НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.
1834 год, небольшая деревня в Восточной Фризии. Лене Воскамп выросла в рыбацкой семье в крайней нищете и с детства принимала жестокие удары судьбы.
Неожиданное знакомство с иностранцем подарило ей загадочную монету, дающую право торговать чаем в Китае. С тех пор ее вдохновляет идея сбежать из своей крошечной деревни, отправиться на поиски новой жизни и воплотить мечту: стать первой женщиной, основавшей чайную империю. Для Лене начинается опасная одиссея, которая переносит ее через моря и океаны в далекие-далекие страны, туда, где растет чай, а ее ждет предсказанная однажды любовь.
v 1.0
Der Teepalast by Elisabeth Herrmann © 2021 by Wilhelm Goldmann Verlag, a division of Penguin Random House Verlagsgruppe GmbH, Munchen, Germany
© Зубарева А. В., перевод на русский язык, 2025
© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025
Белые облака сливок раскрывались, словно цветы, сплетаясь в нежные узоры, поднимались и опускались, пока не растворялись в темной глубине чашки.
– А теперь, – сказала бабушка, с нежностью улыбнувшись Беттине, – можешь пить свой чай.
Девочка осторожно подняла чашку. Она была из мейсенского фарфора – такой тонкой и хрупкой, что казалось, может треснуть от одного взгляда.
Беттина подула на чай и сделала маленький глоток.
– Ох. Мне нужно больше клюнтье[1]. – Она бросила в чай два кусочка сахара, мгновенно разрушив узоры, которые вырисовывались в чашке.
Бабушка откинулась назад, и старый стул тихо заскрипел. Беттина любила этот стул почти так же горячо, как и саму бабушку. Все остальное в этом большом величественном доме, особенно на первом этаже, содержалось в идеальном порядке, но этот старый скрипучий стул никто не трогал – он стоял в библиотеке столько, сколько Беттина себя помнила, и никому не позволяли его отремонтировать. Он был странным: узловатым, строптивым, совсем не похожим на элегантную мебель из ореха и вишни, которой был обставлен дом семьи Воскамп. И уж тем более отличался от стульев из «Чайного дворца» – салона, куда бременское общество приходило на чай. Неподалеку располагался магазин, с которого Хелене Воскамп много лет назад начала строить свою империю. Ее называли «чайной королевой».
Но были и другие прозвища, которые произносили украдкой, когда бабушка не слышала. Когда-то ей, вероятно, было нелегко. Всякий раз, когда Беттина начинала жаловаться – на строгие диктанты учителя, на вчерашние и потому немного черствые булочки с корицей или на неудобные пуговицы на сапогах, – она слышала неизменный ответ: «Попробовала бы ты пожевать те сухари, которые приходилось есть твоей бабушке!»
Долгое время Беттина верила, что бабушка Хелене всю свою жизнь питалась лишь несъедобными корками. Теперь, в девять лет, почти взрослая, она начала понимать намного больше. Беттина осознавала, что ее семья жила иначе, чем большинство людей, – хотя бы потому, что им принадлежал великолепный дом на углу возле Грасмаркта и, соответственно, «Чайный дворец» – салон на первом этаже, оформленный по английскому образцу. Посетители, входя туда впервые, восхищались замысловатыми колоннами у дверей и позолоченными акантовыми узорами, а внутри их ждали витрины с пирогами и тортами, сверкающее серебро, газеты и журналы разных стран, отполированный до блеска паркет и, конечно, чайная карта с самым большим во всей Северной Германии выбором сортов чая.
Как истинная Воскамп, Беттина по одному запаху могла различить сорта чая: нежный китайский улун, крепкий ассам и особую смесь, «Бренни», которую Хелене когда-то привезла из одного из своих путешествий и добавила в ассортимент.
Беттина поставила чашку. Слишком горячо.
Бабушка поступила по правилам: закрыла глаза, вдохнула аромат чая и только потом сделала глоток. Сегодня на ней было платье из шелковой тафты мшисто-зеленого цвета и подходящая к нему шаль. В ее светло-русых волосах, собранных на затылке в пучок, блестели серебристые пряди. Бабушка всегда настаивала на том, чтобы причесываться самой, поэтому несколько непокорных локонов неизменно выбивались наружу. В мягком свете лампы ее лицо казалось моложе, и сейчас трудно было поверить, что она достопочтенная глава семейства Воскамп. Беттина порой гадала, какой бабушка была в молодости. Все, что она знала о тех временах, говорило о крайней бедности и безумной смелости. И о вещах, немыслимых для дамы из приличного общества. Однако, как только речь заходила об этом, мать Беттины сразу вмешивалась: «Не при ребенке!»
Это лишь подогревало воображение Беттины: бабушка могла быть кем угодно – маркитанткой, разбойницей, пираткой… Конечно, не она одна предавалась подобным размышлениям. Именно из-за этой загадочности семья Воскамп оставалась в стороне от бременского общества, несмотря на свое богатство, ведь оно не было ни унаследованным, ни полученным через удачный брак, ни дарованным королевской милостью или стечением обстоятельств, а нажито «исключительно тяжким трудом рук моих», как бабушка с многозначительной улыбкой говорила всякий раз, когда разговоры заходили слишком далеко. Очевидно, было многое, что не предназначалось для ушей ребенка.
– Чай из Северной Индии. Я бы сказала, из Дарджилинга.
Девочка кивнула.
– Его у нас много. И еще есть зеленый чай и тот, что с бергамотом. Как он называется?
– «Эрл Грей», – ответила бабушка, осторожно поставив чашку на блюдце. Даже от этого легкого движения стул заскрипел. – А кто его так назвал?
– Британский премьер-министр, – без запинки ответила девочка. Это было известно каждому, кто вырос в доме Воскампов.
– Очень хорошо. Он был интересным человеком, умным. Я уже рассказывала тебе, что это он отменил рабство в британских колониях? Нет? И что он сильно ослабил влияние Ост-Индской компании? Чарльз Грей, второй граф Грей…
Задумчивая улыбка осветила морщинистое лицо бабушки.
– Вы его знали? – спросила Беттина.
Казалось, не было никого, кого бы бабушка не знала. В доме Воскампов можно было встретить самых разных людей. Сегодня – адмирала британского флота, завтра – труппу театральных актеров, а послезавтра… Да, еще одно привычное событие: день прислуги. Тогда бабушка спускалась на кухню к Магде, и они сидели вместе до глубокой ночи. Так было всегда, с тех пор как в этом доме появились слуги.
Чайной империи Воскапмов принадлежали три клипера, а также склады в порту и сеть магазинов, простиравшихся от Бремерхафена до Нью-Йорка. Чай Воскампов пили как в домах фермеров, так и при дворе королевы Виктории, где благодаря герцогине Бедфорд появилась традиция
Беттина, с ранних лет знакомая с суровой стороной жизни – потерей корабельных грузов во время штормов или порчей запасов на складах в сырые осенние недели, – столь же бесспорно принимала роскошь, в которой росла, пусть даже Хелене неустанно напоминала ей, что этот достаток нельзя воспринимать как должное. Конечно, это вызывало в девочке серьезные внутренние противоречия. Не принимать свое происхождение – это почти революция! Ведь каждый должен находиться на том месте, которое уготовил ему Господь. Так говорил пастор. Так говорили все. Все, кроме бабушки. Бабушка говорила, что свое место в жизни человек выбирает сам.
Кожаные переплеты с золотым тиснением мерцали таинственным светом, карты на деревянных стенах рассказывали о дальних странах. Библиотека была местом, где обитала тоска по неизведанным мирам, где пахло деревом и пчелиным воском и где присутствовало нечто неуловимое, что Беттина не могла описать. Призраки? Нет. Воспоминания? Пожалуй. При этом дом был не таким уж старым. Над входом была выбита дата – 1867 год, год рождения Беттины.
– О да, я знала графа Грея… Пей свой чай, как пьют фризы[2], а не так, как те куколки в чайном салоне, оттопырив мизинчик.
Беттина послушалась и сделала еще один глоток. Чай стал вкуснее.
– А как он выглядел?
Описывать мужчин было одним из многих талантов бабушки, с помощью которого она могла как развлечь компанию за столом, так и заставить кого-то покраснеть от смущения. Но сегодня бабушка, кажется, решила быть сдержанной.
– Он был уже стар, когда мы встретились. Худощавый, аскетичный, с резкими чертами лица. Лысина у него уже прогрессировала. Это было за несколько лет до его смерти, но он оставался человеком принципов. И морали. Чего нельзя сказать обо всех высокопоставленных господах. Я многим ему обязана.
– Чем именно?
– Пей.
Еще один глоток. Землистый, почти горький вкус стал мягче благодаря сливкам. И вот… Беттина засияла.
– Теперь сладко!
– Так часто бывает в жизни, – сказала бабушка. – Поначалу чувствуешь горечь и страдаешь, но если повезет, то последний глоток будет божественным.
Беттина закрыла глаза и допила чай. Сливки, сахар и теплый чай слились в одно восхитительное целое. А когда вновь открыла, бабушка смотрела на нее с таким выражением, какого она никогда раньше не видела.
– Что случилось? Я что-то сделала не так?
Эти уроки фризской чайной традиции были непростыми. Родители не одобряли их, считая, что дочь подвергается неконтролируемому влиянию непредсказуемой бабушки. Но Хелене настояла. Старший брат Беттины, Пауль, крепкий парень с практичным складом характера, всегда избегал этих уроков. А вот Беттина обожала послеобеденные чаепития: ей казалось, что в такие моменты она даже дышит свободнее.
