он знал, что Маркес – человек подозрительный, и счел разумным не подрывать его доверия окончательно. Солдат достал носовой платок и высморкался в знак одобрения; Хуан облегченно вздохнул. Либо хозяин ничего не заподозрил, либо все же заподозрил, но затем отбросил сомнения. Заметно успокоившись, Хуан вернулся к работе: обменял чистые кости на «печеные», спрятанные в рукаве, и вскоре обыграл всех присутствующих, включая Алонсо.

Близился рассвет, обстановка накалялась, и вот началась игра, во время которой друзья собирались нанести решающий удар: двадцать одно.

За столом Хуана, по общей договоренности, партия состояла из трех бросков. Ловко мухлюя, Хуан одерживал одну победу за другой, Алонсо делал вид, что ничего не подозревает, и упорно придерживался двух основных правил: делать небольшие ставки и каждый раз проигрывать.

Маркес, сидевший чуть поодаль, удовлетворенно наблюдал за игрой. Ему так не терпелось, чтобы Хуан расправился с палачом Сальседо, что все сомнения в верности паренька были отброшены. Маркес догадывался, что сержант не в состоянии выплатить ссуду, и Хуан, обескровив виновника расправы, по крайней мере вернет то, что Маркес потерял.

За одной партией шла другая, участники постепенно выбывали, и в итоге за столом остались только Алонсо и Хуан.

– Вы обчистили меня, приятель! – воскликнул Алонсо. – Часть той суммы, которую я при вашем участии добыл в андабобе, улетучилась.

– Фортуна переменчива, мой друг. – Хуан пожал плечами и сделал добрый глоток вина. – Иногда она возносит нас, а потом низвергает на землю. Так что, вы уходите?

– Ни в коем разе, – возразил Алонсо, предъявляя Суму Надежды. – Предлагаю вам двадцать одно в два броска. Все или ничего.

– Вы серьезно рискуете, кабальеро, – возразил Хуан.

– Я слишком много вам проиграл. Прошу, позвольте мне смягчить горечь поражения.

– Будь по-вашему, – согласился Хуан, украдкой взглянув на Маркеса и испросив его разрешения.

Хуан мог мухлевать с костями по-разному, но больше всего любил такой способ: на одной из граней кубика он проковыривал ножом отверстия, заполнял их глиной и заделывал, разглаживая поверхность. Становясь тяжелее, эта сторона всегда ложилась вниз, а сверху оказывалась противоположная – та, что была необходима.

Достойный ученик своего учителя, Алонсо прятал в рукаве четыре кости, изготовленные сходным образом. У двух из них на тяжелой стороне была единица, и, поскольку противоположные грани всегда дают в сумме семерку, эти кости всегда падали шестеркой вверх. Третья кость ложилась книзу двойкой и кверху пятеркой, а четвертая, соответственно, – тройкой и четверкой. При использовании сразу всех костей они давали ту сумму очков, которая обязательно превосходила набранную Хуаном: двадцать одно.

Оба друга устроились за столом, и их сразу же окружила толпа.

Алонсо снова балансировал над пропастью уныния и неуверенности. Положение было не из простых. Андабоба с Сальседо так ударила по его уверенности в себе, что он едва не пошел ко дну, а сражение с Хуаном требовало почти невозможного напряжения ума. Алонсо был в панике: если его рука дрогнет, друг не сможет ему помочь. К счастью, трюк с вином прошел на ура, однако новой пантомимы Маркес не пропустит. Придется справляться самостоятельно. Он должен вести себя как честный игрок, которому фортуна подарила двадцать одно очко против двадцати, доставшихся Хуану, и безупречно исполнить свою роль. Риск был слишком велик, и он боялся потерпеть неудачу. Силы таяли, а в такую ночь даже самый выдержанный стоик мог лишиться стойкости.

Бой начался. Хуан взял чистые кости, незаметно заменил их другими, с утяжеленными сторонами, встряхнул стаканчик и бросил.

– Дуплет из шести, двенадцать очков, – объявил он.

Не будь Хуан в сговоре с Алонсо, он вернул бы изначальные кости, но сейчас решил воздержаться. Алонсо тоже ничего не предпринимал. Ему требовались две шестерки – именно они и выпали при подаче.

– Двенадцать на двенадцать, – объявил он. – Второй и последний ход.

Хуан сгреб кости и, прежде чем опустить их в стаканчик, снова подменил кубики и получил искомое.

– Пять и три – восемь, плюс двенадцать, итого двадцать, – объявил он удовлетворенно: Маркес должен верить, что его человек не сомневается в своей победе.

Однако изначальные кости Хуан так и не вернул. Внутренний голос подсказал, что делать этого не стоит. Если друг снова замешкается и не сумеет их поменять, получится, по крайней мере, ничья и им выпадет второй шанс. И снова его решение определило ход дальнейших событий.

Когда пришло время действовать, Алонсо с лихорадочно бьющимся сердцем взял кости, чувствуя себя гладиатором, которому предстоит сражаться насмерть. Руки тряслись так сильно, что одну он уронил и еле успел поймать. Как и предполагал Хуан, Алонсо не удалось осуществить подмену, и, когда он высыпал кости, наступила ожидаемая ничья.

Хуан старался не морщиться от беспокойства и оставаться невозмутимым: Маркес не сводил с него пристального взгляда.

– Пять и три – восемь, плюс двенадцать, итого двадцать, – подсчитал он. – Мы сыграли вничью, кабальеро. Если вы согласны, сохраним начальные двенадцать очков и повторим последний бросок. Тот, кто больше всех приблизится к двадцати одному, выиграет.

– Хорошо, – ответил Алонсо, прилагая неимоверные усилия, чтобы сдержать дрожь в голосе, в руках, во всем теле и даже в душе. – Ходите первый.

Хуан подчинился и, поскольку его результат не должен был измениться, воздержался от замены.

– Вот это да! – воскликнул он с дежурной улыбкой. – Похоже, моя удача снова предвещает выигрыш: пять и три – восемь, плюс двенадцать, итого двадцать. Ваша очередь.

Понимая, что нельзя повторять этот трюк, поскольку в этом случае на них падет подозрение, Алонсо попытался успокоиться. Повторный проигрыш не входил в их планы. Он потеряет Суму Надежды, от которой зависит судьба родителей. Он стиснул зубы так сильно, что они едва не хрустнули, и дал себе слово, что больше ни разу не проиграет.

К счастью, ангел-хранитель поддержал его и на этот раз. Как и Хуан. Потный от страха, Алонсо взглянул на друга и почерпнул в сиянии его глаз силу, уничтоженную страхом. Накатила уверенность – та самая, которой могут делиться только настоящие друзья; смятение улеглось, пальцы обрели легкость. В них вернулись жизнь и магия.

Не обращая внимания на крики зевак, подбадривавших соперников, Алонсо сделал глубокий вдох и сосредоточился. Потом взял кости, поднес к стаканчику и заменил другими, с утяжеленными гранями, на которых были двойка и тройка. Сделал бросок – и наконец-то сумел выдохнуть.

Предполагая, что Маркес уже видит разразившуюся катастрофу, Хуан состроил яростную гримасу, чтобы солдат ни в чем его не заподозрил.

– Пять и четыре – девять, плюс двенадцать, итого двадцать один, – пробормотал он.

Победитель и побежденный пожали друг другу руки под шквал аплодисментов.

Раздав барато, Алонсо засунул под одежду набитую до отказа Суму, с сожалением думая о том, что оставил в гроте Санта-Исабель непромокаемый ранец с завещанием. Носить такие деньги, не предусмотрев для них защиты, было крайне опрометчиво. Кроме того, он с тревогой заметил, что Маркес ведет переговоры с субъектами весьма зловещего вида, и, убедившись, что они внимательно за ним следят, пришел к выводу, что Хуан был прав: стая наемных убийц устроит ему засаду на улице.

Внезапно Маркес отослал своих охотничьих псов и направился к Алонсо. Глаза солдата сверкали леденящим душу блеском, и юноша чуть не пошатнулся.

Маркес кипел от гнева и бессилия. Вообще-то, ему полагалось притворяться, будто он незнаком с Хуаном, и выказывать безразличие к везению или невезению последнего, но невиданный проигрыш огорошил его и наполнил гневом, который лишал рассудка и побуждал выплеснуть ярость на виновника чудовищной катастрофы. Маркес знал, что любым замечанием выдаст себя, но ярость пересилила благоразумие.

– Счастливый вечер, кабальеро! – прошипел солдат, пытаясь разглядеть лицо Алонсо.

– Несомненно, – подтвердил тот надтреснутым голосом из-под широких полей шляпы.

– Что-то я не видел вас раньше в моем заведении. Вы приезжий?

– Неужто моя особа наводит на подобные мысли?

– Ваша особа не наводит ни на какие мысли, потому что вы тщательно скрываетесь. Я всю ночь пытался разглядеть ваше лицо, и мне это не удалось.

– В нем нет ничего примечательного.

– Не позволите ли мне составить собственное мнение?

– Я уже говорил вашему другу, что снимаю шляпу перед единственным обладателем этой привилегии: королем Испании.

– Могу я, по крайней мере, поинтересоваться, каков ваш возраст? Несмотря на рост и комплекцию, свойственную бывалому мужчине, осмелюсь предположить, что вам не так много зим.

– Могу я поинтересоваться, всякий ли раз вы допрашиваете своих посетителей? – возразил Алонсо, стараясь скрыть вновь охвативший его ужас.

– Только тех, кто обобрал меня дочиста, – не выдержал Маркес, взбешенный тем, что так ничего и не выяснил.

– Вот как? Я и не подозревал, – притворно удивился Алонсо. – Я всего лишь обыграл сержанта в андабобу, которую он сам и предложил, а затем юношу, которого полагал таким же клиентом, как и ваш покорный слуга. Или я ошибся и их проигрыши напрямую касаются вас?

– На проигрыши мальчишки мне наплевать, но сержант – дело другое, – поспешил оправдаться Маркес, проклиная свою глупость. – Вы вынудили его взять у меня ссуду, которую он, возможно, не вернет.

– Он действовал по своему усмотрению, хозяин. Потребовал шанса отыграться, и вежливость вынудила меня ответить согласием. Если вы предвидели трудности с возвратом ссуды, не стоило одалживать ему деньги. Что же касается мальчика, разве не вы сами выбрали его честную руку для сдачи карт? Чистейшая случайность! Или нет, маэсе?

– Надеюсь, я ошибся относительно ваших намеков, в противном случае я вызову вас на честный поединок. Сомнения оскорбительны для меня.

– Я считаю их вполне разумными после вашего внезапного заявления о том, что вы имеете претензии к клиентам, которые обобрали подчистую вас.

– Осторожнее, сеньор. Я объяснил вам, почему сделал такое замечание, и к тому же не обязан оправдываться.

– Я и не требую от вас оправданий, – пожал плечами Алонсо, решив, что не стоит больше дразнить этот осиный рой. – Приношу извинения, если я вас обидел. Должно быть, я неправильно истолковал ваши слова. Сегодня я поставил больше обычного и, вероятно, возбуждение сделало меня излишне словоохотливым. Еще раз простите. Всего доброго.

Не дожидаясь ответа, он повернулся, поднялся по лестнице и вышел вон.

Миновав хмуро воззрившихся на него стражей, он изобразил невозмутимость, нисколько не соответствовавшую его душевному состоянию, и, беспечно насвистывая, направился в сторону площади Себада. Там он оглянулся и, хотя не увидел ни души, бросился бежать, уверенный, что вскоре за ним пустятся вдогонку.

Он не ошибся. Вскоре он услышал за спиной топот и понял, что это приспешники Маркеса. Охваченный паникой, он кинулся к Тапон-дель-Растро, отыскал заброшенный сарай, пнул ногой дверь и скрылся внутри.

– Киньонес, Карбонилья, ищите на Эмбахадорес, – послышался голос снаружи, – а мы осмотрим окрестности. Если поймаете, перережьте ему глотку и заберите деньги.

Алонсо вжался в стену и просидел так почти до рассвета. Наконец он осмелился высунуть нос, убедился, что поблизости нет ничего подозрительного, вылез наружу, бросился бежать и остановился только в окрестностях Санта-Исабель.

Задыхающийся, до крайности измотанный, он проник в грот и улегся рядом со спящим Антонио. Вскоре появился Хуан, и они, разразившись бурным хохотом, заключили друг друга в объятия.

– Клянусь, за одну эту ночь я потерял несколько лет жизни! – воскликнул Хуан. – Черт возьми! У меня до сих пор мурашки по коже. Я думал, нас поймают, приятель.

– Если мы и выиграли, то исключительно благодаря вам, – смущенно пробормотал Алонсо. – Боже правый! Никогда еще мне не было так страшно. Нервы сдали, и я едва не провалил дело.

– Не ругайте себя. Это был ваш первый визит в игорный дом. Ну и нагрели же вы их! Знайте, однако, что я едва сдержался, чтобы не прихлопнуть вас на месте. Какого черта вы затеяли андабобу?

– Завтра все объясню. Прежде скажите: не заподозрил ли вас хозяин? Сначала вино, затем проигрыш в кости. Неужто его не насторожила череда столь досадных промахов?

Хуан раздраженно щелкнул языком:

– Еще как насторожила. Когда вы ушли, он меня допросил с пристрастием. К счастью, ему не удалось меня подловить. Теперь мне следует отвести от себя подозрения, употребив всю свою ловкость на возмещение ущерба. Надеюсь, я быстро отыграюсь. Этот дерьмец временно лишил меня жалованья, будто бы из-за того, что я «посредственный работник». Разорви его молния! Хотя лично я считаю, что во всем виноваты вы, упрямый и безрассудный болван.

– Оскорбляйте меня, сколько вам заблагорассудится, – покорно согласился Алонсо. – Я заслужил. Сам же я могу лишь хвалить вас и превозносить. Вы позаботились обо мне. Спасибо, друг.

– Главное – у нас все получилось. – Хуан ободряюще похлопал его по плечу. – Мы обмишурили их, приятель! Мы – короли цветоводства!

Эта отнюдь не тихая беседа разбудила Антонио, и он, хотя и не понимал причины общего ликования, принялся пританцовывать.

Они еще немного поболтали о своем приключении, однако усталость взяла верх, и они улеглись спать. Засыпая, Алонсо ощущал великую радость. Они умножили содержимое Сумы Надежды. Теперь все будет проще.

Несколько дней спустя, ранним утром, Хуан вернулся из игорного дома и, стараясь не потревожить спящего Антонио, растолкал Алонсо:

– Проснитесь, ваша милость! Я принес свежие новости. Давайте-ка выйдем на улицу. Коротышке не стоит слышать то, о чем я должен сообщить.

Алонсо, все еще сонный, поплотнее закутался в плащ и повиновался.

– Мы можем прекратить поиски адвоката, – объявил Хуан. – Я слышал, как двое клиентов в нашей берлоге говорили о том, что у Кастро уже есть адвокат.

– Вот как! – воскликнул Алонсо; услышав новость, он мигом проснулся, и лицо его просветлело. – Слава Богу!

– К тому же этот парень заслужил отличную репутацию, потому что его называют «адвокатом заключенных Священной канцелярии». Прозвище говорит само за себя.

– Вовсе нет, – возразил Алонсо, и его улыбка скисла. – Священники платят своим адвокатам жалованье. Демон бы их побрал! По-моему, новость хуже некуда. Какую защиту предоставит моим родителям прислужник доминиканцев?

Хуан воздержался от ответа. Он не хотел сыпать соль на рану, но все-таки немного просыпал: скептическое выражение его лица было красноречивее любых слов.

– Вы запомнили его имя? – спросил Алонсо.

– Андрес де Баскаль. Судя по всему, несколько дней назад он посетил Коронную тюрьму. Это недалеко, на улице Кабеса. Возможно, ваши старики находятся за тамошними стенами.

За этим «возможно» скрывалось больше уверенности, чем хотел показать Хуан. Он видел, как Себастьян упал в обморок перед церковью Санта-Исабель, и, узнав о визите адвоката в тюрьму, которая находилась всего в нескольких минутах ходьбы от монастыря, сразу же разгадал тайну. Теперь он намеревался изложить Алонсо свою теорию, но, беспокоясь о безопасности Антонио, не хотел сообщать о фактах, на которых она основывалась. Да в этом и не было необходимости. В конце концов, важен конечный пункт, а не маршрут.

– Сомневаюсь, – возразил Алонсо. – Инквизиция сажает пленников в секретные подземелья, а в Коронной тюрьме их нет. Я все знаю, потому что навел справки обо всех тюрьмах Града.

– Знаете? Откуда, черт возьми, вы можете это знать? На дверях тюрем не вешают объявлений. Не те места. Послушайте меня, приятель: Кастро держат именно там.

– Да нет же! Я обошел ее несколько раз, и ничто не указывает на то, что там есть тайные подземелья.

– Еще бы! – воскликнул разочарованный Хуан. – Тайны не разглашают – их скрывают.

– В Мадриде невозможно хранить тайны, не говоря уже о местонахождении главарей Секты, и тем не менее об этом все молчат. Невозможно избежать слухов, заключив людей в тюрьму, расположенную в центре города и переполненную заключенными. Кто-нибудь их бы увидел.

– Может, и нет. Если их, как вы говорите, арестовали во время ужина, они должны были прибыть туда глубокой ночью.

– Скорее всего, для начала их повезли на допрос или что-нибудь в этом роде, – возразил Алонсо. – На ступенях Сан-Фелипе я узнал, что свидетели давали показания в Аточском монастыре. Суд наверняка решили провести там же, а значит, в какой-то момент их перевели туда. В Коронной тюрьме есть потолочные окна. Даже если бы они прибыли в сумерках после захода солнца, какой-нибудь скучающий заключенный, не имеющий другого развлечения, выглянул бы в окошко камеры при малейшем шуме у входа и увидел бы их. А переезд в Аточский монастырь? Это неблизко. Не может быть, чтобы на всем пути никто из горожан их не заметил. Либо на выезде, либо по дороге кто-нибудь да увидел бы их, и такая вкусная сплетня в мгновение ока долетела бы до говорилен. Нет же, приятель! Уверяю вас, мои родители томятся не за решетками Коронной тюрьмы.

Хуану стоило немалых усилий удержать язык за зубами. Если бы он рассказал, что Кастро все-таки перевезли в Аточский монастырь, свидетелями чего были целых двое горожан, он убедил бы Алонсо, но выдал бы Антонио, чего допустить ни в коем случае не мог.

Хуан проклинал дьявольское стечение обстоятельств. После первой встречи с Алонсо он спокойно утаивал сведения, которыми располагал. Однако совместное проживание, постоянная близость и все возраставшая привязанность многое меняли. Теперь он чувствовал, что предает друга, и ему стоило немалого труда молчать, пока Алонсо делился своими догадками, строил отчаянные предположения и с каждым днем все больше падал духом.

– А если отправиться в Толедо? – размышлял Алонсо, не обращая внимания на выразительное молчание друга. – Возможно, испугавшись местных сплетен, доминиканцы решили перестраховаться и увезли их туда.

– Ничего себе прогулочка! – встревожился Хуан. – Даже не думайте покидать Град.

– Но это объясняет отсутствие слухов.

– А как же визиты мадридского защитника? Никто не слышал о его поездках в Толедо.

– Здесь вы правы, – задумчиво согласился Алонсо. – Так где же они, прах их возьми, прячут моих родителей?

– Я же вам сказал! В Коронной тюрьме.

– Но почему вы так уверены?

– Я привык думать головой, что вам, судя по всему, не свойственно. С какой стати Андрес де Баскаль наведывается туда, если не для того, чтобы увидеться с Кастро?

– Быть может, чтобы пообщаться с другими клиентами, а вовсе не с моими родителями. Адвокаты обслуживают кучу народа.

– Вот же вы упрямый осел! Сходите к нему сами и спросите. Провалиться мне на месте, если он не подтвердит, что они именно там и сидят.

– Первым делом он опознает меня и сообщит альгвасилам. Тогда я уж точно узнаю, где их держат, потому что меня бросят в ту же темницу.

– Я серьезно, Алонсо. Наведайтесь к нему и обо всем переговорите. А еще лучше – попробуйте его подкупить. Разве мы не мечтали о недорогом и бесстрашном крючкотворе, готовом бросить вызов Священной канцелярии? И вот он сам идет к нам в руки.

– Он не настолько глуп, чтобы отречься от знатного покровителя ради защиты двух еретиков, рискуя навлечь на себя обвинения в ереси.

– Духовенство платит мало и с опозданием, – пренебрежительно заметил Хуан. – Покажите ему Суму Надежды, и он с удовольствием стряхнет с себя обязательства. А если нет, воспользуйтесь встречей, чтобы выведать у него побольше.

– Пожалуй, это неплохая идея. Пусть даже он откажется от денег – если мне удастся выпытать у него местонахождение родителей, попытка того стоит. Вы знаете, где он работает?

– По словам человека из игорного дома, его контора примыкает к одному из книжных магазинов на площади Санта-Крус.

– Санта-Крус? Рядом с Палатой алькальдов и Дворцовой тюрьмой? – обеспокоенно вдохнул Алонсо. – Там толчется вся полиция Мадрида!

– Решайтесь, приятель! Вы наглейшим образом обжулили двоих негодяев, каких свет не видывал, а потом убежали от шайки головорезов, которые гнались за вами с кинжалами. Неужто этот неженка в бархатном наряде способен нагнать на вас страху?

– Его самого я не боюсь, но он может предупредить альгвасилов, и тогда я пропал.

– Судьба предоставляет вам прекрасную возможность, Алонсо. Каковы бы ни были обстоятельства, вы должны ею воспользоваться.

– Я и воспользуюсь, да только не под носом у полицейских, чье гнездо находится на расстоянии арбалетного выстрела от его конторы, – настаивал Алонсо. – Как только Баскаль подаст им знак, они немедленно меня схватят, и я вздохнуть не успею, как мне на голову всей своей тяжестью падет правосудие. Я не могу себе этого позволить. Я нужен родителям живым и невредимым. Надо найти другой способ связаться с этим Баскалем.

– Притаимся на углу площади и будем наблюдать за его конторой, пока колокола не пробьют конец дня, – предложил Хуан. – Когда он отправится восвояси, мы увяжемся за ним и нагоним его где-нибудь на улице. К вечеру город пустеет, и опасность нам не грозит.

– Такой вариант мне по душе. Тем не менее мы должны оставаться начеку. Скорее всего, он решит, что на него напали грабители, и закричит, а может, попытается убежать или даже бросится на нас.

– Перейдите как можно скорее к предмету беседы. Удостоверившись в наших мирных намерениях, он согласится вас выслушать.

– А если нет, мы попросту удерем, – задумчиво сказал Алонсо, поглаживая подбородок.

– Точно. Я буду держаться поодаль, чтобы вы могли поговорить наедине. Спрячусь в каком-нибудь темном углу и вмешаюсь, только если почую беду.

– Согласен. Спасибо за идею. Конечно, это куда менее опасно, чем являться к нему в кабинет средь бела дня, когда в Палате алькальдов яблоку негде упасть.

– Значит, договорились, – кивнул Хуан. – Прежде чем начать, надо выяснить, как он передвигается по городу. Если ходит пешком, это облегчит нам задачу. Если ездит верхом, мы выясним, где в рабочее время стоит его кляча, и перехватим его по пути в конюшню. Если разъезжает в карете, будет сложнее. Но мне кажется, он не так уж богат, а значит, передвигается на своих двоих или, в лучшем случае, на захудалой кляче.

Через несколько дней, разузнав все что можно как о самом Андресе, так и о его распорядке дня, они выяснили, что адвокат вовсе не беден и пешком не ходит. Однако надежда не улетучилась, поскольку каретой он все же не пользовался. Он ездил на коне, куда более справном, чем ожидал Хуан, и обычно оставлял его в конюшне на улице Лечуга, близ площади Санта-Крус, – в узком, темном, мрачном проулке, весьма подходящем для их предприятия.

Площадь Санта-Крус была одним из самых заметных мест в Мадриде, потому что именно там располагались всевозможные административные и религиозные учреждения.

С одной ее стороны стояли здания Палаты алькальдов Дома и Двора и Дворцовой тюрьмы, с другой – церковь Санта-Крус с массивной колокольней, самой высокой в городе. Дворцовая сторожевая башня – так называли колокольню жители Мадрида из-за ее высоты, а также тесных связей духовенства церкви с двором. Только колокольня Сан-Сальвадор соперничала с ней по высоте, и, поскольку в тамошних краях все наделялось прозвищем, не избежала этой участи и она, причем название для большего удобства было приготовлено по обычному рецепту. Площадь Санта-Крус служила местопребыванием придворных, а на площади Сан-Сальвадор заседал Совет, главный орган управления городом, от которого и произошло название: Сторожевая башня Града. Поскольку обе колокольни были видны отовсюду и везде слышался их звон, в случае опасности или пожара тамошние прихожане были обязаны звонить в колокола в обмен на плату от муниципалитета.

Перед церковью Санта-Крус находилась площадь Ленья[51], названная в память о деревянных заграждениях, построенных общинниками, чтобы укрыться от воинства императора Карла[52]; но, так как на этом месте издавна находился дровяной рынок, народ руководствовался не угасающей памятью о прошлом, а простейшей логикой.

Перед храмом выстроились обветшалые строения, где размещались Дворцовая тюрьма и Палата алькальдов. Обитать в этих развалюхах было почти невозможно: состояние контор, расположенных на верхних этажах, было ужасным, а подвальных помещений – и вовсе неприемлемым. А потому проклятия и жалобы сыпались сверху и пробивались снизу. Алькальды утверждали, что служители правосудия не заслуживают пребывания в таком свинарнике, а по мнению заключенных, свинарник выглядел намного лучше.

Благополучие судейских никого особенно не волновало, а о преступниках думали и того меньше, так что Совет Кастилии рекомендовал проявлять терпение, занося их жалобы в книгу не самых срочных дел. Однако, когда страницы этой спасительной книги закончились, как и терпение несчастных, учреждение решило действовать по-иному и взяло с места в карьер, предложив построить роскошную тюрьму, достойную Двора. Осуществление проекта заняло несколько лет, но результатом стало впечатляющее здание, выглядевшее не как тюрьма, а как обиталище принца. Отсюда и прозвище, которым со временем его наделили жители Мадрида: дворец Санта-Крус.

Поскольку площадь была епархией правосудия, в ее окрестностях проживало большинство тех, чья работа была так или иначе связана с его отправлением: прокуроры, нотариусы, адвокаты, докладчики, аудиторы, альгвасилы, министры, палачи, лакеи, судебные приставы и прочие. С ними сосуществовали три гильдии, от правосудия далекие: цветочники, книготорговцы и художники.

Именно на Санта-Крус располагался главный цветочный рынок, и уже с рассветом площадь заполнялась таратайками, полными цветов, благоухала, как весенний сад, и оглушала неумолчным гвалтом. Чуть позже являлись продавцы книг. Владельцы собственных заведений снимали замки и открывали двери, а те, у кого имелся только короб, выстраивались вокруг тюрьмы вместе с художниками, которые развешивали свои полотна на тюремных стенах.

Члены двух гильдий непрерывно ссорились между собой, стараясь занять место подальше от амбразур, располагавшихся на уровне земли. Это были окошки подвальных камер, и за ними виднелись заключенные, которые молили о милосердии, произнося душераздирающие литании, протягивая костлявые руки и даже просовывая палки с насаженными на них шляпами. Торговцы старались держаться подальше от этого прискорбного зрелища, которое отталкивало покупателей: за целый день можно было не продать ничего.

Помимо легальной торговли, на площади процветал черный рынок. Кого там только не было: старьевщики, торговавшие одеждой, до того поношенной, что она напоминала рубища; скобяных дел мастера, предлагавшие металлическую утварь, о назначении которой знали только они сами, а если не знали, изобретали на ходу; мелочные торговцы и коробейники, продававшие безделушки; крахмальщицы, которые за ничтожную плату крахмалили фрезу; сапожники, умевшие придать сносный вид пришедшей в негодность обуви. Каждый превозносил достоинства своего товара, ни на минуту не ослабляя бдительности: уличная торговля была запрещена, и, чтобы заниматься ею на виду у алькальдов, требовались строжайшие меры предосторожности.

Не пугала близость полиции и жуликов, которые превратили кладбище при церкви Санта-Крус в игорный дом под открытым небом и развлекали почивших вечным сном, раскладывая карты прямо на надгробиях. Кладбище приобрело такую популярность, что здесь собирались целые толпы, и отнюдь не затем, чтобы помолиться за души усопших. Толчея, царившая на чинном погосте днем и ночью, выходила за границы дозволенного: кладбище превратилось в подобие рыночной площади, и однажды власти запретили эти собрания. Однако запрет не принес желаемых результатов, игры продолжались, только теперь выставляли часовых со свистком, дававших сигнал, если какой-нибудь бездельник подходил слишком близко.

Наряду с защитниками и нарушителями порядка, почтенными и малопочтенными торговцами, бодрыми живыми и взбодренными мертвецами фауну площади разнообразили два других племени – водоносов и сплетников, причем центром притяжения обоих был фонтан. Он назывался Санта-Крус, однако жители Мадрида, упорно награждавшие прозвищами все и вся, пренебрегали официальным названием, предпочитая неофициальное. Фонтан был известен как «Орфейчик», поскольку в центре возвышался мраморный бюст поэта и музыканта, который, как гласил греческий миф, умиротворял демонов игрой на лире. Фонтан построили три года назад, в 1618 году, из великолепного кастильского мрамора, и он был одним из самых красивых в Граде.

Фонтан, окруженный парапетом, располагался посреди вымощенной булыжником площадки. К нему отовсюду стекались водоносы, чтобы наполнить свои кувшины, а сплетники садились на парапет и занимались своим непосредственным делом. Чуть поодаль стояли ослы, тележки и телеги – целая дорожная флотилия, – которые загораживали проезд и вызывали постоянные заторы.

Хуан и Алонсо прибыли на площадь в восемь вечера, под перезвон местных колоколов. Сумерки уже завладели небом, и обычный в этом районе хаос сходил на убыль.

Кабинет Андреса де Баскаля находился напротив церкви Санта-Крус, и мальчики стали ждать его возле храма. Растущее нетерпение мешало Алонсо стоять на месте, и, чтобы убить время, он расхаживал туда-сюда.

– Хватит метаться, приятель, у меня от вас кружится голова, – обратился к нему Хуан. – И успокойтесь уже наконец! Этот писака не представляет для вас никакой опасности. Если он откажется нам помогать, пригрозите ему хорошенько, и его мочевой пузырь лопнет от страха.

– Скажите лучше, что у него отвалится челюсть от хохота. У меня сдают нервы, и он непременно это заметит. Сразу смекнет, что я и муху не способен прихлопнуть.

– Пусть думает что угодно. Стоит ему на вас взглянуть, и он, даю слово, испугается побольше вашего.

Через некоторое время коробейники, художники, цветочницы и продавцы книг удалились. Сплетники разошлись по домам, водоносы завершили рабочий день, а патруль альгвасилов направился к улице Толедо с ее многочисленными тавернами, в которых ежедневно вспыхивали беспорядки, требовавшие вмешательства полиции.

Не успели колокола пробить девять, как дверь, за которой неотрывно следили Хуан и Алонсо, открылась, и на пороге появился Андрес. Он простился до утра с теми немногими горожанами, которые не успели покинуть площадь, и, поскольку уже совсем стемнело, поднял фонарь и затеплил в нем свечу. Оснащенный таким образом, он пошел к своему скакуну. Сознавая, что, несмотря на близость Палаты алькальдов, мадридская ночь, как правило, не сулит прилично одетым прохожим ничего хорошего, он беспрестанно озирался, однако так торопился, что не обратил внимания на две следовавшие за ним тени.

Улицу Лечуга окутывала непроглядная тьма, которую рассеивал только свет его фонаря. Когда до конюшни оставалась всего пара шагов, Андрес заметил у самого входа чей-то силуэт, и у него упало сердце. Руки неизвестного были сложены на груди, одна нога ступила на порог, другая замерла на мостовой. Адвокату показалось, что изо рта человека торчит соломинка. Несмотря на ленивый вид, от него веяло угрозой.

Хуан вышел к конюшне со стороны улицы Империаль, которая находилась в противоположном конце проулка, и поджидал жертву у дверей. Предвидя, что адвокат перепугается, обнаружив позади себя Алонсо, они разработали такой план, чтобы он не ускользнул. И, как выяснилось, рассчитали верно. Когда стоявший у Андреса за спиной Алонсо заговорил, тот подскочил и, если бы Хуан не преградил ему путь, бросился бы вперед, поскольку другой дороги не было.

– Добрый вечер, сеньор де Баскаль, – поздоровался Алонсо глухим и хриплым голосом.

Воспользовавшись замешательством, Алонсо выхватил у адвоката фонарь и посветил ему в лицо. Таким образом, сам он видел Андреса, а ослепленный адвокат не мог его разглядеть.

– О-о-откуда вы знаете мое и-имя? – пробормотал он, заикаясь от испуга.

– Это вы представляете интересы супругов Кастро на суде, касающемся ритуальных убийств? – прямо спросил Алонсо; поскольку этот вопрос был первоочередным, он воздержался от обходных маневров.

– Что, простите? – ошеломленно пробормотал Андрес: в сложившихся обстоятельствах вопрос прозвучал неуместно.

– Отвечайте! – прохрипел Алонсо.

– Это дело касается Священной канцелярии и защищено тайной следствия, – уклончиво ответил Андрес.

Несмотря на драматичность момента, он не осмелился нарушить первостепенное правило этого учреждения, но в панике не сообразил, что такой ответ прозвучит утвердительно.

Алонсо все понял и был потрясен. Почти уверенный, что родителей арестовали по подозрению в убийстве Канделы и Матео, он тем не менее цеплялся за это «почти», за лазейку для сомнений, которую оно оставляло. Увы, слова Андреса и настороженность, которую Алонсо прочел в его лице при свете фонаря, разрушили хрупкую иллюзию, на смену которой пришла леденящая душу уверенность.

– Тайна следствия ничего не гарантирует: как видите, мне известно, что Кастро под подозрением, а ваша милость их защищает, – заявил он, собрав все свои силы, чтобы голос звучал твердо.

– Мне все равно, что вам известно, а что нет. – Андрес тоже взял себя в руки, догадываясь, что ни его деньгам, ни жизни ничего не угрожает. – Если у вас нет ко мне других дел, позвольте мне продолжить свой путь. Меня ждут в…

– У меня есть к вам другие дела, – перебил его Алонсо, не двигаясь с места. – Кастро невиновны.

Изумление сразило Андреса наповал. Он ожидал чего угодно – ограбления, удара ножом, своей гибели, – но никак не вести о невиновности четы еретиков. В столь необычайной ситуации пришлось собраться с мыслями. Адвокат допускал только две возможности: перед ним либо сбежавший сын, жаждущий помочь родителям, либо настоящий убийца, готовый устранить того, кто может избавить невиновных от наказания за совершенные им самим преступления.

Хотя свет фонаря слепил глаза и он не мог разглядеть физиономию зловещего субъекта, разумнее всего было остановиться на втором варианте, поскольку незнакомец никак не походил на подростка. Андреса снова охватила паника. Нападение явно не предусматривало обычного «жизнь или кошелек» – в воздухе пахло кровью и смертью. Он судорожно сжал кулаки. Ему вряд ли удалось бы оттолкнуть злодея и обнажить меч, поэтому он решил воспользоваться кинжалом, спрятанным в рукаве, и обдумывал, как его извлечь, а заодно выиграть время и добиться более благоприятного для себя, пусть и менее вероятного исхода.

– Вы Алонсо Кастро, сбежавший сын?

– Я слышал на ступенях, что мальчишке не исполнилось и четырнадцати, – заметил Алонсо, стараясь не терять самообладания. – Неужто я выгляжу так молодо?

Андрес повернул голову и убедился в том, что Хуан никуда не исчез: тот стоял на прежнем месте, спрятав лицо под полями шляпы и задумчиво посасывая соломинку. Безмолвный и недвижимый, он казался нестрашным и довольно безобидным призраком, но чутье подсказывало адвокату, что в случае необходимости он не замедлит вмешаться и не следует относиться к нему легкомысленно.

Андрес сглотнул слюну, что было вполне объяснимо: от вида этого парня волосы вставали дыбом. Затем перевел взгляд на темный силуэт Алонсо, чей вид также не располагал к спокойствию.

– Пожалуй, что нет, – проговорил он, с ужасом сознавая, что загнан в ловушку. – Куда больше вы похожи на… настоящего убийцу.

– Должен ли я понимать, что вы тоже не убеждены в виновности Кастро?

– Я этого не говорил.

– Вам не обязательно произносить эти слова. Естественно предположить, что вы так считаете, раз назвали «настоящим убийцей» меня.

– Я имел в виду, что для юноши вы слишком… тертый.

– Изысканный способ описать опасного злодея.

– Это не я сказал. Избавь меня Всевышний от предвзятого мнения о ближнем.

– Не взывайте ко Всевышнему ради обмана, дон Андрес. Мы оба знаем, кем вы меня сочли, стоило мне заговорить. Однако я не чувствую себя оскорбленным. Что делать, если вы правы? Действительно, я опасный злодей с обширным… жизненным опытом, но он не таков, каким вы его себе представляете. Мне не нравится убивать детей.

– Что же вам нравится? Резать адвокатов?

– Возможно. Впрочем, правосудие сказало бы мне спасибо, если бы я избавил его от некоторых из них. Но не переживайте. У меня нет намерения отправлять вас на тот свет… пока.

– Так что, черт возьми, вам от меня нужно? – переспросил Андрес, немного успокоившись.

– Чтобы вы сражались за Кастро. Они не совершали ритуальных убийств.

– Отличная новость! Сообщите об этом их адвокату.

– Что я и делаю. Ваша милость и есть их адвокат.

– Я не помню, чтобы я это подтвердил.

– Еще как подтвердили, но, если вам угодно, продолжайте.

– Мне угодно, чтобы вы прекратили меня мучить и дали мне дорогу.

– Не вынуждайте меня нарушать пятую заповедь, лиценциат, – предупредил Алонсо, сделав вид, будто прячет под плащом нож, и одновременно светя лампой, чтобы Андрес уловил это движение. – Повторяю, у меня хватит духу освободить правосудие от одного из его служителей.

– Хорошо, хорошо, – уступил тот, вновь испугавшись. – Подтверждаю все, что вы сказали. Я адвокат Кастро, а их обвиняют в ритуальных убийствах. Вы удовлетворены?

– Ваша милость знает о беззаконии, жертвой которого стали двое ни в чем не повинных людей?

– Я не намерен это обсуждать, – возразил Андрес с облегчением, потому что ему наконец удалось нащупать рукоять кинжала. – Речь идет о судебном процессе, тайном, поскольку его ведет инквизиция, так что мне не разрешается ничего разглашать.

– Вы обсудите это со мной, хочется вам или нет, – распорядился Алонсо, растягивая каждый слог. – Настоятельно советую оставить в покое нож, который вы прячете в рукаве. Стоит вам его извлечь, и мой кинжал вонзится в ваши кишки.

Видя, что злоумышленники обо всем догадались, Андрес вздрогнул, да так, что кинжал выскользнул у него из руки и упал на мостовую. Несмотря на тревогу, вызванную безнадежным положением родителей, Алонсо, чье лицо скрывала не только шляпа, но и зажатый в руке фонарь, невольно улыбнулся. Бедняга-адвокат не догадывался, что с его аккуратно причесанной головы не упадет ни один волос, а зловещий тип дрожит не меньше его самого! Меж тем Андрес заметил, что Хуан приблизился к ним ленивым шагом, держа наготове кинжал и якобы собираясь пустить его в дело, и чуть было не потерял сознание от ужаса.

– Не беспокойтесь о тайне следствия, я не намерен ее разглашать, – продолжал Алонсо. – Я не посещаю ни игорных домов, ни говорилен. Я всего лишь хочу, чтобы вы поверили в правдивость моих слов и доказали невиновность четы Кастро.

Затем он извлек из-под плаща Суму Надежды, встряхнул так, что монеты звякнули, и поднес к фонарю, чтобы Андрес разглядел содержимое.

– Пообещайте обеспечить им достойную защиту, и эти деньги достанутся вам, – добавил он.

Если бы у Андреса от страха не перехватывало дыхание, он бы охотно посмеялся над эдакой нелепостью. На него напали в темном переулке, но вместо того, чтобы отобрать деньги, палач намеревался вручить ему кругленькую сумму!

– Почему вы считаете, что я не готов их защищать? – растерянно спросил он: любопытство на мгновение пересилило страх.

– Священная канцелярия оплачивает ваш труд, – вслух задумался Алонсо. – Вряд ли вы станете оспаривать версию хозяина.

– Я действительно не собираюсь этого делать, и знаете почему? – оживился Андрес, чья бледность сменилась румянцем стыда. – Потому что мой хозяин – обвиняемый, и меня больше всего занимает его версия. К тому же мои услуги оплачивает он, а не инквизиторы. Именно для этого у него конфискуют имущество.

– Вы шутите! – фыркнул Алонсо, который об этом не знал. – Что же получается, обвиняемый сам оплачивает вынесение себе смертного приговора?

– Адвокату платят за то, чтобы он смягчил приговор.

– Не рассказывайте сказки, лиценциат. Ни для кого не секрет, что прелаты направляют вашу лодку, и в ваших интересах им угождать, поддерживая, а не оспаривая их версию.

Смущенный, неспособный оправдаться, Андрес промолчал. Злодей вслух произнес постыдную правду, и это беззастенчивое разоблачение ранило адвокатскую гордость.

– Однако фортуна улыбается вам, потому что вы получите возможность делать свое дело на совесть, – продолжил Алонсо. – С сегодняшнего дня вы будете отчитываться передо мной. Вы ляжете костьми, защищая Кастро, а взамен получите жалованье, намного превышающее ту смехотворную сумму, которую, полагаю, обычно платят монахи.

– Вы требуете невозможного. Я адвокат заключенных Священной канцелярии и нахожусь в долгу перед ней.

– Это утверждение выдает вас с головой, адвокат. Вы в долгу перед заключенными Священной канцелярии, а не перед Священной канцелярией.

– Защита заключенных Священной канцелярии доверена особому учреждению, к которому я и отношусь. Пусть вам с трудом верится, но я готов биться за Кастро, однако адвокатский долг не позволяет мне получать гонорары от третьих лиц.

– Никто об этом не узнает, а я предлагаю немалые деньги. Добейтесь для них свободы, и я добавлю к этой сумме столько, сколько вы потребуете.

– Вы спятили? – вскричал Андрес. – Вы хотите, чтобы я нарушил устав инквизиции?

– Я требую, чтобы вы сделали все возможное ради спасения безвинных людей.

– Я буду работать в интересах дела, которое мне поручено, не нарушая правил и не принимая подачек.

– Если защита Кастро для вас – всего лишь «дело, которое вам поручено», их неминуемо приговорят к смерти.

– Бог все устроит.

– А если все устрою я, перерезав вам глотку? – нетерпеливо спросил Алонсо.

– Если вам угодно, расчлените меня и бросьте в реку, – перебил его Андрес. – Предав Священную канцелярию, я сгорю на костре, а это куда страшнее.

– Значит, вы боитесь огня? – прошипел Алонсо таким жутким голосом, что у Андреса душа ушла в пятки. – Тогда я привяжу вас к столбу и сожгу. Либо вы будете сотрудничать со мной, либо умрете.

– Признаться, ваши угрозы пугают меня, но возмездие доминиканцев пугает еще больше, – пробормотал адвокат, чуть не плача. – Отправьте меня в ад, но я не нарушу распоряжений инквизиции.

Услышав столь категоричное заявление, Алонсо на миг задумался. Он преследовал три цели: купить соучастие Андреса, узнать, какие обвинения выдвинуты против Кастро, и выяснить их местонахождение. С первой он потерпел неудачу, зато достиг второй и теперь решил сосредоточиться на третьей.

– Я предлагаю вам другую сделку. Скажите, где находятся обвиняемые, и ваше сердце будет в целости и сохранности.

– Мне это неизвестно, – отозвался Андрес, решивший отныне не нарушать тайну следствия.

– Ложь. Вы их адвокат, а значит, виделись с ними.

– Повторяю, мне это неизвестно.

– Они в Коронной тюрьме, верно? – уточнил Алонсо, глядя на Хуана, который стоял за спиной адвоката, прислонившись к дверям конюшни. Приятель молча кивнул, словно подтверждая его догадку.

– Я не… не… не знаю, – промямлил Андрес так убедительно, что места для сомнений не осталось.

– Понимаю, – кивнул Алонсо. – Благодарю вас за бесценные сведения.

– Прекратите! – не выдержал Андрес, устав от этой немыслимой беседы, и решительно выпрямился. – Я не разглашал никаких бесценных сведений. Все, хватит! Забирайте своего мрачного приспешника и убирайтесь, а если вас угораздит нацелить на меня копья и мечи, я буду кричать, пока не сбегутся альгвасилы.

– Вы не станете защищать их честь по чести, верно? – Вопрос павшего духом Алонсо прозвучал скорее как утверждение. – Будете и дальше ломать комедию, которая узаконивает беззаконие, и получать свое жалованье. Вы соглашаетесь на эту позорную поденщину, рассчитывая, что вас осыплют благами. Высокая должность, привилегии, исключительное положение… Я прав?

Заметив алчность, невольно мелькнувшую в глазах Андреса, он на мгновение представил своих родителей на костре. Готовый сдаться, он уцепился за глубокое презрение, которое внушал ему этот тип, чтобы отравить его ядом раскаяния.

– Какие сокровища вам посулили в обмен на поругание справедливости? – продолжил он. – Догадываюсь, что это жирный кусок, раз он стоит голов двух невинных людей. Или не двух? Скольких, лиценциат? Сколько невинных людей окончили свои дни на костре из-за того, что вы не потрудились оказать им должной помощи? Сколько слез пролито по вашей вине? Сколько загубленных жизней на вашей совести?

Под градом этих обвинений Андрес смутился. Он ни разу не задумывался о том, что большинство его клиентов действительно оказались на костре, и сейчас, вспомнив их лица в этом мрачном проулке, ощутил такой сильный прилив раскаяния, что его напора не выдержал даже страх. Он постарался не поддаться и на несколько секунд умолк, чтобы придумать достойное оправдание.

Никто не мог обвинить его в недостаточном усердии, не он один приложил руку к гибели этих людей. Мало того, он всегда искренне полагал, что заслуживает не упреков, но похвалы. Преступления против Бога наказывались по заслугам, и тем не менее он исправно выполнял свой долг перед теми, кто их совершал. Когда наступал черед искупления, он силился оказывать им всяческую поддержку.

Не обращая внимания на осуждение и порицание, он защищал и выслушивал их, предлагал утешение, находил объяснения, предлоги, уловки и ухищрения, готовил претензии и встречные иски… Он делал все от него зависящее и, несмотря на косые взгляды инквизиторов, старался как мог. Даже сталкиваясь с подозрениями, несогласием или запугиванием, он гнул свое и ночи напролет сочинял сложнейшую аргументацию, оправдывая то, что не подлежало оправданию. И если, несмотря на его усилия, все заканчивалось обвинительным приговором, он до изнеможения убеждал осужденных признаться, указывая, какую пользу им это принесет. Он избавил многих от сжигания живьем, добившись для них предварительного удушения гарротой. Важно было не то, сколько человек погибло из-за его недостаточно рьяной защиты, а то, скольким удалось избежать предсмертных мук благодаря признанию, которое он помогал исторгнуть.