– Нет, Бетти, ты все сделала правильно. Просто я задумалась над тем, что сказала, – ответила бабушка.
– О том, что горечь – это путь к лучшему?
– Да.
Беттина осторожно поставила чашку, встала и сделала реверанс. Потом наклонилась и поцеловала бабушку в щеку.
– Я оставлю вас одну.
В это время дня Хелене любила на часок остаться в одиночестве. Беттина знала почему: бабушка листала старые, почти рассыпающиеся книги и читала изъеденные временем письма. Однажды, думая, что библиотека пуста, она случайно увидела бабушку с задумчивой, почти мечтательной улыбкой на лице, после чего та поспешно захлопнула шкатулку, в которой хранила свои сокровища.
– Спасибо, мое дитя. Увидимся на ужине.
– Конечно, бабушка, – ответила Беттина, снова сделала реверанс и вышла из комнаты.
Хелене провела рукой по шероховатым подлокотникам стула. Мысль, пришедшая к ней при виде внучки, не покидала ее. Она поднялась и посмотрела в окно: дождь хлестал по стеклу. На море, должно быть, бушевал шторм, и кораблям, пытавшимся достичь порта, приходилось нелегко.
Казалось, она снова ощущала соль на губах и холодные брызги на коже. Закрыв глаза, она прислонилась лбом к холодному стеклу. Ее мысли унеслись в прошлое, к девочке, которую когда-то такой же шторм безжалостно вырвал из сладких грез. На маленьком столике у окна лежала простая шкатулка из орехового дерева. Любой, кто открыл бы ее, был бы разочарован: крошки чая, почти рассыпавшиеся в пыль, палочки корицы, давно потерявшие свой аромат, засушенные цветы, ставшие хрупкими, как бумага… Хелене взяла шкатулку и села с ней перед камином.
Ветер завывал, бросаясь на углы дома. Огонь в камине догорал, но Хелене забыла о времени – этом коварном предателе, который уносил с собой все, оставляя лишь пепел. Куда делся прежний огонь? Пылающая страсть, борьба за выживание, дикий триумф и ужасающие потери… Все унесено, заточено в песочные часы. Песчинки медленно, но верно погребают под собой все. Все, кроме одного – воспоминаний.
Дверь в комнату распахнулась так внезапно, что Лене не успела понять, что происходит.
– Вставай! Живо!
Генри – отец – светил лампой прямо ей в лицо.
– Вставай! Поднимайся! Давай!
Лене сонно потерла глаза. Стояла глубокая ночь. Ей снилось, как она танцует на площади перед церковью Святой Марии в Аурихе. Совсем недавно они с мамой были там на ярмарке – продавали собственноручно плетенные корзины, – и образы в голове Лене все еще крутились, словно ленты на майском дереве: шелковый мамин платок, который Лене впервые позволили надеть, яркие наряды и шляпки, флаги, развевающиеся на ветру. Музыканты, огнеглотатели, гадалки… Стуча деревянными башмаками, Лене шла к гавани, где теснились корабли. Каждый взгляд – новое восхищение, каждый шаг – новое открытие. Лене с восторгом бегала от одного прилавка к другому, любуясь яркими тканями и лентами, вдыхая ароматы чая и кофе, спотыкалась о мешки с ферским овсом и пельвормской пшеницей, проходя мимо жирного скота из Айдерштедта и ютландских криковок, рыбных и сырных лавок, бочек с бренди и пряностями из далеких стран, притягиваемая звуками веселой музыки. Во сне все было совсем как тогда – она видела, чувствовала и ощущала то же самое. Сердце ее забилось быстрее, когда она заметила в толпе Матца и он улыбнулся, пробираясь к ней сквозь толчею. Они кружились в танце под музыку, все быстрее и быстрее, а потом Матц поймал ее и прижал к себе, посмотрел в глаза и…
– Лене!
Генри стоял у изножья кровати, которую делила вся семья. Мерцающий свет лучины у него в руке отбрасывал тени на изможденное лицо. Ее сестры, Зейтье и Ханна, еще спали. Мать со стоном отвернулась, когда на нее упал свет.
– Что случилось? – спросила Лене, еще не до конца проснувшись. Одеяло соскользнуло с ее плеч, и она задрожала от холода, лишенная тепла других тел.
– Ваттшип[3] сел на мель у берега… Надо выходить. Остальные уже на ногах.
Генри, еще в ночной рубашке, но уже с пристегнутой деревянной ногой, поставил лампу на сундук у двери и направился к печи. Зейтье приоткрыла глаза и, словно маленький котенок, теплая от сна, прижалась к Лене.
– Слишком рано, – пробормотала малышка, обняв свою старшую сестру. – Креветки еще спят.
Обычно Лене, как и многие другие женщины Хогстерварда, ходила в песчаные отмели собирать креветок. Всегда в часы отлива, в «мертвое» время, когда рыбаки спали, с сеткой и корзиной. Лене всегда была одной из последних, кто, задрав подол юбки, возвращался по ледяной воде перед наступающим приливом. Тем временем мужчины разводили большие костры, чтобы сварить креветки, которых потом везли на рынок в Гретзиль.
Заработать на этом удавалось немного – несколько белых пфеннигов, но если повезет, то и штубер или пару грошиков.
Ткачи, фермеры, рыбаки – каждый ревностно следил, чтобы никто не лез в их дела и не портил бизнес. Несколько недель назад Генри купил старую лодку, потратив на нее все сбережения, что было большим риском. Безногий на рыбацкой лодке? Долго он не продержится… Но пока его оставили в покое. До несчастного случая он был матросом, а рыбачить еще только учился. Улов был совсем скудным, и креветочная ловля оставалась единственным более-менее надежным источником дохода.
Раньше на рынке стояла мать, Ренше, в то время как Лене после тяжелых часов на отмелях оставалась дома и занималась садом и хозяйством. Но последние две недели показали, что этого уже недостаточно. Силы Ренше угасали, живот рос, днем она чувствовала себя уставшей, а ночью не могла заснуть. «Еще один рот кормить», – презрительно сказала кожевница, бросая осуждающий взгляд на соседей.
– Там корабль, – прошептала Лене, чтобы не разбудить Ханну. – Надо идти.
Голубые глаза Зейтье засверкали, и на ее лице появилась смесь искреннего сочувствия к бедным душам в море и неудержимой жажды приключений. Все говорили, что они с Лене похожи как две капли воды: светлые волосы, голубые глаза, вздернутые носы и одинаковые высокие лбы, жилистые руки и тонкие ноги. У них не было зеркал, но, глядя на раскрасневшееся от сна лицо Зейтье, Лене казалось, что она видит себя несколькими годами ранее. После Лене мать потеряла троих детей, поэтому разница в возрасте между ней и младшими сестрами была такой большой: Лене было восемнадцать, Ханне – двенадцать, а Зейтье – восемь. Ожидание еще одного ребенка, конечно, было поводом для радости, но это также означало еще один рот, который нужно кормить.
– Пираты? – взволнованно прошептала Зейтье.
– Скорее ваттшип, застрявший в наших болотах. А теперь спи.
– Не могу!
– Тогда полежи и помечтай о чем-нибудь хорошем.
Каждый час сна – это час без голода. Лене осторожно переступила через мать. Едва она покинула постель, как ее схватила горячая рука.
– Корабль?
Мамин голос звучал хрипло. Лене наклонилась и провела рукой по ее влажному от пота лбу. У нее был жар – еще один повод для беспокойства.
– Отец хочет выйти в море и берет меня с собой.
Ренше с усилием приподнялась, застонала.
– Он не может. Не с его ногой.
– Скажи ему сама.
– Пойдете на берег?
Собирать то, что выбросит на берег с потерпевших крушение кораблей, считалось обычным делом. Нужно успеть до других и найти то, что принесут волны. До сих пор Воскампы не участвовали в этих гонках. Но с тех пор как у них появилась лодка, казалось, Генри только и ждал подобного случая.
– Погода меняется.
– Вот почему нам нужно спешить.
Генри уже стоял в дверях, почти полностью одетый.
– Идем, – буркнул он.
Ренше изнеможенно опустилась обратно на постель. Она жестом подозвала мужа к себе, и тот бросил неуверенный взгляд через плечо. Снаружи доносились голоса, стук деревянных башмаков и подбитых гвоздями кожаных подошв, выкрики, полные спешки, но постепенно все стихало. Нужно было поторопиться.
– Позаботься о малыше, – прошептала она, взглянув на Лене. – Мне снова снился он…
В мерцающем свете свечи Лене заметила тень, промелькнувшую на лице отца.
– Не говори глупостей! – Нервозные нотки в его голосе были очевидны. – Ты слишком много думаешь.
С этими словами он вышел из дома. Лене поцеловала мать в лоб и поспешно открыла сундук, в котором хранились ее скромные пожитки. В холодные ночи она всегда спала одетой, поэтому не было нужды тратить время на переодевание. Рубашка, юбка и куртка – большего у нее и не было.
Возле холодной печи на крючках, прибитых к дырявой деревянной стене, висели шерстяные платки. Ветер свистел сквозь щели, заставляя Лене сильнее дрожать. «Нам нужен торф, – подумала она, глядя на пустую корзину. – Срочно. Нужно топить печь. Мать не может весь день оставаться в постели». О чайных листьях она даже не смела мечтать. Последние листья они кипятили, наверное, уже раз двадцать.
– Лене! – раздался раздраженный и нетерпеливый крик Генри.
Вся деревня, казалось, была на ногах: факелы плясали и прыгали в ночи, выхватывая из тьмы фасады домов. Почти у каждой двери стояли женщины и дети, выкрикивая своим мужчинам напутственные слова. Увидев Лене, люди отворачивались. Только кожевница Юле коротко кивнула ей: «Пакость к пакости, пакость ладится». Они были изгоями в Хогстерварде, и это странным образом их сближало. Лене потуже завязала платок вокруг плеч и зашагала прочь.
Редко случалось, чтобы семья Воскамп участвовала в общих делах деревни. Лене, в свои восемнадцать, едва могла вспомнить, но когда-то было иначе. Несчастный случай с отцом, видимо, сыграл свою роль, но он никогда о нем не говорил. Раньше они жили в настоящем доме, где зимой в очаге трещал огонь, а летом на траве сушилось белоснежное белье. Но потом обрушилось несчастье, как проклятие, такая нищета, от которой они не могли оправиться до сих пор.
И презрение. Оно пришло вместе с нищетой. Лене ощущала его в чужих взглядах, в том, как люди отворачивались, когда она проходила мимо. В том, что на праздниках никто не садился рядом с ними, а в деревенской школе ее посадили рядом с заикой Суллой, которая просто не успела возразить. Однажды бродячий торговец Йолеш сказал: «Лучше мертвым быть, чем дома в мягкой постели лежать». Когда Лене спросила об этом у отца, он впервые ее ударил. А спрашивать других в Хогстерварде она не решилась.
Но Лене добралась до берега без происшествий. Никто не ставил ей подножки, никто не толкал с дороги. Вероятно, потому, что у всех была одна цель: Силер-Тиф, где покачивались пришвартованные лодки. Лодка ее отца находилась в очень неудобном месте – в самом конце природной бухты. Если не повезет, они будут последними, кто выйдет в море. Прилив уже давно миновал свой пик, и оставались последние минуты, когда можно было успеть выйти. Ветер дул с северо-востока, и в открытом море, вероятно, уже начинался шторм. Сердце Лене забилось быстрее, в воздухе витало странное напряжение.
Новость о кораблекрушении распространилась как лесной пожар. Лене протиснулась сквозь толпу зевак и тех, кто остался позади. Ее отец уже был в лодке и разворачивал парусину.
– Какой корабль-то? – раздался крик слева.
– Мекленбургский! – крикнул кто-то в ответ.
– Англичанин!
– Пруссак!
– Лене! Отвязывай веревку!
Лене с ловкостью развязала узел и бросила веревку в лодку. Отец уже поднял парус и завязал рифы. Ветер ворвался в парус, заставив его громко хлопать.
– Все на палубу! Все на палубу! – раздавались крики с других суденышек, побольше. – Тяни крепеж! Рифы выбирай! Поднимай реи!
Самые проворные начали покидать гавань.
– Черт! – закричал Генри, когда мимо них пронеслась «Грете» Йорга, двухмачтовый хукер, самое большое судно Хогстерварда. Его бушприт почти врезался в борт их лодки. Лене слышала, как скрипит дерево и хлопают паруса на ветру. На мгновение показалось, что они вот-вот столкнутся.
– Эй! – закричал отец, сжав кулак от ярости. – Хочешь нас угробить, подлец?!
Йорг, стоявший возле бушприта, показал в их сторону непристойный жест. Широкоплечий крепкий мужчина с морщинистым лицом и руками твердыми как камень. Его сыновья гордились тем, что якобы могли доплыть на «Грете» до берегов Шотландии. Были ли их рассказы правдой? Никто не хотел выяснять. Главное – как хорошо это звучало долгими вечерами между выходом в море за рыбой или в мясной лавке, где перед большими праздниками Лене выпрашивала объедки. Она могла долго стоять в углу незамеченной, прежде чем ее обнаруживали, после чего следовала гробовая тишина, к которой она уже привыкла.
– Лене! – закричал ее отец. – Ветер крепчает! Бери круче к ветру!
Она ухватилась за шкоты, чтобы натянуть парус.
– Тяни! Тяни сильнее!
Лене изо всех сил тянула канат, а отец стоял на корме и яростно поворачивал штурвал.
– Лене! Проклятье!
Она всем телом навалилась на шкоты, упираясь деревянными башмаками в шершавую палубу, и медленно, очень медленно их лодка начала набирать ход, прорезая ветер и направляясь в открытое море. Волны сразу же налетели на борта, как дикие, голодные звери. Лене промокла до нитки. Соленая вода заливала глаза, и она, моргая, вытирала лицо рукавом.
Задыхаясь от напряжения, она закрепила канат и только тогда смогла оглядеться, чтобы посмотреть, где находятся другие. Ветер завывал, и каждый раз, когда они поднимались на гребень черной волны, ей открывался новый, пугающий вид на охваченную штормом ночь.
«Грете» уже ушла далеко вперед, но старая маленькая лодчонка Генри уверенно держалась в среднем ряду охотников за наживой.
– Куда? – закричала Лене.
– Круче на северо-восток! За остальными!
– К Лейбухту![4] Вокруг Лейхорна пойдем!
Это было недалеко. В хорошие дни путь занимал меньше получаса. Но в такую погоду… Лене не привыкла управлять лодкой. Генри брал ее с собой всего несколько раз, и тогда не было такого ненастья, как сейчас.
– А на другой стороне уже знают, что произошло? – спросила она, имея в виду людей, живущих к востоку от мыса.
Берег в этом месте изгибался в море, словно согнутый палец, слева находился Хогстервард, а справа – Утландсхорн. Теперь началась настоящая гонка: кто первым доберется до места, куда вынесло добычу из трюмов. С обеих сторон будут сходиться и драться за бочонки и ящики. Лене стало не по себе от этой мысли. Когда дело касалось выживания, никто не проявлял сострадания, особенно к беднякам вроде них с отцом, плывущим на полуразрушенном корыте.
Сам Генри держался уверенно. Стоял расставив ноги, как, должно быть, делал это в юности, до несчастного случая. Сердце Лене бешено колотилось в груди. Ух, какая гонка! А ее отец – настоящий герой. Горечь, съедавшая его в последние годы, улетучилась, здесь он был в своей стихии. Глаза сверкали, а голос звучал так сильно, как Лене никогда и не слышала.
– Вперед! Вперед! – кричал Генри, обгоняя «Грете» на расстоянии. Йорг сжал кулак и прокричал что-то, но ветер тут же поглотил его слова. Было удивительно светло, должно быть, из-за луны, которая то и дело выглядывала из-за стремительно бегущих облаков.
Лене запрещала себе думать о людях с потерпевшего крушение корабля. О том, что там сейчас происходит или совсем недавно произошло…
– Что это за корабль? – спросила она, перекрикивая ветер.
Генри только плечами пожал. Он напряженно смотрел на берег – длинную темную полосу, лежавшую в полумиле от них.
– Фрегат или луггер. Может, со льдом, если из Англии.
– О нет! – В последнее время англичане начали отправлять быстрые, маневренные суда на Карибы, чтобы обеспечивать плантаторов льдом. Но если груз упадет в море, даже в холодной Северной Атлантике от него не останется и следа.
– Или соль, – усмехнулся Генри. – Или чай.
– Только не это! – Чай был самым драгоценным грузом на кораблях и самым уязвимым, если соприкасался с морской водой. Лене мечтала о чем-то более надежном, например о сундуке с шелком или золотыми монетами. Но чаще всего на берег выбрасывало расколотые доски, а однажды – такое случалось очень редко и стало почти легендой, – вынесло бочку с бренди. После прилива вода приносила рваные паруса, кухонную утварь, пустые мешки из-под кофе, бочки с нефтью. А иногда… Лене зажмурилась. Иногда и мертвого моряка.
– Черт возьми!
Лене испуганно посмотрела на отца.
– Маяк!
Сквозь тьму прорезался яркий свет.
– Вот он.
– Да, но зажегся только сейчас! Вот подлецы, вот безбожные псы!
Он с яростью налег на штурвал, пытаясь удержать курс.
– Может, ты ошибся?
Но нет, он не ошибся. Теперь, когда сигнальный огонь снова горел на вершине башни, видимый издалека, даже слепому стало бы ясно, что какое-то время сигнала не было.
– Думаешь… его потушили специально?
Генри мрачно кивнул.
– Надо возвращаться. Не хочу быть в это замешанным. Если это всплывет, нас всех повесят.
Не было преступления ужаснее, чем намеренно погасить маяк. Отвратительнее злодеяния не придумать – завлекать корабли на верную гибель.
– Разворачиваемся? – спросила Лене.
Отец кивнул. Лене поползла к носу лодки, выполняя отрывистые приказы с кормы. Медленно, очень медленно лодчонка начала поворачиваться. Паруса возмущенно хлопали на ветру, и откуда-то донеслись хриплые крики. Вероятно, с других лодок, хозяева которых не понимали, почему кто-то взял да развернулся так близко от цели.
Однако море не собиралось сдаваться. Казалось, оно всеми силами сопротивляется, пытаясь сбросить деревянное суденышко со своей спины. Крики отца тонули в воющем ветре и ревущих волнах. Руки Лене были стерты до крови, несмотря на то что они давно уже покрылись мозолями. Ноги дрожали от усталости, сил едва хватало.