Перебрав в уме все эти самооправдания, Андрес горделиво выпрямился. Он больше не выглядел подавленным. Теперь он излучал надменность, но не ту, что подобает самоотверженному профессионалу: он походил на бурдюк, якобы полный вина, а на деле содержащий лишь воздух.

– Ни одна загубленная жизнь не терзает мою совесть, – заявил он, стараясь не выдать своих истинных чувств. – Может ли ваша милость утверждать подобное?

– Я могу поклясться, что мою совесть не отягощают жизни, за которые я должен был бороться, но не боролся.

– Я борюсь за жизни еретиков, которые, возможно, не заслуживают оставаться в живых.

– Они не заслуживают оставаться в живых, по мнению банды левиафанов, переодетых священнослужителями, – заметил Алонсо, пряча Суму Надежды, поскольку было очевидно, что адвокат ее не возьмет. – Вашей милости надлежит пресекать их бесчинства, а что делаете вы? Вы метете им дорожку, а затем сидите и ждете, когда бесчестные руки покроют вас позорными лаврами.

– Нет ничего постыдного в том, чтобы пожинать плоды законных трудов, – выпалил Андрес. – Постыдно склонять к свидетельствам против истины, а затем пытаться вознаградить за бесчестие, навязывая грязные, запачканные пороком деньги.

Обезумев от гнева и бессилия, Алонсо уронил фонарь и, не в силах сдержаться, ударил адвоката, да так сильно, что тот повалился на землю.

– Что там происходит? – крикнул альгвасил с улицы Толедо. – Стойте и повинуйтесь властям!

Алонсо рефлекторно наступил на фонарь, чтобы погасить свечу. В полной темноте он присел на корточки рядом с Андресом и на ощупь закрыл ему ладонью рот, когда тот собирался позвать на помощь.

Хуан тоже отреагировал молниеносно. Как только двое стражей порядка свернули в проулок, Хуан бросился им наперерез. Он знал, что его примут за сбежавшего вора и, скорее всего, бросятся за ним. Хуан намеревался увести их от Алонсо и избавить друга от весьма вероятного ареста, который повлекла бы за собой жалоба Андреса.

Разогнавшись до немыслимой скорости, он кинулся им под ноги. В проулке было так темно, что альгвасилы увидели его лишь в последний миг. От сильнейшего столкновения все трое повалились на мостовую, но одному стражу порядка удалось схватить Хуана за плечо. Тот вырвался, укусив державшую его руку, и, вскочив на ноги, на мгновение замер в издевательской позе, дабы разъярить полицейских и побудить их незамедлительно продолжить погоню и поквитаться с ним.

Убедившись, что уловка сработала, он понесся со всех ног, выскочил на улицу Толедо и полетел в сторону бойни. К первым двум альгвасилам примкнули еще четверо, но Хуан, отлично знавший свое ремесло, свернул за угол и исчез.

Оказавшись в безопасности, он прислонился к стене какой-то хижины, стараясь отдышаться, хватая воздух открытым ртом и утирая пот со лба. Потом не выдержал и усмехнулся: появление Алонсо в его жизни превратило ее в череду захватывающих приключений, конца которым не предвиделось.

В это время на улице Лечуга, куда благодаря его вмешательству вернулось спокойствие, повисла плотная густая тьма, которую больше не рассеивал разбитый адвокатский фонарь.

Алонсо заметил, что Хуан достиг улицы Толедо, и облегченно вздохнул. Напарник бегал быстрее молнии; на широком проспекте он без труда запутает следы, и альгвасилы его не догонят.

Готовый отправиться вслед за другом, он хотел сказать на прощание Андресу что-нибудь резкое, в полной мере выражающее презрение, которое вызывала в нем эта алчная тварь. Окутанный тьмой, такой же черной, как и предчувствия, овладевшие им, едва подтвердились его худшие предположения, он схватил адвоката за грудки и прильнул губами к его уху:

– Надеюсь, каждое лестное слово, каждая подачка, каждая привилегия, которые доставит вам ваше занятие, принесут вам несчастья, лиценциат. Никто не застрахован от превратностей судьбы, даже юрист, согласившийся лгать вместе с другими. Возможно, те, кому вы сегодня потакаете, завтра сплетут для вас сеть, в какой ныне увязли Кастро, а когда вы потребуете справедливости, над которой сейчас насмехаетесь из-за своего жалкого честолюбия, ваш адвокат пожмет плечами и заявит, что борется за еретиков, не заслуживающих оставаться в живых. С Богом! Пусть он защитит вас от вас самих.

Проклятие Алонсо упало на благодатную почву, пробудив в Андресе желание как следует поусердствовать в деле Кастро; однако слишком активно вести себя не следовало – нельзя же одним махом превратить черное в белое. Придерживаясь середины, то есть не выходя за пределы серого, он составил речь, воплотившую в себе черты муравья и стрекозы: бойкую, но поверхностную. Такой подход не слишком его компрометировал, позволяя суду продолжить разбирательство с целью вынесения приговора, и в то же время успокаивал его совесть, потрепанную после странной засады на улице Лечуга.

Выступление защитника состоялось в том же зале Аточского монастыря, где проходили увещевания и предъявление обвинений.

Как всегда, Себастьян вошел первым. Дон Гаспар, комиссар и тайный писец ждали за столом у подножия распятия, нависавшего над залом. Справа сидел прокурор дон Педро де Сифуэнтес, слева Андрес де Баскаль, а напротив них, замыкая зловещий квадрат, усадили Себастьяна, изможденного, отощавшего и почти утратившего надежду.

– Для ответа на обвинение, выдвинутое прокурором, слово предоставляется защитнику обвиняемого, – объявил дон Гаспар.

Андрес встал, привел в порядок свои бумаги, прочистил горло и заговорил. В первую очередь он выполнил обычные протокольные формальности – перечислил имена и звания членов трибунала, вежливо упомянул прокурора и, наконец, попросил о разрешении начать. Затем принялся зачитывать свое возражение, которое подготовил со всем тщанием.

– Я, лиценциат Андрес де Баскаль, представший перед вашими светлостями в качестве защитника по делу о вере, заведенном на бакалавра Себастьяна Кастро, присяжного нотариуса города Мадрида, заключенного в инквизиционную тюрьму и присутствующего в этом зале, зачитываю ответ на обвинительный акт и наилучшим образом, в надлежащей форме и по праву, которым я обладаю и обязан пользоваться, излагаю три составляющие его статьи.

Действующие лица в этой сцене выглядели очень по-разному. Дон Гаспар и комиссар сидели с безразличным видом людей, которым известен конец истории, потому что несколько дней назад, в соответствии с процессуальными нормами, они получили текст защитной речи и уже вынесли приговор, который собирались зачитать после выступления Андреса; тайный писарь ограничивался записью речи; прокурор всем своим видом демонстрировал высокомерие победителя, а Себастьян трепетал, как побежденный, знающий, что его дело проиграно.

– Статья первая первого раздела, – продолжал Андрес. – Преступление, связанное с ересью и иудейством. Мой клиент отказался от этого обвинения под присягой на Библии: в глазах Святой Матери-Церкви это достаточно веская клятва, которая, несомненно, заслуживает высшего доверия. Что касается свидетельских показаний, представленных прокуратурой, то, прежде чем делать дальнейшие утверждения, отмечу, что трибунал, со всей очевидностью, рассматривал их пристрастно и пренебрег многими важными сведениями. А посему прошу вас учитывать сложность опровержения доказательств, содержание которых известно лишь наполовину. Тем не менее в этой части приводятся основания для отвода свидетелей обвинения: некоторые из них проявляют враждебность по отношению к Себастьяну Кастро и могут выступать против него, прикрываясь желанием защитить католическую веру, тогда как на самом деле намерены очернить моего клиента и причинить ему вред. Я прошу и молю, чтобы после рассмотрения заявления об отводе эти свидетельства, на которые так или иначе опирается обвинение, были отклонены.

Заявленный Андресом отвод изумил Себастьяна. На их единственной встрече он ходатайствовал об отводе всего одного свидетеля, однако адвокат не имел возможности изучить все его доводы, ибо, стоило Себастьяну заикнуться об Энрике, как комиссар пришел в ярость и разорвал его письмо вместе с остальными показаниями. С какой же стати адвокат подверг эти свидетельства сомнению? Неужели он потрудился провести расследование?

– Статья первая, раздел второй. Преступление, заключающееся в притворной любви к Богу и неправомерном принятии священных таинств. Мой клиент признает себя невиновным, заявляя о своей твердости в вере и глубокой преданности Святой Матери-Церкви. Исходя из этого, мы оспариваем показания, представленные прокурором, которые противоречат этому утверждению. В этой связи суду были переданы показания соседей, описывающих Себастьяна Кастро как примерного христианина, ежедневно посещающего мессу, не отклоняющегося от католического вероучения, известного своей порядочностью и дающего щедрые пожертвования церкви Сантьяго, соседней церкви Сан-Хуан, Инклусе, монастырям Санта-Клара и Санто-Томас – последний, следует заметить, тесно связан со святой инквизицией. Трибуналу также предоставлена справка о чистоте крови моего клиента, подтверждающая христианское происхождение рода Кастро.

Себастьян был глубоко тронут упоминанием о своих заслугах, порадовался тому, что некоторые соседи считают его порядочным человеком, растрогался, узнав, что они без колебаний помогли ему, помянув его добром перед судьями, которым требовались не похвалы, а нападки, и, наконец, был потрясен тем, что Андрес со всей душой ринулся на его защиту, хотя от адвоката ожидали небрежения и даже халатности.

– Статья вторая. Оскорбление святого креста. Учитывая, что мой клиент отсутствовал на месте происшествия во время оного и это доказано, прошу и молю снять с него это обвинение.

На мгновение Андрес остановился, чтобы писарь занес его слова на бумагу, и, когда тот кивнул, возобновил свою речь.

– Статья третья. Предводительство еретической сектой, совершающей человеческие жертвоприношения, которая после похищения, пыток и казни мальчика-бродяги вырезала его сердце. Мой клиент не признает себя виновным. Не касаясь обнаружения сердца в его нотариальной конторе, мы отвергаем выводы, сделанные в этой связи, ибо прокурор подтвердил, что указанная контора находилась в собственности Себастьяна Кастро, но не привел доказательств того, что именно Себастьян Кастро вырвал сердце у мальчика после его убийства.

Себастьян озадаченно смотрел на Андреса. Что происходит с адвокатом: он сошел с ума или увидел происходящее в новом свете? В нем больше не чувствовалось равнодушия, как во время их встречи в тюрьме. Теперь в нем было больше блеска, больше напора, больше задора. Быть может, он примет во внимание факты, указывающие на Энрике? И даже сообщит об этом суду? Похоже, адвокат все знал о репутации Себастьяна, его карьере, религиозных практиках, благотворительных деяниях, о степени чистоты его крови: решится ли он продолжить расследование и заняться семейными делами дона Пелайо?

К сожалению, рвения Андреса не хватило для того, чтобы изучить столь щекотливые вопросы, особенно после случившегося в конце их первой и единственной встречи, когда Себастьян обвинил Энрике. По завершении той памятной беседы комиссар изложил ее суть дону Гаспару, и оба согласились, что перечисленные доводы несостоятельны. Кроме того, инквизиция высоко ценила Валькарселей с их щедрыми дарами и не собиралась отказываться от последних, прислушиваясь к бредням одержимого демоном безумца. Преисполненные решимости не дать хода опасным домыслам Себастьяна, они заранее вызвали Андреса и тайного писаря, предупредив обоих, что малейший намек на виновность Валькарселей, сделанный во время заседания трибунала или где угодно еще, приведет к длительному тюремному заключению.

Не имея ни малейшего желания распрощаться с солнечным светом, Андрес решил подчиниться. Проклятие Алонсо камнем лежало на его совести, но ему по-прежнему недоставало мужества, которое затаилось где-то в глубине его существа, и Андрес следовал девизу трусов: героизм для героев. Да, он был готов сражаться, но поближе к окопам, дабы ни одна стрела, пущенная неприятелем, не ранила его самого.

Руководствуясь этими соображениями, отличными от тех, которые ненадолго воскресили оптимизм Себастьяна, адвокат продолжил свое выступление, срывая с грозди оправданий здоровые виноградины и стараясь не задевать гнилые.

– Во-первых, мой подзащитный вел свои дела в конторе, открытой для публики. Его честность, подчеркнутая многочисленными свидетелями, привлекала к нему множество клиентов, что требовало множества припасов: посуды, напитков, воска, угля, масла, бумаги, перьев, чернил… Итак, через его контору проходил целый поток клиентов и поставщиков, и спрятать там сердце мог кто угодно. Во-вторых, прокурор не доказал, что Себастьян Кастро имел отношение к упомянутому сердцу в промежутке между изъятием оного из груди жертвы и его появлением в принадлежавшей ему конторе. В-третьих и в-последних, мой подзащитный не признался в совершенном деянии. Мало того, он поклялся в своей невиновности на Священном Евангелии. В отсутствие неопровержимых улик и признания обвиняемого доказательства не могут считаться полными. Следовательно, обнаружение сердца в конторе моего клиента следует рассматривать как косвенное доказательство, чреватое обоснованными сомнениями и серьезной опасностью несправедливого осуждения.

Было очевидно, что Андрес не имел намерения упоминать Валькарселей; смесь бессилия и разочарования погасила в Себастьяне последнюю надежду. Две крупные слезы скатились по его щекам, он обреченно уронил голову, и последние слова Андреса донеслись до его ушей будто издалека – прощальное эхо утраченных иллюзий:

– В свете вышесказанного прошу и молю учесть протест защиты и пересмотреть обвинение, исключив из него пункты, изложенные в представленных документах, а по завершении соответствующих формальностей вынести оправдательный приговор.

Следующим слово взял дон Гаспар. Сначала он пояснил, что заявление защиты совпадает с устным заявлением Андреса, что приложенные отчеты были тщательно исследованы, а свидетели со стороны защиты опрошены. Что касается свидетелей обвинения, подчеркнул он, происхождение их разногласий установлено, и любые свидетельства, основанные на личной неприязни, соперничестве или каком-либо ином нерасположении, отвергнуты. Коснувшись всего этого, он объявил следственные действия завершенными и, сообщив, что приговор уже вынесен, попросил комиссара зачитать его обвиняемому.

Тот встал, развернул свиток и торжественно начал:

– Изучив иск, который рассматривался и рассматривается в нашем присутствии, и принимая во внимание преступное и подлежащее наказанию поведение бакалавра Себастьяна Кастро, установленное обвинителем и представленное на суд его высокопреосвященства епископа города Мадрида и квалификаторов Священной канцелярии, людей безукоризненной репутации, большой учености и чистой совести, Christi nomine invocato[53], трибунал выносит следующее решение.

Боровшийся с отчаянием Себастьян едва дышал. Хотя адвокат избегал произносить имя Валькарселей, он организовал защиту правильно. Упоминание косвенных улик выглядело очень разумным ходом, во многих судебных процессах подобного рода они сыграли решающую роль. Инквизиция очень заботилась о законности своих действий и предпочитала сожжению невиновного оправдание виновного, потому что первое действие, в отличие от второго, было необратимым, и эта возможность дала немало оправдательных приговоров.

Острое предчувствие подсказывало Себастьяну, что косвенные улики могли бы решить проблему. Такая стратегия спасла бы их с Маргаритой, и они избежали бы костра. Иного сценария он не рассматривал. Не желал рассматривать. Они не нарушили закон, и Бог не обрушит столь тяжкие беды на самых стойких верующих. Правда опутана паутиной лжи и позора, но в конце концов пробьется к свету. Это вот-вот произойдет. Андрес нашел замечательную лазейку: обоснованное сомнение. Пусть она крохотная, но ее можно расширить, превратить в окно, ведущее к свободе.

Когда в душе воцарилась уверенность, на Себастьяна накатила волна спокойствия. Его опыт законника подсказывал, что все будет хорошо, и сердце откликнулось на доброе предзнаменование. Решение будет благоприятным. Теперь он был в этом убежден. Скоро они перестанут дрожать от страха, и вернутся счастливые времена.

Пока Себастьян взбирался по тропе надежды, обходя множество темных ям, комиссар принялся зачитывать приговор:

– С одной стороны, доводы обвинителя доказывают несомненное присутствие ереси в повседневном поведении обвиняемого, которые невозможно обойти молчанием: по этой причине мы должны отвергнуть и отвергаем оправдательный приговор. С другой стороны, применительно к основному обвинению защита ссылается на отсутствие веских доказательств и возможное наличие разумных сомнений, которые могли бы повлиять на беспристрастность обвинительного вердикта, – обстоятельства, с которыми мы должны считаться и с которыми мы считаемся.

Тело Себастьяна сотряслось от выплеска адреналина. Они приняли во внимание сказанное Андресом и не осуждают его, Себастьяна! Так он и думал! Он знал, что Бог не бросит их на произвол судьбы, что в конечном итоге справедливость восторжествует.

В воздухе поплыл восхитительный аромат свободы. Сладкое чувство пробуждения после ужасного кошмара и сознание того, что опасность миновала, а значит, скоро он окажется в своей постели, в тепле и безопасности, охватили его так нежно и властно, что он готов был встать со скамьи и уйти прочь – а то вдруг он закроет глаза или просто моргнет, и дурной сон вернется? Однако он все еще не мог пошевелиться. Он все еще был в кандалах. Конечно, скоро их снимут, но нужно дождаться конца заседания.

Он выпрямился и спокойно воззрился на комиссара.

– Поскольку обвинитель включил ходатайство в исковое заявление, – продолжал тот, – трибунал выносит промежуточное решение, основанное на практике получения дополнительных доказательств, иначе говоря, постановляет подвергнуть обвиняемого пыткам с целью либо добиться от него признания и тем самым получить полное доказательство, необходимое для вынесения любого приговора, либо засвидетельствовать его нечувствительность к боли, доказывающую невиновность и, следовательно, подразумевающую оправдание. В соответствии с процессуальными нормами, а также с учетом того, что отмена наказания за рассматриваемое нами преступление повлечет за собой более тяжкие последствия, нежели страдания, сопутствующие пыткам, нет причин избавлять подсудимого от этого исключительного испытания.

Благодатное спокойствие, которое Себастьян ощущал всего секунду назад, мгновенно улетучилось. Так, значит, пытки? Они хотят, чтобы он под пытками признался в убийстве ребенка? А Маргарита? Ее они тоже собираются мучить?

– В соответствии с вышеизложенным мы приказываем подвергнуть бакалавра Себастьяна Кастро пыткам и делать это до тех пор, пока он не скажет правду о том, что засвидетельствовано и оспаривается, а также публично заявляем, что, если в ходе испытаний он умрет, станет калекой, истечет кровью или же лишится конечности, это произойдет по его вине, а не по нашей, поскольку он упорствует в своем злонамеренном молчании. Следует также отметить, что назначенное ему чрезвычайное испытание будет проведено незамедлительно, без каких-либо возражений и постороннего вмешательства. В соответствии с апостольской властью, которой мы наделены и пользуемся, мы выносим наш приговор. Да будет так.

Сильнейшая дрожь не позволяла Себастьяну сосредоточить взгляд на человеке, который только что произнес эти ужасные слова. Пытки он не боялся. Он был убежден, что выдержит ее, не признавая своей виновности и не колеблясь в своей вере. А Маргарита? Выстоит ли она? Одна лишь мысль о том, что ее могут подвергнуть пытке, ужасала до глубины души, уверенность же в худшем исходе привела его в величайшее смятение. Он представил ее изувеченной. Услышал ее крики. Вид ее истерзанного тела заставил его содрогнуться. Он почувствовал запах ее смерти. Заглянул в ее могилу.

Он затряс головой в тщетном стремлении остановить головокружительную череду ужасных видений. Этого не может быть. Еще один кошмарный сон. Нежная Маргарита не вынесет испытания и, конечно же, погибнет. Она заслуживает того, чтобы петь безмятежные песни, а не выть от боли. Ее душа переполнена добротой и нежностью. Она украшает мир, который неизменно воздает ей по заслугам. Так было всегда. Таковы законы вселенной. Маргарита изливает нежность в чашу этого мира. Ее жизнь должна быть наполнена улыбками и радостью, а не горечью и страданиями.

Удушье сдавило ему грудь. Перспектива утраты любимой жены привела его в полнейшее смятение. Сердце будто остановилось. Многие годы оно билось только для Маргариты. Каждая систола совершалась в честь нее, каждая диастола восхваляла ее. Маргарита была механизмом, который поддерживал в нем жизнь, и, если она исчезнет с лица земли, сердце перестанет качать кровь и начнет сочиться слезами. Днем и ночью. Во время сна и бодрствования. По венам заструятся рыдания. Этот внутренний источник будет источать скорбь, капля за каплей, пока не растворит его и не превратит в жалкую лужу. Зачем же сопротивляться? Зачем продлевать биение сердца, которому суждено истаять в озере печали? Он не станет продолжать это странствие, которое без нее не имеет смысла. Если Маргарита не выдержит муки, лучше смириться и тоже умереть.

Голос дона Гаспара вывел его из оцепенения:

– Себастьян Кастро, решено подвергнуть вас пыткам, чтобы вы сказали правду. В соответствии с главными правилами инквизиционной процедуры и в стремлении избавить вас от лишних страданий трибунал предоставляет вам еще одну возможность признаться. Ответьте, ради любви к Богу: вы ли похитили, убили и вырезали сердце ребенку-христианину?

– Нет, ваша честь. Мы с женой невиновны.

– Глумились ли вы над святым образом вместе с Маргаритой Карвахаль? – невозмутимо продолжал дон Гаспар.

– Вы что, не слышите меня? – не сдержался Себастьян. – Мы невиновны! Мы не оскорбляем католические символы и уж тем более не убиваем детей.

– Я объясню вам положение дел, – вмешался комиссар примирительным тоном. – На этом этапе регламент требует, чтобы мы допросили вас в связи с преступлениями, которые обвинитель вам приписывает, потому что во время пыток мы не имеем права задавать наводящие вопросы и можем только требовать от вас признания. Проявите здравомыслие, Себастьян. Говорите сейчас, дабы избежать ненужных невзгод.

– Я же все вам сказал, прах меня возьми! Я раскрыл имя настоящего виновника. Неужели вы даже не задумались о правдоподобии моих догадок?

– Мы всё взвесили и признали, что они бездоказательны и оскорбительны, а потому отклонили их.

– Я вам не верю! – воскликнул Себастьян. – Вы не обратили на них ни малейшего внимания. В противном случае вы бы узнали, что произошло на самом деле, и оправдали бы нас. Как вы смеете называть правду оскорбительной и губить невинные жизни, основываясь на лжи? Как у вас хватает совести называть мои доводы бездоказательными, предварительно велев подвергнуть меня пыткам, потому что вам не удалось подтвердить собственные заявления? По какому праву вы обвиняете нас в одном убийстве, собираясь совершить два других?

– Хватит! – отрезал комиссар. – Я не позволю вам обращаться к трибуналу в столь развязной манере и намекать на халатность в выполнении нашей священной работы. Вы рассказали бредовую историю, порочащую знаменитую семью, и вместо того, чтобы подкрепить ее убедительными доказательствами, выдали надуманные и бессвязные измышления. Вот почему мы сочли ее бездоказательной и оскорбительной, после чего отвергли. При этом в вашей конторе обнаружили сердце ребенка, а значит, мы были обязаны привлечь вас к ответственности, что мы и сделали, в строгом соответствии с правилами. Таким образом, вы не можете обвинять нас в произволе или незаконном использовании таких вполне законных средств, как пытки, чтобы докопаться до истины.

– Если бы вы прибегли к другим средствам, менее жестоким и столь же законным, пытки бы не понадобились, – выпалил Себастьян.

– Просветите нас, прошу: к каким средствам мы не прибегли?

– Вы не учли показания Лоренсо Сантъестебана, моего помощника. Я заверил вас, что он подтвердит мою версию, однако все указывает на то, что вы обошлись без формальностей.

– Непредвиденные обстоятельства лишили нас этой возможности.

– Какие обстоятельства вы имеете в виду?

– Его кончину, – ответил комиссар.

– Кончину? – пробормотал Себастьян. – Лоренсо умер?

– Его обнаружили мертвым вскоре после ареста. Лекарь выявил у него томление легких, несовместимое с суровыми тюремными условиями.

Новость ошарашила Себастьяна, лишив его остатков мужества, дававших силы сражаться. Его верный сотрудник. Самый преданный друг. Сколько десятков раз Лоренсо советовал ему быть осторожным? Сколько раз предупреждал, что инквизиция может нагрянуть в любую минуту? А он пренебрег разумными предостережениями, даже не задумавшись над ними, не посвятив им ни минуты. И теперь Лоренсо пал жертвой катастрофы, которую предвидел заранее, так и не добившись ответа от хозяина, поведшего себя, как самый настоящий страус. Неизменно благоразумный и осторожный, Себастьян Кастро прятал голову в песок, не замечая туч, нависших над ним, его семьей и близкими. Это было не чем иным, как проявлением гордыни и эгоизма. Он один несет ответственность за эту смерть. Его высокомерное небрежение сгубило благородного человека, который всего лишь выполнял свои обязанности и создавал ему условия для работы. Лоренсо подарил ему столько незабываемых часов. Оживленные беседы, смех, объятия… Самопожертвование. Дружба. Себастьян обязан был ответить ему верностью. Беречь этого человека было его нравственным долгом. А он обрек его на смерть в одиночной камере, холодной и зловонной.

Терзаясь угрызениями совести, проклиная себя на чем свет стоит, раскаиваясь, страдая из-за невозможности исправить огромную ошибку, Себастьян, не в силах сдерживаться, уперся локтями в колени, а лбом в скованные кисти и разрыдался.

Но слезы не принесли утешения. Дон Гаспар, оскорбленный тем, что подсудимый порочит работу Священной канцелярии, не удостоил вниманием его душевный порыв и, повысив голос, чтобы заглушить скорбный реквием по другу, возобновил свою речь:

– Назначенное внеочередное испытание состоится завтра в Дворцовой тюрьме по окончании мессы, то есть в девять утра. В соответствии с законом, запрещающим подвергать кого-либо пыткам до истечения десяти часов со времени последнего приема пищи или питья, обвиняемый не должен принимать их до окончания этого срока. По завершении процедуры его надлежит кормить и поить по уставу. Сеньор комиссар, предупредите палача, тюремного лекаря и других служителей, чья помощь вам потребуется. Запаситесь также всеми необходимыми материалами и позаботьтесь о том, чтобы все присутствующие поклялись хранить тайну. Заседание окончено. Альгвасил! Уведите его и приведите женщину.

Защита Маргариты проходила аналогичным образом.

Андрес оспорил обвинение в иудействе, представив такие же письменные показания свидетелей со стороны защиты и обвинения, объяснил надругательство над святым крестом досадной оплошностью, вызвавшей сплетни и пересуды, и заявил, что появление сердца в конторе не доказывает ее вину, поскольку она там почти не бывала.

Суд вынес тот же приговор и назначил пытки.

Хотя события навалились на Маргариту всей своей тяжестью, смятение мешало осознать происходящее, и она оставалась безучастной: ни речь Андреса, ни чтение приговора не смогли ее расшевелить. Она чувствовала, что только так ей удастся сохранить стойкость. В противном случае ею овладел бы ужас, и она бы не выдержала.

– Не заставляйте нас причинять вам страдания, – ласково обратился к ней дон Гаспар. – Признайтесь во всем, и давайте покончим с этим.

– С чем мы покончим?! – воскликнула Маргарита ледяным голосом. – С беззаконием, несущим на себе печать зла? Неужели вам так стыдно вершить его, что вы надеетесь на мое соучастие? Не надо на меня рассчитывать. Если вам не угодно выполнять приказы дьявола, прокляните его и откажитесь подчиняться.

– У вас есть досадная привычка порочить честь этого трибунала, и я начинаю уставать, – пригрозил раздраженный дон Гаспар.

– Значит, нас уже двое, потому что мне тоже надоело снова и снова выслушивать ложь, взывая к правде. Мы не преступали закона и не совершали никаких правонарушений, сеньор. Пытайте меня, оторвите мне руки, ноги… четвертуйте меня, если это доставит удовольствие Люциферу, которому вы служите, но никогда, знайте, никогда из моих уст не вылетит признание в том, что мы убили ребенка.

– Хотя, по моему скромному мнению, вы виновны и палач позаботится о доказательствах, от всего сердца желаю вам выдержать испытание. Если вам это удастся, Священная канцелярия придет к выводу, что Всевышний на вашей стороне, и снимет все обвинения. Такие божественные откровения случаются очень редко, но когда я присутствовал при них, то испытывал такой прилив духовности, такой мистический подъем, что готов молить небеса о чуде и заступничестве за вас.

– Сколько продлится пытка? – спросила Маргарита; при одной мысли об этом она дрожала, однако была полна решимости вытерпеть все, что потребуется, доказать свою невиновность благодаря Божьему заступничеству и заставить суд изменить свое мнение.

– Час с четвертью, – ответил дон Гаспар, который не мог не восхищаться отвагой этой женщины. – Ровно столько времени песок, количество которого соответствует продолжительности процесса, перемещается из верхней части часов в нижнюю. Если вы продержитесь, я лично сниму с вас цепи.

– В таком случае, ваше преподобие, держите наготове ключ от замка, потому что к тому времени, как последняя песчинка упадет на землю, Бог примет решение в нашу пользу.

Уверенность в том, что инквизиция обвинила супругов Кастро в ритуальных убийствах, а Андрес де Баскаль не станет утруждать себя их спасением, ввергла Алонсо в пропасть, полную страшнейших видений. Хотя во время этого мучительного падения в бездну призрак роковой развязки всегда был у него перед глазами, он считал подобный исход настолько неправдоподобным, что старался не думать о нем, закрывать глаза и жить дальше. Встреча с адвокатом рассеяла туманное облако, призрак вырвался на свободу и предстал перед Алонсо во всей своей подлинности – пугающе реальный кошмар, который подкрался так близко, что юноше пришлось наконец открыть глаза.

Он увидел костер, плясавший вокруг привязанных к столбу Себастьяна и Маргариты. Их плоть горела, и они кричали что есть мочи; кости рассыпались; они бились в конвульсиях, превращаясь в пепел.

С этого момента он жил в постоянном смятении. Он пытался заточить призрака обратно в спасительную тюрьму кошмаров, порожденных его воображением, но безуспешно. Пугающая картина с каждым днем становилась все отчетливее, и, что хуже всего, она поселилась в самом чувствительном уголке его сердца, где обитало предвидение.

Однажды ранним мартовским утром он стоял вместе с Хуаном и Антонио на вершине холма за пределами Мадрида и вдруг, охваченный острой тревогой, разразился беззвучным плачем.

– Не теряйте веры, брат, – попытался утешить его Хуан. – Эта канитель не вечна, все прояснится, и их отпустят.

– Вряд ли. – Алонсо вытер слезы яростным взмахом руки: он терпеть не мог проявлять слабость перед кем бы то ни было, в особенности перед другом. – Их обвиняют в ритуальных убийствах, а жалкий писака Андрес де Баскаль ради них и пальцем не пошевелит. Их сожгут, Хуан. Их сожгут, и я не знаю, как этого избежать.

– Сражайтесь, Алонсо. Бездействием никого не спасешь. Вы должны биться до изнеможения. Только так можно что-то изменить.

– Как сражаться? Что мне остается, кроме смирения?

Хуан слушал его сочувственно. Видеть Алонсо, доведенного до отчаяния, было невыносимо, и вдобавок Хуан знал правду, которая могла помочь распутать это дело. Он должен был все рассказать, даже если бы это привело к столкновению, поскольку не сомневался: как только Алонсо узнает, что Антонио своими глазаи видел убийства, он приложит все усилия, чтобы доставить мальчика к доминиканцам, а этого нельзя допустить. На кону стояли жизни супругов Кастро, и Алонсо доказал, что в стремлении их спасти не остановится ни перед чем. Эта борьба, отважная и дерзкая, внушала Хуану огромное почтение, но не ослепляла его. Безопасность Антонио была всего превыше, и он намеревался защищать малыша от кого угодно, даже от близких. И все же одно не отменяло другого, и Хуан знал, что пришло время открыть правду. Алонсо был его товарищем, его приятелем. Его другом. Молчание делало Хуана предателем, а дружба не терпит измен.

Он все скажет, и да поможет ему Бог пережить бурю, которая наверняка последует за его признанием.

– Не кисните, приятель, – сказал он, не зная, за какую нить ухватиться, чтобы размотать этот клубок, ибо втайне боялся того, как поведет себя Алонсо. – Держитесь за Суму Надежды. Не зря же дон Себастьян утверждал, что, когда вас окружит мрак, она осветит путь.

– Сума Надежды! – пробормотал Алонсо. – Не смейте мне лгать! Надежды больше нет! Сколько раз я рисковал своей шкурой, чтобы использовать Суму по назначению, и чем все кончилось? Даже адвокат от нее отказался, потому что этот трус состоит на жалованье у проклятой инквизиции. Чтоб их молния испепелила! Я передам ее Инклусе, и дело с концом. Раз уж она не поможет спасти родителей, пусть, по крайней мере, пойдет на пользу Диего.

– Подумайте хорошенько, приятель, не допустите роковой ошибки. Могу поклясться, что ее ждет другая судьба. Наверняка не скажу, какая именно и что ждет нас в конце пути, но, видимо, пора мне сказать правду.

– Сказать правду? О чем вы?

– Коротышка! – позвал Хуан Антонио, крутившего неподалеку волчок. – Поди сюда. Я должен сказать тебе очень важную вещь.

Алонсо застыл; Антонио выжидательно посмотрел Хуану в глаза.

– Помнишь человека, который упал в обморок той ночью у Санта-Исабель? – заговорил с ним Хуан. – Тот, кого я считал убийцей Матео? В общем… наш друг – его сын.

Антонио удивленно посмотрел на Алонсо, повернулся к Хуану и пожал плечами.

– Я молчал о нем, чтобы помочь тебе забыть о смерти брата, – повторил Хуан в ответ на немой вопрос.

Малыш указал на Алонсо и снова пожал плечами.

– Я скрыл от него, что мы видели его отца, мне хотелось тебя защитить.

Антонио поднес оба указательных пальца к нижним векам и снова вопросительно уставился на Хуана, который покраснел.

– А еще я не рассказал ему о том, чему ты был свидетелем в ту ночь. Я думал, так будет лучше для тебя.

Встревоженный мальчик развел руками, словно желал обхватить целую толпу, щелкнул пальцами, что означало сплетни, указал на Алонсо и покачал головой из стороны в сторону. Затем поднес руку к груди и снова покачал головой.

– Алонсо, как и ты, не верит слухам, которые ходят о его старике.

Антонио коснулся рта, не переставая указывать на Алонсо.

– Я готов. Я расскажу ему всю историю, хорошо?

– Не могли бы вы пояснить, черт возьми, что здесь происходит? – перебил его Алонсо, внезапно побледнев. – Вы видели, как мой отец рухнул в обморок? Где и когда это было? И почему Антонио убежден в его невиновности? Что он видел? О какой истории вы говорите?

Пока Алонсо засыпал его вопросами, Хуан пытался спровадить Антонио, который дергал его за рукав, заставляя признаться.

– Хватит! – раздраженно велел он. – Стой спокойно, коротышка. Я обо всем позабочусь. А вы перестаньте задавать вопросы, я сам все расскажу.

– Вперед, – сказал Алонсо. – Я вас слушаю.

– В то утро, когда мы повстречались, я солгал вам, заявив, что не подозреваю писаку в убийстве. Какое-то время я верил, что он на это способен, и, как и весь Мадрид, считал его убийцей Матео. Однако все изменилось, когда я узнал правду.

– Черт, не тяните! Хватит напускать туман, выкладывайте наконец эту загадочную правду.

– Однажды рано утром, как раз накануне того дня, когда мы с Антонио вас встретили, мы проснулись в гроте под Санта-Исабель и вышли отлить в сад. В это время инквизиторы с двумя паланкинами проходили по главной дороге к Аточскому монастырю. Внезапно в одном из паланкинов какой-то человек принялся звать на помощь и закричал, что задыхается. Кортеж остановился, и пешие стражники вытащили человека наружу. С его головы стащили капюшон, чтобы дать ему отдышаться, и в следующее мгновение он рухнул на землю.

– Этот человек… этот человек… был… мой отец? – пролепетал Алонсо.

– Так точно, приятель.

– Он… умер? Это и есть та правда, которую вам так трудно было сказать?

– Почему умер? Он просто потерял сознание, но без капюшона ему стало легче.

– А как же мать? Вы видели мою мать?

– Нет, хотя, думаю, она сидела в другом паланкине. В разгар суматохи мы услышали голос женщины, которая звала мужа и умоляла не бросать ее.

– Благословен Бог, Хуан! Почему вы скрывали от меня такие важные сведения?

– У каждого свои секреты, которые сохраняются по какой-то причине. Вы скрывали от меня существование Сумы Надежды, а когда вам понадобилось, все про нее рассказали. Так же и с вашим покорным слугой. Однако позвольте закончить мой рассказ, а затем я дам столько объяснений, сколько потребуете. Это кажется вам правильным?

– Конечно. Простите мою резкость, такое нелегко слушать спокойно. Продолжайте, умоляю.

Наконец Хуан раскрыл свою тайну и поведал ее Алонсо. Он выложил все подчистую, израсходовав все чернила на заполнение чистой страницы: ночь, когда он попрощался с Матео, не подозревая о том, что больше его не увидит, мучительное утро, когда он обнаружил потрясенного Антонио, приступы паники, охватывавшие мальчика всякий раз, когда Хуан спрашивал, что произошло той ночью, и его поведение, когда он узнал, что в преступлениях обвиняют Себастьяна.

– Должно быть, Канделу Боусу насиловали так зверски, что милосердие взяло в Матео верх над благоразумием и заставило совершить ошибку, которая стоила ему жизни. – Хуан нахмурился, чтобы сдержать слезы. – Он хотел сразиться за нее, но… ему… пришлось за нее умереть.

– Матерь Божья! – в ужасе пробормотал Алонсо. – И Антонио видел это собственными глазами?

– Я предполагал что-то похожее, но не знал ничего до тех пор, пока он не рассказал сам.

– Но если он утверждает, что мой отец не убивал его брата, он наверняка видел убийцу.

– Не убийцу, а убийц. Судя по всему, их было двое.

Крепко прижав к себе деревянную лошадку, Антонио встал перед Алонсо и кивнул, подтверждая слова Хуана. Затем покачал головой, как бы уверяя, что никогда не считал Себастьяна преступником. Однако, боясь, что Алонсо не поверит ему и рассердится, он понурился, и поток слез смыл грязь с его щек.

– Ну же, хватит! – Алонсо обнял его за плечи. – Не плачь, пожалуйста. Я знаю, что ты не сомневался в нашей невиновности, но и в противном случае я бы не рассердился. Друзья поддерживают друг друга, а не ссорятся. Мы же друзья, правда?

В ответ Антонио высвободился из объятий и, приложив кулак к сердцу, указал пальцем на Алонсо.

– Твой покорный слуга тоже тебя любит, – ответил Алонсо. – Так что прекращай плакать и улыбнись. Когда человек улыбается, у него на душе становится легче.

Мальчик высморкался в рукав потрепанного кафтана и изобразил печальную улыбку.

– Такому храбрецу море по колено! – хлопнул в ладоши Алонсо и повернулся к Хуану. – А теперь расскажите, как выглядели эти мерзавцы.

– Один по виду кабальеро, мало апрелей, зато много денег. Другой в красном плаще, из тех, которые носят военные.

Алонсо был сражен мгновенным озарением.

Завещание, отданное ему на хранение Себастьяном, признание в связи на стороне, новый наследник, рожденный от этой связи, разговор с сыном и наследником Пелайо Валькарселя, неприязнь, которую вызвал у него этот юноша с пугающими голубыми глазами, настороженный блеск, который зажегся в них при упоминании об отце, его равнодушие к кончине дона Пелайо, непонятная уверенность Алонсо в том, что этот человек имеет какое-то отношение к аресту Кастро… Внезапно все события, до того казавшиеся случайными и отрывочными, начали выстраиваться в единую цепочку, и, услышав, что убийства совершил некто молодой и богатый, он совершенно уверился в том, что это был Энрике Валькарсель.

– Кабальеро! – возликовал Алонсо. – Антонио, у этого кабальеро были пронзительно-синие ледяные глаза?

Мальчик закрыл лицо руками и потряс головой. Затем взъерошил волосы и указал на небо.

– Оба были замотаны по самые уши, и он не различал лиц, зато видел волосы, когда Кандела сорвала с обоих шляпы, – сказал Хуан. – Волосы преступника были светлыми, как солнце, на которое указывает коротышка, а лысую макушку солдата окаймляли седые пряди.

– Белокур, как солнце? – воскликнул Алонсо. – Клянусь честью! Это он!

– Он? – повторил Хуан. – Какого черта… Да что с тобой, Антонио?

Малыш потянул его за рукав и показал свою руку.

– Да, и еще. Коротышка говорил, что у солдата неполадки с рукой. На ней нет пальцев, кроме одного…

Внезапно Хуан побледнел. После приключений в игорном доме Алонсо объяснил ему, почему вознамерился обобрать дочиста сержанта Сальседо; узнав об изнасиловании Луисы, Хуан изменил свое отношение к Маркесу: восторг сменился презрением. В тот момент разочарование не позволило ему соединить все нити, однако описание внешности того, кто изнасиловал Канделу, породило уверенность и в нем.

– Солдат в красном плаще, лысая макушка, окруженная седыми лохмами, искалеченная кисть с уцелевшим большим пальцем? – повторил Алонсо. – Вы думаете о том же, о чем и я?

– Маркес! – выдохнул Хуан. – Пресвятая Дева! Я работаю на убийцу Матео?

– Боюсь, судьба посмеялась над вами, приятель.

– Поверить не могу. Все это время мы мочились мимо горшка.

– Если бы вы видели, что́ этот дьявол и его подельники сделали с Луисой, вы без колебаний поверили бы, что это он изнасиловал Боусу и убил Матео. Я же говорю: так восхищавшие вас пряди волос у него на плаще принадлежат не еретикам, а женщинам, изнасилованным, а затем убитым. Готов поспорить, что в его коллекции есть волосы Луисы и Канделы.

– Но Антонио никогда ничего такого не упоминал. Коротышка, ты заметил пряди волос на плаще у солдата?

Мальчик сделал вид, что слезает с лошади, снимает плащ и бросает его на землю. Затем закрыл глаза и помотал головой.

– Понимаете? – возразил Хуан. – Он не видел у солдата никаких волос.

– Потому что тот снял плащ. Это были Энрике и Маркес, точно вам говорю. А не посещал ли этот белокурый красавец с ледяными синими глазами заведение Маркеса?

– С какой стати этот чистюля полезет туда? Скажете тоже! Дворяне не войдут в свинарник, где собирается всякий сброд, даже если оттуда начинается прямая дорога в рай. Да и о каком Энрике вы говорите?

Убежденный в том, что поступает должным образом во имя спасения родителей, Алонсо решил рассказать Хуану о завещании. Дрожа от волнения, он извлек из-под одежды непромокаемый ранец, где лежала папка, и протянул ее Хуану:

– Когда в ночь ареста к нам вломились инквизиторы, отец схватил эту бумагу и приказал хранить ее как зеницу ока. Это завещание, составленное по просьбе и за подписью дворянина по имени Пелайо Валькарсель. Он признает своего незаконнорожденного сына по имени Мигель Валькарсель и отписывает ему немалую часть имущества в ущерб законному наследнику Энрике Валькарселю.

– Валькарселю? – повторил Хуан, приподняв брови. – Кандела служила у людей, которые носят эту фамилию.

– Что-о? – Алонсо открыл рот от изумления.

– Я слышал об этом в игорном доме. Она обслуживала гостей на торжестве в его честь, а потом ее похитили.

– Боже! Все сходится. Энрике Валькарсель отпраздновал свой день рождения, позвал Маркеса, и они завершили вечеринку похищением одной из служанок. Обесчестили ее, а попутно прикончили мальчика, который застал их в разгар негодяйства.

– Что-то я теряю нить, – пробормотал Хуан, сбитый с толку. – Какая связь между арестом Кастро и наследством Валькарселя?

– Понятия не имею, но, если инквизиция сносит дверь, а отец бросается за завещанием, ясно, что одно с другим как-то связано. В таких обстоятельствах любой занялся бы делами, от которых больше проку. Поскольку я ничего не понимал, мне пришло в голову, что некий Пелайо может дать мне ответ, а потому, оставив Диего в Инклусе, я отправился к нему домой.

– И что выяснили?

– Разумеется, не то, на что рассчитывал. Оказывается, к тому времени дон Пелайо был мертв. Посмотрите на документ: старик подписал его в ноябре, а умер в январе. Всего два месяца спустя. Один к одному, разве нет?

– Возможно, он заболел, почувствовал, что Безносая рядом, и решил составить завещание.

– А может, его напугала не Безносая, а Энрике.

– Собственный сын! – озадаченно присвистнул Хуан. – Намекаете, что это он отправил папашу на тот свет?

– Возможно, лишение наследства в пользу бастарда так его задело, что он первым нанес удар, опередив Безносую. Когда я прибыл во дворец и попросил отвезти меня к Пелайо Валькарселю, появился Энрике. Боже правый! Он впился в меня своими глазами, как ядовитая змея, и у меня мороз прошел по коже. Клянусь честью, этот негодяй ужаснет даже храбреца! Когда я назвал имя Пелайо Валькарселя, он сперва смутился, а затем сообщил мне о его смерти, точно о некоем пустяке, не выказав ни малейшего огорчения, что довольно необычно для сына, утратившего отца. Не удивлюсь, если сам Энрике его и убил, и наверняка это он был тем щеголем, которого видел Антонио. А если учесть, что Боуса прислуживала у него в особняке, все становится ясным, как божий день.

– А для меня, напротив, все это чернее сверчковой норы, – отозвался Хуан. – Антонио не различил ни его лица, ни цвета глаз, какая уж тут ясность?

– Зато он увидел белокурые волосы. А белокурые волосы подразумевают голубые глаза.

– Смелое предположение! У вас, например, глазища зеленые, а лохмы каштановые.

– Зеленые глаза могут сочетаться с темными или каштановыми волосами. А голубые бывают только у блондинов.

– Видать, у вас башка перегрелась. Как-нибудь отведу вас к Сан-Фелипе, где полно брюнетов с голубыми глазами и блондинов с темными.

– Не важно, Хуан. Внутренний голос мне говорит, что Антонио видел именно Энрике Валькарселя и Маркеса.

– Отлично! А что делать со всем остальным? Дружище Пелайо, признающийся в том, что у него есть сын-бастард, странное поведение писаки перед арестом, белобрысый черт, пустивший кровь Матео после того, как прирезал служанку, – как все это увязать? Не подсказывает ли вам шестое чувство, как составить историю, используя такие разношерстные сюжеты?

– Шестое чувство обычно подсказывает, каким будет конец истории, а не излагает подробности каждой главы. На мой взгляд, все складывается.

– А у меня ни черта не складывается, приятель. Кандела, соблазняющая этого альбиноса на балу, – еще туда-сюда. А все остальное ни к черту, в частности Маркес. Чванливый дворянин ни за что бы не связался с грязным оборванцем и не стал бы затевать с ним темные делишки. Тут важно равенство, а Маркес ему нужен, как пятое колесо телеге.