– Лене! – закричал он. – Лене!
Она обернулась, и это было ошибкой. Веревка сорвалась и выскользнула у нее из рук. Лене не успела поймать конец – гик развернулся, с силой ударил Генри и сбил его в бурлящую воду.
– Отец! – в ужасе закричала она.
Гик вернулся, и девушка чудом успела пригнуться, чтобы самой не оказаться за бортом. Свободный конец веревки свистел в воздухе, словно кнут. Она бросилась к нему, не обращая внимания на жгучую боль, которую соленая вода вызывала в израненных ладонях. Завязала узел и как можно быстрее побежала к рулю.
– Отец! – закричала Лене снова, чувствуя, как холод и отчаяние сковывают ее, словно она сама тонула, погружаясь в глухую, непробиваемую темноту. – Генри!
Он пропал. Лодка взобралась на гребень очередной волны. Лене удалось мельком взглянуть туда, где исчез ее отец. Остальные лодки уже добрались до мыса Лейхорн, а лучи маяка тянули за собой призрачные полосы света по черному морю.
– Отец! – Отчаяние разрывало ее грудь. Слезы застилали глаза, и под победоносный вой ветра лодка снова спустилась с волны и начала забираться на следующую. Руки Лене тряслись, она кричала, молилась, рыдала, уже не зная, сколько прошло времени и как далеко лодку унесло от того места, где упал Генри. В порыве чувств она плюнула на свои руки – на эти бесполезные предательские руки, которые не смогли спасти собственного отца.
–
– Сюда! Сюда! – закричала Лене в ответ.
Она принялась судорожно оглядываться по сторонам. Сердце колотилось как безумное. Ветер хлестал ее мокрыми волосами по лицу, юбка прилипла к ногам. Она нащупала спасательный канат, готовая в любой момент бросить его за борт.
–
Увидев на гребне следующей волны голову и две взлетающих руки, она изо всех сил бросила веревку в ту сторону. Голова и руки исчезли, потом снова появились, когда лодку подбросила волна.
– Хватайся! – взмолилась она. – Хватайся, ради всего святого!
Веревка натянулась. Кто-то схватил конец! Разум еще отказывался понимать, что произошло, но короткого рывка хватило, чтобы собрать последние силы. Лене крепко держалась за руль. Соленые брызги били ей в лицо. Она поспешно вытерла глаза и посмотрела на веревку. «Только не отпускай, – молилась она, – только не отпускай!»
Берег становился все ближе, и ветер стал ослабевать. Лене не знала, где находится. Ничего, Генри знает. Нужно только добраться до мелководья, чтобы он смог забраться обратно в лодку.
Теперь она решилась оглянуться назад. Веревка была натянута метров на десять, и она смогла разглядеть мужчину, который из последних сил держался за нее.
Это был не Генри.
В следующее мгновение накатила очередная волна, скрывая мужчину из виду.
Лене судорожно втянула ртом воздух. Может, ошиблась? В напряжении она ждала следующую волну, и эти несколько секунд казались вечностью. «Это он, – повторяла она про себя. – Иначе не может быть. Откуда здесь мог появиться кто-то другой?»
И тут она вспомнила о корабле, который, получается, направили на гибель. Должно быть, это кто-то из команды.
Нет, ее разум отказывался принимать это. «Нет, нет, нет!» – кричало все внутри ее.
Лодка снова подпрыгнула на волне, и когда опустилась, из темноты на нее уставились отчаянные глаза мужчины, которого она никогда в жизни не видела.
Его лицо исказил ужас, смертельный ужас. Но было еще что-то, чего Лене не могла понять: утопающий выглядел совсем не так, как люди, которых она знала.
С неистовой яростью Лене отвернулась к берегу. Вскоре под килем раздался скрежет. Еще метр-два – и лодка остановилась, накренившись набок. Она отпустила руль, бросила якорь и, закрыв лицо ладонями, упала на колени. Наклонилась вперед, кусая губы от боли. Руки свело, и она не могла их разжать. Все ее тело содрогалось от безудержных рыданий.
–
Высокий юный голос. Такой же потрясенный и испуганный, как у нее самой.
Девушка вытерла лицо тыльной стороной руки и шатаясь поднялась на ноги. В полумраке она едва могла различить, кто там стоит в ледяной воде по пояс. Возможно, юнга или молодой матрос. Его зубы стучали, все тело дрожало от холода. Он все еще держал в руках веревку. Лене перегнулась через борт и протянула ему руку. И чуть не вскрикнула от боли, когда он ухватился за нее. Собрав остатки сил, Лене втащила юношу на борт.
Он рухнул на доски прямо перед ней. Сжался в клубок, кашлял, хрипел, потом выплюнул около литра морской воды и, наконец, тихо заскулил.
Лене смотрела на него так, словно видела морское чудовище. Решилась и подтолкнула его ногой. Огромное разочарование от того, что это не Генри, ослабло при виде его жалкого состояния.
– Кто ты? Эй! Говори!
Юноша перестал всхлипывать. Сначала он поднялся на четвереньки, потом попытался встать. Лене схватила его за рубашку, дернула и поставила на ноги.
Он был чуть ниже ее ростом, очень худой, похожий на мальчика. Его рубашка, порванная и насквозь мокрая, которую она сначала приняла за рубашку юнги, оказалась шелковой. На нем были почти новые бриджи, схваченные кожаным поясом. Но больше всего ее удивило лицо – высокие скулы, узкие глаза и, несмотря на бледность, смуглая кожа. Китаец?
– Кто ты? – повторила она.
Юноша что-то пробормотал на языке, которого Лене не понимала, потом показал на море и несколько раз воскликнул:
–
– Ты ищешь свою леди? Она там, в море?
–
До нее дошло: он говорил о корабле, который потерпел крушение. Лене подумала о жителях деревни, которые сейчас ждут на берегу, надеясь, что волны вынесут бесхозный груз, омытый кровью невинных.
Юноша несколько раз поклонился, сложив руки перед грудью.
– Пу И, – произнес он. И добавил: –
Она понятия не имела, что это значит, но догадалась. Здесь, на севере, порой можно было услышать английские, французские и нидерландские слова. Диалекты на побережьях были похожи. Но этот юноша явно прибыл издалека. Он говорил взволнованно, быстро, и иногда Лене улавливала слова, отдаленно похожие на фризские. Кажется, он хотел узнать, где они.
– Фрисландия, – сказала она. – Теперь это Королевство Ганновер. Мы у мыса Лейхорн. Вы, должно быть, направлялись в Эмден. Эмден?
Он не понял.
– Фрисландия? Норден? Лер? Аурих? – Что еще сказать? – Бремерхафен?
– Бремен? – Его лицо просветлело. –
Ее зубы начали стучать, все тело дрожало. Не произнеся ни звука, Лене лишилась чувств.
Следующее, что она помнила, – обжигающая жидкость, хлынувшая в горло. Она сглотнула, закашлялась и, задыхаясь, оттолкнула руку, пытавшуюся дать еще.
Пу И, если его так звали, убрал маленькую бутылочку обратно за пояс.
–
Держась за борт, Лене стиснула зубы, чтобы не закричать от боли. Пу И прыгнул в воду и помог ей выбраться из лодки. Она стянула деревянные башмаки и понесла их в руках.
По сравнению с ледяным ветром доходившая до пояса вода казалась почти теплой. Держась за руки, они пробирались к берегу через скользкие камни и липкий ил. Кое-как они добрались до суши. Лене сделала еще несколько шагов по склону дюны и упала. Бледный утренний свет осторожно касался моря.
«Отец, – подумала она, и слезы подступили к глазам. – Я молю, чтобы ты добрался до берега».
Юноша сел рядом и уставился на воду. Придется ждать следующего прилива, чтобы вновь спустить лодку. В отчаянии Лене посмотрела на свои израненные руки и поняла, что одна не справится. Нужно вернуться в деревню за помощью.
Он что-то сказал, но девушка не поняла. Стиснула зубы и глубоко вздохнула. И вдруг почувствовала к нему глухую ненависть – за то, что он жив, дышит, а Генри, быть может, уже проиграл в борьбе за жизнь.
Когда он осторожно коснулся ее, она отшатнулась – рефлекс, приобретенный за долгие годы ударов и толчков. Юноша тут же начал размахивать руками, показывая, что не хотел причинить ей вреда. Его лицо было светлым пятном в рассветных сумерках. Непривычное, но не пугающее. Должно быть, он напуган не меньше, чем она сама.
Что вообще делают потерпевшие кораблекрушение, оказавшись на неведомом берегу? Лене понятия не имела. Ее раздражение возросло, когда она встала и юноша сделал то же самое. Он что, собирается следовать за ней?
Именно это он и сделал. Лене слегка махнула рукой в знак прощания и направилась вперед. Китаец, или кто он там, пошел следом, держась на несколько шагов позади. Он без остановки что-то говорил на своем родном языке, который звучал странно – смесь щебета и хриплых звуков. Горловые звуки чередовались с длинными гласными, а короткие отрывистые слоги сливались в предложения без пауз.
За дюнами земля стала ровнее, однако идти было трудно: болотистая почва затрудняла ходьбу. Благодаря ловле креветок Лене была привычна к таким условиям, однако этот путь сильно ее вымотал. Только когда дневной свет начал пробиваться сквозь свинцовые тучи, идти стало немного легче. Болотистая местность стала суше, и теперь не нужно было бороться за каждый шаг. С ранних лет научившаяся ориентироваться по сторонам света, Лене держала путь на юго-запад. Наконец вдали показался шпиль церкви, и она облегченно вздохнула. Миддельствеер. Оттуда до Хогстерварда совсем не далеко.
Они вышли на тропинку, которая вскоре превратилась в дорогу и привела к перекрестку, где росли несколько деревьев и кустарник. Лене присела на большой валун, который, вероятно, специально откатили к перекрестку для отдыха путников. Усталость была настолько сильной, что затмила все чувства и мысли.
Пу И, если его действительно так звали, присел на землю на почтительном расстоянии. Она обхватила себя руками, но это не помогало – ее сотрясал невыносимый холод. Ноги, покрытые кровавыми ссадинами и порезами, стали красно-синими. Длинные волосы свалялись в узел на затылке, а левая щека пылала огнем: ее тоже что-то задело.
– Что будешь делать? – спросила она.
Ей-то было ясно, что здесь их пути расходятся.
Юноша посмотрел на нее с непониманием.
– Куда ты пойдешь? Это Фризия. Ты был на английском корабле. Тебе нужно вернуться домой, откуда бы ты ни был.
Понял ли он ее? Его лицо озарилось улыбкой. Он был таким же худым и грязным, как она, и, вероятно, ненамного старше. «Первый китаец в моей жизни», – подумала она, надеясь, что он не сочтет ее взгляд слишком назойливым. Откуда ей было знать, как следует вести себя с такими людьми?
– Пин Дин, – сказал он. И когда она не поняла, добавил: – Гуанчжоу.
Лене растерянно пожала плечами.
– Квончау? – спросил он. Увидев ее все еще непонимающий взгляд, продолжил: – Кан Тон.
– Кантон?[10]
Где-то Лене уже слышала это название… Город, далеко отсюда, на другом конце света.
Она ответила ему улыбкой.
– Чай! Ты из города, откуда привозят чай!
На Михаэльской ярмарке торговцы продавали его прямо из ящиков, называя сорта, о которых она никогда не слышала: сушонг, улун, конгу. «Прямо из Кантона! Всего шесть месяцев в пути!» Его продавали маленькими пакетиками по цене золота и бриллиантов.
Пу И энергично кивнул, его улыбка стала еще шире. Он указал на нее.
– Хогстервард, – ответила Лене, надеясь, что правильно поняла его жест. – Маленькая деревня у побережья. – Она говорила медленно и четко и показала пальцем себе на грудь: – Лене.
– Ли-Ни, – повторил он.
– Лене Воскамп. Моего отца зовут Генри.
Слезы подступили к глазам, и она обернулась в сторону, откуда они пришли.
– Он остался там. Возможно, утонул.
–
Она кивнула и поспешно вытерла слезы. Пу И поднялся и подошел к ней. Без разрешения сел рядом. Лене тут же отодвинулась. Что он себе позволяет?
–
– Почему ты говоришь по-английски? Ты же китаец, да?
Темные волосы упали ему на лоб, блестя, словно черное дерево. Лене никогда не видела такого глубокого черного цвета. Интересно, каково было бы провести пальцами по его волосам…
Пу И не понял ее, но смотрел открыто и с искренним интересом. В его взгляде не было враждебности или презрения, к которому она так привыкла. Она привыкла опускать глаза и была поражена тому, что сейчас ей не пришлось этого делать.
Но вдруг что-то изменилось. Его плечи напряглись. Он сунул руку под рубашку и замер, внимательно глядя на дорогу, ведущую на север.
Вдалеке послышался топот копыт. Кто-то выехал с побережья ранним утром и теперь направлялся в соседнее селение.
– Эй! – закричала она и прихрамывая направилась к перекрестку. – Стойте!
Лошадь была тяжелым гнедым жеребцом, а всадник – высоким мужчиной в темном сюртуке. Не крестьянин, не моряк, не рыбак, не капитан. Быть может, торговец? Торговцы, у которых дела шли хорошо, могли позволить себе такую дорогую одежду.
Жеребец перешел с галопа на рысь, потом на шаг, хвост нервно бил по бокам. Мужчине с резкими чертами лица и пронизывающим взглядом было около сорока. Лене машинально съежилась и опустила взгляд. А вдруг он из властей и сейчас обвинит ее в грабежах на дорогах?
– Чего тебе? – Его голос звучал строго и высокомерно.
Она быстро оглянулась, но Пу И исчез, как будто в воздухе растворился. Хорошо. Одинокой девушке помогут охотнее, чем двум оборванцам.
– Мне нужно в Хогстервард. Сегодня ночью мы с отцом потерпели бедствие в море. Отец… – Она запнулась.
Мужчина остановил лошадь и спешился. Что ж, это, по крайней мере, хороший знак. Однако, подойдя ближе, он стал внушать настоящий страх. Он пристально смотрел на Лене, отмечая кровоточащие ноги, исцарапанные руки и грязную одежду.
– Так что с твоим отцом?
– Он остался там, – прошептала Лене, чувствуя, как становится все покорнее. – Мне чудом удалось добраться до берега.
Мужчина перекинул поводья через седло.
– Ты из Хогстерварда? Почему вы вышли в море?
– Корабль…
Он шагнул ближе. Лене отступила назад, но это его не остановило.
– Что за корабль?
Она опустила голову еще ниже, чтобы не встречаться с ним взглядом и не разозлить еще больше.
– Не знаю. Новость пришла посреди ночи. Все вышли в море. Но у нас… У нас старая дырявая лодка. Отец собирал на нее целый год. Мы плетем корзины и ловим креветок, но с лодкой… – Она вытерла слезы. – С лодкой нам удавалось поймать немного рыбы. Теперь она застряла у берега. А отец…
Ни в его голосе, ни в лице не было даже намека на сострадание.
– Не знаю, – всхлипнула Лене. – Он упал за борт.
– Значит, вы не добрались до Лейбухта?
Откуда он знает? Неужто весть так быстро разнеслась по деревням? Лене подняла голову, но, увидев выражение его лица, испугалась еще сильнее.
– Нет, достопочтенный мынхер, – ответила Лене, вспомнив это обращение. Где она его услышала? – Мы развернулись.
– Почему?
Она пожала плечами.
– Отец так решил.
– Твой отец решил развернуться, когда все остальные, как алчные псы, мчатся в бухту за чужим добром? Странная история, девочка. Очень странная.
Теперь Лене поняла, что от этого человека помощи не будет. Она бросила взгляд налево, потом направо. Может, если броситься в кусты…
– Но это правда!
– А лодка?
– Я оставила ее. Не могу же я тащить ее до Хогстерварда!
Пощечина прилетела так внезапно, что Лене едва не упала.
– Не смей мне лгать. Ты появляешься здесь, совсем рядом с маяком, оборванная и окровавленная, и пытаешься уверить меня, что не участвовала в грабежах?!
– Нет! – Господи, кто этот человек? – Нет, не участвовала!
– И почему же?
– Отец думал, что маяк… что огонь не горел. Я не знаю, я не смотрела. Но он сказал, что мы должны вернуться, чтобы нас не повесили.
Мужчина резко схватил Лене за шею. Она вскрикнула от боли, но с ее ранеными руками было невозможно сопротивляться. Сквозь пелену слез она увидела, как его лицо исказилось в жуткой гримасе, а в глазах вспыхнуло что-то похожее на ненависть, перемешанную с похотью.
– Повесить? Это слишком мягкое наказание для таких, как ты! Ты пойдешь со мной. Я приведу судью из Миддельствеера и начальника из Гретзиля, а тебя привяжу и потащу за собой, как преступницу!
– Нет, – всхлипнула Лене. – Мынхер! Пожалуйста! Пожалуйста!
Он потащил ее к кустам. Она пыталась сопротивляться, кричала и брыкалась, но он был сильнее. Вдруг она почувствовала его руку между ног. Мужчина прижал ее к стволу дерева, одной рукой сдавливая горло, а другой залез под юбку.
– Нет, мынхер, нет, прошу, прошу!
– Но сначала я покажу тебе, как мы поступаем с такими, как ты!
Лене закричала – громко, отчаянно, но это еще больше раззадорило его. Он разорвал на ней рубашку, потом начал дергать за юбку. И тут раздался глухой удар, и мужчина вздрогнул. Отпустил ее, открыл рот, как будто хотел что-то сказать, и рухнул на землю. У него за спиной стоял Пу И, бледный, с затуманенными от страха глазами, и молча смотрел на нее.
Мужчина издал хрип. Окровавленный камень выпал у Пу И из пальцев. Он присел на колени, перевернул мужчину на спину и похлопал по щеке – никакой реакции.
Лене поспешно натянула разорванную рубашку и юбку, переступила через безжизненное тело и упала на колени. Она поползла к кустам, где ее вырвало остатками желчи. Спустя какое-то время подошел Пу И. Он осторожно коснулся плеча Лене, но та с испуганным криком отпрянула.
«Что же мы наделали? – думала она снова и снова. – Что же мы наделали?»
Кем бы ни был этот мужчина, он обладал достаточной властью, чтобы отправить их на виселицу.
– Что нам теперь делать? – спросила Лене, голос дрожал от страха.