– Может, он и не ходит к Маркесу, но за пределами его заведения они закадычные друзья.

– Зачем дворянину быть закадычным другом забулдыги? Патриции сразу морщат носы, если замечают, как к ним приближается эдакая образина. Так что не сходится, братишка! Никак не сходится!

– В любом случае мы должны сообщить все это инквизиции, – взволнованно проговорил Алонсо. – Показания Антонио подтвердят невиновность моих родителей.

– Вот почему я держал их в секрете, – объявил Хуан, чьи худшие опасения подтвердились. – Я знал, что вам захочется это сделать, и мне искренне жаль, потому что мы этого не сделаем.

– Как это не сделаем? Мы должны пересказать священникам то, чему стал свидетелем Антонио, а заодно сообщить имена настоящих преступников.

– Вы действительно намерены донести на Энрике Валькареля и Маркеса?

– Разумеется! Они убили Канделу и Матео.

– И как вы это обоснуете? Вы хотите сказать, что поверили немому семилетнему оборванцу со слабой головой, который якобы видел ранним утром, в непроницаемой черноте, с вершины холма, двух негодяев, да и то различил только их волосы, а затем обвинить Энрике Валькарселя и Маркеса? Вы хоть понимаете, как нелепо это звучит?

– Красный плащ, лысая макушка и беспалая рука кажутся мне довольно исчерпывающим описанием Маркеса.

– А также любого военного, из тех, что населяют Мадрид. Улицы кишат солдатами в алых плащах, лысыми и безрукими.

– Если я покажу завещание, все изменится. Его подписал отец Энрике Валькарселя, белокурого мерзавца и, главное, хозяина Канделы.

– У вас нет доказательств его дружбы с Маркесом. К тому же, если упоминание о солдате со столь заурядной внешностью – само по себе смелый поступок, обвинить Энрике Валькарселя, основываясь на цвете волос, будет самоубийством. Что вы ответите, если от вас потребуют чем-нибудь подкрепить столь тяжкое оскорбление дворянина? Скажете, что все «ясно, как божий день», потому что Боуса служила в его доме? Или же поясните, что, попав в беду, писака доверил вам завещание папаши Пелайо, в котором тот оставляет деньги бастарду, чтобы затем стать жертвой отцеубийства? А может, вы скажете, что его взгляд приводит в трепет, а голубые глаза бывают только у блондинов? Стоит выложить все эти глупости, а сверх того заявить, что ваш внутренний голос указывает на Валькарселя, и вас приговорят по меньшей мере к пожизненному заключению.

– Я свяжу факты воедино, и мне поверят.

– Они поверят, что вы псих, уж это точно. Энрике Валькарсель – вельможа, Алонсо. Вы не можете обвинить вельможу в таком диком поступке, рассказав историю, которая гроша ломаного не стоит.

– Если добавить к ней показания Антонио, то очень даже стоит – и, хотя я не обвиняю Энрике безоговорочно, станет ясно, что мои родители невиновны.

– Вовсе нет, черт возьми! Вы добьетесь только того, что вас запрут в грязной камере, а коротышку упекут в тюрьму для умалишенных. Неужели вы не понимаете, что завещание ничего не доказывает, а слова чокнутого ребенка никого не убедят?

– Речь идет не просто о ребенке, Хуан. Мы говорим о брате жертвы и свидетеле преступления. Он видел убийство и убийц. Его заявление кажется мне очень весомым.

– Он не видел убийц, только их волосы. Кроме того, вы забываете о сердце. Антонио стал свидетелем бесчестья девушки и смерти Матео, но позже тела были спрятаны. На этом представление закончилось. Он не присутствовал ни при сатанинской церемонии, ни при глумлении над телом.

– Не важно, кто вырезал у Матео сердце, достаточно открыть, кто его убил. Подробности выяснятся позже.

– Сердце – не мелочь. В нем вся суть. Если бы не оно, эти убийства не подняли бы столько пыли. Трупы детей и изнасилованных женщин находят чуть ли не ежедневно, но ни у одного из найденных тел не вскрыта левая часть груди. Когда вы предъявите обвинение Маркесу и Валькарселю, вас начнут расспрашивать о вырванном сердце, однако мы не знаем, действительно ли это сделали они.

– Если убийство совершили они, вполне логично сделать такой вывод.

– Да, но доказать-то мы ничего не можем, тем более если замешан вельможа, чья семья, вероятно, делает щедрые пожертвования монахам. Вместо того чтобы рисковать таким выгодным знакомством, они посадят вас в темницу, а ключ от замка выбросят в Мансанарес.

– И что же, черт возьми, вы предлагаете? – не выдержал Алонсо. – Чтобы я смирился? И спокойно ожидал худшего из возможных исходов? Покрывал двух демонов, чтобы меня не посадили в тюрьму? Так пусть сажают! Пусть меня отправят в ад, но за родителей я буду сражаться до последнего вздоха. Если я сейчас сдамся, то никогда не прощу себе этого, приятель. Я уже бросил своего брата, оставил его в приюте. Не упрашивайте меня бросить и их тоже.

– Я вас не упрашиваю. Всего лишь советую вести себя осмотрительно.

– Но я не хочу вести себя осмотрительно. Я хочу спасти родителей. Мне плевать на опасности. Мне все равно, что со мной будет. Я бы отдал свою жизнь в обмен на их спасение, и я сделаю это, если потребуется.

– А Антонио? Его судьба вас не заботит? Посмотрите на него, Алонсо; посмотрите на него и скажите: неужто его жизнь вам безразлична?

Сидя на земле и обнимая деревянную лошадку, Антонио с интересом наблюдал за старшими, но не улавливал сути их спора. Когда Алонсо, повинуясь Хуану, взглянул на него и сел рядом, личико ребенка просветлело. Он поднялся одним прыжком и вопросительно выгнул брови, будто спрашивая, куда надо бежать, чтобы защитить Себастьяна.

– А вот и он, к вашим услугам, – продолжил Хуан. – Готовый помочь в чем угодно. Ему невдомек, что, посмей он предстать перед духовенством и обвинить дворянина, его мигом упекут в сумасшедший дом, но, даже зная об этом, он точно так же помог бы любому из нас. Однако вы-то уж точно знаете, что его ждет, и я сомневаюсь, что вам это безразлично. А главное, его показания не принесут никакой пользы, и Кастро не оправдают.

Услышав эти разумные доводы, Алонсо умолк. Он без колебаний пожертвовал бы собой, но очень привязался к малышу, любил его как младшего брата и ни за что на свете не навлек бы на него беду. В довершение всего Хуан не лукавил: малыша в самом деле сочли бы негодным свидетелем и отказались от его показаний, особенно если бы те бросили тень на репутацию дворянина.

Когда Антонио потянул его за руку, призывая поторопиться, Алонсо огорченно покачал головой. Тогда мальчик обнял его, и он ответил тем же. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не заплакать: от мысли от том, что спасение малыша от инквизиции, скорее всего, означает смерть его родителей, по щекам неудержимо потекли слезы.

– Поиграй, коротышка, – вмешался Хуан. – Я сам разберусь.

Антонио чмокнул Алонсо в щеку и, не вникая в серьезность обстоятельств, умчался в своей обычной манере, изображая всадника, несущегося галопом.

– Я вам кое-что расскажу, – сказал Хуан, помолчав и дав другу прийти в себя. – В ту ночь, когда я подарил Антонио лошадку, с которой он теперь не расстается, я дал ему слово, что когда-нибудь мы отправимся в Лошадиный рай, где полным-полно настоящих, живых лошадок. Я назвал это великим поводом для улыбки. Видели бы вы его! Он принялся скакать вокруг меня и восторженно хлопать в ладоши.

Он на мгновение умолк, чтобы его слова дошли до Алонсо, который все еще плакал и, казалось, ничего не слышал.

– Я не знаю, найду ли я когда-нибудь Лошадиный рай, – продолжил он, – воплощу ли я мечту Антонио в жизнь… Не знаю, смогу ли я сделать его счастливым. Но одно я знаю точно: я сделаю что угодно, но не отдам его в приют для психов, где он будет томиться, пока его горести и одиночество не закончатся сами собой. Должно быть, вам кажется, что я вас предаю, отказываясь биться на вашей стороне, и я это понимаю. И все же прошу вас, попытайтесь понять меня. Я обещал почтить память Матео, заботясь о его брате, и готов противостоять любому ангелу или демону, которые помешают мне сдержать это обещание. Вы заявили, что отдадите свою жизнь за жизнь Кастро. Я бы поступил точно так же ради Антонио и ради вас. Теперь вы – моя семья, Алонсо, единственное, что у меня есть в этом жалком мире. Но, если придется выбирать, даже рискуя потерять вас, я выберу его.

Закончив речь, Хуан ждал реакции, которой не последовало. Алонсо сидел неподвижно, уткнувшись лицом в колени и всхлипывая. Некоторое время спустя, когда огорченный Хуан уже смирился с последствиями своего решения, он услышал голос Алонсо:

– В следующий раз, когда будете давать обещание, убедитесь в том, что сумеете его сдержать. Нет никакого Лошадиного рая, все это враки. Ну и рот у вас! Побольше Алькасара.

– Я раскаиваюсь не меньше Евы, откусившей яблоко, – с облегчением ответил Хуан. – Я надеялся, что малыш забудет, но он частенько спрашивает, нашел ли я его лошадиный эдем.

Алонсо поднял голову и посмотрел на него с глубокой грустью.

– Я понимаю вас, друг, – сказал он. – Я вовсе не чувствую себя преданным и восхищаюсь тем, как вы храните верность Антонио. В конце концов, я пытаюсь делать то же самое для родителей. Ничего не бойтесь. Я знаю, что вы любите нас обоих, и ни за что не поставил бы вас перед выбором.

– Спасибо, приятель. Вы и представить себе не можете, какой груз упал с моих плеч. Я думал, вы пошлете меня к черту.

– Я считаю вас братом, и это уже нельзя изменить.

– Вы да я – не разлей вода. А что до Кастро, я поддержу вас во всем. Не унывайте. Мы вместе найдем способ их спасти.

Теперь, зная правду, но связанный дружбой, Алонсо смотрел в лицо будущему, где у него не станет родителей.

Он закрыл глаза и попытался нащупать последнюю надежду в самом дальнем уголке сердца, но и там было очень темно.

Известие о смерти Лоренсо стало для Себастьяна таким страшным ударом, что, вернувшись в темницу после оглашения приговора, он безутешно зарыдал, даже не вспомнив о страшном испытании, ожидавшем его на следующий день.

Ярость, тоска и бессилие терзали его до глубокой ночи. Когда, уже на рассвете, ему удалось наконец уснуть, явился надзиратель и накинул ему на голову все тот же капюшон. Сначала Себастьян думал, что пришли только за ним, и облегченно вздохнул: хотя бы Маргарита не будет страдать от мучений. Увы, это длилось недолго: сидя в паланкине, он услышал зловещий лязг цепей и слабые шаги, которые тотчас же узнал.

Он был уверен, что жена не выдержит пыток. Вспоминая вчерашний день и страшные сцены заседания трибунала, он попытался бороться с мрачными предчувствиями, глубоко вдохнул, чтобы заглушить боль от мысли о жизни без нее, но, как и за день до того, на легкие словно давил камень, не позволявший набрать в них воздух. Не в силах дышать, он лил прощальные слезы.

Они добрались до пустынной площади Санта-Крус перед самым рассветом. До дневного столпотворения оставалось еще много времени, но компания инквизиторов предпочитала не привлекать к себе внимания и направилась в заднюю часть Дворцовой тюрьмы. Альгвасилы выгрузили заключенных из паланкинов, пошли с ними в подвал, провели их по нескольким коридорам, а затем разделились. Несмотря на капюшон, Себастьян понял, что его разлучают с Маргаритой. Черные тиски сжали сердце так сильно, что Себастьян, сломленный горем, споткнулся и рухнул на утоптанный земляной пол.

Тюремщики помогли ему подняться, заставили пройти по оставшимся ступеням, потом еще по нескольким коридорам. Стоял ледяной холод, рыхлые стены напитались влагой, воздух был сырым. Когда он уже решил, что его ведут в преисподнюю, ему приказали остановиться. Лязгнул засов, с пронзительным скрипом отворилась дверь, и он представил, что так, должно быть, скрипят адские врата. Его толкнули вперед, он почувствовал, что переступает порог. И когда мгновение спустя с него сняли капюшон, Себастьян с ужасом обнаружил, что действительно оказался в преисподней: в сердцевине вечного пламени.

Он стоял в большом прямоугольном зале со сводчатым потолком и глухими каменными стенами. Зал освещали прикрепленные к стенам факелы – по крайней мере, так было задумано, поскольку исходивший от них густой непрозрачный дым застилал все помещение и света почти не было.

В этом тумане Себастьян различил длинный узкий стол, стоявший вдоль одной из стен. Стол был покрыт пурпурным холстом; в его противоположных концах горели две зеленые свечи. В центре стояли серебряное распятие и песочные часы, отмерявшие различные стадии мучений; другие часы, большего размера, но рассчитанные на тот же временной промежуток, стояли поодаль, на колонне.

В зале Себастьяна уже ожидали дон Гаспар, комиссар и двое распорядителей пыток – священнослужители, следившие за тем, чтобы во время пыток не был отклонений от правил. Все четверо сидели неподвижно, с опущенными веками, молитвенно сложив руки, перебирая четки и шепча литании.

Слева от главного стола стоял столик поменьше; за ним сидел тайный писарь, который затачивал перо, готовый заносить на бумагу вопросы, ответы, молчание, стенания, хруст костей, вопли и мольбы о пощаде. Все происходившее в этих стенах излагалось в мельчайших подробностях, и писарю была доверена эта нелегкая задача.

Оглядев зал, Себастьян пошатнулся.

С потолка свисали канаты, цепи и две деревянные клетки. Под ними возвышалась дыба – перекладина с прикрепленными к ней веревками, которыми связывали запястья осужденного: его поднимали, а затем резко отпускали, не давая ступням коснуться пола, что вызывало сильнейшее натяжение связок, так что плечи выходили из суставов. Рядом были колодки с тремя отверстиями для головы и рук, а чуть в стороне, заметил Себастьян, стоял стул с шипами на спинке и сиденье, причинявшими невыносимую боль.

Ошеломленный, он уставился на инструменты, висевшие на стене. Пилы, щипцы для вырывания ногтей, тиски для дробления пальцев рук и ног, тесаки, кнуты, шипастые ошейники, вилы, «кошачьи когти», сдиравшие плоть с костей, кандалы разных размеров, кляпы, «дружеские объятия», ножи, стилеты и великое множество прочих приспособлений, способных устрашить даже самого отчаянного смельчака.

В углу помещались три шлема: один для головы, второй для мужских гениталий, третий для женских. В шлем засовывали голодную крысу, а затем надевали его на жертву: грызун терзал жертве лицо или срамные места, и та испытывала невыразимые страдания. Еще там были горящая жаровня, миска с растопленным салом, кисть и раскаленный железный прут: тело смазывали салом и прижигали каленым железом.

Посреди зала возвышалась скамья со шкивами по краям, на которые были намотаны веревки; специальная рукоять приводила их в движение. Себастьян догадался, что этим устройством пользуются для разминки, потому что палач, человек в черном балахоне и в черном колпаке с прорезями для глаз, распутывал веревки и смазывал шкивы жиром.

Внезапно он вздернул подбородок и вперил в узника зловещий взгляд. Себастьяна пробрал смертельный ужас, и он сделал глубокий вдох в тщетной попытке сохранить спокойствие.

– Добро пожаловать в камеру пыток трибунала святой инквизиции, – приветствовал его дон Гаспар. – Мы знаем, что это место не предвещает ничего доброго, и, поскольку один лишь его вид вызовет у вас желание признаться, готовы дать вам возможность подробно осмотреть наше… оснащение. Мы не ставим цель причинить вам вред, Себастьян. Скажите правду, и вы уйдете, не пострадав от этих орудий, если же будете настаивать на молчании, то не избегнете пыток. Итак, спрашиваю еще раз: признаете ли вы, что похитили христианского ребенка, умертвили его и вырезали его сердце?

– Если бы я согласился с этим чудовищным утверждением, то нарушил бы клятву, данную на Библии, – ответил Себастьян, дрожавший от страха, но полный решимости бороться. – Я не собираюсь брать на себя преступление, совершенное не мной.

– Тогда да хранит вас Бог. Приведите лекаря, альгвасил. Пусть осмотрит обвиняемого и определит, в состоянии ли он выдержать процедуру.

Вскоре в зал вошел мужчина зрелых лет, по внешности – самый обычный врач: аккуратная белая бородка, бурое суконное одеяние вроде рясы, темный шерстяной плащ, черная шапочка и кольцо на большом пальце. Приблизившись к дрожащему Себастьяну, он исследовал его зрачки, рот и горло, согнул ему руки в локтях, ощупал позвонки на спине, плечи и некогда выпуклый живот, который так уменьшился, что сквозь кожу проступали ребра. Закончив осмотр, он кивнул.

– Занесите в протокол: лекарь разрешает пытку, – распорядился дон Гаспар. – Оставайтесь в зале и наблюдайте за состоянием обвиняемого во время процедуры. Если заметите истечение крови, риск нанесения увечий или угрозу смерти, доведите это до нашего сведения, чтобы члены трибунала посовещались и вынесли решение.

Не сказав ни слова, врач поклонился и устроился на табурете рядом с дыбой.

Себастьян в недоумении созерцал жуткую картину. Все вели себя так невозмутимо, будто готовились к рутинному рабочему дню: священники молились, писарь раскладывал свои принадлежности, палач расставлял орудия, словно взятые из Дантова ада, с безмятежностью бакалейщика, раскладывающего товары на прилавке, а врач сидел чуть поодаль, как человек, собирающийся насладиться спокойным вечером в театральной ложе. Если бы Себастьяна не душил ужас и паника не сковала ему внутренности, сцена показалась бы ему даже комичной. Вдобавок все происходило очень медленно. Главные герои двигались с раздражающей неторопливостью, которая отнюдь не успокаивала, а, наоборот, постепенно подрывала его стойкость.

Он не знал, что именно этого добивался трибунал. Типичная инквизиторская стратегия: оказывать психологическое давление на осужденного, чтобы тот сознался без единого прикосновения к его телу. Существовали две уловки, чрезвычайно изощренные и одновременно действенные. Первая заключалась в том, чтобы обмануть заключенного, заставив его думать, что он не выйдет из этого подземелья, пока не испытает на себе каждое пыточное орудие; на самом же деле инквизиторы пускали в ход только дыбу со шкивами и приспособления для пытки водой. Все прочие служили исключительно для устрашения: поскольку закон запрещал наносить увечья, оставлять на теле необратимые следы и учинять кровопролитие, их не использовали ни в религиозной, ни в обычной светской практике. Однако инквизиторы не посвящали узников в эти важные подробности. Наоборот, им позволяли вволю налюбоваться жуткими приспособлениями, равно как и облаченным в черное призраком, которому предстояло орудовать ими, зная, что все остальное сделает воображение.

Хотя беглый взгляд на эту картину пугал даже самых отчаянных, иногда ее оказывалось недостаточно, и тогда прибегали ко второй, не менее хитрой уловке, с которой и столкнулся Себастьян: готовиться как можно медленнее, что обычно выводило жертву фарса из равновесия и она признавалась.

Однако с Себастьяном ни одна из этих хитростей не сработала. Несмотря на то что состояние бедняги все ухудшалось, он стойко принял неизбежное, а потому церемония шла своим чередом.

– Пусть палач разденет обвиняемого догола, – приказал дон Гаспар. – Дайте ему подштанники, чтобы прикрыть срам.

Себастьяна развязали и раздели. Затем палач, изо всех сил старавшийся подорвать его мужество, со скоростью улитки направился в угол, извлек из сундука требуемую одежду и, не ускорившись ни на йоту, вернулся. Себастьян стоял в чем мать родила под холодным взглядом присутствующих, окруженный символами величайшего страдания, голодный, дрожащий от холода, трясущийся от страха, покорно ждущий своей участи.

Он сомкнул веки в отчаянной попытке провалиться сквозь землю. Этого не может быть. Да, он чувствовал себя как в логове демона – такая зловещая обстановка может быть только там, – но, должно быть, это всего лишь сон. Ад наступает после смерти, а он все еще жив; по крайней мере, на это указывает бешеный пульс.

«Я точно заблудился в дурном сне, – думал он. – Пусть я ошибусь, пусть все это исчезнет, как только я открою глаза».

Но иногда кошмарам удается вырваться за пределы сновидений и проникнуть в явь. Себастьян испытал это на себе. Когда сквозь завесу ресниц он увидел реальность, обнаружилось, что его по-прежнему окружает ад и что сам Люцифер, глядя на него из-под черного колпака, протягивает ему подштанники.

Он с отвращением взял их и натянул, стараясь не обращать внимания на исходившее от них зловоние, а также следы человеческих испражнений. На ощупь подштанники были влажными – возможно, по вине предыдущего владельца; Себастьян пал духом, и стойкость, которую он так старательно сохранял, пошатнулась.

– Трибунал предоставляет вам еще одну возможность высказаться, – объявил дон Гаспар. – Признайтесь во всем и избавьте себя от мучений.

– Я не могу признаться в преступлении, которого не совершал, – отказался Себастьян, с усилием сглатывая слюну, чтобы прочистить горло, а вместе с ней проглотить страх, не показывая его врагу. – Я невиновен.

– Как вам угодно. Всевышний не может сказать, что мы не были достаточно настойчивы. Палач, проводите осужденного на дыбу. Сеньор писарь, придвиньте к нему свой стол и разложите принадлежности, дабы лучше слышать все, что он засвидетельствует. Возьмите с собой также большие часы. Это поможет комиссару отмерять стадии пыток. Альгвасил, помогите писарю.

Писарь начал переносить свои принадлежности, альгвасил же установил колонну с часами сбоку от дыбы. Комиссар должен был находиться там во время процедуры, чтобы следить за ходом песочных часов, останавливать и вновь запускать их: в этом деле требовалась строжайшая точность. Поскольку колонна доходила человеку до пояса, а часы тоже были внушительных размеров, Себастьян видел их со своего злополучного места. Правда, они стояли чуть под углом, и, чтобы сверяться с ними, приходилось поднимать голову, но теперь стало ясно: если ему хватит сил, он сможет следить за опорожнением верхнего сосуда и, таким образом, прикинуть, что закончится раньше – муки или его терпение.

Палач указал ему на дыбу и вежливо пригласил занять горизонтальное положение. Себастьян выполнил повеление, хотя его била сильная дрожь и вместо того, чтобы лечь, он споткнулся и упал на скамью ничком. Палач приподнял его, бесцеремонно уложил на спину, приковал к дыбе толстой цепью и затягивал ее до тех пор, пока железные звенья не врезались в кожу. Затем обвил запястья канатами из грубой конопляной веревки, закинул руки за голову и намотал противоположный конец на два шкива, ввинченных в верхний край скамьи. В довершение всего он стянул испытуемому лодыжки и привязал их к двум нижним шкивам.

– Готово, ваша честь, – провозгласил он.

– Итак, начнем, – объявил комиссар, поворачивая песочные часы; дон Гаспар проделал то же самое с часами, что стояли на главном столе. – Первый поворот. Правая рука.

Палач нажал на рукоять, приводившую в действие соответствующий шкив. Веревки натянулись, запястье покраснело, рука распухла от затрудненного кровообращения, а плечевые кости хрустнули, силясь удержаться в суставах.

На долю секунды, которая потребовалась для того, чтобы боль достигла мозга, Себастьян закрыл глаза и спрятался в небытии. Внезапно окружавшую его темноту пронзили яркие вспышки, и по позвоночнику пробежал сильнейший разряд. На лбу выступили бисеринки ледяного пота, ноги окаменели, поврежденная рука сотряслась, вторая дрогнула, спина выгнулась, едва не сломавшись, а затем… он закричал.

– Скажите правду, во имя Господа, – потребовал дон Гаспар. – Мы не хотим причинить вам вред.

– Я невиновен! – завыл Себастьян. – Вот и вся правда.

– Второй круг, – распорядился комиссар. – Правая нога.

Веревка сдавила лодыжку, дернула за колено, затем за бедренную кость, что-то хрустнуло, и Себастьян снова закричал.

– Боже правый! Проявите сострадание!

– Скажите правду, во имя Господа, – повторил дон Гаспар бесстрастно. – Мы не хотим видеть, как вы страдаете.

– Их убил не я. Вы должны мне поверить. Их убил не я!

– Третий круг, – указал комиссар. – Правая нога, еще раз.

Вторая манипуляция с той же конечностью оказалась роковой. Связки лопнули, за ними последовали сухожилия, когда же бедренная кость, лишившись соединительных тканей, вышла из пазухи, Себастьян издал такой душераздирающий вопль, что сидевший рядом с ним писарь подпрыгнул.

Во время четвертого сеанса едва не была вывихнута левая нога, а во время пятого палач свернул узнику правое плечо.

Приглушенное пыхтение Себастьяна следовало безумному ритму натяжения и ослабевания веревок. Его взгляд остекленел, лицо исказилось до неузнаваемости. Все же он нашел в себе силы поднять голову и взглянуть на часы. Он был помещен в тошнотворный калейдоскоп, где сверкающие разноцветные искры боли образовывали тревожные трехмерные фигуры и сменяли друг друга с головокружительной быстротой, и казалось, что прошла целая вечность. А значит, вскоре его оставят в покое и, поскольку он вынесет пытку, оправдают. Но в верхнем резервуаре оставалась целая гора песка, и крики сменил сдавленный стон. Потрясение было таково, что он, не в силах больше сопротивляться, решил пойти на попятную. Но отчаянному порыву было не суждено возобладать над его волей: ярость заметила, что он колеблется, мигом пришла на помощь и, глухая к призывам боли и страха, запечатала ему уста. Он растянул рот в яростной усмешке и вновь утвердился в намерении держаться до конца. Он выдержит. Даже если это будет стоить ему жизни, он не склонится перед несправедливостью и не станет потворствовать смертоносным прихотям тех, кто ее творит.

– Шестой круг, – скомандовал комиссар. – Левая рука.

Пристально следя за неумолимым падением песчинок в нижний сосуд, Себастьян приготовился к новому испытанию. Он ревел, плакал, стенал, он охрип, оглох, обезумел от боли… но, поглощенный перемещением тоненькой струйки через расселину времени, не сдавался. Вот только плоть была готова его подвести. И без того тугие веревки натянулись до предела и рассекли ее; брызнула яркая струйка крови.

– Истечение жизненной жидкости, ваше преосвященство, – доложил лекарь.

– Остановитесь! – приказал дон Гаспар, кладя часы на бок. Комиссар проделал то же самое с большими часами. – Осмотрите его и оцените степень повреждений.

Врач проверил состояние Себастьяна и, осмотрев суставы, нахмурился с видом человека, предчувствующего недоброе.

– Полный вывих правой ноги, а левая не выдержит еще одного круга. Правая рука вышла из сустава, на левой кровоточит запястье. Поскольку существует риск нанесения увечий, я советую применить иной метод воздействия, не затрагивающий конечности.

– Мы обсудим дальнейшие меры с учетом вашего мнения, – рассудил дон Гаспар. – Лекарь и палач, если вы заметите, что осужденный потерял сознание, приведите его в чувство, а когда он оправится, дайте мне знать.

Один из распорядителей пыток занимал высокую должность в Главном викариате Мадрида, и из уважения к его достоинству трибунал предложил ему отправить вместо себя заместителя. Однако, движимый нездоровым любопытством, тот пожелал увидеть собственными глазами, как пытают главарей Секты, и отклонил предложение. Теперь, удовлетворив свой болезненный интерес и смущенный неприятным зрелищем, прелат решил, что с него довольно, Воспользовавшись перерывом, он шепотом обратился к дону Гаспару:

– Прошло уже довольно много времени, а в инструкциях Священной канцелярии сказано, что максимальная продолжительность процедуры составляет один час. Предлагаю приостановить ее и возобновить завтра.

– Если вы ссылаетесь на устав нашего священного учреждения, прошу вас соблюдать точность, – суровым тоном возразил тот. – Устав ограничивает продолжительность мучений одним часом с четвертью, а не одним часом, о котором вы говорите. Посмотрите на часы, и вы убедитесь, что в них еще много песка.

– Большинство инквизиторов делят этот срок натрое и проводят три заседания в разные дни. Поскольку никто не выдерживает трехдневных мучений, признание обеспечено.

– То, о чем вы говорите, является позорным нарушением правил, и вашему преподобию следует осуждать и даже предотвращать эту практику, а не поощрять ее. Это мошенническая уловка, к которой я ни в коем случае не буду иметь отношения.

– Но обвиняемый хорошо справляется с испытанием и, несмотря на крайний упадок сил, не проявляет никаких признаков уступчивости, – настаивал встревоженный прелат: он не сомневался в виновности Себастьяна и предвидел, что его победа более чем вероятна. – Он может выстоять, и это создаст серьезную угрозу для христиан. Проявите благоразумие и не дайте ему избежать наказания. Разбейте процедуру на несколько этапов. На мой взгляд, только так нам удастся сломить его волю.

– Будет проведено только одно заседание, в течение часа с четвертью, как предписывает закон, – отрезал дон Гаспар.

Инквизитор боялся, что нарушение регламента вызовет осуждение со стороны комиссара, и ему не хотелось спорить с ним относительно процедуры. Однако за категорическим отказом скрывался и личный мотив. Он угадывал в Себастьяне обладателя редкостной и несокрушимой силы, которая, возможно, имела Божественную природу, и, хотя он искренне считал его убийцей и намеревался склонить к признанию, желание узреть чудо было сильнее.

– Если обвиняемый сдастся, мы вынесем обвинительный приговор, – продолжил он. – Если же он выстоит, мы поймем, что сам Господь подтверждает его невиновность, давая достаточно сил, чтобы не дрогнуть, и тогда ему назначат менее тяжкое наказание, а если будут законные основания, вынесут оправдательный приговор.

– Быть может, необычайную стойкость ему дает Вельзевул, а не Господь, – возразил прелат. – Демон заботится о своих приспешниках и, когда они попадают в беду, приходит на помощь. Не стоит недооценивать могущество зла, дон Гаспар. Оно умеет прикидываться ангелом и использовать в своих интересах честных людей, которые, подобно вам, понимают правила буквально, а не подвергают их различным толкованиям. Иногда приходится уподобляться противнику: в сражении со змеями нужно выбирать окольные пути, а не двигаться по прямой.

– Христос постился в пустыне сорок лун, взошел на Голгофу и выдержал крестные муки. По-вашему, ему тоже помогал сатана?

– Мне кажется недопустимым сравнивать Спасителя с этим варваром, – возразил прелат.

– «Этот варвар» еще не признался, и, пока он этого не сделает, мы можем считать его только «предполагаемым варваром». Согласно распорядку, способность вынести особенно суровые пытки, подобные тем, которым подвергают Себастьяна Кастро, доказывает невиновность, а неспособность – вину. Это закон, ваше преподобие, а закон не толкуют и не пытаются обойти, его соблюдают. Так и поступит этот трибунал.

– Хорошо, но я ухожу. Крики и стоны «предполагаемого варвара» вызвали у меня ужасную мигрень.

– Я категорически против, – остановил его дон Гаспар. – Предписание требует присутствия двоих распорядителей пыток, от начала до конца, и вы – один из них. Ваш уход сделает процедуру недействительной, и Супрема потребует от меня объяснений. Поверьте, монсеньор, им не понравится, что какая-то мигрень помешала благополучному разрешению этого щекотливого дела.

Сознавая, что битва проиграна, поскольку оскорбление Супремы никак не входило в его планы, прелат проглотил гордость и склонил голову.

– Простите мою слабость, – извинился он с таким высокомерным видом, что это сводило на нет любой проблеск смирения. – Страдания ближних меня тяготят, и, хотя этот подсудимый более похож на дьявола, нежели на обычного человека, я не могу ему не сочувствовать.

– Ваша сострадательность делает вам честь, – ответил дон Гаспар, вложив в эту фразу изрядную дозу язвительности и ни капли снисхождения. – В глубине души я вас понимаю. Меня также тяготят мучения ближних, в частности тех, кто погиб от рук людей, «похожих на дьявола». Поскольку я жажду даровать мир первым и посрамить вторых, я непреклонен в вопросах наподобие того, который мы сейчас обсуждаем.

– Да благословит вас Бог за бесстрашие, – похвалил его побежденный с притворным подобострастием.

– Он вознаградит вас за принесенную жертву, – улыбнулся победитель, не потрудившись скрыть сарказма.

Голос врача прервал их спор.

– К осужденному вернулось присутствие духа, ваши преподобия, – донеслось с противоположной стороны зала. – Я жду указаний.

– Трибунал прислушался к вашему совету и отказывается от дыбы, – ответил ему дон Гаспар. – Комиссар, начинаем пытку водой.

Следуя указаниям комиссара, палач развязал Себастьяна и поставил его на пол. Однако ни вывихнутая нога, ни ее родная сестра, которая тоже едва держалась, не вынесли веса тела и подкосились – и нотариус рухнул, как тряпичная кукла. Привыкший к таким происшествиям, палач взял его на руки, перенес на пыточную лестницу и водрузил наверх, так что голова оказалась ниже ступней. Придав Себастьяну эту недостойную позу, он заковал его в цепи.

Себастьян ему не препятствовал. Пребывая в полуобмороке, он чувствовал огромное облегчение и хотел, чтобы оно его не покидало. Несколько сильных пощечин стряхнули утешительное оцепенение и втолкнули его в суровую реальность. Затем вернулась ясность, и не одна, а вместе с неописуемой болью.

Стоило ему обнаружить, что он уже не лежит на дыбе, нехорошее предчувствие того, что следующее мучение будет таким же ужасным или даже хуже, ослабило его сфинктеры. Поток жидкости хлынул по телу и не прекращался, пока не достиг отверстий на лице. Он попытался повернуть голову, чтобы не захлебнуться, но безуспешно, и когда отработанные воды попали внутрь через нос и рот, из его глаз брызнули свежие.

– Не надо меня больше мучить, – простонал он. – Умоляю вас. Не надо больше мучить!

Безразличный к мольбам, палач открыл ему рот и вставил туда железную скобу, не дававшую сомкнуть челюсти. Затем достал льняную тряпку и засунул в горло.

Себастьян хотел крикнуть «Выньте тряпку!», и, убедившись, что она вкупе со скобой не позволяет ему произнести ни слова, замотал головой, охваченный ужасом. Он изо всех сил старался сдержать рвотные позывы, но природа взяла свое, и вслед за содроганиями пустого желудка наружу хлынула желчная рвота, вызвав такое удушье, что он едва не захлебнулся.

– Начинаем, дон Гаспар, – сообщил комиссар и поднял песочные часы, которые палач перенес поближе к пыточной лестнице вместе с колонной. – Засечем время одновременно.

Когда оба с математической синхронностью установили часы, комиссар возобновил войну всех против одного.

– Первый кувшин, – приказал он стоявшему наготове палачу, и тот немедленно вылил на лицо Себастьяна кувшин с водой. Себастьян хотел было проглотить воду, но ткань оказалась прочным барьером. Затем он попытался выплюнуть проклятую тряпку и, поскольку она не сдвинулась с места, попробовал закрыть рот, но наткнулся на препятствие в виде скобы. Ему пришла в голову мысль: открыть рот пошире и оставить зазор, потому что железо больно впивалось в десны. Но и это не получилось. Челюсти были разомкнуты до предела и не подчинялись воле. Он забился в цепях, приковывавших его к лестнице, но это лишь усилило мучения. Когда же он пытался согнуть конечность, острая боль лишала его сил и обрекала на полную неподвижность. Исчерпав все возможные средства, он попытался выдохнуть, но это тоже не удалось, так как тело отказывалось совершать что-либо похожее на вдох и выдох.

– Скажите правду, во имя Господа, – услышал он набившие оскомину уговоры дона Гаспара. – Мы не желаем причинять вам страдания.

В бесплодном усилии сдвинуть тряпку Себастьян повернул голову, что комиссар воспринял как отказ.

– Второй кувшин, – провозгласил он, сложив на груди руки и внимательно глядя на несчастного.

На тряпку хлынул новый поток. Себастьян содрогнулся. Его лицо искривилось, жилы на шее чуть не лопались, глаза выпучились. Он рефлекторно направил взгляд на часы, на тонкую струйку песка, будто желал укрыться в двух стеклянных полостях. По мере того, как количество песка в верхнем сосуде таяло, его надежда крепла. Половина песчинок уже была на дне. Возможно, у него получится. Он выдержит или умрет, но ни за что не возьмет на себя чужой грех. Он должен держаться. Собрать все свои силы и бороться. Прошло уже много времени. Еще чуть-чуть.

Однако третья порция воды сильно разбавила его решимость, а четвертая размыла ее окончательно. На пятом кувшине тоска перешла в безумие, на шестом контуры часов начали расплываться, а на седьмом и вовсе растаяли. Тело дергалось, билось в судорожных припадках, над которыми он не был властен, голова вертелась справа налево. Где часы? Их унесли? Чертовы свиньи! У него отняли единственную опору.

Он не осознавал, что часы стоят на прежнем месте, а их исчезновение – плод его паранойи, вызванной нестерпимым удушьем. Мозг получал мало кислорода и отказывался нормально работать. Куда эти гады поставили часы? Он их не видел. Лишенный путеводной звезды, помогавшей ориентироваться во времени, он сдастся, и эта мысль приводила его в отчаяние. Сколько еще осталось, много или мало? Сколько песчинок должно упасть? Две? Три? Сотня? Тысяча? Песок поглощал секунды, Себастьян все больше слабел, но неудержимая жизнетворная струя, устремлявшаяся в нижний резервуар, была призвана вернуть ему силы.

Присутствующие замерли в ожидании. Никто не смел даже моргнуть. Неизвестность возрастала, как и недоумение по поводу столь редкого упорства. Условленные час с четвертью подходили к концу, а обвиняемый не сдавался.

Лекарь не сводил глаз с пленника, готовый прервать процедуру, если ему будет грозить смертельная опасность, а дон Гаспар оцепенел. Неужели этот грешник в самом деле выдержит пытки? Свершится ли чудо? Инквизитор уже оглядывался по сторонам, уверенный, что Божественный свет вот-вот окружит нимбом судорожно дергающуюся голову Себастьяна.

– Восьмой кувшин, – приказал комиссар, которому трудно было сосредоточиться, поскольку он также находился на грани духовного экстаза.

Новый поток воды захлестнул горло Себастьяна, последняя горстка песка убегала в крошечное отверстие, разделявшее две колбы. Но он этого не видел. И вообще не видел ничего. Из-за удушья все вокруг превратилось в черное небо, где сверкали ослепительные вспышки. Его окружали сияющие молнии. И мухи. Много мух. Они летели с севера на юг и с востока на запад, прочерчивая в темноте молочно-белые полосы. Сотканная ими паутина внезапно ожила и нависла над его телом, привязанным к наклонной лестнице. Он испугался. Он не мог позволить этой белой сетке коснуться его лица. Она была липкой. Продолжая снижаться, она облепит все его тело, и тогда ему конец. Он должен высвободиться. Он уже чувствовал ее прикосновение к коже. Он ощущал ее клейкость. Нет, нет! Мрак сгущался. А может, он действительно это сделал? Боже! Их убил он! Сеть оплетала его. Он бился в ее нитях. Не позволить ей опутать все его существо. Остановить. Прочь, прочь! Но он увязал в ней все глубже. Он превратился в безвольную жертву, которой отныне владела бесконечная паутина.

И он сдался. Погруженный в водоворот безумия, который вертелся все быстрее, сжав веки, из-под которых лились слезы, побагровев, не в силах вытолкнуть языком железную втулку, вывихивавшую челюсти и превращавшую его рот в колодец агонии, Себастьян сдался.

Его покинуло самообладание, а вместе с ним – и надежды на будущее. Он покачал головой в знак молчаливого согласия. Комиссар и инквизитор одновременно перевернули часы, придав им горизонтальное положение. Оставалось всего пять минут, но Себастьян больше не думал о песке. Он не думал ни о чем. Только о том, чтобы к нему вернулось дыхание.

Когда у него изо рта вынули скобу и убрали тряпку, он принялся глотать воздух с такой жадностью, что на губах появилась зеленоватая кашица.

– Это был я, – выдыхал он в перерывах между рвотными позывами, приступами кашля и клокотанием пены, которая с шумом поднималась из желудка. – Это был я!

Мистическая завеса, окутавшая дона Гаспара, рассеялась как дым. Инквизитор подавил разочарованный вздох. Он готов был поклясться, что Бог явит себя, спасая Себастьяна. Он желал этого. Однако в следующий миг он как будто очнулся. Очарование растаяло, и он испытал облегчение, которое вскоре стерло все следы надежды. Он был убежден, что этот человек совершил преступление и благодаря его признанию мир избавится от сатанинского убийцы, забиравшего жизни по наущению злого духа. Только это и было важно.

– В чем вы обвиняете себя? – спросил он с каменным лицом, пытаясь скрыть обуревавшие его противоречивые эмоции.

– Во всем, – пробормотал Себастьян. – Я убил мальчика, вырезал его сердце, спрятал его, я почитаю Моисея, ненавижу торресно, соблюдаю субботу, поношу католические святыни… во всем. Я признаю свою вину во всем, только, умоляю вас, прекратите пытку и больше не мучайте меня.

– Назовите сообщников.

– Сообщников? – растерялся Себастьян, который не ожидал такого вопроса. – У меня нет сообщников.

– А как же Маргарита Карвахаль?

– Она не знала о моих пристрастиях. Я… я… обманывал ее.

– Вы хотите сказать, что мы поверим в это откровенное лицемерие? Шаббат требует особой пищи, по пятницам в доме следует наводить чистоту, а в субботу положен полный отдых… Мужчина не может соблюдать субботу без участия женщины, с которой живет.

– Но левиафан-то может, – возразил Себастьян, который в стремлении защитить Маргариту внезапно взбудоражился и обрел новые силы. – Я посланник Люцифера, и мне очень легко обмануть такое добродетельное создание, как моя жена.

– Добродетельное создание? Вы что, принимаете нас за идиотов? Глумление Маргариты Карвахаль над святым крестом подтверждено свидетелями. О каких добродетелях вы говорите? Сознавайтесь! Вы украли у Всевышнего одну из его служанок и принесли ее в жертву Яхве!

– Ни в коем случае. Маргарита почитает Христа.

– Вранье! – усмехнулся дон Гаспар. – Вы вынуждали ее отречься от нашей веры и добились своего. Признайте это!

– Я признаю, что… что я… подстрекал ее, – сочинял Себастьян, слишком ошеломленный, чтобы говорить складно и отвечать как следует. – Я побуждал ее обратиться в Моисееву веру и… соблазнял ее, описывая… достоинства иудейства, но она отказалась. Вы должны мне поверить! Маргарита невиновна! Накажите меня, потому что согрешил один я.

– Продолжайте, комиссар, – кивнул дон Гаспар.

– Нет, пожалуйста, не надо! – завопил Себастьян, когда палач снова открыл ему рот, сунул в него скобу и воткнул в горло тряпку.

– Девятый кувшин, – объявил комиссар.

Кивнув дону Гаспару, он поставил вертикально лежавшие перед ним часы, то же самое сделал инквизитор. К несчастью для Себастьяна, на этот раз он целиком был занят предстоящей расправой и, привязанный к лестнице, не мог этого видеть. Он потерял счет времени и чувствовал себя совершенно потерянным. Он не знал, близка ли победа или, наоборот, до нее еще слишком долго. Он изогнулся, пытаясь увидеть часы, но вывихнутые кости почти не позволяли шевелиться. В отчаянии он завыл. Эта двухэтажная стеклянная башенка с затянутой талией была его единственным другом. Только она могла помочь ему справиться с растерянностью. Протянуть ему руку. Направить в нужную сторону. Но он ее не видел. Ослепленный, он прижался головой к лестнице, и, пока немой крик силился прорваться сквозь тряпку, закрывавшую лицо, рыдания задушили его.

Не ведая о его невольной слепоте, песок, отмерявший последние пять минут, начал просачиваться сквозь щель этого дня, чтобы осесть на лоне вчерашнего. Как раз в этот момент палач опрокинул девятый кувшин в рот Себастьяна. Вода снова наполнила гортань. В ушах звучала надсадная литания дона Гаспара, который, хотя и старался этого не показывать, все еще сохранял надежду стать свидетелем Божественного откровения. Если бы Господь проявил себя, хотя бы совсем немного, он бы поверил, что испытуемый невиновен.

– Скажите правду, ради Господа. Мы не хотим причинять вам вреда.

Но силы Себастьяна были на исходе, и даже стремление спасти Маргариту не смогло его воодушевить. Двумя минутами позже, как раз перед тем, как часы почти уже смотали в клубок последнюю четверть часа, он обвинил Маргариту.

– Преступник признался, – провозгласил комиссар, довольный победой, хотя втайне восхищался упорством Себастьяна: еще несколько секунд – и тот стал бы победителем.

– Распорядители пыток, надзирающие за ходом процедуры, говорите свободно и начистоту, – попросил дон Гаспар. – Удостоверяют ли ваши преподобия, что данная процедура проводилась согласно закону и в строгом соответствии с процессуальными правилами, которые содержатся в инструкциях Священной канцелярии?

– Подтверждаем, – хором ответили священнослужители.

– Занесите в протокол: распорядители пыток, назначенных по делу бакалавра Себастьяна Кастро, не нашли изъянов. Процедура объявляется завершенной. Так как обвиняемый признался в совершении преступлений и изобличил своих сообщников, его вина считается несомненной и подкрепленной доказательствами. В соответствии с инструкциями Священной канцелярии, требующими подтвердить признание по истечении двадцати четырех часов с момента прекращения мучений, это произойдет завтра, после утренней мессы, в одной из камер настоящей тюрьмы. Закон обязывает присутствовать на подтверждении только комиссара, писца и вашего покорного слугу. Остальные могут быть свободны. Суд благодарит их за время и терпение.

– Если обвиняемый должен подтвердить показания здесь, предлагаю отложить его перевод в Коронную тюрьму, – предложил комиссар. – Думаю, он не вынесет переезда. Кроме того, сейчас полдень, и осмелюсь предположить, что на площади Санта-Крус собралось много людей, как обычно бывает в это время. Если отправить его сейчас, мы рискуем нарушить тайну.

– Да будет так, – согласился дон Гаспар. – Поместите его в самую дальнюю камеру и будьте готовы перевезти завтра вечером. Пусть лекарь позаботится о нем и обеспечит ему надлежащий уход. Палач, развяжите его и поместите там, где укажет комиссар. Приведите Маргариту Карвахаль. Хотя муж упомянул ее как сообщницу, нам требуется ее признание.

Безутешный Себастьян между тем лил слезы раскаяния. Его не волновал подписанный самому себе приговор вместе со всеми последствиями, но он не мог простить себе, что предал Маргариту.

Когда палач без лишних церемоний подхватил его на руки и все кости узника пронзительно хрустнули, вслед за слезами раскаяния хлынули слезы боли. Так Себастьян покинул этот склеп, залитый свернувшейся желчью: его тело превратилось в зеркало души, и оба были разбиты.