Отсюда нужно исчезнуть как можно быстрее. Мысль о том, что ей придется вернуться домой без отца, с окровавленными руками, казалась совершенно невыносимой. Даже если ей поверят, этот человек наделен властью, а у нее, Лене, нет ничего. Предупредить остальных? Скорее всего, они уже прочесали берег в поисках наживы и теперь ожидают прилива, чтобы поднять паруса и вернуться в Хогстервард. Бежать к бухте нет смысла. Ей нужно исчезнуть, и как можно скорей.
Пу И, похоже, уловил тон ее вопроса, но не смысл, и указал на лошадь. Лене замотала головой. Еще и кража! Он что, не понимает, что их ждет?
– Ты пойдешь туда, я – сюда, – сказала она, указывая в противоположные стороны. Пусть сам разбирается, как ему быть.
–
Она вздрогнула от собственных мыслей.
–
– Что ты имеешь в виду? – раздраженно спросила она.
–
– Бремен? – с облегчением повторила она и кивнула: – Да, туда.
Она показала на юго-восток и пошла вперед не оглядываясь. Руки перестали дрожать, но боль вернулась. К тому же при борьбе она повредила левую ногу, и каждый шаг приносил боль. Ей предстояло пройти через поля, и она надеялась, что никто не заметит ее в таком виде.
Через несколько минут Лене услышала, как копыта лошади глухо стучат по дороге.
Вскоре лошадь поравнялась с ней.
–
Пу И восседал в седле так уверенно, будто родился в нем. Значит, ездить верхом он умеет…
– Лучше бы плавать научился, – огрызнулась Лене.
Китаец наклонился, скользнул рукой под рубашку, которая уже успела высохнуть и, несмотря на дыры и пятна, выглядела лучше всего, что Лене видела в своем Хогстерварде.
Он достал небольшой мешочек:
–
Мешочек был размером с кулак, влажный и тяжелый. Лене умирала от нетерпения, пока развязывала. И вскрикнула от разочарования.
Чай… Черный чай, пропитанный соленой водой. Куда его? Попробовать высушить, заварить и слить первую воду? С каплей сиропа, может, он еще пригоден, но где раздобыть такую роскошь?
Надо же, чай. Впервые за этот мрачный день губы Лене дрогнули в слабой усмешке. Пираты из Хогстерварда, как и смотритель маяка, жизнями рисковали, чтобы сбить торговое судно с курса и погубить его. И все, что прибьет к берегу, – испорченный чай. Пожалуй, сегодня не повезло всем.
Воскампы жили в убогой лачуге на окраине деревни, в нескольких шагах от зловонного ручья, в котором вымачивал свои изделия сосед-кожевник, и неподалеку от дороги, ведущей к полям, где местные фермеры выращивали картофель и ячмень.
Последние недели было слишком сыро, чтобы высушить прутья, которые Лене с сестрами использовали для плетения корзин, поэтому они все еще лежали в связках у стены. Несколько дырявых рубашек болтались на веревке на ветру, но из отверстия в крыше дым не шел. Лене благополучно прошла по полям, никто ее не заметил. Она обдумывала, кого можно попросить вытащить лодку. Хеннинга, кожевника? Старый пьяница и вонючий негодяй. Может, братьев Яна и Каспера Гротов? Сыновья Йорга, самого богатого человека в деревне, были молоды и сильны. Ян некоторое время ухаживал за Лене, но вскоре она поняла, что парень просто искал кого-то, на ком можно «попрактиковаться» до свадьбы. Каспер же был трусом, он никогда не отличался готовностью помогать другим. Нет, эти двое не подойдут.
Колеблясь, она прошла через маленький сад и подошла к покосившейся двери. Села на перевернутое ведро и попыталась стряхнуть грязь с деревянных башмаков.
Дверь распахнулась, и Ханна выбежала на улицу.
– Лене! Я видела, как ты пришла. Что принесла?
Тут девочка поняла, что что-то не так. Поняла по выражению лица Лене.
– Где отец? Что случилось? – спросила она тревожно, потом обернулась и крикнула в темноту хижины: – Лене вернулась!
Ренше появилась на пороге, положив руки на пояс и выпятив вперед огромный живот. Щеки лихорадочно блестели.
– Где Генри?
Сзади, держась за подол матери, стояла маленькая Зейтье, сосавшая большой палец, чтобы унять голод. Под носом у нее засохли сопли. Все в доме кашляли и шмыгали носами – это, вероятно, не пройдет до лета.
– Не знаю, – тихо ответила Лене.
Ренше оттолкнула младшую дочь и сделала пару шагов вперед. В руке она держала поварешку.
– Что значит «не знаю»?
– Его сбил грот. Веревка оборвалась. Я не знаю, как это случилось!
Ренше замахнулась поварешкой. Ханна и Зейтье попятились, отступая в укрытие. Лене тоже невольно сжалась.
– Где Генри?
– Не знаю! – Лене вскочила и отпрянула. – Сама с трудом добралась до берега. Он упал в воду. Я ничего не могла сделать, ничего!
– Не знаешь?! – закричала Ренше. – Ты ведь ушла с ним! Как ты могла вернуться одна? – Поварешка со свистом опустилась на Лене. Паника и отчаяние охватили женщину. – Как ты могла? Ты ушла с ним и вернулась без него? Где Генри? Где он?
Лене подняла руки, защищаясь, но удары продолжали сыпаться на нее, сопровождаемые проклятиями и руганью, каких она никогда не слышала от матери. Она кричала и плакала, съежившись на земле, пока Ренше внезапно не остановилась, издав глухой крик. Только тогда Лене осмелилась поднять глаза. Мать стояла с поднятой поварешкой, глядя на землю. Ее деревянные башмаки были мокрыми от водянистой крови. Ренше выронила поварешку, схватилась за живот и, пошатнувшись, отступила к дому, где оперлась на дощатую стену. Лицо стало мертвенно-бледным.
– Позовите Грит, – хрипло вымолвила она. – Лене!
Девушка поднялась на ноги. Удары, которые и так казались ей слишком слабым наказанием после всего случившегося, тут же были забыты.
– За домом… – Ренше ухватилась за руку старшей дочери, тяжело дыша и наклонив голову. Было ясно, что ее мучает страшная боль. – Я закопала там немного грошей и… – Она стиснула зубы.
Лене повернулась к сестрам, которые испуганно стояли в стороне, не понимая, что происходит.
– Грит! – закричала она. Повитуха Грит жила на другом конце деревни, у гавани. – Бегите скорее!
Девочки кинулись со всех ног. Поддерживая мать, Лене завела ее в дом.
– Генри, – всхлипывала Ренше. – Где Генри?
Каждое ее слово резало сердце.
– Он вернется, – с трудом выговорила Лене, помогая матери пройти в тесную комнату. Она не знала, что делать дальше.
– Принеси соломы. Быстрее!
Девушка выскочила на улицу, обогнула лачугу и беспомощно оглядела двор. Почти всю солому они сожгли зимой вместе с торфом для отопления и готовки. В полуразрушенном сарае оставалось лишь несколько охапок.
Когда все пошло под откос?
Лене вспомнила наводнения, каждый год они приносили столько страданий и смертей. Вспомнила прошедшие войны и революции, которые приносили нищету и забирали сыновей: юноши отправлялись батрачить в Голландию, на службу к чужеземным хозяевам, и больше не возвращались. Хозяйства без хозяев, поля без крестьян. И то ужасное несчастье, после которого все изменилось. Отец… В углу стояли лопата и мотыга. Мысль о том, что отец, возможно, больше никогда не возьмет их в руки, сводила с ума. Как теперь жить без него?
Из лачуги донесся жуткий крик. Лене торопливо собрала остатки соломы и побежала обратно. За дверью она застыла, будто приросла к месту.
– Мама?
Ренше лежала на полу не двигаясь, ее юбка была темной и мокрой от крови. В воздухе витал странный запах. Лене казалось, что все внутри ее замерло, оставив только тупую пустоту в голове. Она уронила солому и опустилась на колени рядом с матерью.
– Ты меня слышишь?
Ей уже приходилось переживать подобное. Когда-то давно она ждала брата или сестру, а потом…
Лене обняла безжизненное тело, положив голову матери себе на колени, и начала покачиваться взад-вперед. Это немного ее успокоило. Она тихо плакала, а слезы капали на лицо матери. В какой-то момент в комнату вошли люди, затенив свет. Первой была Грит, крепкая женщина с платком на голове. Края платка коснулись лица Лене, когда повитуха осторожно забрала мать из ее объятий. Следом вошла Юле, жена кожевника, хмурая старуха с неприятным запахом – она прикрывала руками гнилозубый рот. Потом появились другие – согнутые, опирающиеся на костыли или друг на друга соседки. Среди них были женщины, которые украдкой давали Лене кусок хлеба, пока мужья не видели. Но больше было тех, кто отворачивался, потому что нужда стала слишком велика. Некоторые пришли из сострадания, но большинство – как безмолвные свидетели трагедии, которую Лене пока не могла осознать.
В комнатушку проскользнула Ханна и тут же бросилась к Лене.
– Что случилось? – спросила она.
Грит подняла голову, и ее сочувственный взгляд остановился на сестрах.
– Она потеряла много крови. Помогите мне уложить ее на кровать. А потом молитесь.
Зейтье протиснулась к ним, но Ханна, бледная и молчаливая, взяла ее за руку и отвела в сторону, бросив отчаянный взгляд на мать. Лене вместе с Грит уложила беременную на кровать.
– Поставь воду кипятиться, – сказала повитуха.
Юле, жена кожевника, покачала головой:
– Уже поздно. Так было с Энне, первой женой Ханнеса. Упала и…
– Вон, – тихо, но твердо сказала Лене. – Все вон.
Она выпроводила толпу зевак из тесного помещения. Женщины ворчали на грубость, но ушли. Странное было ощущение – быть хозяйкой в доме, но Лене не стала об этом думать. Зейтье и Ханна сидели на табуретках возле очага, обняв друг друга.
– Растопите огонь.
– У нас больше ничего нет.
– Тогда идите и найдите что-нибудь! – Лене почти кричала. – Юле!
Старуха-кожевница, задержавшаяся дольше всех, не забыв при этом бросить несколько язвительных замечаний о состоянии дома и детях, обернулась.
– Принеси нам торф!
– Ах! А как насчет «пожалуйста»?
Лене вышла на порог.
– Пожалуйста, – сказала она ледяным тоном, который звучал скорее как приказ.
Юле задумалась. Было видно, что ей не хочется делиться запасами с нелюбимыми соседями. Наконец она кивнула.
– Ради Ренше. Она такого не заслужила. А где твой отец, этот бездельник?
– С остальными у Лейбухта.
– Как бы он не закончил с петлей на шее.
– Не закончит, Юле. – Лене сглотнула. – Не закончит. Зейтье пойдет с тобой, тогда тебе не придется возвращаться.
«И не будешь сыпать своими ядовитыми замечаниями, когда тебе вздумается», – подумала она.
– Зейтье?
Лене вернулась в дом. Младшая сестра неохотно выскользнула из объятий Ханны.
– Иди с Юле.
Зейтье мужественно кивнула и вышла.
Ханна встала.
– Что с мамой?
– Рожает, – ответила Лене резче, чем хотела.
– Когда рожают, разве так тихо?
– Почем мне знать?
Она подошла к темному углу с сырыми стенами, где лежала мать. Грит откинула ей юбку, и зрелище было ужасным. Нижняя юбка и чулки пропитались кровью, живот натянут, как барабан.
– Я попробую достать ребенка. Мы должны ее перевернуть на бок.
Справились они с трудом. Лене держала голову матери, не осмеливаясь смотреть на то, что делала Грит. Она слышала только тяжелое дыхание повитухи и влажные, липкие звуки.
– Не получается!
Грит вытерла руки простыней, но кровь осталась между пальцами и в сгибах локтей. Вид был настолько ужасен, что Лене невольно зажмурилась. И вдруг она почувствовала, как тело матери потяжелело в ее руках, услышала глубокий вздох.
– Мама?
Грит встала и подошла к Лене.
– Пуповина обвилась вокруг шеи ребенка. Он мертв, Лене.
– Но…
– Это случилось ночью. Господь уже забрал его.
Девушка нежно погладила бледные щеки матери. Та лежала так тихо, так мирно. Как же больно будет ей, когда она проснется и узнает, что снова потеряла ребенка… Лене почувствовала, как леденящая рука сжала ее сердце.
– Почему ты не достанешь его? Он ведь все равно должен родиться.
Грит вытерла пот со лба.
– Он должен родиться, даже если мертв! Мы должны его похоронить. И пастор Хинрихс должен прийти для крещения! Грит!
– Она уже на небесах, Лене. И малыш тоже.
– Не говори ерунды. Мама просто спит…
Лене прижала к себе тяжелое, еще теплое тело матери. Лицо Ренше выглядело спокойным, расслабленным. Исчезли глубокие морщины, которые всегда лежали у нее на лбу, а рот был чуть приоткрыт, словно в едва заметной улыбке. Лене давно не видела мать такой умиротворенной. Потеря ребенка наверняка разбила бы ей сердце. Сначала муж, теперь малыш… Внутри все сжалось при мысли об этом. Слишком много горя, но его все равно необходимо как-то пережить.
Грит поднялась:
– Я пойду за пастором и Хиннерком с его повозкой.
Хиннерк был могильщиком.
– Нет. – Лене покачала головой и закусила губу.
Грит ошибается. Наверняка ошибается. Ренше просто уснула от усталости. Потому что, если Грит права…
– Лене? – Голос Ханны заставил ее вздрогнуть. Сестра стояла перед ней. – Я растопила печь и поставила воду.
Грит подошла к девочке и погладила по голове.
– Это хорошо. Вам нужно ее омыть. У вас есть для нее чистая рубашка?
Ханна посмотрела сначала на кровать, потом на Грит. Она понимала происходящее не больше, чем Лене. Наконец она осознала, что старшая сестра либо не услышала вопрос, либо не захотела отвечать.
– Какая рубашка? – спросила Ханна.
Грит тяжело вздохнула:
– Погребальная.
Внутри Лене вспыхнули боль и гнев, захлестнув с головой, словно яркое пламя, готовое поглотить целиком. Что это за разговоры? Почему Грит говорит такие вещи?
Потом и Ханна, и повитуха исчезли из ее поля зрения, и вокруг стало так тихо… Где-то лаяла собака. Где-то кричали чайки. Вдалеке звонил колокол – тонкий, резкий звук. Лене продолжала держать мать в объятиях и пыталась вспомнить, когда в последний раз сидела рядом с ней. Но не могла. Прошедшие годы слились в бесконечность, полную тягот, голода, смерти и каждодневной борьбы за выживание.
А впрочем… Что-то вдруг всплыло в памяти… Она была совсем маленькой, даже младше, чем Зейтье сейчас. Было тепло. Солнце ласково касалось ее лица, в руке она держала яблоко. Сладкий сок стекал по пальцам, и она поспешно слизывала его, чтобы не упустить ни капли. Она сидела на коленях у Ренше, и мамино дыхание щекотало уши, когда та тихо напевала песенку. Потом появился Генри. Высокий, красивый, гордый мужчина подхватил ее и подбросил в небо. Лене заливалась радостным смехом, крепко сжимая в руке яблоко, чтобы не уронить, а ее маленькое сердце трепетало от восторга. Может, поэтому она выросла страстной, неукротимой, упрямой? Не такой, как Зейтье и Ханна, которые никогда не знали этой теплоты…
– Лене? – раздался тихий голос.
Она растерянно подняла голову.
Рядом стояла Ханна, протягивая ей кружку с горячей водой.
– Последний чай.
На дне кружки плавало несколько листьев. Лене благодарно кивнула и сделала глоток. Потом снова положила руку на щеку матери – она уже была холодной.
– Лене… что с мамой? И с малышом? – спросила Ханна.
Горячая вода странным образом бодрила. Лене чувствовала, как она стекает по горлу и разливается по пустому желудку, придавая силы. Это помогло увидеть все яснее, отчетливее.
– Они на небесах, Ханна.
Младшая сестра с детским любопытством склонилась над лицом матери, внимательно его разглядывая.
– Ее душа там. Ты ведь это знаешь.
– Да, – кивнула Ханна. – Я просто хотела на нее посмотреть. Скоро Хиннерк приедет, и тогда мы будем держать мертвую стражу, а потом ее заберут и положат в гроб. Малыш останется в ее животе?
– Думаю, да.
– Значит, мы похороним их вместе?
– Да.
– Тогда мы останемся совсем одни.
– Может, отец еще вернется.
Ханна обняла Лене за плечи. Она чувствовала тепло тонких рук сестры и холод от тела матери, но все равно не хотела отрываться от него. Пока что.
– Да. Может быть.
Так они и сидели вместе. Потом Лене встала и принесла воды. Они вдвоем омыли Ренше, надели на нее воскресную рубашку, сложили на груди платок и надели ей на голову потрепанный чепец. Постепенно стали собираться соседи – молча, с каменными лицами заполняли крошечную хижину своим присутствием и своей скорбью. Мужчины снимали шляпы, женщины тихо молились. Наконец вернулась и Зейтье, села в самый темный угол и никуда не смотрела.
Ближе к вечеру они услышали скрип телеги на песчаной дороге. Пришел Хиннерк – когда-то высокий, а теперь согбенный годами могильщик с мешками под глазами, похожими на жирных слизней. Лене всегда боялась его.
– Есть деньги на гроб? – были его первые слова, еще до того, как он снял шляпу.
Лене уже выкопала горшок с остатками денег и пересчитала все, что у них было.
– Нет, – ответила она твердо.
Того, что там было, едва хватит на оплату повитухи. Зейтье и Ханна сидели на полу перед кроватью, прижавшись друг к другу и боясь поднять глаза. Зейтье без остановки гладила холодную руку матери.
Хиннерк осмотрел закопченную лачугу. Его взгляд скользнул по столу с глубокими выемками, из которых они ели, потому что не было тарелок. По покосившимся табуретам. По веревкам, протянутым от стены к стене, на которых сушились два застиранных, покрытых пятнами полотенца. По лежащему в углу тюфяку, из которого вылезла солома, – там спал отец, потому что для него не оставалось места рядом с Ренше и ее большим животом. По пустому ведру для торфа, по котелку над очагом. По кувшину для молока, который за последние месяцы видел только торфяную воду. По черпаку, ложкам и нескольким ножам. По мешку для картофеля из вышитого льна – скромному приданому Ренше, висевшему на гвозде словно выпотрошенное животное, потому что картофеля в нем уже давно не было. И снова взгляд Хиннерка вернулся к столу, на котором стоял побитый маленький горшочек – с грошами для Грит. Он, должно быть, догадывался об этом, потому что недовольно и презрительно фыркнул.