Через некоторое время двое альгвасилов ввели Маргариту и поставили перед судьями. Ее лицо закрывал капюшон, а тело так сильно дрожало от страха, что звенья кандалов ударялись друг о друга, нестройно наигрывая сбивчивую мелодию. Не ведая, куда ее привели, она судорожно вертела головой, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь толстую ткань капюшона. Внезапно его сорвали, и ее окружил воплощенный кошмар. Увиденное сразило ее наповал, и она, ослабленная от голода и многодневного утомления, потеряла сознание.

Но спасительное забытье скоро закончилось: палач поднял ее, а лекарь сунул ей под нос флакон с солями нашатырного спирта, и она быстро пришла в себя. Ее снова поставили посреди зала. Она оправилась от первоначального ужаса и, вздернув дрожащий, но гордый подбородок, отказалась признать обвинения, зачитанные доном Гаспаром.

Первое действие спектакля, призванного ее запугать, провалилось, и началось второе – чинный подготовительный ритуал. Как и в случае с Себастьяном, оно не достигло цели, поскольку Маргарита не удостоила его вниманием. Пристально глядя в глаза дона Гаспара, она избежала искушения осмотреть пугающую обстановку и пронаблюдать за таким же ужасным действом, разворачивавшимся вокруг нее. Она знала, что если увидит одно или другое либо то и другое одновременно, то утратит и без того оскудевшие запасы воли, поскольку сохранить их в целости можно было лишь одним способом – не сводя глаз с инквизитора. Почувствовав неловкость под этим неожиданно пристальным взглядом, он вновь потребовал признания – и увидел перед собой женщину, выпятившую истощенную грудь, глухую к зубовному скрежету страха, которая не сводила с него глаз и не выказывала никакого желания ни в чем себя обвинять.

Они раздели несчастную догола и протянули ей подштанники, похожие на те, что были у Себастьяна, – спрятать нижнюю часть тела. Только это. Ей не дали даже жалкой тряпицы, чтобы прикрыть грудь: пришлось обнять себя руками, и жгучий стыд причинял ей больше беспокойства, чем нацеленные на нее со всех сторон зловещие орудия.

Затем ее посадили на дыбу, и в следующий миг начала закручиваться спираль страдания. Уже на первом круге, когда взялись за ее левую руку, хрупкое, истощенное плечо не выдержало и оторвалось. Охваченная мучениями, которых раньше она не могла даже вообразить, Маргарита закрыла глаза и снова потеряла сознание.

На этот раз обошлось без заботливо протянутого пузырька с солями нашатырного спирта: ей на лицо вылили кувшин ледяной воды и, едва она пришла в себя, принялись терзать правую руку. Плечевая кость хрустнула и выскочила из сустава, и Маргарита принялась вопить до хрипоты. В третьем раунде она кричала почти без умолку, все громче и громче, но не произнесла тех слов, которые от нее требовались. В четвертом, предприняв безумную попытку отогнать боль, она плюнула в палача; в пятом, будучи совершенно не в себе, обрушила на членов трибунала поток грязных оскорблений; в шестом выступившая на ее запястьях кровь заставила палача перенести ее на лестницу. Так дошла очередь до пытки водой.

Время шло, и инквизитор снова задался вопросом, не станет ли он свидетелем Божественного чуда. Он считал сопротивление Маргариты невиданным, и, хотя ругательства, которые изрыгали ее уста, больше походили на дьявольские проделки, он считал их вполне объяснимыми, если учесть, в каком бедственном положении она оказалась. Его нисколько не удивило бы, если бы Бог пришел ей на помощь. Как правило, чтобы сломить заключенного, достаточно было трех, максимум четырех кругов на дыбе. Лишь немногие выдерживали больше, и за все то долгое время, что он исполнял обязанности судьи Священной канцелярии, едва набралось бы десять человек, вынудивших его прибегнуть к другим пыткам. Однако в тот день он столкнулся с двумя людьми этой редкой породы. И, к величайшему удивлению инквизитора, их привели друг за другом. Себастьян держался почти до конца, Маргарита не отставала. Бледная, полузадушенная, с блуждающим взглядом – от одного ее вида сжималось сердце, но тем не менее она выглядела такой же несгибаемой, как и ее муж, готовой выдержать пытку до конца.

Увы, со стороны все казалось иначе, чем было на самом деле, – у героини, которая никогда не стремилась быть таковой, оказалось меньше мужества, чем думали судьи. Она уже собиралась сдаться. Конечно, никто об этом не догадывался, потому что плевок в лицо палачу и оскорбление членов трибунала мало соответствовали образу сломленного человека, но это была всего лишь видимость. Правда заключалась в том, что запас ее сил кончился. К тому же она не догадалась следить за часами и не могла уцепиться за ниточку надежды, что сплеталась из падавших песчинок. Тогда она сама превратилась в ниточку и наконец пала. Все пятеро присутствующих смолкли, открыто выражая восхищение и уважение, когда, получив необычайно высокую дозу мучений в виде семи кувшинов воды, она признала на восьмом свою вину, а на девятом, со слезами на глазах – и вину Себастьяна.

На следующее утро, после ночи, полной сладкого забытья, благодаря настоям лекаря, супругов Кастро по одному отвели в зал Дворцовой тюрьмы.

Себастьян опирался на треснувший деревянный костыль. Не в силах поднимать ноги, он едва волочил их по полу; сутулился, с трудом поддерживая равновесие тела, и, поскольку боль, возникавшая при ходьбе, была невыносимой, кусал губы до крови. Скорее лежа на скамье, нежели сидя, он выслушал писца, зачитавшего его признание.

– Подпишите акт подтверждения, – приказал дон Гаспар, когда чиновник закончил чтение.

– Если бы я подписал это нагромождение чепухи, я бы солгал, – пробормотал Себастьян, чей голос был почти неразличим: горло пылало после пытки водой. – Эти показания – свидетельства не истины, но смертной муки. Я невиновен.

– Если вы начнете все отрицать, придется повторить пытки.

– Вы же знаете, что я не выдержу.

– Тогда подпишите, и ваши мучения закончатся.

– Кого вы пытаетесь обмануть? – презрительно спросил Себастьян. – Если я не подпишу, вы убьете меня на дыбе, а если подпишу, сожжете на костре. Так или иначе, мои муки далеки от завершения.

– Подпишите, Себастьян, – вмешался комиссар. – Нет смысла противиться неизбежному.

– Я готов подтвердить только те обвинения, которые касаются меня, но не те, где упомянута моя жена.

– Это будет отражено в протоколе.

– Полагаю, вы повторите пытки, но мне все равно, – смирился Себастьян. – Моя жена невиновна, и я не признаю противоположного.

– В этом нет необходимости, – возразил дон Гаспар. – Маргарита Карвахаль также призналась и уже подтвердила свои показания.

– Бедная! – воскликнул Себастьян, ничуть не удивленный. – В каком она состоянии?

– Я только что сообщил, что она подтвердила свое признание. Разве это не говорит о том, что с ней все в порядке?

– Это говорит о том, что вы протащили ее через тот же ад, что и меня, и, опасаясь новых терзаний, она согласилась с вашими незаконными обвинениями.

– Прекратите! – не выдержал комиссар. – Оставьте ваши догадки при себе и немедленно подпишите.

Уверенный в том, что они приговорят Маргариту к казни, и не желавший ее покидать, Себастьян взял перо и вывел: «Моя жена невиновна». Он знал, что эта фраза ничего не изменит, но видеть ее написанной черным по белому немного облегчило его совесть. Затем он поставил свою подпись.

На мгновение он почувствовал ледяной поцелуй смерти. Поежившись от холода, он накинул плащ воспоминаний и перенесся в самое начало их совместной жизни.

«Я буду жить ради вас и умру вместе с вами», – сказал он Маргарите далеким осенним вечером 1606 года, когда она приняла его предложение руки и сердца.

Что ж, он сдержал слово. Он прожил ради нее четырнадцать прекрасных лет и теперь умрет вместе с ней, как и обещал в те счастливые времена.

Побеседовав с Алонсо откровенно и уверившись в том, что друг на него не в обиде, Хуан отправился в игорный дом с чистой совестью, даже слегка гордясь собой. Но на рассвете, обнаружив в убежище одного лишь спящего Антонио, он испугался: не покинул ли их Алонсо? Впрочем, в углу аккуратно стояла шахматная доска, и Хуан сразу же успокоился. Его друг благоговел перед своими шахматами и ни за что бы их не оставил. А значит, рано или поздно он объявится.

Подумав, что Алонсо нужно переварить недавние откровения в одиночестве, Хуан решил его не искать. Но несколько дней спустя плачущий Антонио спросил, не расстроился ли Алонсо из-за того, что вину за смерть Матео возложили на Кастро, и не ушел ли он навсегда.

Этот разговор ускорил ход событий. Хуан не мог смотреть, как страдает малыш, он без колебаний прошел бы босиком по углям, чтобы избавить его от печали, и поэтому вознамерился отыскать пропавшего. Он объяснит все, заверит Алонсо, что понимает его разочарование и готов отдать ему что угодно, – но для него главное, чтобы малыша никто не тронул.

Однако Алонсо не обижался и уж тем более никуда не ушел. Точнее, ушел, но не очень далеко. Он пребывал в единственном месте, способном принести ему хоть какое-то утешение: на улице Кабеса, рядом с Коронной тюрьмой. Закутавшись в плащ и спрятав лицо под шляпой, он целыми днями сидел на земле, вперив глаза в дверь узилища. Он ничего не ел, почти не пил и совсем не хотел спать, но не желал и не мог никуда двигаться. Это место стало его домом. За дверью тюрьмы томились два человека, к которым он хотел быть как можно ближе, и знание того, что они рядом, помогало избавиться от тоски.

Во время своих бдений он несколько раз наблюдал, как заключенные входят в тюрьму или покидают ее, но ни разу не видел Кастро. Изучал он и поведение часовых, в частности колосса с мрачной физиономией, к которому все прочие относились с почтением, так что Алонсо принял его за коменданта.

Этот человек ни на йоту не нарушал распорядок дня. На рассвете он отправлялся к фонтану Лос-Релаторес и приносил в кувшине воду. Когда колокола призывали на богослужение, он отправлялся в церковь соседнего монастыря Мерсед. После «Ангелюса» покупал завтрак: торресно и четвертинку вина. С заходом солнца снова уходил и – возможно, держа данное себе обещание – покупал то же самое: торресно и вино. По окончании последней вылазки он исчезал за дверью до следующего утра, из чего Алонсо сделал вывод, что он проживает в тюрьме. Эта догадка подтвердилась, когда этот человек посетовал на жизнь одному из охранников. Он сожалел о том, что живет в таком же заточении, что и преступники, которых он охраняет; горечь, прозвучавшая в этих словах, натолкнула Алонсо на мысль, что человеку этому вовсе не по душе однообразное отшельническое существование.

Вечером пятого дня кто-то сел рядом с Алонсо и протянул ему кусок мясного пирога. Алонсо даже не обернулся посмотреть, кто это сделал. Голодный как волк, он взял пирог и мигом съел.

– Как вы меня нашли?

– Это было несложно, – ответил Хуан. – Я быстро вас вычислил, но вам явно хотелось побыть одному, и я решил уважать это желание.

– В таком случае уважайте его и дальше, – произнес Алонсо сквозь зубы. – Я еще не утолил свою жажду одиночества.

– Антонио очень по вас скучает, приятель. Он думает, что вы разозлились на нас, и все время хнычет. Было бы хорошо, если бы вы навестили его и успокоили. Я уже понял, что вам не до общения, но подумайте о коротышке.

– По-вашему, я мало о нем думаю? – не выдержал Алонсо. – Вы забыли, что я выбрал между спасением родителей и его защитой?

– Мы оба знаем, что его показания их не спасут.

– Тогда зачем вы рассказали мне эту историю?

– Потому что вы должны знать правду.

– Правду! – сердито фыркнул Алонсо. – Какая, черт возьми, польза от этой правды? Умолчать о ней означает, что мои родители взойдут на костер, а если ее рассказать, я поставлю под удар беспомощного ребенка. Что бы я ни делал, кто-нибудь да пострадает. Проклятый выбор! Лучше бы вы мне этого не говорили. Если бы я ничего не знал, не было бы нужды выбирать и, по крайней мере, мое горе не усугублялось бы угрызениями совести.

– Тут вы правы, – пробормотал Хуан. – Возможно, мне стоило бы промолчать.

– Прав, да не совсем. Простите меня, брат. Я чувствую себя настолько беспомощным, что выплескиваю ярость на любого, кто подвернется под руку. Вот почему я ушел. Мне кажется несправедливым срывать свое разочарование на вас, но гнев одолевает меня, и я не могу с собой совладать. Мне лучше побыть одному. Иначе я могу ляпнуть какую-нибудь глупость, которой вы не заслуживаете.

– Да ладно. Если вам будет от этого легче, заплюйте меня с головы до ног, но я вас не оставлю. Итак, хватит молоть чушь и перейдем к главному: спасению Кастро.

– Спасти их невозможно. Их участь записана в книге судеб огненными буквами.

– Может, так, а может, и нет. Мне пришла в голову одна мысль.

– Что за мысль? О чем?

– О том, какую службу вам может сослужить Сума Надежды. – На лице Хуана мелькнула озорная улыбка. – Я разгадал ее замысел. И понял, почему ей хотелось, чтобы мы умножили ее содержимое в игорном доме. Этой плутовке нравится плести интриги.

– Я не понимаю ни слова.

– Зато я теперь все понимаю. Сума Надежды управляет нитями судьбы и с самого начала задумала направить вас на верный путь.

– Что? – спросил озадаченный Алонсо. – Это всего лишь тряпка, полная монет, а не капитан корабля.

– Она загадочна, приятель, очень загадочна. А посему советую вам не употреблять оскорбительного выражения «тряпка, полная монет» и видеть в ней то, чем она является на самом деле: ангела-хранителя, которому дон Себастьян доверил защиту своих чад в случае несчастья. И кстати, он употреблял похожие слова, наставляя вас, как с ней надо обращаться. Вы же сами говорили: на вопрос, не нарушите ли вы обещание, ошибочно приняв обычные неприятности за тот самый крайний случай, отец ответил, что этого не произойдет и следует доверять ей, ибо она будет вашим компасом и вашим светом.

– Да, но я не предполагал, что она живая и обладает волей.

– Вспомните прошлые события, одно за другим, и вы убедитесь, что все сходится. Сначала писака взял с вас клятву насчет того, как ее использовать; затем предсказал, что, даже если вы забудете о ней, Сума сама напомнит о себе в надлежащих обстоятельствах и, когда дурные вести дойдут до вашего ангела-хранителя, предсказание сбудется. Вы приходите за ней в контору и, несмотря то что инквизиторы перевернули все вверх дном и обыскали каждый угол, обнаруживаете ее целой и невредимой. Затем предлагаете ее первому сутяге, но дело не клеится, из чего следует, что Сума не хочет оказаться в руках этого человека. Затем вы решаете пожертвовать половину Инклусе в пользу Диего, и, поскольку ваш старик поручил ангелу присматривать также за младенцем, Сума соглашается. Затем вы трижды пробуете потратить ее содержимое на еду, и всякий раз безуспешно. В любом случае эти неудачи не кажутся плодом случайности, так как приводят к нашей встрече. Но, прежде чем мы встретились, нужно было убедить меня в невиновности Кастро, и вот я ранним утром вижу, как везут дона Себастьяна. Сума знала, что от встречи с предполагаемым убийцей Матео я взбешусь, что, видя меня в ярости, Антонио удивится, а закончится все тем, что малыш его пожалеет.

– Согласен, такие совпадения и в самом деле поразительны. Хороша случайность!

– Это не случайность, Алонсо. Это первая часть плана Сумы. Вторая часть – вернуть то, что было передано в приют. Вот почему она заставила вас признаться мне в ее существовании, как раз когда выяснилось, что у вас особые способности к науке Вилана; обнаружив столь необычное дарование, я, конечно же, посоветовал бы вам посетить заведение моего хозяина.

– Итак, Сума прошла по нашим головам, потому что решила разжиться в притоне, – скептически подытожил Алонсо.

– Вроде того, – улыбнулся Хуан. – Плутовка любит приключения.

– Что за детские сказки! Вы же не думаете, что я вам поверю? Неужели, по-вашему, решение рассказать вам о Суме было принято не мной, а ею, ибо она рассчитывала, что вы убедите меня помочь родителям, разыграв ее за игорным столом?

– Я не думаю – я утверждаю. Разве вы сами не видите? Вы пользовались ею только там, где она это позволяла.

– Действительно! Как я могу не видеть, сколь стройны ваши рассуждения? – съязвил Алонсо, судя по всему невысоко ставивший теорию Хуана. – Но раз так, подскажите, в чем состоит третья часть мудрого плана, созданного неодушевленной тряпицей? Открыть мне глаза и показать настоящих преступников, а затем заткнуть рот и помешать их разоблачить?

– Издевайтесь, да не забывайтесь. Я не хотел рассказывать вам о страшной сцене, которую видел Антонио, потому что боялся за коротышку, но, поскольку Сума пожелала, чтобы вы были осведомлены, мой язык сам все разболтал. Я знал, что, как только мы объединим обе истории, нитей хватит на целый клубок, но даже они не помогут нам сплести свободу для Кастро, а узнав, как обстоят дела, вы приедете сюда, где теплится надежда ваших родителей, та самая, в честь которой названа благословенная Сума и которая придает смысл всей нашей запутанной эпопее.

– Неужто надежда моих родителей теплится в тюрьме, где они заточены? – недоверчиво спросил Алонсо.

– Их и ваша, приятель. Наконец-то мы выяснили, в какие руки желает попасть эта своевольная дама.

– Это вы выяснили, потому что сам я теряюсь в догадках, – проворчал Алонсо.

– Все же понятно! Она нацелилась на коменданта! Таково предназначение Сумы Надежды: способствовать встрече с вашими родителями.

– Встрече с моими родителями! – пробормотал Алонсо, не веря этим словам. – Как же я хочу снова их обнять!

– Обнять их и первым делом все разузнать. Забудьте о сантиментах, не время распускать сопли. Дон Себастьян сможет сообщить очень полезные для нас подробности. Возможно, он знает о связи Маркеса с белобрысым, о том, что случилось с вельможей, который сыграл в ящик сразу после того, как обратился к нотариусу, о том, как использовать завещание, которое вы храните в ранце… И все это поможет нам вытащить их из темницы. Что вы думаете? Попробуем?

– Я не посмею, Хуан, – печально проговорил Алонсо: его энтузиазм прошел, и он снова почувствовал внутреннюю опустошенность. – Вчера прихожане шли на мессу в Мерсед и сплетничали о том, что «ритуальных убийц пытали».

– Вы же сами говорите: сплетничали. С каких пор вы обращаете внимание на пустомолов?

– С тех пор, как они начали обсуждать судьбу моих родителей. Проклятье! Я не пропускал ни одной сплетни, и все они подтвердились. Причина ареста моих родителей, их причастность к ритуальным убийствам, назначение адвоката заключенных, его посещения Коронной тюрьмы… С какой стати пытки окажутся выдумкой?

– С такой, что лучше про них не думать, – проговорил Хуан. – Погружаясь в такую черноту, вы истощаете свой ручей, а теперь самое время черпать оттуда воду. Сосредоточьтесь на том, чтобы увидеться с ними, и точка. Или вы этого не хотите?

– Конечно хочу, что за вздор! Но, если их действительно пытали, я боюсь увидеть, что с ними стало. Мне не хватает мужества.

– Думайте о них, а не о себе. Они неделями не получали вестей о своих детях, паре холеных баловней, привыкших к бархату и шелкам и внезапно очутившихся под открытым небом. И наверняка истомились, считая, что дети мертвы или глубоко несчастны. Только представьте, какое облегчение они испытают, узнав, что с вами все в порядке.

– В порядке? Какой же тут порядок! Я на краю пропасти, а Диего в Инклусе. Как сказать матушке, что я положил его в приютский барабан? Она мне этого не простит! Я все испортил, да испепелит меня молния! Не сумел даже позаботиться о младенце.

– Не казните себя, друг. На вашем месте любой окочурился бы в первую же ночь. А вы выдержали испытания и теперь чувствуете себя в опасном уличном университете не хуже, чем святой Петр – в Царствии Небесном. Что до Диего, держу пари, что вы избавили его от Безносой, – когда вы перестанете бояться и расспросите монахинь, вы сами в этом убедитесь. Расскажите вашим старикам, сколько всего вы сделали, чтобы им помочь, и они лопнут от гордости за сына.

– Если я расскажу им, что не только подкинул Диего в приют, но и обобрал покойного, жульничал в притоне, постоянно лгал, запугивал всех своим злодейским видом, высказал нелицеприятную правду одному спесивому адвокату и напал на другого, попроще, они меня прибьют.

– Вы сделали все возможное, чтобы выжить и найти способ их спасти. Вы действительно думаете, что они вас в чем-то упрекнут?

– Понятия не имею, приятель, – ответил Алонсо, пожимая плечами. – Я просто знаю, что поступил бы так тысячу раз. Я же говорил, что ради них отправлюсь в самый ад.

– Что ж, пришло время это доказать. Я никогда не бывал в тайной тюрьме инквизиции, но, должно быть, это что-то вроде сатанинской пещеры.

– Ох, не напоминайте, – содрогнулся Алонсо. – Стоит мне подумать о тюрьме, и моя душа рвется на части.

– Советую ждать худшего, приятель. Это поможет смириться с неизбежным. Вы боитесь, что ваши старики выглядят почище святого Варфоломея, и, поверьте, так оно и есть, пытали их или нет. Тюремщики, как правило, не слишком заботятся о заключенных, не говоря уже о главарях Секты.

– Я боюсь другого. Что, если отец и сам ничего толком не знает? В таком случае я не смогу подать им никакой надежды.

– Надежды на спасение, может, и нет, зато вы их утешите: они будут знать, что вы живы. Есть и другое утешение, но это на совсем уж крайний случай, которого, надеюсь, не представится: утешение прощания… последней встречи. Оно пригодилось бы и вам, и им.

– Вы хотите сказать, что я навсегда распрощаюсь с родителями? – дрожа, пробормотал Алонсо. – И это вы называете утешением?

– Разумеется. Инквизиция не одаряет подобной роскошью своих узников. Попав в ее сети, они исчезают бесследно, а родственники напрасно ждут их возвращения. В этом нет ничего нового. Вы уже несколько месяцев глотаете этот горький отвар.

– Не так уж он горек в сравнении с тем, что ждет нас, если произойдет худшее.

– Не стоит болтать попусту, Алонсо. Наверняка дон Себастьян расскажет что-нибудь важное и ничего ужасного не случится. Вы пообещали ему использовать Суму Надежды в крайнем случае; сколько недель мы пытались угадать, как этот случай выглядит, и наконец-то поняли. Настало время сдержать слово, и значит, мы должны войти в двери тюрьмы. Осталось выяснить, как это сделать, а миновав первый мост, будем думать, как пройти по следующему.

– Согласен. Что вы предлагаете?

– Единственное, что мы можем, – подкупить тюремщика. Сума в обмен на встречу с Кастро. Одну половину выплатим сразу, остальное отдадим потом. Так мы предотвратим нечистую игру.

– Какого же тюремщика мы подкупим? Их несколько.

– Конечно же коменданта. Ваши родители в руках инквизиции, а потому находятся под его личным надзором. Так инквизиторы препятствуют распространению слухов.

– А если он не захочет? Мы уже шли на риск, предлагая Суму, и получали отказы. Это превращается в печальную традицию.

– Девица не желала оставаться ни в одном из этих мест. Она хочет отвести вас к старикам. Следовательно, тюремщик согласится на сделку.

– А если он спросит, какое нам дело до этих заключенных? Я мог бы выдать себя за того, кому некогда помогали Кастро, но как насчет вас? Он может подумать, что вы сбежавший сын, и тогда нам крышка.

– Я – отпрыск знатного семейства? – засмеялся Хуан. – Да хоть одень меня в шелка, никто не поверит, что я благородного происхождения. Дышите спокойно, приятель. Я не стану прятаться в тени чужого раскидистого древа, пусть оно уходит корнями хоть в сам ад. Лучше уж прикинуться головорезом. Если я, по вашему примеру, спрячусь под шляпой и приму угрожающую позу, сам черт не усомнится.

– Даже если при виде вас задрожит вся вселенная, комендант и бровью не поведет, уж поверьте. Вы не представляете, что это за громила. Если распилить его на части, получится четверо тюремщиков, таких же могучих. Я серьезно, Хуан. А если он что-нибудь заподозрит и заманит нас в ловушку? Он может взять половину содержимого Сумы, сделать вид, что ведет нас к родителям, а вместо этого посадит нас в клетку, отнимет вторую половину и сообщит обо всем монахам.

– Меня он никуда не заманит. Пока вы будете общаться с родителями, я останусь с ним и при малейшем подозрении метну кинжал ему в сердце. Как вам известно, моя меткость превосходит Христову доброту.

– Не вздумайте на него нападать. Мы должны добраться до родителей, никого не убивая.

– Мы должны добраться до них и уйти целыми и невредимыми, брат, так что, если тюремщик шелохнется, я отправлю его на небеса, и пусть себе покоится с миром.

– Может, не прятать в рукаве кинжал, а взяться за карты? – предложил Алонсо. – Попробуйте сыграть с ним. Вы могли бы разжечь в нем жадность и украсить его пышным цветом. Вдруг он забудет про меня, и мы сможем пообщаться подольше. Что вы об этом думаете? Получится у вас?

– Издеваетесь? – возмутился Хуан. – Неужто вы забыли, что именно этим я занимаюсь каждую ночь? Вот же дурацкий вопрос! Ладно, прощаю вас, потому что это блестящая идея. Не переживайте. Я позабочусь о том, чтобы его отвлечь. Он не вспомнит о вас, пока ваш покорный слуга этого не пожелает.

– Да услышат вас Провидение и все небесное воинство. Когда начнем?

– Сума при вас?

– Я с ней не расстаюсь.

– Лучше сделать это прямо сейчас. Иначе может быть поздно.

– Давайте дождемся захода солнца, – остановил его Алонсо. – Я заметил, что в это время подчиненные покидают тюрьму и не возвращаются до полуночи. Комендант останется один, и разобраться с ним будет проще.

– Хорошо. А пока купим вина. Оно понадобится, чтобы затуманить болвану рассудок.

– Спасибо, Хуан. Если бы не вы, я бы так и сидел в полном отчаянии.

– Благодарите сеньору Суму, – усмехнулся Хуан. – Я всего лишь марионетка в ее руках, провалиться мне сквозь землю! Должно быть, она решила передать вам свое послание и отправила меня прямиком к вашей ленивой особе. Вы отлично разбираетесь в шахматах и в этом вашем Юстинии, но, когда дело доходит до чего-нибудь серьезного, Сума обращается не к вам, а к тому, кто слышит ее голос. Вы кичитесь своим умом, а в глазах этой доньи не так уж и умны.

– Похоже на то, – улыбнулся Алонсо, похлопав его по плечу. – И все же мне очень повезло. Ни у кого нет такого друга.

Когда Хуан и Алонсо постучали в дверь Коронной тюрьмы и перед ними возник мрачный гигант, оба опешили. Его широченное тулово едва помещалось в дверном проеме, а рост был настолько выше среднего, что даже Алонсо, привыкший взирать на мир сверху вниз, запрокинул голову.

– Вам чего? – угрюмо осведомился верзила.

Алонсо пришел в себя первым. Прижав подбородок к груди, он расправил плечи и, прячась под полями шляпы, заговорил таким же низким, как комендант, голосом:

– Мы хотим видеть супругов Кастро. Нам известно, что именно здесь они терпят лишения и бедствия.

– Здесь никто ничего не терпит, – проворчал комендант, собираясь закрыть дверь. – Уходите.

Алонсо просунул в щель носок сапога, так что дверь осталась открытой. Затем протянул ему Суму Надежды.

– Возможно, это побудит вас оказать нам более гостеприимный прием.

– Возможно, – согласился комендант, завороженно глядя на очертания монет, различимых сквозь ткань.

– Устройте нам свидание с Кастро, и вы их получите.

– Откуда вы знаете, что эти двое сидят в моей тюрьме?

– В Мадриде знают даже тайну Святой Троицы, начальник, – вмешался Хуан.

– Ни один живой человек, непричастный к этому делу, не знает их местонахождения, – возразил комендант, не сводя глаз с Сумы.

– Значит, мы не живые люди и явились из самого ада, – мрачно намекнул Алонсо.

Это замечание, казалось, не только не устрашило, но даже позабавило коменданта: он отвел взгляд от заветного мешочка и хитро улыбнулся, обнажив сломанные, гнилые и неровные зубы, какие бывают у людей, не привыкших держать их в чистоте и жующих табак, что тюремщик и делал все это время. На зловещий, но не слишком убедительный намек Алонсо он ответил вопросом предельно несмешливым и язвительным; обслюнявленный травяной шарик вылетел у него изо рта и, к несчастью, приземлился в аккурат на плащ стоявшего перед ним незнакомца.

– Любопытно, чем же вызван подобный интерес? Готов поклясться, что он весьма велик, раз уж подвиг вас явиться сюда из вотчины самого Люцифера.

– К чему столько слов, маэсе! – воскликнул Хуан. – Либо вам очень скучно, либо вы купаетесь в золоте. Вам дают набитый деньгами мешок, а вы, вместо того чтобы схватить его и спрятать подальше, точите лясы.

– Одну половину мы отдадим вам сейчас, а другую после, – объявил Алонсо, стряхивая с лацкана плаща слюнявый комочек, который зацепился за стежку и лениво раскачивался. – Взамен вы отведете меня к Кастро, а мой спутник подождет вместе с вами. Вы отлично заработаете, ничуть не утомившись.

– Может, и так, но я рискую должностью, – возразил комендант. – Речь идет о людях, заключенных в тюрьму по распоряжению святой инквизиции, а значит, этому есть веские причины. Так что никаких половинок. Отдадите мне весь мешок целиком.

– Он достанется вам в любом случае, но одна половина сейчас, другая после. Спорить я не намерен.

– Весь мешок, иначе сделка отменяется.

– Не искушайте судьбу, страж, – предупредил Алонсо; вспомнив сетования коменданта на постылую работу, он решил использовать их в целях убеждения. – Из-за своей должности вы сидите взаперти, как и несчастные, которых охраняете, а я предлагаю достаточно денег, чтобы послать ее к черту. Наш корабль плавает только по моим правилам. В противном случае мы отчалим без вас.

– Если так, то я разрешу вам навестить только одного из двоих пленников.

– Я навещу обоих, или мы снимаемся с якоря.

– Одного, – торговался комендант.

Алонсо демонстративно спрятал деньги за пазуху и убрал сапог из дверной щели.

– Уходим, – приказал он Хуану. – Кабальеро предпочитает золотому потоку тюремную мороку.

– Остановитесь! – воскликнул жадный комендант, не желая упускать такую добычу. – Спускайте трап, я плыву с вами.

– Добро пожаловать на борт, – объявил Алонсо, чья грудь, из которой вырвался вздох облегчения, выпятилась; к счастью, плащ это скрыл. – Однако предупреждаю, что мы не одни. Наши люди ждут снаружи, и, если мы не выйдем в назначенный час, они появятся и будут куда менее любезны, чем мы. Не советую мухлевать, нечистая игра не принесет вам пользы.

– Я привык играть честно, так что оставьте ваши угрозы и гоните деньги, – повторил надзиратель и освободил им путь. – Проходите.

Оказавшись в грязном, зловонном помещении, Алонсо содрогнулся. Если такой была каморка коменданта, трудно было представить, как выглядят камеры заключенных.

– Деньги сюда, – приказал комендант, убирая с засаленного стола письменные принадлежности, засохшее торресно и бурдюк с вином, а заодно поднимая в воздух тучи насекомых.

Алонсо опустошил половину мешка, протянул его Хуану и произнес одно-единственное слово:

– Действуйте.

Хотя его властный тон не допускал возражений, грудь робко сжалась в немой мольбе, которую он невольно направил к небесам: только бы не входить в страшную железную дверь, расположенную сбоку от прихожей. Увидев, что надзиратель направляется именно к ней и отодвигает засов, он сделал глубокий вдох, вздрогнул от зловещего скрипа петель и, различив темную пропасть в конце узкой лестницы, приготовился к худшему.

– Следуйте за мной, – скомандовал комендант, снимая два воткнутых в стену факела.

Охваченный внезапной паникой, Алонсо бросил последний взгляд на Хуана, который ободряюще кивнул. Алонсо начал спуск и вскоре оказался в темноте, которую слегка рассеивал только свет комендантских факелов. Невыносимая вонь вызвала у него рвотные позывы, ужасающая тишина – дрожь, а пронзительные визги грызунов – приступ тревоги.

Внезапно он заметил, что ступает не по плиткам, а по ковру из крыс. Отказываясь поверить, что его родители провели в этом подземелье почти три месяца, он ухватился за мысль, что комендант ошибся и ведет его в камеру к другим несчастным.

– Я предупреждал, чтобы вы не мухлевали, – заявил он с прежней властностью, надеясь, что самоуверенный тон поможет скрыть смятение. – Куда вы меня привели?

– Куда вы просили, туда и привел: в подземелье, где сидят Кастро. Если у вас желудок закрутит и захочется блевануть, не стесняйтесь, но учтите: свое обещание я выполнил. А значит, деньжата мои.

– Про желудок я ничего не говорил. Довольно болтовни, идемте дальше.

Комендант прошел через весь коридор и, добравшись до самой дальней камеры, открыл засов. Сгорбившись, чтобы не задеть косяк, он вошел внутрь и, вставив один из факелов в кольцо на стене, поманил Алонсо за собой.

– Будьте осторожны, не ударьтесь головой. Потолок очень низкий, и с вашим ростом тут не развернуться. А вот и тот, кто вам нужен. Я опустошу бурдюк с вином и тут же вернусь. Пью я быстро, так что не теряйте времени.

С этим словами он вышел и задвинул засов.

Согнувшись пополам, не в силах привыкнуть к удушливой вони и поклявшись продать душу Вельзевулу, чтобы Себастьян не оказался в этой зловонной темнице, Алонсо огляделся по сторонам. Слабый свет факела не позволял изучить эти нечеловеческие условия во всех подробностях, но тошнотворный запах, ледяной холод и целая армия грызунов давали о них исчерпывающее представление. Затем Алонсо опустился на колени, и там, на утоптанной земле, все стало ясно без света. Грязный, мокрый и скользкий пол вызвал у него новый приступ тошноты. Сначала Алонсо решил, что сырость вызвана избытком воды, но, уловив зловоние, понял, что его окружают моча, рвота и фекалии, и мужество покинуло его.

Внезапно из угла донесся слабый стон. Боясь обнаружить того, кого он ни за что на свете не хотел бы видеть в такой обстановке, он придвинулся ближе и всмотрелся во тьму.

Вскоре он различил человека с кольцом на шее, вделанным в стену. Волосы, некогда каштановые, короткие и прямые, побелели, отросли и свалялись. Под ними едва было видно обтянутое кожей лицо с заострившимися скулами, бессильно опущенными веками, клокастой бородой и провалившимся ртом, где зияли дыры от выбитых зубов. Одетый в грязные, вонючие лохмотья, узник дрожал от холода. Кандалы на запястьях и лодыжках вместе с кольцом на шее вынуждали его сидеть в неестественной позе. Алонсо увидел, как человек попытался укрыться истлевшим одеялом, но не смог: руки не слушались его. Болезненно вытянутая правая нога нелепо торчала в сторону, будто оторванная от тела.

Алонсо узнал в этом измочаленном, обессиленном тюке Себастьяна, и его разум отключил чувства, тщетно пытаясь смягчить потрясение. Глаза ослепли от слез, в ушах пронзительно звенело, нос, притерпевшийся к вони, почти не улавливал запахов, во рту поселился металлический привкус, а дрожащие пальцы ничего не осязали.

– Отец! – пробормотал он, присаживаясь рядом на корточки. – Пресвятая Дева! Что они с вами сделали?

Себастьян поднял голову, безвольно повисшую на вдетом в стену кольце, и открыл глаза.

– Алонсо? – прошептал он. – Алонсо, сынок, это вправду ты или я вижу сон?

Юноше удалось справиться с охватившим его гневом. Он одним яростным движением разогнал крыс, роившихся вокруг Себастьяна, откинул с его лица седые космы и поцеловал его в лоб. Затем поднял одеяло и укутал его.

– Это не сон, отец, – ответил он и снял шляпу, чтобы его было проще опознать. – Это я.

В потухших глазах Себастьяна вспыхнул огонек тревоги.

– Что ты здесь делаешь? Тебя поймали?

– Ни в коем случае. Я пришел навестить вас и сказать, что у нас все в порядке.

– Слава Богу! Какое огромное облегчение ты мне доставил! Я так боялся за вас. А Диего? С ним тоже все хорошо?

– Конечно, – солгал Алонсо, не в силах признаться в содеянном.

– Ты изменился, сынок. У тебя другое выражение лица. Ты не похож на прежнего беспечного мальчугана. Я чувствую в тебе решимость и отвагу.

– Видя вас в таком положении, я едва сдерживаю негодование. Бог мой, что они с вами сделали? По слухам, вас подвергли пыткам.

– Так и есть. Мне изуродовали конечности, и даже дышать теперь нестерпимо тяжело. Все очень плохо, Алонсо. Нас обвиняют в ритуальных убийствах.

– Я знаю, но не понимаю причину. Откуда взялась эта дикая мысль?

– Они нашли сердце ребенка в моей конторе.

– Что? – вскочил Алонсо, бледнея: ничего подобного он не ожидал. – Как это могло произойти?

– Мы никого не убивали, – застонал Себастьян. – Ты должен мне верить.

– Конечно же, я вам верю, отец. Мало того, я точно это знаю.

Алонсо рассказал ему, как познакомился с Энрике, встретил Хуана, узнал, что пережил малыш Антонио, и ему удалось разгадать тайну. По мере того, как он говорил, лицо Себастьяна светлело.

– Я горжусь тем, как ты сражался за нас, мальчик, – заметил он со слабой благодарной улыбкой. – И, к моему величайшему удовольствию, ты доказал, что у тебя отличное чутье: ты совершенно прав, подозревая Энрике Валькарселя.

Затем он рассказал Алонсо обо всем, что произошло после той ночи, когда инквизиторы ворвались в дом и арестовали их, а также о своих соображениях. Когда он заговорил о смерти Лоренсо, голос его задрожал, а глаза наполнились слезами.

Алонсо осторожно обнял его и привлек к себе.

– Не плачьте, отец, – утешал он его. – Я знаю, что вашего помощника тоже схватили, но его показания помогут разоблачить козни Энрике.

– Лоренсо не даст показаний, сынок. Он скончался в тюрьме.

– Лоренсо умер? Святые небеса!

– Скоро и мы последуем за ним, – всхлипнул Себастьян, положив на плечо юноше голову, прикованную к стене.

– Я этого не допущу! – воскликнул Алонсо, охваченный страшным гневом и позабывший о своем намерении не выдавать Антонио. – Мой друг расскажет все, что видел собственными глазами, а я помогу ему выразиться ясно. Теперь, зная все, я могу соединить разрозненные события в связную историю.

– Судя по всему, Хуан предупредил тебя, что показания умственно отсталого немого сироты не имеют законной силы, и он не ошибается. Если ты дорожишь этим мальчиком, не выдавай его инквизиции. Одной жертвой будет больше, только и всего. Да и тебе самому не стоит в это лезть. Ничего не выйдет. Я рассказал им обо всем, что знаю, и даже назвал имя Энрике, но мне не поверили. Найденное в конторе сердце – слишком серьезная улика, и кроме того, у меня нет доказательств, подтверждающих мои слова.

– Есть завещание, которое я храню у себя.

– Когда суд все опроверг и я понял, что никакие мои показания не заставят их усомниться, я не стал о нем упоминать, так как не хотел втягивать в это дело тебя. Священная канцелярия получает от Валькарселей щедрые пожертвования, Алонсо. Если бы они заподозрили Энрике в этом злодеянии, они бы лишились денег. Они прибегнут к любым уловкам, чтобы не называть его имени, а потому я не стал говорить о копии завещания. Узнав, кто его прячет, они не остановятся, пока не выследят тебя и не заставят замолчать.

– Этот документ доказывает вашу невиновность, отец, и, если потребуется, я без колебаний передам его самому королю. Я не могу бездействовать или молчать, пока проклятые церковники сокрушают ваши тела и души, чтобы скрыть злодеяния этого негодяя только потому, что его подачки удовлетворяют их жадность.

– Завещание не позволит оправдать нас и наказать Энрике, сынок. Оно не подтверждает того, что он виновен в убийстве Канделы и Матео, и того, что он напал на контору, и уж тем более того, что он спрятал там сердце. Если бы я заявил о нападении и сообщил первому нотариусу об изменениях в завещании, возможно, все сложилось бы по-другому, но, поскольку я не принял мер предосторожности, мои утверждения ничем не подкрепляются. Кроме того, невозможно представить, чтобы дворянин дошел до такого скотства из-за нескольких фанег[54] земли, так что сомнения судей вполне объяснимы. Даже мне, пострадавшему, трудно поверить в такое, а тем, кому невыгодно докапываться до истины, еще труднее.

– Разрешите мне хотя бы попробовать, – в отчаянии взмолился Алонсо. – Я позабочусь о том, чтобы убедить монахов.

– Они не станут тебя слушать, мальчик. Запихнут в зловонную клетку и найдут законный способ подвергнуть тебя мучениям. Нас ты этим не спасешь – напротив, усугубишь наши страдания, ведь нам будет невыносимо знать, что Диего остался один, а ты оказался в том же аду, в который угодили мы с мамой.

– Я отлично понимаю, насколько это непросто, но поверьте, я сумею вас освободить.

– Не сумеешь, потому что мы… признались, – печально пробормотал Себастьян. – Мы не выдержали пыток и в конце концов согласились со всеми обвинениями.

– Анхела Мария! – воскликнул Алонсо, холодея от ужаса. – Неужели терзания были столь ужасными, что вам пришлось возвести на себя подобную напраслину?

– Какая теперь разница? – уклончиво ответил Себастьян, не желая бередить раны мальчика рассказами о том, что́ пережил. – Главное, что мы сдались.

– Но признание, полученное под пыткой, ни на что не влияет, – возразил Алонсо.

– На следующий день мы его подтвердили, – заметил Себастьян, и по его впалым щекам скатились две слезинки. – Нам пригрозили новыми пытками, которых мы не выдержим. Уже поздно. Они осудят нас и сожгут на костре.

– Нет, нет! – вскричал Алонсо, отказываясь признавать неизбежное. – Этого не может быть! Этого не случится! Я прогоню крючкотвора, который ведет ваше дело, и поищу другого адвоката, способного выжать из завещания все, что можно. Я заставлю священников привлечь к ответственности Энрике Валькарселя. Они от меня не отделаются. Иначе я переверну весь их монастырь!

– Ты знаешь нашего адвоката? – удивился Себастьян. – Я думал, инквизиция держит в тайне подробности этого дела.

– Стараются как могут, а что толку? Эти идиоты так и не поняли, что в Мадриде секреты держатся недолго, в том числе и тайны их священного учреждения. Ну и чудак этот Андрес де Баскаль! Я пытался его подкупить, но он отказался. Затем я разбередил его совесть и наложил на него проклятие, которое, надеюсь, сбудется.

Взволнованный и преисполненный гордости, Себастьян улыбнулся. Теперь он понимал, почему лиценциат бросился на их защиту с таким рвением.

– Но ты не беспокойся, – добавил Алонсо, не обращая внимания на задумчивость отца. – Я найду законника, готового дать отпор.

– Даже сражаясь до потери сознания, он уже ничего не исправит. Мы признались, Алонсо. Пути назад нет.

– Почему, черт возьми, не исправит? Признание, вырванное под пыткой, – это не признание. Это спектакль.

– Спектакль или нет, но оно влечет за собой приговор, сынок.

– Я отказываюсь с этим мириться. Должна же хоть чем-то помочь копия завещания!

– Сейчас копия бесполезна. Может быть, она пригодится, но только со временем.

– Со временем? У нас нет времени, отец. Надо срочно доказать вашу невиновность и вытащить вас из этого мрака.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты нашел способ нас оправдать, но не чтобы спасти, а чтобы очистить имя Кастро.

– Я сделаю и то и другое, вытащив вас отсюда, – не в силах больше сдерживаться, Алонсо заплакал. – Я не сдамся. Вы десятки раз повторяли мне, чтобы я никогда этого не делал, не отказывался от борьбы за то, чего хочу. А теперь мое единственное желание – вернуть вас домой, и я не уступлю, пока этого не добьюсь. Я не позволю моей мечте умереть. Как и вашей милости. Я готов сражаться с любым противником, лишь бы предотвратить вашу гибель. Я пойду куда угодно, сделаю все, что угодно, но, пожалуйста, не сдавайтесь. Не оставляйте меня одного, отец. Пожалуйста! Не оставляйте меня одного!

Хотя Себастьян старался бодрствовать, последствия пыток причиняли ему такие страдания, что разум пытался отключиться и погрузить его в забытье. При других обстоятельствах он с удовольствием впал бы в блаженную летаргию, но рядом сидел Алонсо, и ему не хотелось отпускать тоненькую ниточку сознания, которая удерживала его от падения в черный колодец небытия. Однако реальность ускользала, как песок сквозь пальцы. Он уже готов был переступить порог, за которым простиралась умиротворяющая черная пустота, но его остановили рыдания Алонсо. Душераздирающие мольбы сына причиняли Себастьяну куда больше страданий, чем боль в изуродованных конечностях, и он нашел в себе силы отступить на шаг от заманчивой двери, что вела прочь из мира. Сын призывал сопротивляться, не падать духом, не бросать его, не отчаиваться. И Себастьян не имел права его разочаровать. Пока у него остается хоть капля сил, он не покинет Алонсо. Он будет с ним. Плечом к плечу. След в след. Он станет волнорезом, рассекающим волны его печали, бинтом для его ран, поцелуем, врачующим истерзанную душу. Он пойдет с ним до конца. До самого края пропасти. Пока смерть не направит их в разные стороны, разлучив навсегда.

К тому же неожиданное и необъяснимое появление сына в тюрьме давало ему отличную возможность поведать, как противостоять тому, что вот-вот должно было случиться. Другой возможности не будет, – скорее всего, они больше не увидятся. А значит, надо совладать с собой. Превозмочь боль, преодолеть гипнотическое оцепенение, чтобы быть рядом с сыном и дать ему наставление… в последний раз.

У мальчика было в достатке смелости и сил, но ему предстояло сделаться сиротой в совсем юном возрасте, да и Священная канцелярия не оставит его в покое. Себастьян должен дать ему необходимые знания, научить уворачиваться от инквизиции, укрепить его дух – тот наверняка пошатнется, когда костер завершит первый этап его жизни. Убедить мальчика, что и в этом мире, и в другом они с Маргаритой будут осыпать звездной пылью его путь и у него никогда не будет недостатка в свете. Нужно сказать ему об этом, подарить хотя бы маленькое утешение. Зная, что сыну известно все, он, Себастьян, умрет спокойно.

– Я тоже дорожу мечтой, Алонсо. – Он взял юношу за руки, но тут же вздрогнул: даже это легкое движение вызвало болезненный щелчок в плече, от которого перехватило дыхание. – Надеюсь, моим детям предстоит долгая и радостная жизнь. Думая о ней, я улыбаюсь и готов бороться за это до последнего вздоха. Наше будущее предрешено, и я не допущу, чтобы в попытке его изменить ты ставил под удар себя или Диего. Мы отправимся в путь и…

– Вы никуда не пойдете, черт возьми! – всхлипнул Алонсо, пряча лицо в иссохших отцовских руках. – Вы вернетесь домой, мы забудем этот кошмар и снова будем счастливы. Я сделаю все, чтобы это произошло.

– Сынок, я разделяю твое горе, но давай не будем печалиться в эти драгоценные мгновения. Меня клонит в сон, а между тем я собираюсь поручить тебе кое-что чрезвычайно важное. Умоляю тебя, постарайся успокоиться и выслушай меня.

Сделав титаническое усилие, Алонсо взял себя в руки, выпрямился и сделал глубокий вдох.

– Конечно, отец. О чем вы хотите меня попросить?

– Я желаю, чтобы ты восстановил честь семьи Кастро.

– В этом даже не сомневайтесь. Клянусь, я смою позор и отомщу мерзавцам, которые разрушили нашу счастливую жизнь. Я буду лить слезы, а они прольют свою кровь.

– Нет, мальчик, нет, – покачал головой Себастьян, уловивший в этих словах глубочайшую ненависть. – Я прошу тебя очистить имя Кастро, а не запятнать его кровью. Ты должен сражаться достойно, Алонсо. Похищенную честь можно восстановить только с честью.

– Как можно вести себя с честью, имея дело со злодеями, у которых ее нет?

– Правосудие будет твоим щитом, сынок. Никогда не мсти за кровь невинного, пуская кровь злодею. Та и другая – одного цвета, и все, кто ее проливает, грешат в равной мере. Если ты убьешь Маркеса или Энрике Валькарселя, то потеряешь право упрекать их в том, что убивали они, потому что ты повел себя так же. Пусть ты сделал это иначе, пусть ты бился за правое дело, но все равно ты отнял жизнь, а это может делать, кроме Бога, лишь правосудие. Предоставь ему наказывать тех, кто этого заслуживает, и облегчи ему задачу, соблюдая и чтя его.

– Я не буду служить правосудию, которое благословляет подобные злодеяния, – всхлипнул Алонсо. – Я плюну на каждую из его букв.

– В нашем несчастье виновно не правосудие, а те, кто его вершит. Оно – жертва, как и мы. Доверься ему, потому что в конце концов оно побеждает. Даже если это случается не сразу, даже если ему преграждают путь колючие тернии, рано или поздно оно достигает своей цели. Возможно, правда всплывет не сейчас. Однако когда-нибудь это случится. Дождись своего часа, а пока готовься к его наступлению.

– Как я должен готовиться?

– Учись, Алонсо. В книгах ты найдешь способ вернуть честь семье Кастро, никого не убивая.

– Я буду учиться, отец. И буду служить правосудию. Ему и только ему. Я знаю, что оскорбил его, но я говорил не всерьез. Перед тем как пойти к Андресу де Баскалю, я обратился к другому адвокату, который тоже мне отказал. И тот и другой опозорили истину, но их бесстыдство помогло мне найти свое призвание. Я буду изучать юриспруденцию и посвящу себя этому занятию, чтобы отстаивать правду. Что бы ни преграждало мне путь – деньги, лесть, невзгоды, ненависть, – я всегда буду отстаивать правду. Я буду поддерживать людей, которых никто не желает поддерживать, и добьюсь справедливости для тех, кто ее заслуживает, но не получает. То, чего я не могу сделать сегодня для своих родителей, я сделаю для других завтра в память о них.

– Какой прекрасный способ очистить наше имя, сынок! – воскликнул взволнованный Себастьян.

– Я добьюсь не только справедливости, в которой отказывают невиновным, но и наказания для виновных, сумевших его избежать, в частности для этих двоих, Энрике Валькарселя и Маркеса, – добавил Алонсо, сжимая кулаки.

– Для этого нужен план, мальчик. Помнишь, как мы изучали стратегию в шахматах?

– Помню, отец. «Без стратегии сотня твоих ударов пролетит мимо цели; если иметь ее, достаточно одного, чтобы выиграть партию».

– Верно. С этой минуты забудь о Маркесе и Энрике. У тебя нет средств, чтобы их победить, и, сколько бы ты ни махал саблей, ты все равно проиграешь. Затаись, займись учебой и получи степень юриста. Только тогда ты сможешь нанести решительный удар.

– Как же мне это сделать?

– Сначала подорви их репутацию, и, как только они останутся без защиты, перейди в наступление.

– Репутацию Маркеса разрушить несложно – сомневаюсь, что она у него вообще есть. С Энрике будет куда труднее. Невозможно подорвать общественное положение вельможи, отец. Дворяне его не приобретают, оно присуще им по праву рождения, выжжено на их коже.

– У тебя все получится, ты станешь кабальеро, чье слово будет иметь такой же вес, что и слово дворянина. Окончив университет, ты поселишься в Мадриде, откроешь юридическую практику, будешь работать добросовестно и усердно. Ты заслужишь уважение людей, и к тебе станут прислушиваться. В то же время не теряй из вида Энрике и Маркеса. Зная то, что знаем мы оба, и наблюдая за ними, ты наверняка соберешь богатую коллекцию их неблаговидных поступков. Изучи внимательно каждый и, когда у тебя появятся убедительные доказательства, разоблачи обоих. Это уже не будет отчаянным бредом еретика и потрошителя детей или же легковесной местью их беглого отпрыска, жаждущего свести счеты. Это будет трезвое обвинение авторитетного юриста, и я обещаю, что тебе удастся обоих посадить на скамью подсудимых. Поскольку ты предоставишь доказательства, с Энрике спустят шкуру вместе с запечатленной на ней репутацией. Достигнув своего, объяви, что доказанное и осужденное злодеяние – не единственное преступление, марающее честь Энрике. Затем покажи завещание и расскажи историю другого беззакония, из-за которого погибли двое ни в чем не повинных людей: Себастьян Кастро и Маргарита Карвахаль. Заяви во всеуслышание, что этой злодей запятнал честь нашего рода, покрыв его позором, и что мы требуем загладить ущерб. Вот твоя стратегия, Алонсо. Нужно разить метко, а не биться впустую, потеряв голову от гнева. Это будет хладнокровный удар, нанесенный с честными намерениями и при помощи честных средств – средств, предоставляемых правосудием.

– Как в шахматах: подготовка, терпеливое выжидание, шах и, наконец, мат, – подытожил Алонсо, стараясь сосредоточиться на плане, чтобы умерить переполнявшую его горечь.

– Именно так. Шахматы воспитывают настоящего рыцаря, который борется за претворение в жизнь своих мечтаний, не прибегая к обману и бесчестью.

– Но мне потребуются годы, чтобы получить диплом, и еще годы, чтобы приобрести известность и репутацию. Что, если Маркес и Энрике умрут раньше?

– Тогда Божественные законы пересилят земные, и Бог позаботится о том, чтобы они получили по заслугам. Что бы ни случилось, настаивай на нашей невиновности. Это главное в задаче, которую я тебе поручаю, Алонсо. Маркес и Энрике – пешки в игре, и, если их съедят, ничто не изменится. Живы они или мертвы, ты должен поставить королю мат: осудить их, чтобы обелить наше имя.

– Меня пугает поражение. Не все войны заканчиваются благополучно, и я боюсь проиграть.

– Ты выиграешь. Если тебе удалось проникнуть в секретную тюрьму святой инквизиции, ты сможешь добиться всего, чего захочешь. Не важно, сколько времени это займет. Иди своей дорогой, неторопливо, но неустанно. Не останавливайся. Не отступай. Не оглядывайся назад. Вперед, сынок, только вперед. Отныне честь Кастро в твоих руках.

– Я восстановлю ее, отец, – сказал Алонсо и глаза его снова увлажнились в предчувствии прощания. – Я стану лучшим адвокатом Града. Я буду защищать безвинных в память о жизни супругов Кастро и засужу этих двоих в память… об их смерти. Это будет моей целью. Я буду бороться за нее, посвящу ей каждый вздох и, даст Бог, умру за нее. Клянусь вам.

– В ответ за столь смелую клятву верности, которая станет бальзамом для моих невзгод, я готов дать другую, которая, я надеюсь, облегчит твои страдания: даже если нас с тобой разлучат небо и земля, куда бы ни отправил нас Всевышний, мы с твоей мамой посвятим свою вечность тому, чтобы оберегать тебя в этом крестовом походе, в нашем общем делании.

– Вы уже мне помогаете, – заметил Алонсо с печальной улыбкой. – Все началось еще в ту пору, когда вы оставили мне Суму Надежды.

– Ах! – вздохнул Себастьян. – Я знал, что ты вспомнишь о ней в нужную минуту. Должно быть, это она помогла тебе в поисках адвоката.

– В поисках адвоката и других, менее похвальных делах. И вот эти благословенные деньги улетели прочь, как перышко в метель.

– Спасибо тебе за твою неутомимую борьбу, сынок. Услышав о том, сколько препятствий ты сумел преодолеть, я могу лишь поблагодарить Суму и тебя.

– Неутомимую, но бесплодную, – обреченно заключил Алонсо. – Я думал, Сума поможет мне даровать вам надежду, и теперь у меня разрывается сердце, ведь я так ничего и не добился. Не благодарите меня, для этого нет причин. Простите, что разочаровал вас, отец. Мне очень жаль.

– Ты ошибаешься, мальчик. Нет, ты вовсе не разочаровал меня, – наоборот, совершенное тобой превосходит мои самые смелые ожидания. Я боялся, что мы больше никогда не увидимся и мне придется отправиться в последний путь, не простившись с тобой. А теперь я уйду, испытывая безмерную гордость, ибо мой сын бесстрашно спустился в ад, чтобы я не ощущал горечи. Я думал, что унесу правду в могилу и ритуальные убийства вечно будут пятнать честь Кастро. Но мне удалось открыть ее тебе, в один прекрасный день ты сообщишь о ней миру и восстановишь честь нашего рода. Я убежден, что ты непременно справишься и будешь защищать свое слово так же, как защищал своих родителей. От этих мыслей я наполняюсь радостью, и источник моей радости – ты. Не говори, что ты не заслуживаешь благодарности: тысяча жизней не сравнится с благой вестью, которую ты мне принес. Спасибо тебе, ведь теперь я умру с миром, и это знание поможет мне вытерпеть величайшее страдание, которое меня ждет.

– Я тоже умру, – всхлипнул Алонсо, падая духом. – Я не переживу вашей гибели и умру вслед за вами.

– Удар будет очень сильным, но он тебя не сломит, – с трудом выговорил Себастьян: комок сжимал ему горло. – Поверь мне, сынок. У тебя достаточно мужества, чтобы принять неизбежное.

– Нет, отец, нет. – Алонсо зарыдал как ребенок, которым, в сущности, и оставался, – уронив голову и полностью отдавшись скорби. – Мне не хватает смелости. Я пытаюсь отыскать ее внутри себя, но нахожу лишь уверенность в том, что не переживу потери. Господи, я этого не переживу!

– Переживешь и продолжишь свой путь. – Себастьян погладил его растрепанные локоны, не обращая внимания на пронзительный хруст, сопровождавший каждое движение искалеченной руки. – Ты силен духом, Алонсо, я сам воспитал тебя таким и знаю, что ты справишься.

Он умолк – за дверью раздались шаги, потом скрип засова.

– Конец свиданию, – объявил комендант. – Расходимся.

– Мы еще не закончили, – ответил Алонсо, который поспешил натянуть на лоб шляпу и укрыться в ее тени.

– Или вы выходите из камеры, или я запираю дверь и вы остаетесь здесь.

– Снимите с его шеи кольцо.

– Пусть терпит. Таков приказ.

– Чей приказ? Неужто сукин сын, приказавший обращаться с ним так жестоко, спустится в этот свинарник, чтобы проверить, подчиняетесь ли вы ему?

– Я не знаю, и мне все равно, – ответил комендант с раздражающим равнодушием. – Я всего лишь выполняю распоряжения.

– Тогда выполните мое, либо, клянусь честью, вы пожалеете, – зловеще прошипел Алонсо. – Снимите с его шеи кольцо.

– Опасные заключенные должны сидеть на цепи.

Алонсо снял со стены факел и осветил чуть живого и ошеломленного Себастьяна, который наблюдал за их спором, втайне восхищаясь сыном.

– Этот заключенный действительно кажется вам опасным? Я не буду повторять, приятель. Снимайте ошейник!

Властный тон юноши подействовал, алькальд неохотно снял кольцо, и Себастьян, подобно воде из перевернутого кувшина, мгновенно растекся по полу. Обретя долгожданное горизонтальное положение, он улыбнулся с бесконечным облегчением: наконец-то ему удастся отдохнуть в удобной позе.

– А теперь ожидайте снаружи, – скомандовал Алонсо. – Мне нужно обсудить с ним последний вопрос. Это займет пару секунд.

– Разве что пару секунд, маэсе, но не более того. Соблюдайте договоренность, иначе сами можете оказаться за решеткой.

Комендант вышел, Алонсо вставил факел обратно, собрал с пола какие-то тряпки, подложил их под голову Себастьяну и завернул его в одеяло. Стараясь не причинить ему боль, он обнял отца.

– Даже если вас убьют, вы никогда не умрете в моем сердце, – прошептал он на ухо Себастьяну. – Спасибо за вашу любовь, самоотверженность и щедрость. Я никогда их не забуду и никогда не забуду вас. Прощайте, отец.

– Спасибо тебе за то, что подарил мне надежду, – еле слышно ответил Себастьян. – Прощай, сынок. Да благословит тебя Бог.

Горько рыдая, Алонсо поцеловал его в лоб, снова взял факел и, оставив камеру погруженной в такой же сумрак, какой отныне поселился в его душе, вышел.

– Проводите меня к даме, – надменно приказал он надзирателю.

Подавляя панику, охватывавшую его при мысли о том, в каком состоянии находится Маргарита, он последовал за тюремщиком к началу галереи и вошел в камеру, которую тот ему указал. Вид помещения потряс его меньше, чем состояние заточенного в нем хрупкого существа. Хотя он утешился тем, что на шее у матери не было кольца, прижимавшего голову к стене, ее жалкий облик, крысы, кандалы и лохмотья, покрывавшие усохшее тело, поразили его до глубины души. Золотистые волосы спутались, лицо пожелтело, губы покрылись язвами, впалые щеки хранили следы крысиных зубов, между бровями застыла горькая складка – свидетельство пережитых мучений.

Дрожа от гнева и бессилия, он опустился на колени и с величайшей осторожностью погладил хрупкое плечо.

– Матушка, вы меня слышите? – прошептал он, кладя ее голову себе на колени. – Я Алонсо.

Маргарита открыла погасшие глаза, которые при виде юноши мгновенно ожили. Она попыталась поднять руку, желая прикоснуться к сыну и убедиться в том, что он ей не привиделся, но вывихнутое плечо ей помешало. Алонсо наклонился, чтобы облегчить ей задачу.

– Неужто это и правда ты? – чуть слышно пролепетала Маргарита.

– Да, матушка. Успокойтесь. Меня не поймали. Я пришел сюда сам, чтобы навестить вас.

– Хвала Господу! Как ты, мой дорогой?

– Рядом с вами намного лучше.

Алонсо нежно обнял ее и погладил по волосам.

– А Диего?

– Жив и здоров, – уклончиво ответил Алонсо, не желая доставлять ей лишних волнений.

– Как же ты его кормишь? Он переваривает только мое молоко и немного каши. Его желудок не усваивает яйца и сыр.

– Я разыскал кормилицу, и он пирует каждый день.

– Не то что ты, верно? Вижу, ты очень исхудал. Ты голодаешь?

Алонсо печально улыбнулся. Мать изменилась до неузнаваемости, но вовсе не думала жаловаться или клясть судьбу: наоборот, позабыв о своих горестях и перенесенных ею мучениях, она беспокоилась лишь о том, чтобы ее дети были накормлены.

– Я вовсе не голодаю, хотя, признаюсь, иной раз приходится туго. А еще я страшно скучаю по вам.

– Ты должен быть сильным, сынок. Наши дела приняли дурной оборот.

– Я все знаю. Я только что видел отца, и он рассказал, что вас пытали до тех пор, пока вы не взяли на себя чужое преступление.

– Не представляю, как нас могли обвинить в столь неслыханном злодеянии. Однако мы должны полагаться на Божью мудрость. Раз нам досталась эта роковая участь, на то имеются свои причины. Мы должны смириться и молить его открыть нам врата рая.

– А я буду молить Господа открыть двери ада и отправить туда шайку идиотов, которые представляют его на Земле, – в бешенстве пробормотал Алонсо.

– Давай не будем тратить эти минуты на брань, жизнь моя, – попросила Маргарита, которая изо всех сил старалась не уснуть. – Лучше сосредоточиться на более важных делах. Возможно, мы больше не увидимся, и я должна кое-что тебе сообщить. Скажи, ты хранишь медальон, который я дала тебе в ту ночь?

– Да, матушка, я верен своему слову и храню его как зеницу ока.

– В-в-вот и х-х-храни, – с трудом пролепетала Маргарита, делая над собой величайшее усилие, чтобы не погрузиться в сон. – Помни, что т-т-ты м-м-можешь показать его т-т-только одному ч-ч-человеку.

– Вы просили меня об этом, когда за вами пришли, но не назвали его имени.

– Найди его, Алонсо, – выдохнула Маргарита уже на грани забытья. – Он так долго тебя ждал.

– Кто меня ждал?

Маргарита едва дышала. Как и Себастьян, она пребывала в ужасающем состоянии. Хотя кости нестерпимо болели и мозг пытался избавить ее от страданий, погрузив в забытье, она старалась использовать бесценные мгновения, чтобы открыть Алонсо правду, но не о будущем, как сделал Себастьян, а о прошлом. Ей предстояло поведать сыну о том лете, о событиях четырнадцатилетней давности, о его появлении на свет, о его корнях. Рассказать о дворянине, который его зачал.

Однако реальность упорно ускользала, тело переставало ей подчиняться. Маргарита силилась сохранить ясность ума, но забытье настойчиво затягивало ее в спасительный сумрак. Чувствуя, что ей не хватает воли, она застонала, а затем медленно погрузилась в сладкую, безболезненную темноту.

Алонсо не пытался привести мать в чувство, не желая ее утомлять. Он только молча покачивал ее в объятиях и лишь когда увидел, что веки ее сомкнулись, позволил себе сдаться терзавшей его тоске. Прижавшись лицом к драгоценному телу матери, он разрыдался.

Так проходила последняя встреча матери и сына, которым было не суждено обнять друг друга еще раз: Маргарита упорно рвалась к прошлому, Алонсо с отчаянием всматривался в грозное будущее.

Некоторое время спустя лязгнул засов, дверь заскрипела, и хриплый голос коменданта вырвал обоих из пучины, в которую они были ввергнуты. Маргарита растерянно открыла глаза. Алонсо в отчаянии закрыл свои.

– Встреча окончена, – проговорил тюремщик.

– Найди его и передай ему медальон, – пробормотала Маргарита, не имея сил объяснить свою просьбу. – Слушай свое сердце. Как только ты его увидишь, оно укажет на него.

– Но кого я должен искать? – спросил Алонсо.

– Повторяю, встреча закончена, – настаивал комендант. – Выходите.

– Секунду, умоляю! Разве вы не видите, что дама желает мне кое-что сказать?

– Мне плевать, что она желает вам сказать! У нее было достаточно времени, чтобы поведать историю мира от Адама и Евы. Ваше время истекло. Выходите немедленно!

– Прости его, Алонсо, – забормотала Маргарита, чуждая происходящему и желая одного: направить юношу к настоящему отцу. – Когда все узнаешь, прости его.

Затем, будто достигнув своей цели, она снова лишилась чувств и больше не приходила в сознание.

Не обращая внимания на коменданта, Алонсо проделал то же, что и в камере Себастьяна: уложил ее поудобнее, подсунул под голову кучу тряпья и укрыл дырявым одеялом.

– Прощайте навсегда, матушка, – сказал он чуть слышно. – Я буду помнить вас и тосковать по вам.

Затем поцеловал ее в лоб и, пряча слезы под полями шляпы, вышел.

Возвратившись наверх, он знаком велел Хуану расплатиться, и тот протянул коменданту оговоренную сумму.

– Превосходно! – обрадовался цербер. – Итак, все довольны.

– Боюсь, не совсем так, маэсе, – гневно возразил Алонсо. – Кастро живут среди крыс, плавают в собственных экскрементах, терпят ужасающие мучения, лишены пищи, и во всем этом виноваты вы, потому что, помимо охраны, вы обязаны обеспечивать им достойный уход.

– Вы собираетесь учить меня, как выполнять мою работу?

– Я не учу вас, как это делать. Я прошу вас ее выполнять.

– Вы действительно считаете, что я побегу выполнять ваши приказы? – прорычал комендант.

– Надеюсь на это, – невозмутимо подтвердил Алонсо, полный решимости использовать все свои знания о мадридских местах заключения, приобретенные им во время поисков секретной тюрьмы, где содержались его родители. – Я слышал, что доминиканцы любят сравнивать опрятность инквизиционных темниц с безобразием, царящим в светских застенках, светские же власти утверждают обратное. Как видно, обе стороны вечно соперничают в этих делах, и я мог бы существенно подпортить церкви картину. Если я уведомлю Совет о том, что заключенные инквизиции ходят под себя – по крайней мере, в этой тюрьме, – готов поспорить, что сюда направят комиссию и она получит отличные доводы, чтобы изобличить церковников перед всем Мадридом. А если священников уличат в бесчинствах, вряд ли это положительно отразится на вашем жалованье.

– Вы действительно намерены на меня донести? И что вы скажете? Что пробрались в тайные подземелья инквизиции?

– Я никуда не пробирался. Цербер сам постелил мне дорожку после того, как я его подмазал, – так я и скажу. Однако не переживайте, я не стану отбирать у вас главную роль. Пришлю анонимное письмо с рассказом о том, как вы работаете, и да хранит вас небо.

– Вот так вы отблагодарите меня за услугу? – запротестовал надзиратель, чувствуя себя загнанным в угол.

– Ваши услуги и без того щедро оплачены. Позаботьтесь о Кастро, и я обещаю держать рот на замке.

Понимая, что жалоба такого рода, рассмотренная Советом, принесет ему серьезные неприятности, надзиратель решил подчиниться… внешне. В конце концов, этот субъект не узнает, сделает он свое дело или нет, ведь он не даст ему шанса проверить.

– Будь по-вашему, – буркнул он. – Я о них позабочусь.

– Если вы собираетесь обмануть меня, рассчитывая, что я не вернусь и не обнаружу, позвольте мне кое-что прояснить, – уточнил Алонсо, угадав его намерение. – Вероятно, Кастро предстоит аутодафе, и, если это произойдет, я приду на него посмотреть. Я надеюсь найти их в лучшем состоянии, чем сегодня, в противном же случае обещаю, что не пройдет и двух лун, как вы окажетесь внизу, в одном из свинарников. Достаточно сообщить Священной канцелярии о вашем поведении, недостойном христианина: вы оскорбляете Бога и совершаете прочие неблаговидные поступки. Учитывая, что доминиканцы сначала арестовывают, а затем проводят расследование, я убежден, что первым делом вас отправят в подвал. Когда это произойдет, я вернусь и предложу вашему заместителю целое состояние в обмен на то, чтобы он поместил вас в те же условия, в которых вы содержите Кастро. Я попрошу его приковать вас к стене, раздеть донага, чтобы вы умирали от холода, кормить хлебными крошками, доводя до полного изнеможения, и давать столько воды, чтобы вас денно и нощно мучила жажда. И пусть в вашей камере кишат крысы, жаждущие полакомиться вашей плотью, а горшок, полный старых фекалий, поставят подальше, чтобы вы задыхались от собственной вони, ведь с кольцом на шее вам придется испражняться в штаны, на пол или прямо под себя. В конце концов вы будете молить Бога о Люциферовом аде, потому что он покажется вам сущим эдемом в сравнении с этим подземельем.

Апокалиптическая проповедь Алонсо поубавила высокомерие коменданта. Жалоба в Священную канцелярию, обоснованная или нет, грозила плачевными последствиями, и, хотя он не знал, просто запугивает его Алонсо или готов воплотить свои угрозы в жизнь, лучше было не рисковать.

– Я сказал, что постараюсь, – повторил комендант, приняв обиженный, но более смиренный вид. – Не понимаю причин такого недоверия. Я все сделал так, как мы договорились.

– Я недоверчив от природы. А к тому же зол и мстителен. Делайте, как я велел, и все будут счастливы; поступите по-своему, и это выйдет вам боком. А теперь открывайте. Мы закончили.

Оказавшись за дверью тюрьмы, они зашагали по улице в полном молчании. Хуан уважал чувства Алонсо, а тот старался не падать духом на глазах друга. Однако вскоре его стойкость пошатнулась: дойдя до площади Санта-Исабель, он сел на бортик фонтана и заплакал.

– Если бы вы их видели! – всхлипывал он. – Даже в страшном сне я не представлял себе такого кошмара.

Хуан устроился рядом и обнял его за плечи:

– Ну же, приятель! Успокойтесь. Мы спасем их, и у вас будет целая жизнь, чтобы помочь им оправиться от потрясений.

– Не будет. Их приговорят к аутодафе и сожгут.

– К чему эти страшные мысли? Неужели они не сообщили вам ничего полезного? И нет способа спасти их, показав завещание?

– Нет, Хуан. На сей раз слухи вновь оказались верными. Их подвергли пыткам, да таким жестоким, что они признали себя виновными в ритуальных убийствах.

– Черт возьми! Вот это действительно трудно исправить.

– Если бы это было трудно, я бы ринулся в бой и победил, но признание есть признание, его не отменишь. Однако в будущем завещание поможет обелить имя Кастро, и я поклялся отцу лечь костьми, но добиться этого. А пока мне придется смириться. Смириться! Боже правый! Как смириться с тем, что их сожгут?

– Мне очень жаль, брат, – повторил потрясенный Хуан. – Но вы, по крайней мере, попрощались. Мало кому из родственников осужденных выпадает такое счастье.

Согнувшись пополам, закрыв руками лицо, Алонсо сидел и раскачивался от отчаяния.

– Я ничего не могу сделать. В течение этих месяцев мысль об их освобождении держала меня на плаву, но теперь, зная, что их скоро не станет, я испытываю одно желание – исчезнуть вместе с ними. Если их умертвят, я тоже хочу умереть. Мне больше не за что бороться.

– У вас есть Диего. Вы обещали ему вернуться и должны сдержать слово. У вас есть мы с Антонио, двое жалких и убогих нищих, которые, однако, любят и ценят вас. А еще честь Кастро, которую вы поклялись вернуть. Вы действительно думаете, что вам больше не за что бороться?

Слова Хуана немедленно возымели действие. Сдерживая рыдания, Алонсо выпрямился и направил в незримую точку взгляд, полный решимости.

– Конечно! Моя цель – восстановить наше доброе имя. И я добьюсь этого любой ценой. Это будет непросто, потому что для начала придется от него отказаться. Инквизиция не перестанет преследовать меня, так что я возьму другое имя и стану готовить свою месть исподволь. Но когда-нибудь я снова назовусь Алонсо Кастро, и все, кто сегодня порочит наш род, завтра будут его превозносить.

Сердце Алонсо было разбито, но рядом был друг, старавшийся его поддержать: так или иначе, ему предстояло наблюдать за началом конца.

Несмотря на середину марта, солнце в тот день загораживали облака, к тому же ударил морозец, и было по-зимнему холодно.

Когда колокола пробили девять, на главных улицах появился кортеж. Несколько стражей порядка расчищали путь. Против всяких ожиданий, это оказалось нетрудно: несмотря на то что город заполняло множество людей, спешивших по утренним делам, при виде гербов святой инквизиции все молча разбегались.

Впереди, под звуки свирелей и тамбуринов, шел оркестр. За ним шествовал глашатай, дальше – два альгвасила, тайные писари и служители. Все семеро были в траурных одеяниях и восседали на белых мулах с попонами из темного бархата.

Позади них шагал отряд фамильяров Священной канцелярии. На их плащах были изображены крест святого Доминика, отличительный знак членов этой институции, и эмблема братства, тесно с ним связанного: ордена Святого Петра Мученика. Замыкали группу трое кабальеро со стягами, на которых виднелся герб доминиканского ордена – stemma liliatum, крест с лилиями на концах, вышитый посередине черно-белого поля: эти два цвета присутствовали в облачении доминиканцев.

За ними следовали комиссар и дон Гаспар, восседавшие на статных гнедых першеронах. Позади них на великолепном вороном жеребце ехал дон Педро де Сифуэнтес, прокурор Супремы. Он держал Штандарт веры, хоругвь из алого дамаста, обшитую по краям золотым шелком. В нижней ее части располагалось два герба – папский и монарший, в центре красовалась эмблема инквизиции – распятие, напоминавшее о смерти Христа, слева – оливковая ветвь, символ милости к кающимся грешникам, а справа – меч, что обещал кары для нераскаявшихся.

Процессия выступила из монастыря Сан-Томас, пересекла площади Санта-Крус и Пласа-Майор, вышла к Пуэрта-де-Гвадалахара, достигла Пуэрта-дель-Соль, въехала на Пресьядос, проследовала по площади Санто-Доминго и миновала Сан-Бернардо. Затем описала полукруг, повернула влево, снова направилась по Сан-Бернардо, прошла по улицам Кармен и Карретас, после чего вернулась к монастырю Сан-Томас.

На протяжении всего пути зычный голос глашатая разносил по ветру известие:

– Жители, обитатели и насельники нашего Града и подданные мадридского двора! Трибунал Священной канцелярии проведет аутодафе двадцать первого дня марта этого года, в воскресенье, на площади Сан-Сальвадор, при содействии брата Луиса де Альяги, его святейшества сеньора главного инквизитора в королевствах и прочих владениях его величества. Верховные понтифики дадут сорокадневное благословение и отпущение грехов всем, кто будет присутствовать на церемонии и тем поспособствует ее проведению. Разнесите эту весть, чтобы о ней стало известно всему Граду.

Поскольку во время каждой остановки глашатай повторял свою речь семь раз, он достиг своей цели: не осталось никого, кто бы не слышал эту новость. Достигла она и ушей Алонсо. Юноша стоял на Пуэрта-дель-Соль рядом с Хуаном и, услышав глашатая, застыл на месте.

– Мы думаем об одном и том же? – спросил он дрожащим голосом.

– Боюсь, что да, приятель, – ответил Хуан, нахмурившись.

– Пресвятая Дева!

– Для нас это не новость, Алонсо. После посещения секретной тюрьмы мы знали обо всем.

– Все равно не представляю, как это пережить. Я не смогу этого видеть.

– Вы собираетесь туда пойти?

– Разумеется. Я не оставлю родителей. Буду стоять у костра и, если представится возможность, без колебаний брошусь в него, чтобы потушить пламя.

– Возможно, им назначат другое наказание. Аутодафе – не всегда костер.

– Они сознались, Хуан. К тому же наказание свершится за пределами храма. Знаете, что это означает?

– Смертную казнь, – уныло протянул тот.

– И скорее всего, это будет сожжение на костре.

– Возможно, имеются в виду другие осужденные, а вовсе не Кастро, – неуверенно предположил Хуан, стремясь утешить Алонсо.

– А если все-таки они? – пробормотал Алонсо, сглатывая слюну.

– Тогда вам остается лишь крепиться, брат, – сказал Хуан, сжимая его руку. – Но, если несчастье все-таки вас не минует, вы не останетесь один. Мы с коротышкой будем рядом и поддержим вас.

Прочие обитатели Мадрида восприняли новость куда менее остро, однако и они задавались вопросом, какие приговоры будут зачитаны во время литургии, поскольку аутодафе означало как раз оглашение приговора по инквизиционному делу.

Подобно Алонсо и Хуану, жители города не знали, о каких заключенных пойдет речь, но все предвидели, что это будут Кастро. Тем не менее это были всего лишь догадки: секретность, которая соблюдалась внутри Священной канцелярии, препятствовала распространению слухов. Доминиканцы хранили в строжайшей тайне все обстоятельства процесса вплоть до самого аутодафе, и только оглашение приговора раскрывало их суть. А потому горожане не ведали, кого и за что судят. Им сообщали только о дне и месте проведения аутодафе.

По правде говоря, инквизиция столь ревностно скрывала свои тайны еще и потому, что стремилась собрать как можно больше людей, а разжигание всеобщего любопытства как нельзя лучше способствовало их массовому наплыву. Уловка с неразглашением имен обвиняемых обычно срабатывала безупречно, а если тем, кто заглотил крючок, еще и обещали индульгенцию, успех был обеспечен.

Поскольку несчастных Кастро обвиняли ни много ни мало в совершении нашумевших ритуальных убийств, дон Гаспар и комиссар хотели, чтобы все горожане стянулись на площадь, убедились в том, как хорошо работает инквизиция, и взорвались рукоплесканиями.

В течение нескольких дней оба предводителя размышляли над тем, как наилучшим образом привлечь плебеев и патрициев; оба сословия играли огромную роль в предстоящей церемонии, причем первые обеспечивали количество, а вторые – качество.

Убедить простой народ оказалось до крайности просто. Громкие призывы заставили мужчин и женщин преодолеть инерцию повседневной жизни и явиться на место оглашения приговора. Дон Гаспар и комиссар лично пронесли Штандарт веры мимо остальных членов трибунала, приказали до хрипоты оглашать новость, и, поскольку весь Мадрид с нетерпением ждал дальнейших событий, объявили о том, что церемония будет проходить на площади Сан-Сальвадор, в весьма символичном месте – именно там располагалась резиденция муниципального представительства: Совета.

Предусмотрели они и другую, не менее важную деталь. Хотя чаще всего аутодафе проводились внутри церкви, те дела, приговор по которым предусматривал высшую меру, выносились за границы освященной земли. Объявив о том, что наказание состоится не под церковными сводами, инквизиторы, не называя имен и тем самым не нарушая тайны, намекали на сожжение, что еще больше накаляло страсти.

И инквизиция не просчиталась. Все это произвело неизгладимое впечатление даже на тех, кто в целом безразлично относился к грядущему действу: люди были заинтригованы и, выйдя из привычной апатии, занялись сплетнями и пересудами. Для Алонсо же новость стала несравненно большим потрясением, нежели для завсегдатаев говорилен; бедный юноша горевал так сильно, что возносил молитвы и Богу, упрашивая его спасти родителей, и сатане, уговаривая его не натачивать косу.

Сделав все возможное для того, чтобы на площадь явилась чернь, дон Гаспар и комиссар сосредоточились на представителях высшего общества. Они знали, что те равнодушны к пышным процессиям и предстоящему рассеиванию нагнетавшейся до того таинственности. Следовало придумать более надежные приманки, и лучшей из них было появление важной особы, которая украсила бы собой зрелище.

Сперва они подумали о короле, но от этой мысли пришлось отказаться, поскольку повелитель страдал сильнейшей лихорадкой и был прикован к постели. Герцог де Уседа, крайне обеспокоенный слабым здоровьем монарха, также отклонил приглашение, отказались и другие особы, близкие к Алькасару. Членов же толедского трибунала следовало держать подальше, поскольку те могли попытаться присвоить себе заслуги инквизиции и испортить праздник. Перебрав все средства, они готовы были сдаться, как вдруг выяснилось, что слухи об этом громком деле дошли до брата Луиса де Альяги, главного инквизитора, и тот объявил о своем присутствии. Зрелище мгновенно оказалось на слуху, и знатные горожане, которые ранее не приняли приглашения, поспешили обеспечить себе места.

Дон Гаспар и комиссар не могли прийти в себя от радости. Благодаря их стараниям все явятся как миленькие, и, что еще приятнее, зловредные толедцы лопнут от зависти.

– Церемония должна быть как нельзя более торжественной, а значит, для аутодафе требуется как минимум дюжина обвиняемых, – распорядился дон Гаспар. – Нам следует произвести впечатление на его высокопреосвященство, двумя заключенными не обойтись, пусть даже они главари Секты.

– Я об этом позабочусь, – ответил комиссар. – Мы продемонстрируем Супреме плоды своих неустанных трудов, а заодно настоятельную необходимость учреждения в Мадриде трибунала, независимого от Толедо.

В субботу, двадцатого марта 1621 года, в преддверии намеченного на следующий день аутодафе, площадь Сан-Сальвадор была начищена до блеска, равно как и три находившихся на ней исторических здания – дворец Сиснерос в центре, два особняка Луханов с одной стороны от него, и дворец, некогда принадлежавший Хуану де Акунье, маркизу Вальесеррато, а после его смерти приобретенный городским советом, – с другой. Кроме того, площадь оцепил целый легион альгвасилов, которые наблюдали за всеми входами и выходами, препятствуя появлению вооруженных людей, экипажей и лошадей.

После нескольких дней напряженной работы плотники возвели настоящий колизей, состоявший из центральной сцены, двух боковых трибун и одной передней. Сцена была пристроена к задней части дворца Сиснерос, выходившей на площадь, потому что главный вход находился в противоположном крыле, смотревшем на улицу Сакраменто. Эта прямоугольная площадка производила зловещее впечатление. Посередине возвышались алтарь и огромное серебряное распятие, окруженное восемью белыми свечами. Два пустые подставки, по одной с каждой стороны, предназначались для Штандарта веры и Знамени зеленого креста, отличительных знаков инквизиции: процессия приносила то и другое под вечер, а ночью их охраняли часовые. Справа от алтаря был амвон, где зачитывались приговоры, а прямо напротив были установлены две деревянные клетки, внутри которых заключенным предстояло выслушать обвинительный или оправдательный вердикт.

Боковые трибуны состояли из шести рядов скамей, расположенных друг над другом, и лестницы. Площадка справа от сцены предназначалась для осуждающих, а площадка слева от нее – для осужденных. Они не различались по форме и размеру, но убранство ясно давало понять, кому предназначено быть карающим, а кому – покаранным.

Высокие белые восковые свечи, символ духовной чистоты, обрамляли площадку, предназначенную для судей. Над ней натянули синий балдахин, который защищал от ненастья и, что еще важнее, создавал образ чистого неба. Заднюю часть украшали тяжелые гобелены, пол и лестница были устланы красными коврами, а на жестких скамьях лежали подушки из золотой тафты. Сооружение венчало некое подобие председательской ложи, отведенной для главного инквизитора, – трон под темно-бордовым бархатным балдахином, снабженный мягким сиденьем, одеялом, подушечкой для ног и жаровней.

Трибуна для осужденных, выполненная без излишеств, не имела ни балдахина, ни гобеленов, ни ковров, ни тем более подушек, жаровен или одеял. Темное полотнище было натянуто лишь над нижней скамьей, предназначенной для священников, которые сопровождали заключенных. Мрачный вид злополучного помоста подчеркивался частоколом зеленых свечей, которые считались аллегорией надежды, но в действительности скорее предвещали ее конец.

Трибуна перед сценой была довольно просторной и тянулась до самого фонтана, прозванного Львиным по четырем львам, из пасти которых струилась вода. Там должны были размещаться, в строго иерархическом порядке, должностные лица и видные члены Священной канцелярии.

Аристократам предстояло наблюдать за происходящим с балконов двух особняков, принадлежавших Луханам, и дворца маркиза де Вальесеррато, восседая в удобных креслах, кутаясь в одеяла и даже лакомясь изысканными блюдами. Простолюдинам же отводилась остальная часть не слишком просторной площади, где, само собой, не было ни сидений, ни одеял. Раздачу съестного доверили коробейникам, и, конечно, это были не деликатесы, предназначенные для идальго, а простецкая стряпня, подходящая для обладателей невзыскательного вкуса. К тому же никто не собирался кормить бедноту бесплатно, как знать. Наоборот, еду в таких случаях продавали по завышенным ценам, обусловленным бешеным спросом.

С заходом солнца появилась процессия со Штандартом веры и Знаменем зеленого креста – колоссальным, в два человеческих роста, и скрытым под черным покрывалом; его несли восемь членов братства Святого Петра Мученика. На площади Сан-Сальвадор оба знамени водрузили на подставки, и доминиканцы приготовились отслужить молебен в их честь.

Затем состоялось шествие с Белым крестом, тоже циклопическим: ему предстояло стоять всю ночь возле приготовленного заранее костровища, расположенного позади Пуэрта-де-Алькала – в безлюдном, уединенном месте, вдали от городского центра.

Шествия завершились глубокой ночью, и в двух основных местах проведения церемонии наконец-то настал покой. Зеленый крест обступили монахи, затянувшие свои молитвы, Белый – стражники, которым было поручено охранять площадь.

Несколько часов спустя там все еще слышались церковные литании. Альгвасилы же больше не проявляли усердия: все они заснули и захрапели, и вокруг сложенного костра воцарилась тревожная тишина, нарушаемая только свистящим арпеджио уснувших стражей.

Площадь окутала непроглядная тьма. Небосвод казался безвидной пустыней, над которой не было ни луны, ни звезд, будто светила не пожелали освещать Мадрид в эту ночь. Тем не менее, несмотря на полное отсутствие небесного свечения, можно было различить очертания Белого креста, который, бросая вызов звездам, победно высился между хворостом и столбами, презрев тьму и установив свой закон.

Внезапно в сумерках что-то зашевелилось.

Две тени прокрались к сложенному костру, подняли кувшины и вылили воду на дрова, сложенные у подножия столбов. Затем отправились за новой порцией воды, вернулись и снова вылили ее на дрова. Так продолжалось до рассвета.

Когда костер превратился в настоящее болото, Алонсо осмотрел его с удовлетворенным видом. Если это мерзкое празднество совершается в честь его родителей, он постарается испортить удовольствие тем, кто его предвкушал. Да, ему не удалось спасти отца и мать от смерти, но, по крайней мере, он попытается сделать все возможное, чтобы облегчить их кончину.

– Надо бы поторопиться, приятель, – прошептал Хуан. – Небо светлеет, и мы должны убраться отсюда до того, как эти хряки проснутся.

Алонсо поднял к небу глаза, блестевшие от горя и бессилия, и обратился к Богу:

– Пусть моя мать склонилась перед вашим непостижимым замыслом, я этого не сделаю. Если такова ваша справедливость, я отрекаюсь от нее и отрекаюсь от вас. Я никогда не прощу вам жестокого конца двух добрых христиан, которые посвятили свою жизнь служению вам. Науськайте на меня всех демонов мира, отправьте меня в ад, обреките на вечную черноту, но если вы допустите это бесчинство, то, клянусь вашим божественным именем, я никогда вам этого не прощу.

В то время как за пределами тюрьмы полным ходом шли приготовления к смерти, Себастьян и Маргарита по-прежнему оставались в ее стенах, кое-как влача свою жизнь. И это несмотря на перемены в условиях их содержания после прихода Алонсо – с того дня надзиратель окружил их вниманием и заботой. Он снабдил их приличными одеялами, прогнал крыс, на закате снимал с них кандалы, ежедневно опорожнял отхожее ведро, заменил кружку для воды кувшином, добавил к хлебному пайку две луковицы, а однажды принес мясной пирог и глоток вина.

Пленники понимали, что за всеми этими переменами стоит их сын, и чрезвычайно им гордились. Тем не менее они, возможно, предпочли бы прежнее состояние: сон без кандалов, сытная еда, чистота и отсутствие грызунов способствовали восстановлению сил, вырывая их из сладкого забытья и сообщая разуму беспощадную ясность.

В ночь на субботу, двадцатого марта, надзиратель не пришел, чтобы снять с них кандалы.

Себастьян размышлял над этим сбоем, как вдруг услышал шаги, голоса и грохот отпираемой двери. Понимая, что все эти звуки доносятся из камеры Маргариты, он приложил ухо к стене и напряг слух. Сначала он уловил бормотание, затем женский крик и плач. Встревожившись, он спрашивал себя, что это может значить. Вскоре все стало ясно. Через несколько мгновений кто-то отпер засов его темницы, и его ослепил луч света.

Сначала вошли двое: надзиратель с факелом в руке и слуга, который поставил на пол блюдо с пирожками, засахаренными цитронами, крупными сладкими яблоками, сливами, хлебом и вином, после чего вышел. Затем появились комиссар, тайный писарь и монах, одетый по францисканскому обычаю. Себастьян понял, что надзиратель не забыл снять с них кандалы: он знал о предстоящем визите и не хотел, чтобы начальству, велевшему держать узников в цепях, стало известно о нарушении приказа. Однако Себастьяну было непонятно, зачем все они вообще явились, да еще в такой час. Торжественная речь комиссара раскрыла эту загадку:

– Себастьян Кастро, рассмотрев ваше дело, суд признает вас виновным по нескольким пунктам и приговаривает к смертной казни. Приговор будет зачитан завтра на аутодафе, и для совершения смертной казни вы будете переданы в руки светских властей. Мы принесли вам легкое угощение, надеясь, что оно утолит ваш голод и позволит мужественно встретить завтрашний день. Брат Николас де Ороско будет с вами от этой минуты и до завершения процедуры. Он позаботится о том, чтобы смягчить физические или душевные страдания, а также исповедует вас, если вы пожелаете раскаяться. Господин тайный писарь, будьте добры занести в протокол, что приговор доведен до сведения обвиняемого своевременно и в установленном порядке.

Себастьян повел себя иначе, нежели Маргарита. Та закричала, изливая переполнявшее ее отчаяние. Себастьян проглотил его молча.

– Вы поняли смысл моих слов? – переспросил комиссар, удивленный тем, что не получил ответа.

– Вы имеете в виду, правильно ли я понял, что вы собираетесь убить двух невинных людей? – повторил Себастьян, который не чувствовал страха, так сильна была его ярость. – Да, ваше преподобие. Я все понял, как и то, что когда-нибудь Бог призовет вас за это к ответу.

– Учитывая, что мы не собираемся никого убивать, я в этом сомневаюсь, – возразил уязвленный комиссар. – Мы всего лишь вынесли решение о наказании, предусмотренном законом за гнусное преступление, в котором, насколько помню, вы признались.

– Признались! – пробормотал Себастьян и горько усмехнулся. – Что за нелепость! Вы подвергли нас таким мучениям, что мы бы признались в чем угодно.

– Если бы вы не были виновны, Всевышний помог бы вам выстоять, но Он отчего-то не вмешался.

– Еще бы! Он пребывает на небесах и не спускается в ад, который от Его имени устраивает инквизиция.

– Хватит молоть вздор! – отрезал рассерженный комиссар. – Помимо осуждения нашей работы, не хотите ли вы сказать еще что-нибудь? Может быть, раскаяться в содеянном?

– Я хочу видеть приговор.

– Я только что сказал, что завтра вас отведут на аутодафе.

– У меня есть право изучить документ, возвещающий о моей смерти.

– Регламент всего лишь требует сообщить вам о вердикте накануне аутодафе. Вы уведомлены, и, поскольку не собираетесь сказать ничего, достойного включения в протокол, мы с писарем удаляемся. Брат Николас, осужденный остается на вашем попечении. Надзиратель, мы вернемся к заутрене, незадолго до рассвета. К этому времени все должно быть готово.

Когда комиссар, секретарь и комендант ушли, Себастьян обратился к священнику:

– Брат Николас, остался ли кто-нибудь с моей женой?

– Да, сын мой.

– Мы невиновны, падре.

– Мне сообщили, что вы во всем сознались.

– Нас жестоко пытали, и страдания одержали верх над правдой.

– Виновны вы или нет, трибунал вынес решение, и вы должны ему подчиниться. Вы не хотите выразить раскаяние?

– Как мне покаяться в грехе, которого я не совершал?

– Подумайте хорошенько, Себастьян. Вас приговорили к костру. Если вы покаетесь, инквизиторы проявят милосердие и разрешат предварительно умертвить вас гарротой. Вы избежите сожжения заживо. Не лучше ли умереть мгновенно и не корчиться в пламени?

– Если бы я раскаялся в беззаконии, которого не совершал, то нарушил бы восьмую заповедь накануне того, как предстану перед Страшным судом, и я не собираюсь этого делать. Я не обреку свою душу на вечное пламя, чтобы избавить тело от пламени сиюминутного.

– Пламя, конечно, сиюминутно, но так мучительно, что покажется вам вечностью, сын мой.

– Я не покину этот мир, взяв на душу столь тяжкую ложь. Я уже оговорил себя, не выдержав пыток, и раскаиваюсь лишь в этом. Нет, отец. Я не склоню голову. Напротив, я встречу последнее испытание с поднятой головой, ибо знаю, что невиновен, как бы долго ни длилась казнь и какую бы боль она мне ни причинила.

– Возможно, завтра, осознав ее неизбежность, вы измените свое мнение. Как бы то ни было, я вас не покину. Даже когда вас привяжут к столбу. Если в это время или ранее вы решите покаяться, дайте мне знать, и я без промедления доложу комиссару. А теперь отдыхайте. Это будет тяжелый день, вам потребуется все ваше мужество.

Себастьян лег. Он был уверен, что в эту ночь не сомкнет глаз, но затем принялся размышлять о покое, который обретет после кончины, напряжение ослабло, и ему удалось уснуть.

Его разбудили скрип дверных петель и окрик коменданта. Последний держал в руках одежду, в которой заключенные шли на аутодафе: остроконечный колпак из промасленной бумаги и рубаху из грубого льна, спускавшуюся до колен.

– Надевайте санбенито и колпак, – приказал он, снимая кандалы и протягивая ему одежду.

Себастьян в замешательстве осмотрел принесенные вещи – черные, с изображением драконов, чертей и пляшущих языков пламени. Он заметил, что на санбенито также намалеван ярко-алый Андреевский крест, а на груди видны разящие слова: «Себастьян Кастро. Иудействовал и убивал». Взяв его в руки, он вспомнил тот вечер, когда дон Мартин рассказывал ему, что слово «санбенито» возникло из соединения двух других – «saco» и «bendito», «мешок» и «благословенный»: древние христиане использовали этот «благословенный мешок» для публичного покаяния.

Его лицо исказила печальная гримаса. Он слушал учителя с безмятежным любопытством человека, не видящего на горизонте роковых туч. В те счастливые времена, когда дон Мартин рассказывал ему о санбенито, Себастьян и представить себе не мог, что однажды должен будет его надеть; что он умрет в нем; что он умрет на костре.

Смирившись со своей участью, он навсегда распрощался с былыми счастливыми временами, оперся на костыль и попытался встать, однако это ему не удалось: вывихнутые конечности не позволяли сделать ни малейшего движения и ответили вспышкой яростных судорог. Ему все-таки удалось подняться самостоятельно, но, когда он попытался облечься в принесенную одежду, руки отказались слушаться, и брату Николасу пришлось ему помочь.

Священник надел на него санбенито. Льняная ткань, грубая и шершавая, невыносимо обдирала кожу, Себастьян забыл о своих поврежденных конечностях и поежился, однако от этого невольного движения его пронзила такая боль, что закружилась голова, и, если бы не брат Николас, Себастьян рухнул бы на пол.

– Мужайтесь, сын мой, – сказал священник. – Я помогу вам идти.

Комендант вывел обоих на улицу, где их уже ждали комиссар и тайный писарь. Слуга усадил их в два переносных кресла: Себастьяна – в простое, из гнилой сосны, монаха – в другое, не такое ветхое. По знаку комиссара они отправились в Дворцовую тюрьму.

Прибыв на место и оказавшись во внутреннем дворе, Себастьян принялся с тревогой искать глазами Маргариту. Несмотря ни на что, он нетерпеливо ждал ее появления, но, когда наконец увидел жену, остолбенел. Исхудавшая, изможденная, она выглядела так, словно ее душа была готова расстаться с телом. Санбенито висел на ее плечах, как огромное черное облако, из-под которого выглядывали тощие конечности, хранившие следы крысиных зубов; ноги казались засохшими тростинками, которые едва выдерживали вес тела; голые ступни покрывала грязь; изуродованные пытками руки нелепо торчали в стороны.

Она посмотрела на мужа, и ее глаза наполнились слезами. Себастьян подумал, что она готова разрыдаться от страха. Он не понимал, что сам был причиной ее слез, поскольку выглядел так же плачевно. А может, и хуже. Истощенный, слабый, с пожелтевшим лицом, весь в крысиных укусах, он судорожно волочил вывихнутую ногу; вторая была чуть подвижнее, но ненамного, и почти вся тяжесть тела приходилась на вышедшую из сустава руку, которая, дрожа, опиралась на костыль.

Убежденный, что рыдания Маргариты вызваны страхом, а не его видом, Себастьян старался держаться как можно бодрее, скрывая адские муки, которые причиняла ему необходимость стоять и, главное, ходить. Напрасно: хотя он стоически старался держаться прямо, ему лишь кое-как удавалось не упасть. Стоицизм несчастного зиждился на недюжинной воле, которая ослабевала всякий раз, когда бедро издавало щелчок и он бледнел от боли.

Вокруг толпились остальные десять подсудимых, приведенных по распоряжению комиссара. Все они были в санбенито, а на лицах читалась тревога, степень которой зависела от цвета одеяния: те, кто был в желтом, беспокоились заметно меньше своих сотоварищей в черном.

Траурный цвет означал смертную казнь; светские суды приводили ее в исполнение различными способами, инквизиционные же неизменно посылали осужденных на костер. Тем не менее только светская власть имела право лишить человека жизни, а посему, обрекая подсудимого на смерть, Священная канцелярия употребляла традиционную юридическую формулу: «Отдаем преступника в руки мирского правосудия». Желтый цвет означал измену, и по желтым санбенито сразу можно было узнать вероотступников. Как и черный цвет, он предусматривал наказание, но менее тяжкое. Самыми распространенными были изгнание, каторга, публичное поношение, порка, штраф, лишение прав или епитимья: пост, обязательное паломничество, чтение росария и тому подобное.

Двое юношей, старуха и девушка были одеты в такие же траурные балахоны, что и Себастьян с Маргаритой. Остальные шестеро мужчин были в желтом. На двух желтых санбенито были нарисованы перевернутые языки пламени, свидетельствующие о том, что раскаяние спасло грешников от костра, и Андреевский крест в память о смирении святого, который мучился несколько лун, прибитый к двум бревнам в форме буквы X. На балахоне третьего виднелась лишь одна перекладина креста, означавшая не столь значительное прегрешение, и тем не менее его лицо было скрыто: так наказывалось богохульство. Четвертый, монах ордена мерседариев, стоял в санбенито, лишенном изображений: добрый знак, который указывал на незначительное прегрешение и мягкое наказание. Пятый и шестой также были облачены в одноцветные санбенито, но на шею того и другого накинули веревку, завязанную соответственно на один и два узла: сто и двести ударов плетью.

Вокруг двенадцати несчастных разворачивалась бурная деятельность. Их предстояло провести до площади Сан-Сальвадор, фамильяры Священной канцелярии пытались выстроить их в цепочку, однако священники, сопровождавшие заключенных, нисколько не содействовали инквизиторам: они отказывались разлучаться со своими подопечными и отбивались от альгвасилов, которые вместе с фамильярами отгоняли их в сторону.

Наконец осужденных расставили в нужном порядке, и процессия была готова тронуться в путь. Впереди построились парами шестеро осужденных в желтых санбенито; к каждой паре приставили по фамильяру. За ними должны были нести изображения «беглецов» – тех, кто скрывался от правосудия, – и «покойников», которые делились на две разновидности: умершие во время судебного процесса от тюремных строгостей или пыток и скончавшиеся до возбуждения дела, ведь если христианин поступал против веры или морали, не имело значения, когда он отправился на тот свет, – его тело выкапывали и предавали суду.

Ни бегство, ни смерть не избавляли подсудимых от преследования со стороны инквизиции, а если она выносила смертный приговор – от приведения его в исполнение. Первых казнили символически, «в виде изображения»: брали куклу ростом с человека, привязывали к столбу и сжигали. Вторых предавали очистительному пламени «в виде костей», сжигая тело или то, что от него осталось, поскольку некоторых приговаривали к смерти через много лет после кончины.

В предстоящем аутодафе «беглецов» не было, зато был покойник. За осужденными в желтых санбенито стояла повозка с запряженным в нее мулом, на которую водрузили ковчег с останками.

Заключенные в черных санбенито замыкали вереницу грешников. Они шли по одному, в сопровождении особого священника.

По приказу комиссара, желавшего, чтобы зрителей было как можно больше и они не разбредались до окончания церемонии, Себастьян и Маргарита замыкали шествие. В соответствии с процессуальным порядком их приговоры зачитают в последнюю очередь, что должно усилить напряженность и помешать зрителям заскучать.

Перед выходом фамильяр Священной канцелярии вручил каждому осужденному предмет, который, согласно приговору, тому предстояло нести в руках. Осужденным в желтых санбенито достались желтые свечи, которые пока не горели, – их зажигали только после публичного отречения от заблуждений; грешники, которые раскаялись и избежали костра, получили маленькие зеленые крестики, символизировавшие радость Бога при виде смирения мятежной души; посылаемым на костер дали зеленые свечи, посредством которых христианский мир извещал, что по-прежнему надеется на их покаяние.

Выстроившись в цепочку, держа в руках выданные им предметы и подгоняемые альгвасилами, осужденные печально потянулись по улице.

Хотя уже наступило утро, было сумрачно: небо заволокли тучи, в воздухе висел густой туман. Кроме того, дул пронизывающий ветер, а лужи подернулись ледком. В тот день, двадцать первого марта, зима вытеснила из Мадрида весну…или, может быть, весна сама не пожелала возвращаться в город, где веял холод беззакония, и предпочла оставить свои цветы на потом, чтобы их поливали водой жизни, а не слезами смерти.

Ровно в восемь часов колокола церкви Санта-Крус возвестили о начале шествия. В остальных храмах, расположенных на его пути, также приготовились звонить. Сопровождаемые альгвасилами и фамильярами, утешаемые священниками, узники тронулись в путь.

Стремясь наконец узнать, кому суждено играть главную роль в предстоящем спектакле, мадридцы выстраивались вдоль улиц и при виде супругов Кастро толкали локтями друг друга, удовлетворенно кивая, потому что слухи подтвердились: супруги возглавляли Секту, совершили ритуальные убийства и теперь заплатят за свои злодеяния. Все вели себя одинаково, исключая троих мальчиков, которые не орудовали локтями и уж тем более не обменивались довольными кивками. Охваченный лихорадочным волнением Алонсо следил за шествием, не отрывая глаз от скорбных лиц родителей, Хуан шел за ним, не отрывая глаз от него, а Антонио следил за обоими, поочередно глядя то на одного, то на другого.

Площадь Сан-Сальвадор была забита до отказа, и представители каждого сословия, ожидая начала, проводили время на свой манер. Простолюдины налегали на ограждения, вопя, дрожа от холода и согреваясь вином. Одни устроились на бортике Львиного фонтана, другие на лестницах, принесенных из дома; немало народу сидело на табуретах, но большинство ждали на корточках. Малорослые забирались на плечи высоких, те, в свою очередь, вытягивали шеи, задние напирали на передних, а передние огрызались; многие отчаянно толкались, стараясь занять место получше, и все обменивались замечаниями по поводу того, до чего высокомерна сидящая наверху знать.

Дело в том, что патриции, разместившиеся на балконах соседних дворцов, пребывали в несравненно лучших условиях. Восседая в мягких креслах, согреваясь у жаровен, кутаясь в пледы и прихлебывая горячий шоколад, они негромко переговаривались, обмениваясь замечаниями по поводу того, до чего несносна голосящая внизу чернь. Были здесь и донья Франсиска с Энрике: им удалось занять места на главной смотровой площадке дворца Луханов. С этого места открывался великолепный вид на павильон, предназначенный для узников; с нетерпением ожидая появления Себастьяна и Маргариты, они поедали аппетитные слойки и беседовали с соседями. Оба пребывали в приподнятом настроении и наслаждались долгожданным моментом, как никто. История с кровавым наветом вот-вот должна была завершиться положенным образом, и все происходящее как нельзя более соответствовало их ожиданиям.

Достигнув площади и обнаружив, что толпа перекрыла все входы и выходы, Алонсо стал прокладывать себе дорогу руками и ногами, но пострадавшие отвечали ему тем же, и все закончилось большой дракой, которая немало встревожила Хуана.

– Эй, перестаньте! – увещевал он Алонсо, отрывая приятеля от человека, с которым тот схлестнулся. – Неужто вы не понимаете, что цирк переполнен и нам сюда не войти? Вы только привлечете к себе внимание, а этого нам вовсе не надо. Кто-нибудь может вас узнать, а доминиканцы, напомню, с удовольствием упекут вас в темницу.

– Я должен быть здесь, – пробормотал Алонсо. – Даже если мне придется раздавить кадык этим подлым негодяям. Никто не помешает мне сопровождать родителей к месту казни.

– Если вы не перестанете оповещать Мадрид о том, кем приходятся вам осужденные, то не успеете и глазом моргнуть, как для вас соорудят отдельный костер.

– Чего же вы хотите, черт возьми? Чтобы я спокойно стоял в сторонке, пока вершится их судьба?

– Их судьба уже решена, приятель, и санбенито указывают на то, что она решилась… самым печальным образом, – ответил Хуан, стараясь избегать прямых выражений.

– Хватит кривляться, говорите без обиняков: их приговорили к сожжению, – разозлился Алонсо. – Вот почему я должен быть здесь. Сейчас им как никогда нужна моя поддержка.

– Им зачитают приговор, который они и без того знают. А значит, пока что они не нуждаются в вашей поддержке. Она понадобится им позже… когда они взойдут на костер.

– Да, вы правы, – уступил Алонсо, поняв, что волнение не дает ему мыслить здраво. – Так и поступим. Я встану рядом с конторой отца и, когда они будут проходить мимо, постараюсь приблизиться к ним. Мое присутствие их утешит.

– В таком случае я отправлю коротышку к Пуэрта-де-Алькала и велю ему ждать нас там. А сам не буду отходить от вас ни на шаг. Вы ведете себя как сущий дьявол и, боюсь, способны учинить какую-нибудь непоправимую глупость.

Через некоторое время осужденные вышли на площадь и двинулись по проходу, который проделали в толпе альгвасилы, раздавая удары направо и налево и оттесняя собравшихся. Себастьян понуро переставлял изуродованные ноги, держась за брата Николаса. Внезапно что-то заставило его поднять голову. Возможно, это было шестое чувство, или же ангелы сжалились над ним и захотели доставить ему маленькую радость, потому что как раз в этот миг он проходил мимо того места, где стоял дон Мартин.

Стиснутый со всех сторон, учитель стоял в первом ряду. Несмотря на омывавший его людской поток, он будто ушел ногами в землю и сложил руки на груди, оттопырив локти; весь его вид свидетельствовал о решимости отстаивать это выгодное место и не дать занять его никому. Он ненавидел аутодафе и ни разу на них не бывал, но, как и весь город, догадывался, что Кастро – ключевые участники этого действа, и решил встать так, чтобы проводить их в последний путь, а главное – чтобы они его увидели. Окруженные врагами, они обретут союзника, и это подскажет им, что чудо все еще возможно.

Однако обстоятельства не вселяли ни малейшей надежды, и, несмотря на желание ободрить друзей, старый учитель видел будущее все в более мрачном свете. Заливаясь слезами, он протянул Себастьяну руку, но опустил ее, когда альгвасил сильно огрел его по спине. Оба молча посмотрели друг на друга, и все. Их глаза, покрасневшие от слез, страданий и неверия, встретились, и этот мимолетный взгляд стал для них воспоминанием о совместном прошлом, последним объятием и прощанием.

Биейто и Теодора стояли в нескольких шагах позади учителя. Опасаясь, что подозрения падут и на них, они решили бросить все и вернуться в Галисию. Тем не менее до поры до времени супруги оставались в Мадриде. Благоприятное предчувствие советовало не спешить с отъездом и подождать. Хотя в будущем им мерещились одни лишь беды, оба были твердо убеждены, что в конечном счете все как-нибудь разрешится. Их сердца бились ровно и советовали отложить отъезд до тех пор, пока не станет известен окончательный исход. История еще не закончилась. Прощаться с домом Кастро, с теплым очагом и шоколадом было рано. Возможно, былые времена вернутся, надежда сохранялась.

Увидев понурую Маргариту, Теодора перелезла через ограду и бросилась обнять ее, подбодрить, сказать, что все уладится. Но не достигла ни одной из трех целей. Альгвасил перехватил ее и грубо впихнул обратно в толпу, однако она успела дать отпор стражу порядка, оцарапала его, пнула и даже ухитрилась влепить ему пощечину.

Поднявшаяся суматоха привлекла внимание Маргариты, и при виде того, как отважно ведет себя ее служанка, проблеск надежды затмил страх. Что, если другие осмелятся поступить так же? Что, если это людское море взревет в унисон, но не для того, чтобы поглумиться над ними, а для того, чтобы воззвать к справедливости и потребовать их освобождения?

Теодора смотрела на нее не мигая. Глаза служанки сияли, и Маргарита не заметила в них ни досады, ни беспокойства. Казалось, они горели верой в будущее. Эта мысль воодушевила ее. Быть может, у служанки появился план их спасения? Или она пыталась сообщить хорошие новости? Жаль, что вмешался альгвасил. Возможно, она хотела предупредить хозяйку о том, что ветер переменился и ей не следует падать духом. Как бы то ни было, крошечная искорка света в глазах галисийки рассеяла глубочайший сумрак, что окружал Маргариту. Поднеся одну руку к губам, она послала Теодоре воздушный поцелуй, а затем благодарно улыбнулась.

Фернандо, племянник Теодоры, стоял рядом с Биейто и всем своим видом выказывал радость, которая причиняла Маргарите душевную боль. Он тоже улыбался, но как тот, за чью обиду наконец отплатили.

Такое же ликование испытывал Хуан Торрес, старший альгвасил Палаты алькальдов. Возглавляя подразделение стражей порядка, он старался обеспечить слаженность их действий, чтобы предотвратить хаос, и при этом искал возможности приблизиться к Себастьяну, чтобы отравить его ядом свершившейся мести. Повод представился, когда осужденные достигли конца прохода и двинулись к помосту. Сотни поднятых рук, готовых ударить или ущипнуть, взметались по ту сторону ограждения, образуя непроходимые людские джунгли, и хотя многочисленные стражники изо всех сил пытались расчистить путь, они с трудом сдерживали натиск и удары сыпались даже на них. Воспользовавшись сутолокой, Хуан Торрес переместился поближе к Себастьяну и незаметно подставил ногу. Себастьян под восторженные крики и свист рухнул на мостовую. Брат Николас наклонился, чтобы помочь ему подняться, но Хуан Торрес резко его оттолкнул, подошел к Себастьяну и прошептал ему на ухо слова, полные ненависти:

– Вы, не дрогнув, подписали протокол патруля, который отправил бы на виселицу моего сына, сеньор Кастро. Ваше наказание – моя месть. Я не приложил никаких усилий. Дух справедливости взял это на себя, и уж поверьте, таков закон возмездия. Око за око. Вы будете гореть в аду, и, если представится такая возможность, я с удовольствием подожгу фитиль.

Несмотря на шум, Себастьян прекрасно его слышал, и от ненависти, сквозившей в этих словах, у него перехватило дух. Затем альгвасил без особых церемоний поставил Себастьяна на ноги. Кости несчастного ответили на резкий рывок сухим хрустом, Себастьян издал пронзительный вопль и снова рухнул на мостовую. На этот раз ни альгвасил, ни монах не пришли ему на помощь. Себастьян стоял на коленях, согнувшись пополам и рыдая так яростно, что все его тело свел мучительный спазм.

Внезапно в поле его зрения появилась рука. Она протягивала зеленую свечу, которую ему дали перед началом шествия, – споткнувшись, он ее выронил. Себастьян поднял голову и увидел Дамиана Паласьоса, присевшего рядом. Взяв свечу, он собрался было благодарно улыбнуться, но на физиономии Дамиана внезапно появилось такое угрюмое выражение, что улыбка тут же увяла. Какое-то мгновение оба смотрели друг на друга: один – с разочарованием человека, получившего в ответ незаслуженную холодность, другой – с ожесточением, какое испытывают при виде убийцы.

Поведение свечника ударило Себастьяна, как тяжелый кремень, когда же он потер о него огнивом воспоминаний, в сознании вспыхнуло давнишнее утро, когда он отказался отведать жареного поросенка. Себастьян все понял. Это свечник написал донос!

Вмешательство стража порядка прервало этот немой, но такой содержательный разговор. Альгвасил грубо затолкал Дамиана обратно в загон для черни, а затем вернул Себастьяна на попечение зазевавшегося брата Николаса.

– Брат Николас! – крикнул Себастьян с земли. – Я должен немедленно поговорить с комиссаром.

– Вы желаете покаяться, сын мой?

– Напротив, – возразил Себастьян с таким энтузиазмом, что священнику показалось, будто он сошел с ума. – Я готов доказать нашу невиновность!

Попросив фамильяра Священной канцелярии позвать комиссара, брат Николас поднял своего подопечного, проявив куда большую осторожность, чем альгвасил. Он обхватил его за талию и – поскольку из-за боли в суставах Себастьян едва мог стоять – почти что поволок его в свободную часть павильона для осужденных, где инквизиторы готовы были выслушать заявления или признания, которые обвиняемые желали сделать перед оглашением приговора.

Монах и измученный Себастьян исчезли под трибуной, а остальные заключенные поднялись по ее ступеням и расселись в соответствии с указаниями двоих фамильяров Священной канцелярии. Поскольку Кастро должны были выслушать свой приговор последними, для них отвели верхний ряд, где уже сидела Маргарита. Она ждала появления Себастьяна, и в душе ее снова затеплилась надежда. Маргарита видела, как он спускался по лестнице, что вела в сердцевину сооружения, и восторженное выражение его лица наполнило ее радостью.

Себастьян же, поддерживаемый братом Николасом, оказался в темном помещении, обставленном предельно скупо: шаткий стол, два табурета и кувшин с водой, где плавали дохлые мухи. Стены были образованы бревнами, на которых держалась трибуна; пола не было вовсе – сооружение возвели прямо на земле площади Сан-Сальвадор и даже не потрудились присыпать ее опилками; повсюду шныряли крысы и насекомые; холод стоял такой, что стыли даже ресницы.

Себастьяну невольно пришло на ум, что павильон для судей выглядел совсем иначе, нежели этот свинарник, и тут вдруг появился комиссар.

– Итак? – прямо спросил он. – Что вы мне можете предложить? Порадуйте меня и скажите, что готовы раскаяться.

– Мне жаль разочаровывать вас, но я не буду этого делать, – возразил Себастьян. – Я понял, кто нас выдал. Это был Дамиан Паласьос.

– Разве теперь это имеет значение? – удивился комиссар, пожимая плечами.

– Это имеет большое значение, ваша милость, – повторил Себастьян с торжествующим видом. – Согласно регламенту Священной канцелярии, если я опознал доносчика, дело должно быть прекращено. Исходя из этого, я называю имя Дамиана Паласьоса и требую немедленно оправдать нас.

– Вы в самом деле позвали меня, чтобы поведать эту глупость? – взвился комиссар. – Аутодафе идет полным ходом, и у меня нет ни времени, ни желания вникать в ваши юридические изыскания.

– Я защищаю свои права и требую уважения. К ним и к протоколу. Так, значит, Дамиан Паласьос обвинил нас в иудействе, утверждая, что пригласил меня полакомиться жарким из свинины, а я отказался, и это стало поводом для нашего ареста?

– Этот вопрос не соответствует пунктам приговора, поэтому я не буду на него отвечать, – возразил комиссар, полный решимости по-прежнему сохранить тайну следствия и в первую очередь личность доносчика.

– Что значит «не соответствует пунктам»? Разве вы не осудили меня за то, что я отказывался есть пищу, запрещенную для иудеев? Разве не это привело к аресту и суду?

– Вы прекрасно знаете, что правила не позволяют мне разглашать такие сведения. Я всего лишь поясню, что, хотя упомянутое обстоятельство является серьезным проступком и подлежит наказанию, оно не влечет за собой смертной казни. Убить дитя и вырезать у него сердце – совсем иное. А значит, дело касается не только ограничений в пище, которое накладывает ваше вероисповедание.

– Но я назвал вам имя доносчика, – пробормотал Себастьян. – Вы арестовали нас по его доносу и, поскольку я знаю этого человека, обязаны прекратить дело. Кроме того, наша вина порождает разумные сомнения, которыми вы не можете пренебречь.

– Вы признались, а затем подтвердили признание, и все сомнения отпали. Покайтесь, и вас не станут сжигать заживо. Поверьте мне, Себастьян: Священная канцелярия не стремится причинять вам страдания, и сейчас есть только один способ их избежать.

– Я никогда не сознаюсь в преступлении, которого не совершал.

– Раз так, да хранит вас Бог, – вздохнул комиссар и направился к выходу. – Брат Николас, проводите его на скамью.

Последняя попытка спастись провалилась, и Себастьян обреченно поплелся к подножию лестницы. Надежды рухнули, ноги едва волочились. Не в силах совладать с ломотой в костях, а заодно с яростью и бессилием, он потерял сознание перед тем, как забраться на первую ступеньку. Брат Николас снова помог ему. Превозмогая слабость, Себастьян начал подниматься, но после четвертой ступеньки бедренная кость вышла из сустава, и его обожгло такой болью, что, если бы не священник, он бы скатился вниз.

Маргарита смотрела на него сочувственно и в то же время крайне встревоженно. Она догадывалась, что некие благоприятные обстоятельства вынудили мужа направиться внутрь павильона, но не знала, что он замыслил, и очень хотела понять. Наблюдая за мучительным восхождением Себастьяна, она всматривалась в его лицо, пытаясь обнаружить хоть какой-то знак – гримасу, улыбку… Знак хороших новостей. Но поскольку его лицо отражало только непереносимую муку, ей стало ясно лишь одно: подъем по проклятой лестнице требовал от него нечеловеческих усилий.

Когда Себастьян достиг шестого ряда, брат Николас передал его на попечение фамильяра; тот усадил осужденного на противоположный конец скамьи, рядом с Маргаритой. Супруги молча переглянулись. Все тело Маргариты было неестественно напряжено, на лице застыла страдальческая гримаса. Себастьян плакал, но все же одарил ее сквозь слезы нежной улыбкой. Поняв, что эта улыбка означает не радость победы, но мужество перед лицом поражения, Маргарита пала духом. Затем закрыла лицо руками и тоже заплакала.

Торжественная полифония свирелей и тамбуринов заглушила их рыдания. Музыканты возвестили о прибытии представителей власти. Сперва на площадь ступили те, кто стоял ниже остальных в иерархии – младшие судейские чиновники. За ними следовали главный викарий Мадрида и коррехидор. Далее – дон Гаспар, комиссар, два инквизитора из Толедо, которые, к большому неудовольствию устроителей церемонии, добыли разрешение на участие в ней, и старший комиссар Священной канцелярии.

Процессию высокопоставленных лиц замыкал брат Луис де Альяга, главный инквизитор и духовник его величества Филиппа Третьего, прибывший в роскошном паланкине. Лакеи, числом около дюжины, помогли ему подняться на почетное место, поскольку слабое здоровье не позволяло ему излишне утомляться. Его усадили в кресло и завернули в шерстяное одеяло, затем ему под ноги подложили подушку, а рядом поставили растопленную жаровню. Прелат позвонил в колокольчик, возвещая о начале аутодафе.

После мессы тайный писарь призвал произнести слова клятвы, которую должны были приносить участники каждой инквизиционной литургии, обязываясь всячески помогать Священной канцелярии, преследовать ересь и навлекать общественное порицание на тех, кто оскорбляет Бога. Затем слово взял настоятель монастыря Сан-Фелипе-эль-Реаль, который произнес нравоучительную проповедь.

По завершении вступительной части секретарь и тайный писарь открыли ларцы, где хранились изложения дел и соответствующие приговоры, и, соблюдая порядок следования, вручили бумаги двум священникам, чтобы те зачитали их вслух. Тем временем старший альгвасил Священной канцелярии приказал охранникам увести заключенных, попарно, на центральный помост, поместить в клетки и после оглашения приговора вернуть на свои места.

Первыми двинулись люди в желтых санбенито, чьи приговоры вскоре были зачитаны. Священника-мерседария запретили в служении за то, что он требовал плотских услуг от прихожанки во время исповеди. Человека с петлей на шее приговорили к позорному шествию по главным улицам Мадрида и ста ударам плетью за утверждение о том, что внебрачное соитие – вовсе не грех, а его товарищу с двойным узлом предстояли двести ударов плетью за предсказание будущего с помощью небесных светил. Ношение санбенито днем и ночью в течение пяти лет, пожизненное изгнание из Града и конфискация имущества за хулу на Святое Семейство – таким был следующий приговор; последнему из «желтых» назначили десять лет галер за укрывательство еретика, бежавшего от правосудия.

Затем настала очередь черных санбенито. Старуху и девушку приговорили к смерти за то, что они исповедовали магометанскую веру, а двоих юношей – за идолопоклонство: они поклонялись кошачьей голове.

Наконец альгвасилы остановились перед Кастро, и Маргарита в ужасе застонала.

– Выше голову, дорогая, – прошептал Себастьян. – Думайте о том, что нашим страданиям скоро придет конец.

Съежившись в тесных клетках, они попытались снять колпаки, не умещавшиеся под низкой решеткой, но тут же, подчиняясь приказу, надели их снова, так что кончики высовывались наружу сквозь прутья.

Публика нетерпеливо перешептывалась. Наконец-то тайна будет раскрыта.

Один священник зачитывал само дело, другой – приговор.

– Себастьян Кастро, уроженец поселка Тендилья, по роду занятий нотариус, невысокого роста, худощавый, волосы длинные, прямые и с проседью, борода того же вида, глаза темные, зубы недавно выпали. Подготовил и осуществил иудейский ритуал, для чего похитил христианского ребенка, вырезал у него сердце и спрятал в своей конторе, где сердце было обнаружено властями. Подвергнутый пыткам, во всем признался. Поскольку труп Канделы Боусы был найден рядом с телом принесенного в жертву ребенка, подозревается в причастности к изнасилованию и последующему убийству девицы. Юридический статус: признавшийся еретик, отступник от веры.

– Вердикт: виновен в иудействе и вероотступничестве. Учитывая вопиющий характер преступлений и отказ выразить раскаяние, не допущен к покаянию и исповеди. Наказание: полное отлучение от церкви и предание во власть светского правосудия. Еретические акты были совершены у него дома и в конторе, а посему надлежит снести оба здания, посыпать участки очистительной солью и огородить до тех пор, пока не будет принято решение о постройке на этом месте священного сооружения, дабы очистить землю от совершенного бесчестья. Кроме того, сыновья, дочери, внуки и внучки упомянутого лица лишены права занимать государственные, светские и религиозные должности, сопряженные с почестями или властью.

– Маргарита Карвахаль, уроженка города Мадрида, супруга Себастьяна Кастро, домохозяйка. Хрупкое телосложение, прямые светлые волосы, правильные черты лица, глаза медового цвета, прямой нос и изящный рот. Будучи старой христианкой, эта женщина поддалась сатанинскому влиянию своего супруга, отреклась от Святых Евангелий, оскорбляла католические символы, тайно исповедовала веру Моисея и участвовала в дьявольском церемониале, проводимом Себастьяном Кастро. Подвергнутая пыткам, во всем призналась. Юридический статус: признавшаяся еретичка-отступница.

– Вердикт: виновна в иудействе и вероотступничестве. Учитывая вопиющий характер преступлений и отказ выразить раскаяние, не допущена к покаянию и исповеди. Наказание: полное отлучение от церкви и предание во власть светского правосудия.

По окончании чтения по площади пронесся недоуменный ропот. С самого начала ходили слухи, что ритуальные убийства приписывались Кастро, и никто не был удивлен приговором. Тем не менее найденное в конторе Себастьяна сердце поразило респектабельных горожан не столько из-за ужасных подробностей, сколько потому, что такая отборная новость не стала добычей городских говорилен.

Только донья Франсиска и Энрике восприняли ее как естественную и закономерную. Они очень старались скрыть свою осведомленность, делая вид, что ошеломлены не менее остальных, однако обменялись понимающими взглядами и молча поздравили друг друга. Это была победа.

Прямо под балконом, который занимали мать и сын, Мигель Валькарсель, прислонившись к стене и вооружившись художническими принадлежностями, поспешно зарисовывал эту сцену. Не ведая о том, что именно он стал причиной кровавого навета, множества несчастий и разворачивающейся перед его глазами мрачной литургии, мальчик оживлял белый лист бумаги черными штрихами, повествующими о смерти. Несмотря на печальную тему, это было настоящее произведение искусства. К сожалению, кто-то толкнул его под руку, да так сильно, что листок полетел на землю, бесчисленные ноги принялись его топтать, и в следующее мгновение он превратился в грязь. Может, оно и к лучшему, потому что несправедливость не должна существовать даже на бумаге. Однако она творилась своим чередом, и жертвы силились осознать ее последствия.

Маргарита выслушала приговор с недоумением. Она не верила, что в этом документе говорится о ней, что она присутствует на собственном аутодафе, сидит в клетке, обвиняется в ереси и, скорее всего, будет приговорена к костру.

Костер. Какая чудовищная смерть! Неужели ей действительно предстоит это вынести? Она попыталась представить себе, как ее сжигают, но одна мысль о костре вызывала такую панику, что разум не желал с ней мириться.

Наконец ее мысли обратились в другую сторону. Она не увидит будущее Алонсо и Диего. Не увидит, как они растут и становятся мужчинами; как влюбляются, женятся, заводят детей… ее внуков. Она не станет свидетельницей их счастья, и это казалось ей куда ужаснее, чем смерть на костре, страх перед которой внезапно ослаб. Но исчезновение страха не принесло утешения; мысль о детях умеряла дрожь тела, но опаляла душу, и по ее щекам покатились слезы.

Себастьян не плакал. У него не осталось слез. Он смотрел в пустоту, и его зрачки поблескивали от… от надежды? В самом деле, это была надежда, порожденная одним из пунктов приговора.

– Суд лишает права занимать государственные должности моего отпрыска, но не отпрыска Маргариты, – бормотал он, цепляясь за решетку клетки. – Когда-нибудь это мелкое обстоятельство приобретет первостепенное значение.

Похромав обратно к своей скамье, он заметил четырех альгвасилов, которые внесли на сцену ковчег, завернутый в черную ткань с вышитыми языками пламени, обращенными вверх, и поставили в клетку, которую он только что покинул.

«Бедный друг! – сказал он про себя. – Эти негодяи даже вам не позволят покоиться с миром».

Священник начал зачитывать приговор, и он похолодел.

– Лоренсо Сантъестебан, по роду занятий – писец нотариальной конторы, уроженец Мадрида. Участвовал в ритуале, проводимом его хозяином, Себастьяном Кастро. Умерший в темнице во время рассмотрения дела, подпадает под категорию покойников и приговаривается к казни в виде останков. Юридический статус: нераскаявшийся еретик, отступник от веры.

– Вердикт: виновен в иудействе и вероотступничестве. Полное отлучение от церкви, полная конфискация имущества, проклятие, налагаемое на его имя и память о нем, передача останков светским властям.

– Мой верный Лоренсо! – пробормотал Себастьян, сотрясаемый рыданиями. – Простите меня! Как жаль, что на вас тоже возвели этот чудовищный поклеп! Друг мой, молю Бога, чтобы он провел меня через рай, где вы наверняка уже пребываете со своей супругой, и я попросил у вас прощения, как вы того заслуживаете.

Тем временем действо шло своим чередом. Пока священники пели «Мизерере»[55], альгвасилы подвели осужденных в желтых санбенито к алтарю, где те преклонили колени и один за другим отреклись от своих прегрешений. Затем главный инквизитор облекся в пурпурную столу, которую священники надевали для выслушивания исповеди, и задал им около сорока вопросов, на которые они ответили: «Да, я верую». Удовлетворенный допросом, инквизитор произнес разрешительную молитву, а дьякон в знак примирения и искупления коснулся скипетром плеча каждого из осужденных. Освобожденные от греха, они зажгли свечи, которые им вручили перед началом процессии, а затем под возгласы «Аллилуйя!» черную ткань, занавешивающую Зеленый крест, сняли.

Церемония завершилась подписанием клятвенного отречения. Это была важная формальность, поскольку документы хранились в инквизиционном архиве и служили доказательством в случае повторного преступления.

Все поспешно поставили на бумаге свою подпись, моля Провидение о том, чтобы больше не впадать в грех. Так или иначе, им повезло. Жизнь предоставила им второй шанс. Не все могли похвалиться тем же.

По завершении церемонии старший альгвасил Священной канцелярии передал приговоренных к смерти в руки светского правосудия, то есть гражданским чиновникам.

К месту сожжения их должны были доставить шесть ослов. Все шестеро животных стояли без седел и попон, которые могли бы смягчить неизбежную тряску, и с сокрушенным видом, будто догадывались о том, какая судьба ждет их наездников.

Осужденных усадили на ослов, не освободив связанных спереди рук, а посему несчастным оставалось лишь хвататься за гривы животных. Все кое-как расположились на их спинах, кроме Себастьяна. Когда он раздвинул ноги, бедра пронзила такая нестерпимая боль, что он едва не лишился чувств. Но горше всего ему пришлось в тот миг, когда ослик затрусил вперед. Мучения Себастьяна стали невыносимыми.

Публика успела прийти в себя после гнетущей торжественности аутодафе и теперь, толпясь вдоль шеренги альгвасилов, охранявших осужденных, неистовствовала: собравшиеся выкрикивали оскорбления, свистели, плевались и швыряли в них камни.

Пытаясь не обращать внимания на жгучую боль в ногах, Себастьян не сводил глаз с Маргариты. Она ехала в начале процессии, плечи ее подергивались – значит она плакала. Маргарита склонила голову к ослиной шее в тщетной попытке увернуться от камней, а ее санбенито было испачкано плевками и тухлыми яйцами.

Себастьян чуть слышно бранил озверевших идиотов, посмевших ее оскорбить, и вдруг заметил, как она выпрямилась и повернула шею вправо и влево, будто искала что-то… или кого-то. Он также напряг все свои пять чувств, которые мигом обострились. И сразу все понял.

Они оставили позади Калье-Майор и пересекали Пуэрта-дель-Соль. На углу улицы Пресьядос монахини Инклусы высыпали на улицу, чтобы стать свидетельницами скорбной процессии и помолиться о вечном покое для несчастных.

Дон Федерико, приютский лекарь, стоял рядом с сестрой Касильдой, присматривавшей за барабаном в ночное время, и сестрой Орасией, ее товаркой, которая семь недель назад помогала ей регистрировать двух младенцев, подкинутых почти одновременно. Каждая держала на руках одного из подкидышей. Малыши тянулись друг к другу и, хотя их держали крепко, не слушались монахинь. Они были молочными братьями. Одного звали Габриэль Гонсалес: сыну безвременно почившей Луисы через одиннадцать дней исполнялось два месяца. У второго, десятимесячного, были золотистые волосы и медового цвета глаза. Когда он улыбался, на правой щеке появлялась симпатичная ямочка; на его левом предплечье виднелась убывающая луна, окруженная темными крапинками. Как у Маргариты. Как у Алонсо, его кровного брата. Из-за отметины на руке, которую Маргарита называла «лунным поцелуем», в приюте его окрестили Раулем де ла Луна. Однако на самом деле симпатичного пухлого малыша звали Диего Кастро.

Благодаря жирному молоку своей кормилицы, суровой Дульсе, он снова стал здоровым и крепким, благодаря заботам монахинь выглядел великолепно, а благодаря Габриэлю часто смеялся. Оба мальчика обожали друг друга и не терпели даже кратковременной разлуки. Если один замечал, что другого нет рядом, он разражался отчаянным ревом, который не прекращался до тех пор, пока они снова не оказывались вместе.

В ожидании прибытия процессии сестра Касильда покачивала Диего, прислонившись к дверному косяку. Малыш пригрелся у нее на руках и безмятежно уснул. Все изменилось, когда ослы пересекли площадь, направляясь к костру. Почувствовав близость родителей, он испуганно встрепенулся и разразился душераздирающим плачем. Его плач обрел крылья, преодолел запятнанный криками воздух, очистив его своей молчаливой силой, и достиг ушей тех, кому предназначался.

Маргарита узнала его мгновенно. Себастьян тоже. Печальное, красноречивое послание возымело действие: отныне враждебные крики будто ударялись в невидимую стену. Все захлебнулось и стихло. Не было слышно воплей ненависти. Толпа по-прежнему бушевала, как яростный океан, и у любого лопнули бы барабанные перепонки. Только не у них. Они ничего не слышали. В их воображении мир умолк. Люди умолкли. Насмешки, оскорбления, хохот – все это заглушили стоны младенца, который на свой лад провожал их в последний путь.

Они подняли головы и поискали взглядом Алонсо, полагая, что братья не расстаются и старший принес к ним младшего, чтобы проститься. Хотя они не видели ни одного, ни другого, это отвлекло их внимание от грядущей гибели. Ангелы сжалились над расколотой на части семьей и устроили им встречу в порывах ледяного ветра. Они были вместе в последний раз. Казалось, их заволокло облако, отнявшее у смерти крупицу жизни и на краткий миг окутавшее своим шелком отца, мать и сына, которые обнимали друг друга в последний раз. Самое прекрасное объятие. Самое печальное. И его образ они унесут с собой.

Но вот в облако появилась дыра – ее пробил камень, угодивший Маргарите в лоб. Палка, ударившая Себастьяна по спине, окончательно рассеяла это облако. Дневные шумы вернулись, будто и не исчезали, а вместе с ними крики, насмешки, поношения… ненависть, владевшая толпой.

Мимо них потянулись дома на улице Алькала, и Себастьян вновь сосредоточился на жене. Ему хотелось на нее смотреть: он не видел другого способа отвлечься от постоянного хруста костей, колеблемых бежавшим трусцой ослом, и он старался ни на минуту не терять ее из виду.

Внезапно он заметил, как закутанный в черный плащ человек, чье лицо было полностью скрыто огромной шляпой, обошел кордон стражей порядка и поравнялся с Маргаритой. Себастьян узнал его сразу же.

– Матушка! – завопил Алонсо в уверенности, что посреди столпотворения никто не услышит заветного слова, выдающего его с головой. – Я здесь, матушка. Я обо всем позаботился. Вчера вечером я намочил дрова, и прежде, чем огонь до вас доберется, вы задохнетесь от дыма. Не бойтесь, вам не будет больно. Завтра вы проснетесь в раю, и кошмар останется позади. Я не оставлю вас, слышите? Я буду сопровождать вас до конца.

Маргарита смотрела на него с глубочайшей нежностью. Ее сухие потрескавшиеся губы дрогнули, и на них появилась улыбка – так может улыбаться только мать. Сколько раз эта исполненная любви улыбка успокаивала Алонсо в былые безмятежные дни! Однако сейчас она обдала юношу холодным горем, которое ослепило его и заставило разрыдаться.

Не обращая внимания на болезненный хруст в плече, Маргарита протянула руку и погладила его по щеке.

– Спасибо, что принес Диего и мы смогли попрощаться с ним, радость моя, – прошептала она чуть слышно.

Оглушительный гул, суета, пинки и крики расталкивающих друг друга локтями зевак заглушили ее слова, прежде чем они достигли ушей Алонсо. Но и сам он не слишком прислушивался. Ощущая любимую руку у себя на щеке, он перенесся в другое время, вернулся в прошлое, не слыша никого и ничего.

– Позаботься о брате, умоляю тебя, – продолжила Маргарита, с трудом сдерживая рыдания, которые рвались из груди с такой силой, что едва позволяли ей говорить. – Он так мал и очень в тебе нуждается. Позаботься и о себе, постарайся быть счастливым.

На этот раз Алонсо ее услышал. Несмотря на рев беснующейся толпы, которая пыталась прорвать ограждение, он не отставал от ослика и шагал сбоку, а потому услышал, что Маргарита сказала о Диего, и его плач стал еще горше от угрызений совести.

– Не надо, милый, – принялась утешать его Маргарита, не ведая, что случилось на самом деле. – На этом ничто не заканчивается. Это всего лишь плата, в обмен на которую Бог дарует нам вечность. Мы всегда будем присматривать за вами, с небес, из чистилища или из самого ада.

– Не печальтесь, матушка, – взмолился Алонсо, не помня себя от горя. – Диего будет жив и здоров, я его не покину.

В этот момент стражник схватил его за руку и оттащил в сторону, но юноше удалось вырваться и вернуться к Маргарите.

– Найди Родриго Саласара и передай ему медальон, – прошептала она. – Он расскажет тебе о том, что произошло.

После этого альгвасил ударил Алонсо палкой и снова разлучил с Маргаритой. Она едва лепетала, со всех сторон неслись крики, к тому же Алонсо отбивался от стражника и не расслышал этих важных слов. Зато он отделался от альгвасила и снова поравнялся с Маргаритой. Преследуемый теперь не одним, а двумя альгвасилами, которым в конце концов удалось сбить его с ног, он попрощался с ней навсегда:

– Я никогда не забуду вас, матушка. В моей душе вы никогда не умрете.

Себастьян наблюдал за этой сценой, опасаясь, что Алонсо схватят, и в то же время радуясь, что в последний раз видит сына. Внезапно он перестал видеть его в толпе и инстинктивно приподнялся, высматривая Алонсо, но резкое движение вызвало такую боль, что у него закружилась голова и он рухнул на ослиную спину. Затем его внимание привлекли четверо горожан, которые преодолели заграждение и, держа наготове палки, направились к нему. Он в изнеможении закрыл глаза и стал дожидаться ударов. К счастью, их не последовало, так как подбежавший на помощь альгвасил перехватил злоумышленников и задал им хорошую трепку.

Удивленный тем, что удары так и не обрушились на него, Себастьян снова открыл глаза и подумал, что все это ему снится, когда вместо драчунов он увидел шагавшего рядом с его ослом Алонсо. Юноша воспользовался стычкой альгвасилов с обезумевшей толпой, снова проник через кордон стражей порядка и поравнялся с отцом.

– Я здесь, папа, – крикнул он, в то время как со всех сторон к нему тянулись жадные руки. – Не упрекайте себя ни в чем и умрите спокойно. Я восстановлю честь Кастро.

– Что, черт возьми, вы здесь делаете? – рявкнул на него другой стражник, подоспевший на помощь к двоим первым. – Отойдите в сторону! Ну же! Прочь отсюда!

Алонсо увернулся от него, пристроился к противоположному боку ослика, прижался губами к уху бессильно обмякшего Себастьяна и заговорил:

– Я поступлю в университет, стану юристом и буду вершить правосудие, отец. Я посвящу свою жизнь тому, чтобы вернуть честь нашей семье. Клянусь вам.

Измученный и еле живой, Себастьян нашел в себе силы лишь поднять веки, но, когда ему это удалось, в его глазах зажглась гордость.

– Я сказал, прочь отсюда, – настаивал альгвасил, вклиниваясь между отцом и сыном и оттесняя юношу к ограждению. – Повинуйтесь немедленно, иначе я сотру вас в порошок, болван!

– Довольно, – вмешался Хуан, который все это время был неподалеку. – Вы уже принесли им облегчение, дав понять, что вы рядом. А теперь пора уходить. Коротышка ждет нас у костра.

Не дожидаясь ответа, он поволок Алонсо к Пуэрта-де-Алькала, прочь от беснующейся толпы, вытянувшейся вдоль пути следования кортежа. Увидев их, Антонио принялся подавать тревожные знаки. Алонсо сразу все понял и бросился к костру. Убедившись в том, что ребенок прав, он пошатнулся.

– Благословенный Боже! Неужто они заменили влажные дрова на сухие?

– Так и есть, – уныло подтвердил Хуан. – Мне жаль, приятель.

– Что нам теперь делать? Не можем же мы стоять просто так!

– Мы ничего не можем сделать. Я предупреждал, что хряки еще непременно куснут.

– Я не могу бездействовать, пока они жгут эту гору сухого хвороста с моими родителями внутри. Их мучения будут невыносимыми!

– Это не в ваших силах. Теперь уже ничего не попишешь. Вы смотрели в лицо тысяче опасностей, чтобы избавить их от страданий, но все кончено. Позвольте судьбе вершить свое дело.

– Судьба уготовила моим близким худшую из смертей, – возразил Алонсо, дрожа от волнения. – Не просите меня смириться с этой чертовой судьбой, я буду сражаться с ней до последнего.

– Вы и так сражались, но злые силы победили, так что нам пора уходить. Процессия не заставит себя долго ждать.

– Уходить? – воскликнул Алонсо. – Как вы можете говорить такое? Я никуда не уйду. Я останусь рядом с родителями и покину это место, лишь когда они упокоятся с миром. Если я не в силах вмешаться, я буду рядом и разделю с ними их мучения.

– Я ни за что на свете не позволю вам приблизиться к костру. Священники знают, что единственный человек, кого огорчит эта казнь, – беглый сын, и, скорее всего, среди публики есть их соглядатаи, готовые заковать в кандалы первого, кто примется стенать, плакать или поведет себя как-то иначе, нежели ликующая толпа.

– Я натяну шляпу поглубже, и никто не заметит, стенаю я, плачу или призываю самое зловещее проклятие на церковь и всю ее богомерзкую клику. Я останусь с родителями до конца. Что бы ни случилось.

– Непременно случится, черт возьми! Что будет, когда огонь опалит их плоть и они закричат? Вы в самом деле думаете, что способны сохранять невозмутимость, видя такую напасть? Держу пари, что вы прыгнете в костер и сделаете все возможное, чтобы вытащить их оттуда, колотя каждого, кто попытается вас остановить.

– При малейшей возможности, да благословен Бог, я это сделаю, – упрямо ответил Алонсо.

– В таком случае супруги Кастро перед смертью узнают, что их сын закован в кандалы и падает в ту же пропасть, что и они. Вы действительно желаете, чтобы они испустили дух при виде этого кошмара?

– Я желаю, чтобы они умерли, глядя мне в глаза. Это облегчит их страдания.

– Как только они издадут первый вопль, вы себя выдадите. Эти ублюдки сразу поймут, кто вы такой, и набросятся на вас. Вот что увидят ваши старики, когда их срок подойдет к концу, а посему я думаю, что это медвежья услуга.

– И что же вы предлагаете? – спросил Алонсо неохотно, так как Хуан явно был прав. – Раз уж я не смогу их покинуть, где мне стоять и как себя вести?

– Я покажу вам отличное место. Там можно кричать и плакать, сколько душе угодно. Вы попрощаетесь с ними, но не подвергнетесь той же участи. Я послал коротышку осмотреть его и наказал вернуться, только если оно окажется занято. Он не появился, а значит, путь открыт.

– Хорошо, – смирился Алонсо. – Я поклялся восстановить честь семьи, и для этого мне понадобится свобода, так что ваша взяла. Отведите меня туда, где я смогу отказаться от своего имени, пока не придет время его вернуть.

Они покинули ограждение, свернули на Алькала и, немного пройдя по улице, поднялись на холм, с вершины которого открывалась великолепный вид на костер, разложенный на Пуэрта-де-Алькала. Антонио, который ждал, сидя на земле, подошел к Алонсо и протянул ему свою деревянную лошадку.

– Эта коняшка помогла ему пережить тоску по исчезнувшему Матео, и он надеется, что она вас утешит, – объяснил Хуан. – Вот так привилегия, приятель! Для него этот конь – самое ценное сокровище, а он дарит его вам. Мне он не разрешал даже прикоснуться к нему, хотя я его сам купил.

Антонио широко улыбнулся и кивнул. Алонсо взял деревянную игрушку, поцеловал ее и вернул мальчику.

– Я ценю твою щедрость, но лошадка оживает только в твоих руках. Лучше тебе самому за ней ухаживать. В этом случае она нас поддержит, и мне очень пригодится ее помощь.

Пока Алонсо устраивался на холме, где ему предстояло потерять собственное имя в окружении друзей, Себастьян и Маргарита остановились перед костром, где им суждено было потерять жизнь в окружении врагов. Отряд альгвасилов оцепил костер, и, пока одни охаживали палками напиравшую со всех сторон толпу, другие приказали заключенным спешиться. Себастьян и Маргарита, которые ни разу в жизни не видели этих страшных столбов, поднялись по невысокой лестнице и узрели их прямо перед собой.

Они оказались на эшафоте высотой в человеческий рост, представлявшем собой внушительных размеров прямоугольную площадку, в центре которой было проделано отверстие, куда сложили бревна, сухие ветки, щебень и уголь. Эшафот походил на гигантское птичье гнездо, но вместо птенцов, которые тянут клювы, требуя еды, посреди него возвышались семь поставленных в ряд столбов. За ними, подобно зловещему аисту, расправившему смертоносные крылья, ибо вместо жизни он предвещал смерть, высился устрашающий Белый крест.

В одном из углов площадки располагалась гаррота – деревянный стул с железным кольцом на спинке; кольцо соединялось с рукояткой, которая приводила его в действие. Рядом стоял высоченный человек в черном; лицо его было скрыто под капюшоном, руки сложены за спиной, а ноги расставлены на ширине плеч. Это был палач, которому предстояло удушить гарротой обреченных на казнь, если те решат раскаяться в своих преступлениях и таким образом избежать мучительного сожжения.

Священники в последний раз предложили заключенным покаяться, и двое юношей, стоявших перед помостом, согласились. Хотя старуха, девушка и Себастьян испытывали неменьший ужас, все трое устояли перед искушением и, заявив о своей невиновности, отказались. Маргарите было так жутко, что она подумывала согласиться. Однако, представив, как будет страдать Себастьян, наблюдая за ее удушением, отвергла эту мысль. Да, они примут самую страшную смерть, но, по крайней мере, сделают это вместе и одновременно.

Стоявший перед гарротой монах выслушал исповедь юношей и отпустил им грехи. Затем они поочередно заняли печальный трон; палач повернул рукоятку – раз, другой. Сначала одна, а затем вторая шея затрещали и сломались, тела безжизненно обмякли, колпаки упали на помост.

Тем временем альгвасилы сняли с остальных санбенито и, презрев свойственную женщинам стыдливость, раздели их догола.

Всех четверых привязали к центральным столбам. Толпа ликующе взвыла, из нее беспрестанно доносились свист и оскорбления. К трем другим столбам привязали тела задушенных юношей и ковчег с останками Лоренсо.

Себастьян искал Алонсо в толпе, но не мог его найти. И все же он продолжал напряженно всматриваться в лица. Он чувствовал, что сын где-то рядом, и нуждался в его поддержке.

И тут он различил вдалеке, на гребне холма, темный силуэт. Человек стоял неподвижно, обратившись лицом к костру, его плащ развевался на ветру. Хотя широкополая шляпа скрывала лицо, потребовалось всего мгновение, чтобы Себастьян его узнал. Невольно улыбнувшись, он впился в него глазами, и страх тут же отступил.

Стоявшая рядом с ним Маргарита дрожала от страха и безудержно лила слезы; ей было нестерпимо обнаженной стоять перед толпой. Желая избежать страшного унижения, она повернулась к Себастьяну и, обнаружив, что он неподвижно смотрит в какую-то точку, уставилась вдаль. Она тоже мгновенно узнала Алонсо, и, как только это случилось, ее страх пошел на убыль.

– Вон там наш сын, Маргарита, – прошептал Себастьян. – Благородный, храбрый и стойкий, как никто другой. Он не только сражался до последнего, чтобы мы избежали костра, но даже сейчас не покинул нас, желая смягчить наши предсмертные муки. Он знает, что так нам будет легче умирать, и, несмотря на страшную боль при виде наших страданий, старается быть с нами. Подобным мужеством обладают только незаурядные люди. Не могу придумать лучшего способа попрощаться с этим миром, чем оставить в нем столь яркий след.

– Какая отрада – видеть его! – воскликнула Маргарита, не отрывая взгляда от Алонсо. – Да благословят его небеса за то, что облегчил наши страдания.

– Да благословят небеса и вас, моя обожаемая сеньора, за то, что вы украсили весенним цветением мои зимы, как и обещали в тот осенний вечер, когда согласились стать моей женой. Пусть наши тела обратятся в пепел, но наши души останутся в целости и никогда не разлучатся. Куда бы Господь ни повел нас, мы пойдем вместе.

– Всегда вместе, мой добрый кабальеро. Всякое место прекрасно, если вы рядом.

Когда палач приблизился с двумя смоляными факелами в руках, обоим удалось справиться с накатившим ужасом, пристально глядя на холм, где стоял Алонсо.

Сначала они, не отрывавшие взгляда от сына, ничего не заметили. Вскоре от дров поднялся легкий дымок, силуэт стал плохо виден и постепенно исчез в густой дымовой завесе. Затем они услышали потрескивание, ступни внезапно согрелись, и в конце концов пришла боль.

Пламя быстро пожирало Маргариту: охватило ноги, добралось до туловища, пошло по рукам. В следующее мгновение она превратилась в пылающий факел.

Она задыхалась, плакала, потела, завывала – все громче и громче. Наконец пламя добралось до рта, и она больше не могла даже кричать. Маргарита извивалась в мучительном молчании, пытаясь освободиться от пут, и, обезумев от боли, молила Бога лишить ее сознания, чтобы не видеть, как это пламя испепеляет кожу, кости, мышцы, органы, саму жизнь.

Бог не внял ее молитвам, сознание оставалось ясным, и она попыталась лишиться чувств, ударившись головой о столб. Затем еще и еще раз. Жестоко, яростно, отчаянно. Сколько хватало сил. Но ничего не получалось, и, испытывая невыносимые муки, она отчетливо ощущала, как заживо обращается в пепел.

Себастьян и девушка терпели такие же муки, ибо Бог не смилостивился и над ними – их разум оставался ясным. Старухе повезло больше. Ее увядшие легкие не выдержали дыма, и, когда огонь лизнул ее ноги, она была уже мертва.

Все это походило на аллегорию ада: пламя рвалось к небесам, густой дым заволакивал корчившихся узников, зловоние обугленной плоти становилось все сильнее.

Сначала публика ликовала – казнь казалась ей веселой потехой, к восторженным крикам добавились стенания жертв, сливаясь в необычную сумятицу смеха и плача. Однако по мере того, как огонь разгорался, мучительный вой заглушил торжествующие вопли, и живые умолкли. Наконец стихли и мертвые, чью агонию прекратил вечный покой. Были слышны только пронзительное потрескивание дров и унылое гудение огня.

Алонсо стоял на вершине холма, втянув голову в плечи и сжав кулаки. В хаосе звуков он отчетливо различал крики Себастьяна и Маргариты и не отводил глаз от костра. Умом он понимал, что лучше зажмуриться и не видеть ужасного зрелища, но все равно не сдавался. Он хотел быть с родителями до последнего мгновения – даже если ужас отнимет у него волю, даже если он ослепнет и навсегда лишится рассудка, он будет с ними до конца.

Потрясенные Хуан и Антонио держались на почтительном отдалении, готовые подойти и утешить друга, если понадобится.

Когда смерть победоносно увенчала костер, удовлетворенные зрители принялись расходиться по домам, испытывая огромное облегчение. Верховный Судия наказал вероломных главарей Секты, и они наконец смогут спать спокойно: отныне их дети в безопасности.

Фамильяры Священной канцелярии убрали Белый крест. Горстка священников, окружив эшафот, спели «Мизерере», а представитель гильдии зольников пришел за разрешением, которое давало право собирать пепел. Это было отличное чистящее средство, и зольники занимались его продажей. По иронии судьбы, прах казненных с запятнанной душой использовался для выведения пятен, но, видимо, таков был один из непостижимых замыслов Господа.

Луна клонилась за горизонт, когда огонь наконец догорел. Столпотворение, которое еще недавно бурлило на месте казни, рассосалось, и площадь стала пустынной, как раньше.

Пустынной, но не совсем. Вдалеке, на вершине холма, на фоне горизонта по-прежнему виднелись три силуэта. Двое топтались в сторонке. Третий стоял на коленях, уткнувшись лицом в землю и безутешно рыдая.

Алонсо Кастро умер той ночью вместе с Себастьяном и Маргаритой. Вместо него родился Алонсо Гонсалес де Арментерос, юноша, которому было суждено сдержать свое обещание: стать юристом, восстановить семейную честь и вернуть свое имя.

…она направилась к фонтану Каньос-дель-Пераль. – Вода поступала в Мадрид по так называемым акведукам, подземным трубопроводам, построенным еще арабами, которые соединяли многочисленные городские ручьи и выводили их на поверхность через сеть фонтанов; из каждого изливалась «тонкая струя» или «толстая струя». Чем тоньше была струя воды, тем выше было ее качество. Так, из фонтана Каньос-дель-Пераль текла настолько толстая струя, что эта вода использовалась только для полива, поения животных и стирки белья. В XIX веке власти приказали засыпать фонтан, землю на его месте заровняли, и перед королевским дворцом образовалось открытое пространство, которое со временем превратилось в нынешнюю площадь Изабеллы II. В XX веке его руины обнажились благодаря работам на станции метро «Опера», и сегодня они выставлены на всеобщее обозрение.

В нем она готовила олью-подриду самых разных видов… – Олья-подрида была очень распространенным блюдом в Мадриде XVII века; рецепт ее приготовления в общих чертах соответствовал нынешнему. Согласно одной из теорий, своеобразное название[56] происходит от долгого времени приготовления: ингредиенты должны были размягчаться на огне, «пока не сгниют». По другой версии, ранее ее название звучало как «olla poderida», «могущественный горшок» или «горшок, предназначенный для могущественных»: позднее блюдо обрело большую популярность во всем обществе, но некогда считалось пищей богачей.

…приюта для подкидышей, известного под названием «Инклуса». – Мадридская Инклуса находилась на пересечении улиц Пресьядос и Тетуан, примерно на том месте, которое сегодня занимает главное здание универмага «Корте-Инглес».

…кресла, на которых братья переносили неимущих больных. – Ручные кресла, которые Дозор хлеба и яиц использовал для переноски неимущих больных, сегодня считаются первыми каретами «скорой помощи» в Мадриде.

Его контора располагалась на улице Сан-Сальвадор… – На улице Сан-Сальвадор (ныне Сеньорес-де-Лусон) стояла церковь Сан-Сальвадор, сыгравшая большую роль в истории Мадрида, потому что в ее портике проходили первые консисторские собрания. Была снесена в середине XIX века для расширения Калье-Майор. Площадь перед церковью, названная в ее честь, сегодня носит название Вилья.

Дом стоял на Зеркальной улице… – Сегодня Зеркальная улица (Калье-де-Эспехо) идет от улицы Сантьяго до улицы Амнистия. В XVII веке она была длиннее и образовывала полукруг, который начинался на нынешней улице Рекена, пересекал улицы Лепанто, Вергару, Санта-Клару, Унион и Индепенденсиа, а затем шел параллельно улице Эскалината, которая в ту пору называлась «де-лос-Тинторерос» (Красильщиков).

Сделайте к ней альборонию. – Альборония представляла собой мавританское блюдо, настолько похожее на нынешнее писто (рагу из тушеных овощей с яйцами), что некоторые считают альборонию его предшественницей. Пользовалась огромной популярностью в Мадриде золотого века. В наше время в Северной Африке существует очень похожее блюдо под названием «мадридская альборония».

На этой улице стоял монастырь Явления Пресвятой Богородицы, прозванный Санта-Клара… – Монастырь Санта-Клара снесли в 1810 году для строительства нынешней улицы Амнистия и возведения жилых домов. В одном из них жил и покончил с собой Мариано Хосе де Ларра[57]. Пончики Санта-Клара – один из четырех видов сладостей, которые употребляют во время мадридского праздника Сан-Исидро, наряду с тонтас, листас и миндальными печеньями.

…на площади стояли церкви Сантьяго и Сан-Хуан… – Церкви Сан-Хуан и Сантьяго, расположенные друг напротив друга, были двумя древнейшими храмами города: они упоминаются уже в Мадридском Фуэро 1202 года. Жозеф Бонапарт снес ту и другую, чтобы расширить территорию королевского дворца, на их месте были устроены площадь Сантьяго (где стояла одноименная церковь) и площадь Рамалес (где находилась церковь Сан-Хуан). На месте первой церкви Сантьяго было возведено здание нынешней, сильно отличающееся от первоначального. Церковь Сан-Хуан знаменита тем, что в ней крестили инфанту Маргариту Марию Терезу Австрийскую, дочь Филиппа IV, которую Веласкес затем увековечил в «Менинах». В этом же храме был похоронен и сам Веласкес, однако после сноса здания его останки были утрачены. По этой причине художник изображен на керамической табличке с названием площади; в центре последней также стоит крест военного ордена Сантьяго, к которому принадлежал Веласкес.

Через некоторое время он прибыл на площадь Эррадорес… – В настоящее время на площади Эррадорес есть табличка, которая указывает, что в этом месте располагалась стоянка ручных кресел, «первых такси, курсировавших по Мадриду».

…свернул на улицу Сан-Хинес. – Улица Сан-Хинес сегодня называется улицей Бордадорас (Вышивальщиц). Хотя в то время упомянутая гильдия располагалась именно здесь, улица получила современное название лишь позднее.

Так в 1607 году появились «снежные колодцы»… – Снежные колодцы были вырыты на удаленной от города мрачной равнине, где вечно царила зима. Сегодня это некогда уединенное место оказалось в самом центре Мадрида и носит название Глорьета-де-Бильбао.

…подкрепившись жареными пирожками… – «Пирожки на сковороде» (frutas de sartén) – предшественники чуррос[58]. В то время это слово обозначало различные виды выпечки: «листочки», «цветочки», «улитки», пончики и многое другое. Заведения, где их покупали, назывались пончиковыми, и одна из самых популярных пончиковых располагалась на улице Лавапьес.

Чтобы отличать ее от Ангоста-де-Сан-Бернардо… – Улица Ангоста-де-Сан-Бернардо сегодня называется Адуана.

…благодаря знаменитому ордену иезуитов, который возвел на ней послушнический корпус… – Послушнический корпус Общества Иисуса (Noviciado de la Compañía de Jesús) занимал квартал в районе нынешних улиц Сан-Бернардо, Новисьядо, Аманиэль и Рейес. От него произошло название соседней станции метро «Новисьядо». Когда в 1767 году Карл III изгнал иезуитов из Испании, здание было передано священникам-миссионерам из Общества Спасителя Мира. В 1843 году его снесли и построили на этом месте Центральный университет, позже названный Мадридским, а со временем – Университетом Комплутенсе в честь его тесных связей с Университетом Алькала: Комплутум – римское название этого города, а «Комплутенсе» – образованное от этого топонима прилагательное. Сегодня территорию бывшего Новисьядо занимают актовый зал Университета Комплутенсе, средняя школа имени кардинала Сиснероса и Государственный школьный совет.

Хватайте ее и везите к началу дороги на Горелую мельницу… – Западная гряда Мадрида насчитывала три вершины: Кумбрес-де-Леганитос, Лас-Вистильяс-де-Сан-Франсиско и возвышенность, на которой располагался Алькасар. Между ними пролегали два глубоких оврага: Сан-Педро и Леганитос. Первый разделял холмы Вистильяс и Алькасар, а по его дну протекал ручей Сан-Педро, тот самый, который позже получил название Майрит.

Ущелье Леганитос находилось между одноименной горой, на которой располагалась северо-западная оконечность города, и холмом, где возвышался Алькасар. Внизу протекал ручей Леганитос. Он начинался за пределами города, проходил под землей и снова появлялся в конце улицы Леганитос. Там он спускался с пригорка на дно оврага и бежал на запад, где завершал свой путь, впадая в Мансанарес.

Вдоль его берега шла тропинка. Идти по ней было не слишком приятно, поскольку склон был довольно крутым, зато этот путь позволял добраться до Мансанареса, не объезжая весь город. Жители Мадрида назвали эту тропу «Камино-дель-Рио», она известна как «Куэста-де-Сан-Висенте».

Ручей Леганитос вырывался на поверхность с такой силой, что перейти его вброд было нельзя, и для решения этой проблемы построили небольшой мост и водопропускную трубу, которая служила канализацией во время частых разливов ручья. Рядом был фонтан с водой превосходного качества, а чуть дальше простирались сады, где летними вечерами любили прогуливаться горожане. Словно связанные кровными узами, водопропускная труба, мост, фонтан и сады носили одно и то же название: Леганитос. В этом районе, а именно на месте бывших садов Леганитос, была устроена Площадь Испании.

На противоположном конце моста брала начало улица Пардо, которая вскоре разделялась надвое: одно ответвление шло по прямой и соответствовало дороге Сан-Бернардино, второе поворачивало налево и называлось «дорогой к Горелой мельнице».

Улица Пардо и дорога Сан-Бернардино были преобразованы в улицу Принсеса. Дорога к Горелой мельнице начиналась на улице Принсеса, но затем пересекала нынешний бульвар Пинтор-Росалес и Западный парк, доходя до Мансанареса. Этот район Мадрида, ныне полностью застроенный и находящийся в самом центре, в то время был пустынным и удаленным, полным холмов и пригорков.

…это на пересечении с Сан-Бернардино. – Дорога Сан-Бернардино заканчивалась в монастыре, носившем имя этого святого, и соответствовала крестному пути – мистическому маршруту, который пролегал по городу и символизировал Страсти и смерть Христа. На нем насчитывалось четырнадцать остановок, соответствовавших четырнадцати стояниям Иисуса на пути к распятию, и каждая была отмечена крестом, перед которым верующий должен был пасть ниц и помолиться.

Этот крестный путь был создан взамен предшествовавшего, который проходил между монастырем Сан-Франсиско и улицей Кальварио. Изначально он был устроен святым Франциском Ассизским, но его пришлось перенести, когда Мадрид вырос и стояние на коленях среди транспортного столпотворения перестало быть проявлением набожности и превратилось в настоящее безрассудство. Крестный путь переместился в безлюдные окрестности Сан-Бернардино: царившее там спокойствие позволяло верующим поклоняться Богу, не рискуя угодить на кладбище раньше, чем Божий сын доберется до креста.

Он особенно любил Флориду, огромный сад, расположенный на холме под названием Лос-Альтос-де-Сан-Бернардино. – Со временем утесы, тропинки и сады, составлявшие северо-западную окраину Мадрида, сложились в Монтанья-дель-Принсипе-Пио, где находятся нынешние районы Аргуэльес и Флорида, а также Западный парк.

Возвышенность Альтос-де-Сан-Бернардино и разбитые там сады Флорида стали одним из красивейших мест Мадрида. В середине XVII века маркиз де Кастель-Родриго приобрел этот и соседние сады, объединил их и построил у подножия холма дворец, окруженный садами. Старшая дочь маркиза, Элеонора Моура, унаследовала поместье, и, поскольку у нее не было детей, после кончины Элеоноры оно перешло к ее сестре Хуане, вышедшей замуж за Хисберто Пио Савойского, князя Сан-Грегорио. От имени их общего сына, Франсиско Пио Савойского, произошло название местности: Монтанья-дель-Принсипе-Пио. Еще в XX веке на территории дворца Кастель-Родриго был построен Северный вокзал, ныне торговый центр «Принсипе-Пио».

На вершине этой горы наполеоновские войска расстреляли повстанцев 3 мая 1808 года – печальное событие, увековеченное Гойей.

На вершине же Уэрта-Буйтрера, одного из холмов, входивших в обширное поместье, располагались казармы Куартель-де-ла-Монтанья, «Горная казарма»: 19 июля 1936 года генерал Фанхуль вошел туда в гражданской одежде, захватил здание и объявил военное положение. Это был масштабный план, согласно которому другие казармы ждала та же участь, целью же заговора было свержение республиканского правительства и установление военного режима. Однако захватить другие казармы не удалось, и первая казарма стала ловушкой для отряда Фанхуля. Республиканские войска осадили ее и стали обстреливать. Сотни людей были убиты, Фанхуль оказался одним из немногих выживших, но месяц спустя его расстреляли.

Казармы Куартель-де-ла-Монтанья, разрушенные во время гражданской войны, оставались покинутыми в течение десятилетий, пока на их месте не разместили древнее сооружение – храм Дебод, подаренный Испании Египтом в благодарность за помощь, оказанную во время кампании по спасению археологических раскопок в Нубии.

Похоже, в одном из замков рядом с Маравильяс что-то празднуют… – Беатерио-де-лас-Маравильяс («Женская монашеская община чудес») обязана своим названием легенде. Рассказывают, что в местном саду монахини нашли младенца Иисуса, который лежал среди «чудесных соцветий», «рамильете-де-маравильяс» – растений с желтыми и оранжевыми цветками. Монахини положили младенца на колени Богородице, статуе, пожертвованной их монастырю некоей богатой дамой. Впоследствии статуе дали имя «Дева Чудес» (Maravillas). Позже община превратилась в монастырь босых кармелиток Реколетас-де-Сан-Антонио-Абад, хотя его по-прежнему называли «Беатерио-де-лас-Маравильяс». В XIX веке монастырь был снесен, на его месте сегодня находится площадь Дос-де-Майо. Сохранилась только церковь, расположенная на улице Пальма и получившая название Сан-Хусто-и-Пастор. В XVII веке церковь Сан-Хусто-и-Пастор находилась на улице Сан-Хусто, где сегодня стоит базилика Сан-Мигель.

…я отправился на улицу Викарио-Вьехо… – Улица Викарио-Вьехо соответствует нынешней улице Маркес-Вьюдо-де-Понтехос. В XVII веке известная сегодня гостиница «Посада-дель-Пейне», считающаяся первым отелем не только в Мадриде, но и во всей Испании, называлась «Месон-дель-Пейне». Постоялые дворы (mesones) и гостиницы (posadas) служили для временного проживания постояльцев, при этом первые были ниже по статусу. Название упомянутой гостиницы происходит от необычной для того периода услуги, заключавшейся в том, что в каждую комнату клали расческу (peine), причем украсть ее было невозможно, поскольку она была привязана к умывальнику. В XX веке гостиница на какое-то время закрылась, а впоследствии превратилась в четырехзвездочный отель, при этом фасады зданий, изначально составлявших гостиницу, сохранились нетронутыми.

В особенности они избегали Калье-Майор… – Сегодня Калье-Майор представляет собой единую улицу, но раньше она была разделена на четыре отрезка. Первый носил это же название и пролегал от Пуэрта-дель-Соль до площади Команданте-лас-Моренас, оттуда до улицы Миланесес тянулась улица Пуэрта-де-Гвадалахара, далее до площади Вилья шла улица Платериас, а последним отрезком была улица Альмудена.

Улица Альмудена называется так потому, что на ней, напротив дворца Уседа (ныне дворец Советов и резиденция Государственного совета), находилась церковь Санта-Мария-де-ла-Альмудена. Это был самый старый храм Мадрида, снесенный в XIX веке; после этого самыми древними считаются церковь Сан-Николас-де-Бари, расположенная на площади Сан-Николас, и часовня Санта-Мария-де-ла-Антигуа в Карабанчеле.

После вторжения французов храм Сан-Николас-де-Бари был заброшен, пока в XIX веке его не занял флорентийский орден Служителей Девы Марии (сервиты). Отсюда и нынешнее название: Сан-Николас-де-лос-Сервитас. С тех пор церковь принадлежит итальянской общине столицы, воскресную мессу в ней служат на итальянском языке.

Коллегия Сан-Ильдефонсо для доктринеров… – Когда в XVIII веке Карл III ввел в Испании лотерею, объявлять номера поручили ученикам Коллегии детей Доктрины Сан-Ильдефонсо (в то время их называли «детьми Доктрины» или «доктринерами», а сегодня – «детьми Сан-Ильдефонсо»). После того как в XIX веке была учреждена Рождественская лотерея, дети снова стали объявлять номера. С тех пор они активно участвуют в лотерее, и звонкие детские голоса так полюбились публике, что без них уже невозможно представить рождественский розыгрыш. Первоначально расположенная на улице Сан-Франсиско, коллегия затем была переведена на улицу Альфонсо VI, где остается и поныне.

Его звали «галерным каплуном»… – От «галерного каплуна», основной пищи тех, кто был приговорен к гребле на галерах, произошли два традиционных испанских блюда: гаспачо и сальморехо[59].

Считалось, что употребление в пищу ароматной глины отбеливает кожу… – Необычное пристрастие женщин к употреблению глины было настолько широко распространено в Испании золотого века, что нашло отражение в «Менинах» Веласкеса. По мнению некоторых экспертов, Мария Агустина Сармьенто предлагает будущей Маргарите Австрийской красный кувшин не для того, чтобы инфанта выпила содержащуюся в нем жидкость, а для того, чтобы она съела глину, из которой он слеплен.

Ступенями Сан-Фелипе именовали паперть монастыря Сан-Фелипе-эль-Реаль… – Монастырь Сан-Фелипе-эль-Реаль, где находились ступени Сан-Фелипе, официальная «говорильня» Града, занимал квартал, ограниченный сегодня улицами Майор, Эспартерос, Коррео и Маркес-Виудо-де-Понтехос. Был снесен в конце XIX века для расширения Калье-Майор. Участком завладел знатный горожанин Сантьяго Алонсо Кордеро, потратив на него сумму, выигранную в лотерею; он построил первый многоквартирный дом в Мадриде, знаменитый Каса-Кордеро. В настоящее время там расположены магазины и жилые помещения.

Особой популярностью пользовалась лавка Антонио Манчелли… – Антонио Манчелли, картограф, чья лавка располагалась в одном из торговых рядов на Сан-Фелипе, составил первую дошедшую для нас карту Мадрида, изображающую город в период между 1614 и 1622 годами.

…в переулке Дуда. – Переулок Дуда, где находился бордель «Солерас», исчез в XIX веке во время реконструкции Пуэрта-дель-Соль; сегодня на его месте находится одна из самых известных и старых кондитерских Мадрида – «Майоркина», основанная в 1894 году. Кондитерская славится своими витринами, где выставлены изысканные десерты, в том числе восхитительные слойки с заварным кремом.

Это был «Солерас», известный всему городу дом терпимости… – Рядом с домом терпимости «Солерас» находился дворец Оньяте, резиденция дона Хуана де Тасси-и-Перальта, графа Вильямедиана, главного почтового директора королевства. Дворец был снесен в XX веке, на его месте возвели Каса-Паласуэло, нарядное здание коммерческого назначения, представляющее большой архитектурный интерес, но мало знакомое туристам и многим жителям Мадрида.

…переместил бордель на другую улицу, выходившую на Пуэрта-дель-Соль. – Пуэрта-дель-Соль того времени мало напоминала нынешнюю. Ее украшали как минимум три церкви: Сан-Фелипе-эль-Реаль, Нуэстра-Сеньора-де-ла-Виктория и Нуэстра-Сеньора-дель-Буэн-Сусесо – последняя относилась к Королевской больнице (Hospital Real de Corte), которую в народе называли Буэн-Сусесо.

Обитель Нуэстра-Сеньора-де-ла-Виктория располагалась между нынешней улицей Сан-Херонимо, а также улицами Крус, Кадис, Виктория и Эспос-и-Мина (последняя в то время еще не существовала). После конфискации церковной собственности на этом участке появились уже упомянутая улица Эспос-и-Мина и переулок Матеу.

Больница Буэн-Сусесо и ее церковь также исчезли при реконструкции Пуэрта-дель-Соль. Затем на этом месте был построен «Гранд-отель Парис», известный своими изысканными интерьерами, высокими ценами и рекламным плакатом «Дядя Пепе»[60] на крыше. После закрытия в 2006 году отель стоял заброшенным до тех пор, пока его не приобрела международная компьютерная компания, которая открыла в нем свой главный магазин, убрав рекламу «Дяди Пепе»: теперь она размещена на крыше другого здания на той же площади. Во время перестройки были обнаружены остатки больничной церкви Буэн-Сусесо, сегодня открытые для всеобщего обозрения.

Рядом с церковью Буэн-Сусесо располагался одноименный фонтан, увенчанный знаменитой скульптурой Венеры, которую привез из Италии известный маршан Лудовико Турки. Фигура была выполнена из мрамора такой белизны, что жители Мадрида прозвали ее «Марибланка» («Белая Мария»). Хотя при реконструкции Пуэрта-дель-Соль фонтан был разрушен, сама Марибланка уцелела и сегодня находится в Каса-де-ла-Вилья, старой ратуше. В 1985 году была сделана точная копия статуи, установленная в начале улицы Ареналь.

Так возникли монастырь Нуэстра-Сеньора-дель-Кармен и улица Кармен. – От монастыря Нуэстра-Сеньора-дель-Кармен остался только храм. На территории, которую занимали остальные строения, теперь находятся площадь Кармен и магазин «Медиа Маркт». Статуя Богоматери Мадридской находится в церкви Сан-Висенте-Феррер (улица Ибиса, 43).

Где он больше преуспел… – Стих, посвященный Филиппу IV и консумации его брака с Изабеллой Бурбонской, – плод воображения автора. Однако сам факт имел место. Филипп и Изабелла поженились в 1615 году, когда Филиппу было десять лет, а Изабелле – двенадцать. Поскольку дети еще не созрели для плотских отношений, было решено подождать. Консумация состоялась 25 ноября 1620 года в королевской резиденции Эль-Пардо.

…демонстрируя судейскую гарначу, иначе говоря, мантию… – Судейская мантия представляла собой свободное черное одеяние с широкими рукавами, которое имели право носить только магистраты, прокуроры, аудиторы и алькальды. Филипп II потребовал, чтобы ее носили все высшие судебные чины, и со временем эта привилегия стала распространяться только на них, свидетельствуя о высочайшей учености. Мантия – предшественница нынешней тоги. До XIX века ее носили лишь представители вышеупомянутых профессий. Закон об организации судебной власти от 1870 года распространил ее ношение на адвокатов, а действующая норма (1985) требует надевать ее на публичных слушаниях, судебных заседаниях и торжественных судебных мероприятиях.

Герцог де Уседа делает вид, что снабжает деньгами армию… – В период действия романа Кристобаль Гомес де Сандоваль-и-Рохас, герцог де Уседа, был главой правительства, получив эту должность в результате заговора против Франсиско Гомеса де Сандоваля-и-Рохаса, герцога Лермы, своего отца и предшественника. Прежде чем монополизировать власть, он приобрел несколько зданий, расположенных напротив прихода Санта-Мария, соединил их и перестроил, превратив в роскошный дворец. Спустя годы вдовствующая королева Марианна Австрийская, вторая супруга Филиппа IV и мать Карла II, переехала в этот дворец и прожила в нем до самой смерти. В XVIII веке Филипп V разместил нем Королевские советы, отсюда и нынешнее название: Дворец советов. Однако в XIX веке Советы были упразднены, за исключением Государственного, остающегося там до сих пор.

Герцог де Уседа основал по соседству монастырь Святых Таинств (Monasterio del Santísimo Sacramento) босых бернардинок, и по этой причине улица, на которой он был возведен, получила название «Сакраменто». В XX веке обитель снесли, от нее сохранились только так называемый Огород монахинь-бернардинок – сегодня это общественный сад, расположенный на территории частного владения, – и церковь. Министерство обороны выкупило церковь, разместило в ней резиденцию военного архиепископа и преобразовало в кафедральный собор Вооруженных сил.

Перед этим храмом было совершено покушение на Альфонса XIII и Викторию Евгению Баттенбергскую 31 мая 1906 года, в день их свадьбы. Жених и невеста проезжали по Мадриду в карете к Королевскому дворцу, когда с балкона бывшего дома 88 на Калье-Майор (нынешний дом 84, где находится ресторан «Каса-Сириако») анархист Матео Моррал бросил бомбу, замаскированную под букет цветов. Поскольку взрывное устройство застряло в трамвайных проводах и взорвалось в воздухе, новобрачные уцелели, но тем не менее почти тридцать человек погибли, еще около ста были ранены. В память о жертвах перед храмом был установлен памятник.

Говорят, его не раз приглашали отведать поросенка из «Дома Ботина»… – Жан Ботин (Ботен) – французский повар, который в январе 1620 года основал первый ресторан «Дом Ботина» («Каса-Ботин») на площади Эррадерос. Детей у него не было, и заведение унаследовал племянник его жены. В восемнадцатом веке Кандидо Ремис, их потомок, открыл на улице Кучильерос гостевой дом, который назвал «Гостиница Ботина». Двое Ботинов какое-то время сосуществовали, пока изначальное заведение, расположенное на площади Эррадорес, не закрылось. В конце XIX века «Гостиница Ботина» превратилась в «Кондитерскую Кандидо, племянника Ботина». В середине XX века название сократилось, и с тех пор заведение именуется «Племянник Ботина». Сегодня оно занесено в Книгу рекордов Гиннесса как старейший ресторан в мире.

Несмотря на присутствие королевского двора, инквизиционного трибунала в Мадриде не было… – Мадрид далеко не сразу добился независимости от Толедо и создал собственный инквизиционный трибунал. Сдвиг в эту сторону наметился лишь в 1650 году. Сначала трибунал располагался на улице Инкисисьон (Инквизиции), проходившей недалеко от монастыря Санто-Доминго-эль-Реаль и сегодня носящей название улицы Изабеллы Католички. В 1780 году он переехал во дворец на улице Ториха, где оставался вплоть до 1834 года, когда был упразднен. Впоследствии в здании размещался монастырь Де-лас-Мадрес-Репарадорас, а в настоящее время оно принадлежит Сенату.

…правой пользовались король и придворные, направляясь в Валенсию… – Королевская дорога в Валенсию в наше время называется проспектом Сьюдад-де-Барселона, а дорога в Аточу – проездом Инфанта-Исабель. Холм Сан-Блас находился в начале улицы Альфонсо XII, а на месте бывшей часовни была построена астрономическая обсерватория.

Весь Град, равно как и испанская Корона, почитал Богоматерь Аточскую. – Легенда гласит, что, когда Мадрид входил в состав мусульманской империи, Богоматерь Аточская была безымянной статуей, расположенной в капелле на островке посреди Мансанареса. Однажды в VIII веке изваяние исчезло, и Грасиан Рамирес, поклонявшийся ей рыцарь, организовал его поиски, пока статуя не обнаружилась в зарослях дрока (atochar) недалеко от старой королевской дороги в Валенсию (ныне проспект Сьюдад-де-Барселона). В память о зарослях дрока, укрывших статую, последнюю назвали «Богоматерь Аточская». В том месте, где она была найдена, началось строительство часовни. Заметив это, местные арабы решили, что это будущие военные укрепления, и напали на строителей. Поскольку небольшая христианская армия не могла дать отпора бесчисленным войскам мусульман, Грасиан Рамирес потерял надежду остаться в живых и, дабы помешать врагам обесчестить его жену и дочерей, перерезал несчастным горло, положил их тела к ногам Богородицы и отправился на войну. Несмотря ни на что, христиане победили, и, войдя в Мадрид, Грасиан первым делом поспешил к часовне, чтобы возблагодарить Пресвятую Деву за неожиданную победу. К своему изумлению, рядом со статуей он обнаружил жену и дочерей, но не мертвыми, какими он их оставил, а живыми, и только на шеях у них виднелись глубокие шрамы.

Хотя никто не может утверждать наверняка, что часовня была выстроена по приказу Грасиана Рамиреса и описанные события реальны, в XI веке она действительно существовала, стояла посреди зарослей дрока, заключала в себе статую Богоматери Аточской и указом архиепископства Толедского находилась на попечении монахов Санта-Леокадии. Это было скромное одноэтажное здание, поскольку арабы не разрешали размещать в Граде слишком пышные христианские постройки, и прихожане посещали его, но их было немного. Однако, когда в 1083 году Альфонсо VI Кастильский занял Мадрид и снова сделал католическую веру главенствующей, в крошечную молельню начало стекаться столько верующих, что рядом с ней построили церковь. Некоторое время спустя император Карл занял кастильский трон и, обратив внимание на печальное состояние молельни и церкви, приказал снести оба сооружения и построить величественный храм, соответствующий растущей популярности Богоматери Аточской, а рядом – обитель для монахов, которые заботились бы о святыне. Однако это поручение было возложено не на монахов Санта-Леокадии, выполнявших его изначально, а на доминиканцев, по настоянию Хуана Уртадо де Мендосы, исповедника короля и члена соответствующего ордена. Храм Богоматери Аточской, сегодня преобразованный в базилику, по-прежнему принадлежит доминиканцам, как и расположенные неподалеку монастырь и коллегия Богоматери Аточской.

Ее святилище издавна посещали монархи… – Испанские монархи уже много веков поклоняются Богоматери Аточской. В частности, до сих пор существует древний обычай приносить к ней новорожденных младенцев. Королевы Испании и принцессы Астурийские соблюдают этот ритуал, принося Богоматери своих отпрысков через сорок дней после появления оных на свет. Так, Мария Кристина Габсбург-Лотарингская принесла ей своего сына Альфонсо XIII; Хуан Карлос I и София – дона Фелипе и инфант Елену и Кристину, а нынешние короли, Филипп VI и Летиция, – Леонор, принцессу Астурийскую, и инфанту Софию.

Дамиан миновал располагавшуюся в самом ее конце Общую больницу… – Поскольку мужчины лечились отдельно от женщин, Общая больница предназначалась для мужчин и со временем превратилась в Провинциальную больницу Мадрида. Сегодня это Центр искусств королевы Софии. Женщин же размещали в больнице Страстей Господних, первоначально расположенной на площади Себада, но в 1636 году переведенной на улицу Аточа. Она просуществовала до XIX века, после чего в здании разместился медицинский факультет Сан-Карлоса. Сегодня часть здания, выходящую на улицу Санта-Исабель, занимает Королевский медицинский колледж, ту, что выходит на Аточу, – Национальный институт государственного управления, а крыло, расположенное между улицей Доктор-Мата и улицей Оспиталь (бывший переулок Ниньо-Пердидо), – Королевская консерватория.

Поравнявшись с поклонным образом Богоматери Аточской… – Из бесчисленных поклонных образов, которые существовали в Мадриде золотого века, сохранились только два. Один, получивший название «Вирхен Ринконера» и выглядящий не совсем привычно, расположен в доме-дворце Рикардо Аугустина, на углу площади Рамалес и улицы Вергара, и представляет собой нишу, внутри которой находится изображение Скорбящей Богоматери. Второй – образ Богоматери Одиночества – расположен на доме 44 на улице Фуэнкарраль.

…имя Сан-Луис носила церковь, названная в честь Людовика Анжуйского… – Старая церковь Сан-Луис, давшая название Развилке Сан-Луис (Red de San Luis), была сожжена при Второй Республике. От нее сохранился только портал, который сегодня украшает фасад церкви Нуэстра-Сеньора-дель-Кармен-и-Сан-Луис-Обиспо.

…он направился… в Королевский монастырь Санта-Исабель… – Королевский монастырь Санта-Исабель был основан монахом Алонсо де Ороско и богатой дамой по имени Пруденсия Грильо. Первые насельницы перебрались туда из монастыря Нуэстра-Сеньора-де-Грасиа в Авиле, куда горожанин Алонсо Санчес де Сепеда отдал свою дочь Тересу, чтобы монахини наставили ее на правильный путь, и девица подвизалась с таким усердием, что в итоге стала святой Терезой Авильской.

Когда религиозные деятели из Авилы прибыли в Мадрид, они поселились в доме Пруденсии Грильо, примыкавшем к Театральному дворику на улице Калье-дель-Принсипе. Однако полная несовместимость монашеского образа жизни и театральных увеселений побудило австрийскую королеву Маргариту уступить им поместье, которое до передачи Короне принадлежало Антонио Пересу, секретарю Филиппа II, и из-за своих огромных размеров получило ироническое прозвище «Домик». Помимо монастырских построек, территория включала в себя приют Санта-Исабель и школу для девочек, созданную Филиппом II в честь его дочери, инфанты Изабеллы Клары Евгении, и посвященную святой Елизавете Венгерской. Отсюда происходит название улицы и монастыря Санта-Исабель.

В XIX веке Альфонсо XII разделил здание и передал одну его часть августинкам, которые продолжили вести там строгую монашескую жизнь. Остальные помещения король отдал под школу, поручив управление ею общине монахинь собора Асунсьон. В настоящее время учебным заведением по-прежнему руководят те же монахини, отсюда и название: Королевский колледж Санта-Исабель-ла-Асунсьон.

…Вилан и игральные карты означают короля и его корону. – Социальная иерархия, пронизывавшая всю общественную жизнь золотого века, получила отражение и в основном инструменте науки Вилана: игральных картах. Так, карточные масти символизируют четыре сословия, типичные для той эпохи: монеты (oros) – монархию и ее богатства; кубки (copas) – духовенство и чашу для причастия; мечи (espadas) – дворянство и воинскую доблесть; палицы (bastos) – крестьян и орудия труда.

Это различие послужило источником любопытной детали оформления испанских карт, которая, зародившись в то время, прослеживается и в нынешних колодах, отсутствуя при этом в колодах других стран. Речь идет о «пинтах», прерывистой рамке, в которую заключена фигура игральной карты. У монет ее нет – они украшены окантовкой с непрерывной линией. У кубков присутствует один разрыв сверху и снизу, у мечей два, а у палиц три. Разрыв был знаком несовершенства, три разрыва соответствовали самому несовершенному в те времена сословию – крестьянству.

Пинты затрудняли мошенничество: когда игрок видел их в верхней части карты рядом с достоинством, он сразу определял ее значение, не приоткрывая целиком, что не позволяло помощникам шулера, обычно располагавшимся позади участников игры, увидеть ее и сообщить о ней тому, с кем они состояли в сговоре.

– Куда их, сеньор комиссар? В Дворцовую тюрьму? – В Коронную. – Коронная тюрьма находилась по адресу: улица Кабеса, 14. Сегодня в этом здании располагается Приют для престарелых Антон-Мартин. Сохранились только подвальные камеры (те самые, где были заперты Себастьян и Маргарита). После реконструкции они открыты для публики.

Кортеж… вскоре достиг улицы Кабеса. – Своим названием улица Кабеса обязана мрачной легенде. Рассказывают, что некогда в этом месте жил богатый священник, чей слуга обезглавил его и украл состояние, а затем бежал в Португалию. Голова (cabeza) исчезла, и преступление не было раскрыто до тех пор, пока спустя годы убийца не вернулся в Испанию, став благодаря награбленному преуспевающим кабальеро. Однажды ему захотелось мясного рагу, и, чтобы сделать его наваристее, он купил на Растро баранью голову, спрятал ее под плащом и ушел, не обращая внимания на тянувшийся за ним ручеек крови. Альгвасил заметил кровавый след, задержал его и попросил расстегнуть плащ, после чего негодяй с изумлением обнаружил, что вместо бараньей головы под плащом голова убитого монаха. Ужаснувшись, он во всем признался, и его приговорили к повешению на Пласа-Майор. По пути к виселице перед ним на серебряном блюде несли голову монаха, когда же виновного повесили, голова вновь превратилась в баранью. После смерти убийцы его злодеяние осталось в памяти людей и запечатлено в названии места, где произошло убийство: улица Кабеса. Легенде посвящено керамическое панно, расположенное на одном из домов.

С одной стороны стоял дворец Кордон… – Дворец Кордон, где проживали графы Пуньонростро, в XVII веке уже существовал, дал название площади и примыкал к церкви Сан-Хусто-и-Пастор (сегодня базилика Сан-Мигель). Был снесен для строительства жилых зданий.

Дворец Саласар во время действия романа еще не был построен. Таким образом, он является вымыслом, как и его владелец, дон Родриго Саласар. Дом был возведен в XVIII веке напротив дворца Кордон и назван в честь площади; он служил резиденцией Мануэля Бесерре и алькальда Мадрида Альберто Агилеры. Сегодня в нем находятся частные квартиры.

…неподалеку от монастыря Карбонерас очарование рассеялось… – Монастырь Корпус-Кристи, более известный как Карбонерас, был основан в 1607 году Беатрис Рамирес де Мендоса, графиней дель Кастельяр, и с тех пор в нем размещается община монахинь-иеронимиток. Прозвище «Карбонерас»[61] возникло так: дети нашли в угольном сарае (carbonera) изображение Непорочной Девы, некий монах приобрел его за несколько монет и подарил монастырю, а монахини поместили его в храме, окрестив «Пресвятой Девой угольщицы».

Среди множества культурных и художественных сокровищ монастыря выделяется вертеп Белен-де-лас-Карбонерас[62], исполненный в стиле барокко Кито в конце XVI века. Это самый древний вертеп в Мадриде – монахини уже четыреста лет выставляют его на Рождество. Некогда он включал две фигуры, типичные для того времени и утратившие с тех пор популярность: Глашатая и Рыцаря Звезды. В настоящее время вместо Глашатая можно видеть Ангела-Провозвестника, а вместо Рыцаря Звезды – Звезду Востока.

Беатрис Рамирес де Мендоса, основательница монастыря Карбонерас, была потомком Беатрис Галиндо, другой знатной дамы, жившей в эпоху Католических королей и получившей прозвище Латина из-за виртуозного владения латынью. Познания этой дамы в латыни были столь велики, что Изабелла Католичка попросила ее давать уроки ей самой и ее детям. Латина основывала монастыри, странноприимные дома, а также приюты для больных. Среди больниц, которые она содержала за свой счет, наибольшую известность приобрела Консепсьон-де-Нуэстра-Сеньора, которая вошла в историю под ее именем: «Латина». Здание снесли в XX веке, чтобы расширить улицу Толедо. Сегодня на его месте находится театр «Латина», название которого, как и название всего квартала, хранит память о Беатрис Галиндо.

…он достиг площади Пуэрта-Серрада, где благополучно сочетались четыре стихии: вода, огонь, воздух и земля. – Жалобы жителей площади Пуэрта-Серрада на раскаленные искры, вылетавшие из кузниц, привели к переезду гильдии кузнецов. В прошлом такое случалось уже не раз. Во времена, предшествовавшие описанным событиям, площадь находилась по ту сторону мадридских городских ворот: Совет выделил ее кузнечным цехам, чтобы убрать их подальше от жилых кварталов и таким образом предотвратить несчастные случаи, вызванные попаданием искр. Однако ворота часто закрывали: иногда по политическим или военным соображениям, иногда потому, что грабители устраивали в них засады на прохожих, в большинстве же случаев – из-за попадания в город грязной воды, превращавшей в непролазную топь участок между стеной и улицей Толедо. Из-за этих неоднократных закрытий и появилось название «Пуэрта-Серрада» («Закрытые ворота»), с годами же их и вовсе снесли, в результате чего площадь и расположенные на ней гильдии снова оказались внутри Града.

В конце XVII века Совет приказал железоделам покинуть это место. Гильдия переехала в окрестности удаленной в ту пору от центра улицы Баркильо, а часть ее представителей оказалась в еще более заштатном районе – Лас-Маравильяс. Из-за искр, летевших из кузниц, жителей последнего называли «chisperos» («искровики»): это слово, наряду с «чулапо» и «маноло», используется для обозначения мадридского простолюдина.

…пока не достиг окрестностей девятиарочного Сеговийского моста… – Сеговийский мост был перекинут над ущельем Сан-Педро, которое разделяло два холма – Вистильяс и тот, на котором стоял Алькасар. Своим названием ущелье обязано одноименному ручью, который протекал по его дну и выходил на поверхность в окрестностях церкви Сан-Педро; позже он получил название Майрит. Когда-то это глубокое извилистое ущелье, сумрачное и вечно забитое грязью, льдом или снегом, было единственным путем в Мадрид со стороны Сеговии, потому что пешеходный мостик через Мансанарес, обеспечивавший доступ в город, со временем разрушился. Проблема сделалась политической, когда Филипп II перевел в Град свой двор: сочтя, что дорога в монаршую резиденцию не должна быть настолько сложной, он решил заняться ее благоустройством. Для начала он поручил возвести еще один пешеходный мост, засыпать Майрит, сровнять с землей ущелье Сан-Педро и замостить весь этот участок. В результате этих преобразований возникли Сеговийский мост и улица Нуэва-де-ла-Пуэнте, впоследствии ставшая улицей Сеговия.

После прокладки улицы Сеговия появилась еще одна улица, где сначала располагались конюшни для лошадей, полученных государями в подарок. Отсюда и одно из первых ее названий: улица Регалада («Подаренная»). В XIX веке ее назвали улицей Байлен в честь победы, одержанной над французами под этим андалузским городом во время Войны за независимость.

Поскольку на холме Лас-Вистильяс-де-Сан-Франсиско эта длинная улица резко обрывалась и к улице Сеговия приходилось спускаться по отвесному склону, а затем подниматься по другому, не менее крутому склону к Королевскому дворцу, над ущельем был построен мост. Позже мост снесли, восстановили и впоследствии перестраивали несколько раз, так что сегодня он представляет собой одно из самых впечатляющих сооружений Мадрида, а его размеры помогают составить представление о глубине бывшего ущелья Сан-Педро. С моста открывается впечатляющая панорама города, а высота – 23 метра – привлекала многочисленных несчастных, желающих свести счеты с жизнью, что доставило ему второе прозвище: мост Самоубийц.

По другую сторону располагался широкий плац Кампо-де-ла-Тела… – На месте Кампо-де-Тела впоследствии был разбит Афинский парк.

…люди в мундирах выходили из Монетного двора. – Монетный двор был основан в 1615 году Филиппом III и первоначально находился на улице Сеговия. Впоследствии он переместился сначала на площадь Колон (площадь Колумба), а затем на улицу Хорхе Хуана, где находится до сих пор. Близ площади Колон были разбиты сады Хардинес-де-Дескубримьенто («Сады открытий») и построен Городской культурный центр. В конце XIX века чеканку монет и изготовление гербовых бумаг решили объединить – так возникла Национальная монетно-гербовая фабрика. Отсюда и нынешнее название учреждения, расположенного на улице Хорхе Хуана.

…поспешил к улице Куэста-де-лос-Сьегос… – В XX веке на месте Куэста-де-лос-Сьегос («Склона слепых») соорудили лестницу из 254 ступеней, ведущую к площади Габриэля Миро (некогда Лас-Вистильяс-де-Сан-Франсиско). Спускаясь по этим ступеням, а тем более поднимаясь, читатель может представить, каково было взбираться по этому склону в XVII веке, когда ступенек еще не было, особенно в темноте, в мороз, по грязи или снегу.

…он направился к фонтану Каньос-Вьехос… – Фонтан Каньос-Вьехос («Старых ручьев») находился на углу улиц Сеговия и Байлен. Существовавший еще в мусульманские времена, он считался одним из самых старых в Граде и исчез в XIX веке. На нем был изображен герб Града, и фонтан вплотную примыкал к Каса-дель-Пастор. Последний был разрушен в XX веке, на его месте возвели жилой дом, однако несущая стена с гербом сохранилась. Фрагмент стены находится там по сей день и считается самом старым в Мадриде, дом же по-прежнему известен как Каса-дель-Пастор и расположен по адресу: улица Сеговия, 21.

…монастырь босоногих тринитариев Нуэстра-Сеньора-де-Инкарнасьон. – Монастырь Нуэстра-Сеньора-де-Инкарнасьон (Богоматери Воплощения) превратился в базилику Хесус-де-Мединасели. Сегодня в нем находится образ Обретенного Иисуса Назарянина, названный так ввиду обстоятельств его появления в 1682 году: тринитарии вывезли его из Марокко и доставили в Мадрид. Еще одно название образа – «Иисус Мединасельский», данное в честь герцога Мединасельского, владельца земель, на которых располагался монастырь. Образ настолько почитаем, что его называют Властелином Мадрида.

…на одиннадцатичасовую мессу туда являлись самые красивые и известные комедиантки… – Со временем одиннадцатичасовая месса, которая собирала у дверей церкви тринитариев десятки кавалеров, желавших узреть посещавших ее красивых и элегантных актрис, стала известна как «Месса Марий». Такое название она получила в честь трех самых известных и популярных актрис золотого века, которые носили имя Мария и являлись на эту службу: Мария Кордовская по прозвищу Прекрасная Амариллис, Мария Рикельме и Мария Кальдерон. Последняя вошла в историю под прозвищем Ла-Кальдерона и была одной из многочисленных любовниц Филиппа IV (согласно некоторым источникам, это прозвище на самом деле носила ее сестра Хуана). Так или иначе, Мария понесла от короля и родила Хуана Хосе Австрийского. Хотя пылкий Филипп IV стал отцом более тридцати бастардов, он признал своими только двоих: Франсиско Фердинанда Исидро Австрийского и Хуана Хосе Австрийского. Первый умер в младенчестве и был объявлен законным сыном посмертно. Хуан Хосе добился известности как полководец и политик, ему даже удалось отстранить от власти Марианну Австрийскую, мать его сводного брата Карла II, и занять пост премьер-министра – впрочем, ненадолго: вскоре он скончался, по-видимому от отравления.

…на той же улице жил дон Феликс Лопе де Вега… – Дом Лопе де Веги на улице Сервантеса, 11, сохранился и открыт для посещения.

…на углу улиц Пресьядос и Ромпелансас. – Улица Ромпелансас, самая короткая в центре Мадрида (ее длина составляет всего 10 метров), соединяет две другие, Пресьядос и Кармен, в районе магазина «Фнак». Сегодня она ничем не примечательна, и многие даже не отдают себе отчета в том, что это отдельная улица. Однако в XVII веке она представляла собой настоящий кошмар для экипажей: ее небольшая ширина, разбитая мостовая, грязь и потоки сточных вод крайне затрудняли поворот за угол, и этот маневр часто заканчивался поломкой оглобель. Эти оглобли назывались «lanzas», отсюда и название улицы: Rompelanzas – «ломающая оглобли». Керамическая табличка с названием этой улицы иллюстрирует досадное недоразумение весьма наглядно.

…записался в Коллегию королевских адвокатов. – Коллегия королевских адвокатов сейчас носит название Мадридской коллегии адвокатов – она появилась в Испании третьей, после коллегий Сарагосы и Вальядолида. Была создана в 1596 году по указу Филиппа II, в соответствии с которым были приняты «постановления о конгрегации и братстве Успения Пресвятой Богородицы в память о блаженном святом Иво». Церемония открытия прошла в монастыре Сан-Фелипе-эль-Реаль. Там же первое время располагалась и сама конгрегация, а позже ее перевели в Имперскую коллегию на улице Толедо. Поначалу конгрегация включала тридцать семь членов, сегодня же в коллегию адвокатов входит более семидесяти тысяч человек.

…тень, которая юркнула в переулок Сан-Мигель, направляясь к церкви Сан-Мигель-де-лос-Октоэс. – Переулок Сан-Мигель располагался в галереях Панерос (Суконщиков) рядом с приходом Сан-Мигель-де-лос-Октоэс. После пожара, опустошившего Пласа-Майор в 1790 году, район был перестроен и переулок превратился в улицу Брингас. Название происходит от имени суконщика Антонио Брингаса, известного своими непомерными ценами, о котором говорили: «Если у Брингаса покупаешь, либо торгуешься, либо в трубу вылетаешь». Хотя в XX веке расширение улицы Кава-де-Сан-Мигель потребовало сноса окружающей застройки, первый участок, проходящий между Кава и Калье-Майор, сохранил название «Травесиа-де-Брингас».

Церковь Сан-Мигель-де-лос-Октоэс была одной из старейших в столице, поскольку упоминалась в Мадридском Фуэро 1202 года. Там же крестили Лопе де Вегу, однако в XIX веке церковь была снесена. Сегодня на ее месте располагается рынок Сан-Мигель, название которого напоминает об исчезнувшем храме.

Вы… направитесь к Тапон-дель-Растро. – Тапон-дель-Растро представлял собой скопление домов в начале дороги, ведущей к пригорку Растро, на вершине которого располагалась Бойня (сейчас там площадь генерала Вара-дель-Рей). Названное так потому, что препятствовало движению транспорта (tapón – пробка, затычка), оно было снесено, а вместо него появилась площадь Каскорро. Это «говорящее» название, как и Растро (rastro – след). Согласно наиболее правдоподобной из существующих версий, оно отсылает к кровавым следам от туш животных, которых забивали на городской бойне и отправляли на кожевенные заводы. Особенно яркий след оставляли окровавленные туши на взбиравшейся вверх улице Тенериас, неизменно окрашенной в красный: по ней бежал зловещий ручей, стекавший с вершины холма, где располагалась бойня. Со временем улица Тенериас получила название Рибера-де-Куртидорес («Берег Кожевенников»).

…церковь Санта-Крус с массивной колокольней, самой высокой в городе. – В то время церковь Санта-Крус находилась не в начале Аточи, как сейчас, а на одноименной площади, на углу с улицей Больса. От прежней церкви осталась только часовня Ахустисиадос (Праведных), где сегодня располагается ресторан. Нынешняя церковь Санта-Крус стоит на месте бывшего монастыря Санто-Томас. Отсюда и название прилегающей улицы Санто-Томас, которую со временем назвали «Вердуго» («улица Палача»), потому что там проживал палач инквизиции.

Перед церковью Санта-Крус находилась площадь Ленья. Площадь Ленья возникла на улице Больса, названной так потому, что там помещалась первая фондовая биржа Мадрида (bolsa – биржа), которая сейчас находится на площади Леальдад.

…обветшалые строения, где размещались Дворцовая тюрьма и Палата алькальдов. – Дворцовая тюрьма (Cárcel de Corte), сохранившаяся до наших дней, была сооружена в 1629 году. Строение было настолько монументальным, что жители Мадрида называли его «дворец Санта-Крус» (сегодня в нем расположено министерство иностранных дел). Здесь размещались Дворцовая тюрьма, Палата алькальдов и Провинциальные нотариальные конторы – гильдия, которой было поручено рассматривать судебные дела, в результате чего площадь, прилегающая к Санта-Крус, получила название Провинсия.

Рядом с площадью Санта-Крус находился дом-дворец Франсиско Рамиреса, прославленного советника католических королей, который начал свою карьеру в армии и благодаря успехам в артиллерийском деле стяжал славу, а также прозвище Артиллерист. Вторым браком он женился на Беатрис Галиндо, о которой упоминалось выше (см. примечание к с. 326).

Здание стояло на улице, которая некогда называлась Консепсьон-Херонима, позади Дворцовой тюрьмы. В XIX веке дворец Санта-Крус унаследовал герцог де Ривас, потомок Рамиресов, а потом здание перешло к его сыну, маркизу де Виана, от которого и произошло нынешнее название: дворец Виана. Из-за близости к министерству иностранных дел он стал официальной резиденцией министра. Улица Консепсьон-Херонима, названная так в честь монастыря Консепсьон-Херонима, основанного Беатрис Галиндо, в настоящее время носит имя герцога де Риваса, потомка знаменитого Рамиреса.

Фонтан был известен как «Орфейчик»… – Фонтан Орфея был разрушен в конце XIX века; сохранилась только венчавшая его скульптура, которая в настоящее время находится в Археологическом музее. Тот фонтан, который сегодня мы видим на площади Провинсия, – точная копия оригинального.

Фонтан Орфея питался водой из источника Арройо-де-ла-Кастельяна, который берет начало там, где сейчас находится площадь Эмилио-Кастелар (в ту пору эта местность была пустынной). В XIX веке Фердинанд VII велел соорудить там фонтан в форме обелиска, названный фонтан Кастельяны, чтобы отпраздновать появление на свет своей дочери, принцессы Исабель. Со временем на этом месте воздвигли памятник Эмилио Кастелару, обелиск же перенесли на площадь Мануэля Бесерры. Оттуда он переместился в парк Аргансуэла, а в настоящее время находится в городском парке Мадрид-Рио.

В XVII веке ручей Арройо-де-ла-Кастельяна стекал по склону, пересекал луга Реколетос, Сан-Херонимо и Аточа и уходил под землю в том месте, где сейчас проходит улица Мендес-Альваро. Его наземная часть была превращена в канал Кастельяна, один из самых популярных в Мадриде из-за прозрачной воды; со временем его увели под землю, а на его месте появился проспект, который изначально назывался Делисьяс-де-ла-Пренса в честь будущей Изабеллы II, однако позже был назван Фуэнте-Кастельяна, откуда и происходит сегодняшнее название: Кастельяна.

…дворец Сиснерос в центре… – Дворец Сиснерос уродовал площадь Вилья, поскольку был обращен к ней задней частью, где располагались подсобные помещения, конюшни и загоны. Главный вход располагался в противоположном крыле, выходившем на величественную улицу Сакраменто. Есть мнение, что некогда в нем проживал кардинал Сиснерос, регент Кастилии, правивший до высадки в Испании императора Карла V, и дворец назван его именем, однако это заблуждение. Здание построили после смерти прелата и назвали в честь внучатого племянника кардинала, Бенито Хименеса де Сиснероса, архитектора, который его спроектировал. Арочный проход, соединяющий дворец Сиснерос с Каса-де-ла-Вилья, ведет на одну из двух самых коротких улиц города, носящую, как ни странно, его имя: улица Мадрид.

…два особняка Луханов… – Особняки Луханов, один из которых увенчан башней, были частью многочисленных мадридских владений Луханов, состоятельного рода арагонского происхождения. Построенные в XIV веке, они принадлежали к числу старейших светских построек в Граде и первоначально были собственностью рехидора Гонсало Гарсиа де Оканьи; позже их приобрел Педро де Лухан. Согласно легенде, Франциск I Французский был заключен в башню одного из домов после того, как попал в плен в битве при Павии в 1525 году, и, поскольку он отказался поклониться императору Карлу, последний распорядился опустить решетку ворот так, чтобы рослый француз был вынужден пригнуться. Когда пришло время, Карл прошел первым и ждал, что узник преклонит колена, но тот его перехитрил: развернулся и пролез под решеткой лицом вверх. Сегодня в домах Луханов находятся Королевская академия общественных и политических наук и Мадридское королевское экономическое общество друзей страны. Второй особняк расположен на улице Кодо – именно в нем находятся легендарные ворота.

…дворец, некогда принадлежавший Хуану де Акунье… Дворец Хуана де Акуньи, маркиза Вальесеррато, известен знаменательным событием. В 1615 году принц Астурийский, будущий Филипп IV, стоя на его балконе, приветствовал въезд в Мадрид Изабеллы Бурбонской, с которой заключил брак согласно договору, подписанному в Фонтенбло. Вскоре после того, как маркизу была оказана эта честь, он скончался, и Совет, которому было неудобно собираться в портике соседней обители Сан-Сальвадор, воспользовался возможностью купить дворец, перебрался туда и со временем превратил его в то, что сейчас представляет собой Каса-де-ла-Вилья. Совет заседал там до 2008 года, затем перебрался во Дворец Коммуникаций на площади Сибелес.

…возле… костровища, расположенного позади Пуэрта-де-Алькала… – В XVII веке место, где ныне находится Пуэрта-де-Алькала, было отдаленным и пустынным районом, и по этой причине здесь сжигали осужденных на смерть. Однако в следующем столетии неудержимый рост Мадрида привел к заселению этой окраины людьми, и, поскольку площадка, предназначенная для сожжения грешников, дисгармонировала с жилой застройкой и к тому же распространяла неприятный запах обугленного мяса, ее снесли и построили на ее месте арену для боя быков Пуэрта-де-Алькала. Это была первая официальная арена в городе, поскольку раньше коррида проводилась на Пласа-Майор, а потом на временной арене рядом с Мансанаресом.

Затем местом сожжений стала пустошь Фуэнкарраль, которая со временем превратилась в площадь Руиса Хименеса. Сегодня там, где пылали костры, возвышается здание Принцессы, жилой комплекс, предназначенный для военных и известный своими террасами с вьющимися растениями. До него здесь располагалась больница Принцессы (в настоящее время находящаяся на улице Диего-де-Леон), которая обязана своим названием инфанте Изабелле де Бурбон-и-Бурбон, старшей дочери Изабеллы II и принцессе Астурийской до рождения ее брата, будущего Альфонсо XII. Говорят, что при цементировании почвы для строительства больницы были обнаружены останки некогда сожженных на костре. А одна из улиц, берущих начало на площади Руиса Хименеса, названа в честь самой известной жертвы инквизиции: монаха Бартоломе де Карранса.

…Андреевский крест в память о смирении святого… – Андреевский крест, украшавший санбенито преступников, осужденных инквизицией, лег в основу бургундского креста, поскольку святой Андрей был покровителем герцогства Бургундского, и в его честь Жан I, герцог Бургундский (известный также как Жан Бесстрашный), сделал крест, на котором святой принял мученическую смерть, эмблемой своих войск. Символ прижился в Испании, когда Филипп Красивый унаследовал герцогство от матери, Марии Бургундской, а затем, женившись на Хуане Кастильской (Безумной), взошел на трон. Его носили члены монаршей свиты – обычай, перенятый и преемником, императором Карлом, и соблюдавшийся остальными королями вплоть до Хуана Карлоса I. По этой причине в старину испанские солдаты, в том числе знаменитые пехотинцы терций, носили на своей одежде бургундский крест. С тех пор этот символ присутствует на многих флагах, штандартах, знаменах и прочих знаках отличия, введенных в Испании, и в частности ее вооруженных силах.

…невысокого роста, худощавый, волосы длинные, прямые и с проседью, борода того же вида, глаза темные, зубы недавно выпали. – Подробные физические характеристики заключенных, перечисленные в вынесенном инквизицией приговоре, не являются фантазией автора. В приговорах Священной канцелярии всегда присутствовали подобные описания, поскольку они позволяли выявлять повторные нарушения закона и вновь предавать суду тех, кто их совершал. Описания были настолько детальными, что по ним можно было бы составить фоторобот. Дела по аутодафе, хранящиеся в Национальном историческом архиве, весьма напоминают современную полицейскую картотеку.

Спасибо Хосе Антонио Гонсалесу Сальгадо за то, что разрешил мои сомнения относительно грамматики того времени.

Спасибо Белен за серые понедельничные утра, которых было много: наши разговоры помогли наполнить эту историю жизнью.

Спасибо Ирине, Монтсе, Мариорис, Лауре, Тересе, Алисии, Адриане, Ракель и всем их коллегам за то, что были со мной во время тех немногих перерывов, которые я позволяла себе в ходе работы над романом и которые давали мне силы двигаться дальше.

Спасибо ассоциации «Писатели с историей» за то, что приняли меня в свои ряды: благодаря вам в книге моей жизни появилась яркая глава.

Спасибо книжным магазинам «Сервантес и компания», «Браво», «Летрас», «Ле», «Полифемо» и «Дес-охас флорес» за то, что подарили мне праздник улыбок, целая россыпь которых с тех пор запечатлена на моем лице.

Спасибо Диего Ортису за великодушие, с которым он распространял мои тексты, и Энрике Редондо за бесценную и безусловную помощь.

Спасибо группе Facebook[63] «Novela Histórica», ее администраторам и всем участникам за любовь и бесконечную поддержку, которую они оказывали мне с самого начала моего погружения в книгу.

Спасибо компании Odilo, конкурсу «Неделя исторического романа» в Картахене и его организаторам за то, что они подарили мне мгновения, которые с тех пор занимают почетное место в саду моих воспоминаний.

Спасибо Хосефе Муньос Эскудеро и ее книжному клубу «Книжное безумие», Марии Хосе Гонсалес Васкес и «Клубу кошек», Мирее Хименес Игон и книжному клубу «Исторический роман», Марии Ромеро Иглесиас и «Клубу шести часов утра», Соне Мартинес и ее «Божественным грехам», Беатрис Льямасарес и ее книжному клубу «Пианино», Сильвии Гарсия Браво и книжному клубу Урии Менендес, Хосе Хименесу и книжному клубу «Хаэнская сельская сберегательная касса», Лауре Пилар Вильясано и ее книжному клубу «Открывая историю», Ноэми Калеро и книжному клубу «Сад книг», Гваделупе Иглесиас и Тони Пенья за то, что отвел меня к ней и в «Книжный клуб – Фонд сетчатки», а также Веронике Костантино и клубу читателей «Сержант Пеппер»; спасибо всем им за то, что приглашали меня на свои встречи, превращая их в башню из слоновой кости, где мне хотелось остаться навсегда.

Спасибо Химене Тьерра, Джемме Оргас, Оскару Арпе, Марии Флор Гонсалес, Педро Сантосу, Карлосу Виадеру, Эстер Бенадам, Хосе Антонио Рупересу, Ане Фернандес Мера, Felipoween, Ане Рохо, Доминго Альваресу, Марии Хосе Гарсия Молина, Марии Хесус Ромеро де Авила, Касерио Фуэнтескларасу, Пилар Фрайле, Хавьеру Фернандесу, Хорхе Риосу, Антонио Роблесу, Андреа Вильегас, Рафаэлю Мельяфе, Карлосу Меделю, Альваро Мартину, Марии Флоренс Пескетто, Марии Мерседес Лагуцци, Франсиско Хосе Приану, группе «Погружение в культуру», Ане Гарсиа Аранда, Карлосу Мартинесу Бальсельсу, Эсекьелю Триньяку, Луису Мануэлю Соррилье, Давиду Ягуэ, Давиду дель Кура, Росе Гуиса, Хавьеру Чаморро, Пилар Диас, Хоакину Ревуэльте, Исидоро Гарсиа, Марии Хосе Хименес и Мариоле Диас Кано за то, что они подарили мне тысячу и одну встречу, на которых рассказывали об истории, Мадриде и истории Мадрида.

Спасибо Лукасу Гильену, Альберто Альвеару и Рафаэлю Фернандес-Мартосу за первый контакт, благодаря которому их имена появились в еженедельнике, а их носители – в сердце.

Спасибо Лурдес Куэнке, Ивану Морану и Луису Каньону за то, что они подарили мне впечатления, которые я храню в шкафу моих воспоминаний, в шелковой бумаге, чтобы они никогда не пожелтели.

Спасибо Николасу Ориолю за то, что он заглянул на балкон моей жизни и больше его не покидал.

Спасибо Марии Бестард и Хосе Луису Акосте за то, что они подарили мне дружбу, осветившую мою жизнь изяществом и волшебством, которые могут исходить только от особенных людей.

Спасибо Мануэлю Авилесу, моему серебряному герою, за то, что он наполнил мой дух средиземноморским теплом и доставил меня на берега оптимизма. Спасибо также за сердечное предложение разбить свинью-копилку, чтобы угостить меня рисом дружбы. Одну из героинь романа зовут Касильда. Я посвящаю ее тебе.

Спасибо Эмилио дель Рио за то, что он был «классическим» другом, таким, которого все мы мечтаем иметь, поскольку он орошает долины мира сего водами двух добродетелей, делающих человеческое сердце великим: мудростью и благородством.

Спасибо Жоан Аделль за то, что она оказала мне доверие, которое позволило мне посвятить годы моей мечте, питая спокойную уверенность в том, что в конце пути мои усилия окажутся не напрасными. Спасибо Абелю Карретеро за электронное письмо, которое я всегда буду хранить среди своих величайших сокровищ.

Спасибо Анхелесу Уэрте за то, что он позвонил мне по волшебному телефону и озарил майским солнцем свинцовое февральское утро.

Спасибо Марибель Флорес за то, что она предоставила мне разрешения, которые превратили в легкую рябь жестокие волны, едва не захлестнувшие мой корабль.

Спасибо Гонсало Портеро за то, что он подарил мне неувядающую дружбу, поведал о своих спортивных триумфах и доказал, что, если человек не сдается, он достигает цели. Спасибо также его детям, Гастону и Клаудии, которых я очень полюбила.

Спасибо Мерседес Гарсиа и Сусане Манрике: пусть мы и не виделись, зато они присылали мне на мобильный сообщения, проникнутые вниманием и заботой.

Спасибо Начо и Пилар за то, что они заботились обо мне на протяжении стольких лет.

Спасибо Худит Гуэльфо, принцессе эльфов и мировому оракулу, за то, что она открыла мне секрет: если глаза – зеркало души, то рот – ее дом.

Спасибо светлой и замечательной Тересе Ларедо, создающей талисманы, которые отгоняют боль, за умение выслушать, понимание и невероятно добросовестную работу. Спасибо за объятия, которые она всегда дарит мне в трудные минуты, умеряя мои тревоги.

Спасибо Хавьеру Портеле и Хеновеве Сапата: начав регулярно появляться в моей жизни, они поддерживали меня во всех моих проектах, осмотрительно, вдумчиво и терпеливо, как умеют делать настоящие люди. Спасибо, что без колебаний подставляли нам плечо, всегда отвечали на звонки, никогда нас не подводили; спасибо вам обоим за то, что вы так чтите слово «друг».

Спасибо Луису, Хавьеру и Эрнесто Пересам, трем сахарным ангелам, которые ежедневно пишут лучшие строки в книге мироздания.

Спасибо Марибель Херас Феррер, которая научила меня улыбаться даже в самом отвратном настроении. Небо Мадрида сияет ярче, потому что на нем мерцает эта маленькая, но великая женщина.

Спасибо Йоланде, Раймундо и Тине за дружеские беседы, которые время от времени побуждали меня покинуть семнадцатый век и вернуться в двадцать первый.

Спасибо Марте и Биби Куэльярам за то, что они подарили мне билет в оба конца и город Альмагро, этот уголок, где жив подлинный испанский театр. Благодарю Хосе Антонио Прието, председателя городского «Атенея», и остальных членов этой институции за незабываемые выходные в местах, веками хранящих историю ордена Калатравы.

Спасибо Анхелю Марину, который на протяжении всего моего путешествия был для меня настоящим ангелом; он всегда таинственным образом появлялся на самых крутых поворотах дороги. Выражение «я не думаю – я утверждаю», всплывающее в нескольких диалогах романа, посвящается этому человеку.

Спасибо Марии Анхелес Каруана за веру в меня, за постоянную готовность мне помочь и за то, что она стала лучшим примером «витаминной личности», потому что вся она – неиссякаемый источник улыбок, благородства, мужества, воли, умения не сдаваться. Спасибо за то, что ты была верным и добрым другом.

Спасибо Марии Хиль де Антуньяно за то, что была рядом с самого начала этого приключения, стала для меня компасом, попутным ветром, рукой помощи. Спасибо, Мария, за то, что ты построила лестницу, которая привела меня на радугу и отныне всегда будет носить твое имя.

Спасибо Рамону Вилье с его шоколадным сердцем, которое наполнило меня теплом дружбы. Спасибо моему любимому астурийцу за то, что он был и есть.

Спасибо адвокатской конторе Урии Менендес, где я родилась как юрист и прошла школу жизни, – именно там я выросла как личность. Замечательной организации и великолепным профессионалам, которые делают ее такой, какова он есть, я посвящаю юридическую сторону этого романа.

Спасибо Нэнси за то, что избавила меня от одиночества, связанного с многочасовым писательством, за то, что разделяла со мной трудные моменты, за то, что позволила мне принять участие в ее бедах, высушить ее слезы, за то, что научила меня смотреть в лицо жизни… и смерти тоже. И ее сестре Рамоне, о которой я узнала столько всего, ни разу ее не увидев. Счастливы небеса, принявшие эту воистину прекрасную душу.

Спасибо Патрисии Видаль за то, что она усыпала карамелью мой путь, а также Марге Майор, Мариан Отаменди и Марен Гарсия-Валье за то, что они разделили со мной это захватывающее приключение.

Спасибо Геме Серисоле, источнику искренней нежности, в котором я купалась годами; Лоле Арройо, за то, что она украшала мою жизнь своей драгоценной персоной; Марии Гонсалес за то, что она подняла в моей душе флаг с одним-единственным словом, суть которого понимает только она, – «Meriti»[64]. Спасибо всем трем за неизменную и непоколебимую дружбу.

Спасибо, Мар Алонсо, Каролина Мерида, Ольга Гамбоа и Даниэль Альварес, некогда коллеги, а теперь и лучшие друзья, за то, что не забывали меня в периоды отсутствия, за букеты цветов и плюшевых мишек, которых я коллекционирую, за смех, человечность, помощь, любовь… за то, что вы – чистая «фантазия». Спасибо, мои милые «ангелы ада»; спасибо, что превращаете мои ночи в день и любите меня такой, какая я есть.

Спасибо моей кузине Мари, моей Титите, моей незабываемой Анхелине, Марии Анхелес (для меня – навсегда «Она») и всем Вальехо, Лоренте и Боларинам. Спасибо за то, что подарили мне множество самых счастливых воспоминаний.

Спасибо Кэму за то, что он сказал мне несколько лун назад: «Your will power will get you wherever you want» («Твоя сила воли приведет тебя туда, куда ты захочешь»). Он не ошибся, потому что именно это качество помогало мне выстоять в темные времена.

Спасибо моей сестре, много лет служившей для меня зеркалом, в котором я видела свое отражение, за множество первых впечатлений, а также за то, что именно благодаря ей я написала свой первый рассказ: она купила мне тетрадь, на страницах которой я записала свои первые истории.

Спасибо отцу, который неохотно прибегает к словам, зато отлично чувствует себя в вотчине цвета. Будучи любителем живописи, он изображал чувства при помощи кисти и наносил их на холсты, которые затем раздаривал близким. В память о нем я вывела в романе Мигеля Валькарселя.

Спасибо моей матери, женщине удивительной силы и неисчерпаемого жизнелюбия, которые сделали ее достойным бойцом. Спасибо за храбрость, мужество и решимость – прекрасные добродетели, которые вызывают у меня восхищение и уважение.

Спасибо Курро за его вечную жизнерадостность, за неистощимое желание наслаждаться каждым мгновением и за то, что научил меня ценить маленькие радости. Спасибо за его любовь к Ла-Манче, которой он заразил меня, за то, что он доказал мне: даже если жизнь уносит тебя в иные края, сердце всегда остается там, где уходят вглубь твои корни. Ты ушел от нас, Куррильо, но мы тебя не потеряли, потому что небеса над твоим обожаемым Лас-Таблас-де-Даймьелем стали еще прекраснее с тех пор, как на них поселился ты.

Спасибо Курри, Карлосу, Сусане и Люсии за бескорыстную любовь, которую они дарили, ничего не требуя взамен, не задавая вопросов, не обсуждая, не критикуя и не жалуясь. Спасибо, что были со мной, хотя моя погруженность в роман почти не давала мне быть с вами.

Спасибо Лурдес Канадилье, одному из самых милых людей, которых я встречала, за ее постоянную поддержку, умение воодушевить, заразительную жизнерадостность и способность делать и говорить то, что утешает всех счастливчиков, оказавшихся с ней рядом.

Спасибо Франсеску Байлону, фантастическому антропологу, исследователю, писателю, профессору, известному специалисту по Арктике и замечательному человеку, с которым я познакомилась во время поездки в Гренландию, где он был моим гидом, и который в итоге стал одним из тех друзей, что ежедневно, стежок за стежком, ткут теплое одеяло дружбы. Спасибо, Франсеск, за ту беседу в чуме посреди холодной Сибири: твои слова возродили мое давнее желание – написать книгу. В то время у меня были лишь синопсис и желание; после разговора с тобой синопсис дозрел до полноценного замысла романа, а желание определило мой жизненный путь. Спасибо, потому что твои советы, помощь и поддержка сейчас лежат в основе осуществленной мечты.

Спасибо Майе Гранеро за ее восхитительную дотошность, ее предложения и ее невероятную эрудицию. Спасибо, что сопровождала меня на последнем отрезке этого путешествия, полного любви и жизни, частью которой ты стала навсегда.

Спасибо Хулио Гарридо, королю волшебной вселенной «Хуливуд» и одному из тех светлых существ, чье сияние никогда не гаснет. Спасибо, что наполнял радостью мои литературные будни, разделял мои волнения и тревоги, спасибо за шутки и остроты, впечатляющие познания о Верне, остроумные панегирики Уолту Диснею, за тот вечер в компании попугая Горация… За наглядную демонстрацию того, что возраст – это состояние нашего разума, а не число в паспорте и, не смиряясь с течением времени, мы можем его перехитрить благодаря ребенку, который живет в нас.

Спасибо членам «Сообщества навета» за то, что устроили весну посреди морозной зимы, когда мой роман только еще зарождался, и воздействовали на тучи в моем небе так, что в конце концов они пролились благодатным дождем. Мне хотелось бы перечислить всех поименно, но вас, по счастью, было столько, что вы все не поместитесь в этом маленьком уголке, отведенном для изъявлений благодарности. Тем не менее знайте, мои дорогие «наветчики», что вы все живете и будете жить в моем сердце под собственными именами и фамилиями, потому что «Кровавый навет» – это вы, а мое перо – ваше перо.

Спасибо сотрудникам Planeta Editorial за то, что они поверили в меня и мою историю. Спасибо, в частности, Ракель Хисберт и Зое Каравака за то, что они одобрили мой проект, и за многие дни, полные бесконечного терпения и заботы; спасибо вам за рекомендации, неизменно точные замечания и наблюдения, за то, что выявили во мне лучшее, когда я даже не знала, что оно есть. Спасибо за то, что научили меня странствовать по морям мечты, за то, что плыли со мной, вели меня и никогда не оставляли. Спасибо за то, что благодаря вам из проигрывателя моей жизни полилась прекрасная мелодия; надеюсь, эта пластинка никогда не перестанет крутиться.

Спасибо Сандре Бруне и всем членам этой милой семьи, которую представляет собой ее литературное агентство, за то, что она коснулась меня своей волшебной палочкой и перенесла в выдуманный мир. Спасибо тебе за доброту, доверие, неизменную преданность делу, заразительный энтузиазм, способность озеленять пустыни и зажигать свечу надежды в любом мраке. Спасибо, моя добрая фея, за то, что распахнула окно в мир, на который до твоего прихода я осмеливалась смотреть только сквозь стекла.

И, как и в любой процессии XVII века, где самые высокопоставленные особы всегда появлялись последними, завершаю свой список благодарностей, выводя заглавными буквами «СПАСИБО» Маноло, моему мужу. Спасибо за то, что путешествовал во времени вместе со мной и стоял у ворот сегодняшнего Мадрида, не давая мне потеряться в Мадриде вчерашнем; за то, что ценил мой свет и уважал мои тени; за то, что отдал моему проекту так много своего времени; за то, что согласился предоставить мне уединение, не скупясь на улыбки; за то, что сдерживал свои слезы, утирая мои; за то, что почти не заботился о себе, стремясь вовремя позаботиться обо мне; за то, что откладывал свои заботы ради моих; за то, что забывал о себе и всегда помнил обо мне. Спасибо, что прочитал каждую главу сто, тысячу, десять тысяч раз, за твои исправления, разумные предложения, искренность, критику, которую иногда было трудно выслушать и в конечном итоге трудно учитывать. Спасибо за то, что подарил мне крепкую, как алмаз, любовь, которая выдерживает самые жестокие испытания, – любовь, что облагораживает того, кто ее отдает, и того, кто ее получает. Спасибо, потому что без твоего неустанного участия эта мечта не смогла бы достичь царства реальности. Спасибо, мой добрый кабальеро. Спасибо тебе за столько всего; спасибо за все.

 Перевод М. Кагановой.

Олья-подрида – густой и сытный суп, традиционное испанское блюдо; см. также «Исторические примечания».

Хубон – верхняя одежда, появившаяся в Испании в XVII веке под влиянием рыцарских доспехов, разновидность куртки.

Ропилья – верхняя одежда, напоминающая хубон, но длиннее и с фальшивыми рукавами.

Кордован – кожа из шкуры с конского крупа, популярная во всей Европе.

Dulce – сладкая (исп.).

В описываемый период в Европе уже шла Тридцатилетняя война (1618–1648).

Терция – тактическая единица испанской армии XVI – первой половины XVII века, куда входили пикинеры и мечники, а также аркебузиры и мушкетеры, профессиональные солдаты (в противоположность наемникам), которые обеспечивали высокую эффективность терций на поле боя.

Тока – цилиндрическая шляпа без полей с плоским верхом.

Пекулий – в римском праве имущество, которое глава семейства передавал во владение какому-либо лицу для пользования и получения доходов.

Накрывать на стол и убирать со стола (исп.).

Торресно – свиные шкварки, популярное в Испании блюдо.

Баскинья – пышная широкая юбка в складку, с оборкой по подолу, надевавшаяся в качестве верхней одежды.

Coloreros – красильщики (исп.).

Manguiteros – скорняки (исп.).

Хуан Лопес де Ойос (1511–1583) – выдающийся испанский гуманист, последователь Эразма Роттердамского и единственный известный нам наставник Мигеля де Сервантеса.

«Роман о семи римских мудрецах» – псевдоисторический роман на старофранцузском языке, созданный в третьей четверти XII в. на основе восточного бродячего сюжета «Книги о семи мудрецах»; изначально был написан в стихах на старофранцузском, затем переведен прозой на латынь и в таком виде дал начало многочисленным европейским аналогам.

Имеется в виду Ласарильо с Тормеса – главный герой анонимной испанской повести «Жизнь Ласарильо с Тормеса: его невзгоды и злоключения» («La Vida de Lazarillo de Tormes: y de sus Fortunas y Adversidades», 1554), одного из первых образчиков жанра плутовского романа, запрещенного по причине его выраженного антиклерикализма.

Калисто – герой «Селестины» («La Celestina», также «Трагикомедия Калисто и Мелибеи», 1499), средневековой новеллы, считающейся прообразом плутовского романа.

Игра слов: listo – умный, сметливый; tonto – глупый (исп.).

«Песнь о моем Сиде» («Cantar de mío Cid») – памятник испанской литературы, анонимный героический эпос, созданный между 1195 и 1207 годами.

«Семь книг Дианы» («Los siete libros de la Diana», 1559) – пасторальный роман португальского писателя Хорхе де Монтемайора.

«Амадис Гальский» («Amadís de Gaula», 1508) – рыцарский роман Гарси Родригеса де Монтальво.

Пеньялара – самая высокая вершина в горном массиве Сьерра-де-Гвадаррама.

Корраль – деревянный многоквартирный дом в старом Мадриде.

Clavo – гвоздь (исп.).

Неразумный пол (лат.).

Педро Тельес-Хирон, герцог Осуны (1574–1624) – испанский сановник, вице-король Сицилии (1611–1616) и Неаполя (1616–1620).

Бессрочно (лат.).

Туррон – рождественское лакомство, напоминающее нугу, из меда, сахара, яичного белка и орехов. Гирлаче – карамельный туррон.

Вильянсико – народные песни характерной формы, на один или несколько голосов, изначально светские, но впоследствии адаптированные к церковным обрядам, в результате чего стали популярны как рождественские гимны.

Зеленый Сантьяго – аналог Дня святого Валентина, который отмечается в Испании в мае.

Паллий – элемент облачения католических иерархов, узкая лента из овечьей шерсти с вышитыми крестами.

Имя Кармен обычно входит в состав таких имен, как Мария дель Кармен, Нуэстра-Сеньора дель Кармен и Вирхен дель Кармен: все они восходят к легенде о явлении Богородицы Симону Стоку, главе ордена кармелитов, 16 июля 1251 года.

Байета – тонкая шерстяная ткань.

Аудиторы – члены Королевской аудиенсии, испанского апелляционного суда.

Алоха – напиток на основе меда со специями, напоминающий сбитень.

Отец наш, сущий на небесах (лат.).

Сеть (исп.).

Мигас – традиционное испанское блюдо, кусочки подсушенного хлеба, смоченные в воде и обжаренные с чесноком.

Квартильо – мера объема, равная приблизительно половине литра.

Слово ramera, «женщина легкого поведения», произошло от слова ramo – «букет цветов» (исп.).

Поле мавра (исп.).

Адафина – блюдо испанских евреев из бобов, гороха, жира и яиц, близкий аналог чолнта.

От requiescat in pace – покойся с миром (лат.).

В Испании этот праздник приходится на 5 января.

Грегуэскос – короткие широкие штаны.

Гней Домиций Анний Ульпиан (170–223) – один из величайших юридических авторитетов своего времени и последующих столетий, чьи сочинения во многом легли в основу Дигест византийского императора Юстиниана в VI веке.

В данном случае имеется в виду арроба как мера жидкости, равная приблизительно 16 литрам.

Название ткани перпетуан происходит от вошедшего в испанский слова perpetuo – прочный, долговечный (лат.).

Leña – дрова (исп.).

Имеется в виду восстание кастильских городов во главе с толедцами в 1520–1522 годах, поднятое против императора Священной Римской империи Карла V, являвшегося также испанским королем под именем Карл I.

Именем Христа (лат.).

Фанега – мера площади, равная приблизительно 6500 кв. м.

Песнопение на текст 50-го псалма, открывающегося словами «Miserere mei Deus» – «Помилуй меня, Боже» (лат.).

Podrido – гнилой (исп.).

Мариано Хосе де Ларра (1809–1837) – испанский писатель, публицист, литературный критик, один из основоположников костумбризма (направления в искусстве, сосредоточенного на жизни простого народа).

Чуррос – жаренные в масле полоски заварного теста.

Гаспачо – холодный суп из перетертых свежих овощей (помидоров, огурцов, перца) с хлебом. Сальморехо – суп из томатов, хлеба, масла, чеснока и уксуса.

«Дядя Пепе» («Tío Pepe») – известная испанская марка сухого хереса.

Carboneras – угольщицы (исп.).

Belén – вертеп (исп.).

 Действующее законодательство РФ обязывает нас указывать, что «деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации». – Примеч. ред.

От лат. «meritus» и его производных, вошедших в разные европейские языки и означающих «достойный» и смежные понятия.