– Отец где?
Лене изо всех сил старалась не заплакать. Она была старшей, ей нужно было взять ответственность.
– Отец остался там, в море, прошлой ночью.
– А лодка ваша? Тоже там? – спросил Хиннерк хриплым голосом.
Он что-то пробурчал себе под нос. Бросил короткий взгляд на покойную и снял шляпу. Потом распахнул полы своего поношенного плаща, уселся на табурет и задумчиво принялся ковыряться в зубах.
– Я спросил, лодка ваша тоже там?
Лене покачала головой.
– Застряла в ваттах у Лейбухта.
Хиннерк шумно втянул воздух.
– Посудина-то у вас маленькая совсем, – пробурчал он.
Лене почувствовала, как внутри все похолодело. Лодка была последним, что у них осталось, и Хиннерк решил воспользоваться их бедой. Внутри росло желание сопротивляться. Она не станет молчать, как ее родители.
– Нет, Хиннерк. Лодка хорошая, быстрая и в отличном состоянии, – твердо произнесла она. – Мы недавно ее купили, и отец всегда что-то ловил.
Могильщик покачал головой. Взял горшок и высыпал его содержимое в одну из выемок на столе. Голландские виты, две четвертинки гроша, штуверы. Две монеты по два полноценных гроша, половина аренсгульдена и даже пара старых крюмштиртов. Всего – хорошо если на талер набежит. Этого недостаточно. Ни для Грит, ни тем более для него. Хиннерк это понял, и Лене тоже.
– Ваш отец не рыбак. И с одной ногой в море? Что за безумие! Зачем, черт побери, он вышел в море этой ночью?
Лене крепко сжала губы. Что она могла сказать? Что отец хватался за любую соломинку? Что новость о кораблекрушении разлетелась по деревне как пожар? Все ринулись за добычей. Все были замешаны. Все знали, что маяк нарочно погасили. «Все, кроме отца», – с горечью подумала она. Если бы он остался дома, ничего бы не произошло.
– А потом еще и Ренше одну оставил. Она и так с ним натерпелась. Пошел в молодости на флот, а вернулся калекой. Есть нечего, работа с утра до ночи. Шестеро детей, трое умерли. Разве этого было мало? Седьмого захотелось?
Лене сжала левую руку в кулак, спрятав под юбкой. Где все они были раньше со своими «добрыми» советами? Хоть бы кто-нибудь пришел, чтобы предложить помощь! Она не могла ненавидеть неродившегося малыша, пусть даже тот забрал у нее мать. И чувствовала себя так, будто перед ней вдруг воздвигли стену – непреодолимую, без выхода, везде мрак и вопиющее отчаяние. Но она не имела права показывать это младшим сестрам… Еще недавно чувство ответственности придавало ей сил, однако теперь оно повисло на шее, как тяжелый жернов, тянущий вниз.
– Лучше бы он тогда не вернулся, – вздохнув, сказал Хиннерк.
Лене села на второй табурет и бездумно принялась двигать монеты по столу.
– Почему? – спросила она, и ее сердце билось так сильно, что, казалось, готово было разорваться.
– Разве ты не знаешь?
– Никто мне ничего не рассказывал.
– Вот как, – кивнул могильщик. – Твой отец был хорошим моряком. Устроился на флот к голландцам, неплохо зарабатывал. Потом Ренше на него глаз положила. Несколько лет все шло хорошо. А потом появился Сундер Маттес и попросил Генри взять с собой его сына. Мальчику было всего девять лет. Генри согласился.
Лене знала Маттеса. Мрачный человек, горький, как желчь. Она старалась его избегать. Вроде и привыкла, что в деревне их считают изгоями, но с Маттесом было иначе. Он ненавидел их семью.
– Что же произошло?
– Они попали в жуткий шторм. Мальчик утонул, а твой отец лишился ноги.
– Значит, это был несчастный случай? – с надеждой спросила Лене.
Хиннерк покачал головой.
– Твой отец так говорил. Но потом, несколько месяцев спустя, в Лер приехал матрос из Амстердама и рассказал, как все было на самом деле.
– Вот как? Значит, была и другая правда, – тихо произнесла Лене, чувствуя, как сердце сжалось от предчувствия чего-то страшного.
– Ты умная девочка, Лене. У каждой истории две стороны. Матрос сказал, что Генри позволил мальчику утонуть, чтобы спасти свою шкуру.
– Что?!
– И тот матрос был не единственным, кто так говорил. Маттес пошел к дросту и стражникам. Твоего отца не повесили только потому, что он в конце концов признал свою вину. Он тебе не рассказывал?
Лене провела рукой по лицу.
– Нет, – наконец ответила она. – Мы из-за этого все потеряли?
Хиннерк пожал плечами.
– Одни говорили, что это Божья справедливость. А другие…
– Что?
– Другие шептались, что Маттес был влюблен в Ренше. Я это только слышал. – Хиннерк поднял свои большие руки. – Сплетни. Говорят, между ними что-то было. Маттес тогда был богат. У него были земли у ручья, и ходили слухи, что он каждый год закапывает горшочек с серебряными гульденами.
Старик провел рукой по губам.
– Ну, вот и все.
Он встал, сложил руки и тихо прочитал «Отче наш». Потом надел шляпу и повернулся к выходу.
– Лодка в обмен на гроб.
– Хиннерк! – Лене вскочила и побежала за ним. – Это все, что у нас осталось! Как я прокормлю Зейтье и Ханну? Буду руками ловить креветки и плести корзины? Они ведь еще дети!
– Достаточно взрослые, чтобы работать. Подумай хорошенько, но не затягивай. К вечеру Ренше нужно вынести. Ночью холодно, конечно, но она уже весь день лежит. Пастор приходил?
Лене покачала головой.
– Ты все еще можешь устроить бедняцкие похороны. Но лучше с цветами и отпеванием. А потом – крест из железа, у меня как раз есть один. Или камень с именем. Ренше заслужила это. Пусть хотя бы в смерти получит то, чего достойна, а не будет закопана в самом дальнем углу кладбища. Я оставлю телегу здесь, а ты пока подумай.
Он удалился широкими, размеренными шагами. Вдали Лене увидела Марту с ее четырьмя детьми, жену пекаря. Марта перешла на другую сторону, когда Хиннерк прошел мимо. Потом коротко кивнула Лене и свернула к своему дому.
Лене только сейчас заметила, как тихо было в деревне. Все казалось вымершим, и причина была не в трауре по Ренше. Те, кто остался, ждали возвращения мужчин. Стоял ледяной холод, но не он заставлял Лене дрожать. Ее тревожила мысль о том, что еще не все кончено и где-то там, на перекрестке, лежит окровавленный человек, который не даст уйти никому из них.
Она вернулась в дом, где царила тяжелая тишина. Зейтье подошла к ней, взглянув на железный котел на давно остывшем очаге.
– Я хочу есть, – прошептала девочка, опустив глаза, словно стыдилась своих слов.
Лене начала перебирать немногочисленные кувшины и горшки. Все, что она нашла, – это горсть чечевицы.
– Иди и посмотри, не выросла ли черемша. Или одуванчики, или руккола. Я сварю нам суп.
Того торфа, который дала Юле, хватит лишь на это. Лене набросила платок на голову и плечи. На улице по-прежнему завывал ветер, хотя буря уже утихла. Зейтье в своем старом, не раз заштопанном платье дрожала от холода.
– А ты куда?
– Пойду что-нибудь одолжу.
– У кого? Нам никто не даст.
Сердце Лене разрывалось на части. Она потянулась за материнским платком, собираясь набросить его на плечи сестры, но Зейтье испуганно отстранилась.
– Он мамин!
– Больше нет. Теперь он твой.
– Его отец подарил…
– Я знаю, – мягко сказала Лене, оборачивая платок вокруг хрупких плеч сестры. – Он не рассердится.
– Он вернется? – с сомнением спросила Зейтье.
– Остальные еще не вернулись. Возможно, он с ними.
Зейтье бросила тревожный взгляд в темный угол, где покоилась их мать.
– Что он скажет…
Малышка крепко обняла ее. Ханна увидела это, подбежала и тоже прильнула к старшей сестре. Лене почувствовала, как у нее затряслись колени. Голод, как будто дикое животное, терзал ее изнутри. Стало на миг дурно, но она быстро взяла себя в руки.
– Ханна, иди с Зейтье. Соберите травы. Я скоро вернусь.
Девочки кивнули и быстро выбежали на улицу. Лене закрыла дверь и направилась к ближайшему дому – дому пекаря. Но Марта не открывала. Лене отступила и заглянула в убогий сад.
– Марта? Открой!
Наконец щелкнул засов, и на пороге появилась жена пекаря. Она была ровесницей Ренше, но выглядела гораздо моложе – вероятно, благодаря хорошему хлебу, который они ели каждый день.
– Чего тебе?
Ее взгляд, скользнувший по оборванной фигурке, говорил сам за себя.
– Мы голодные.
– Что, дома ничего не осталось? Где Генри?
– Еще не вернулся.
– Ну так жди, пока вернется. Пусть сам заботится о своей семье.
Дверь захлопнулась прямо перед ее носом. В других домах Лене ждало то же самое. Лишь кузнец дал ей несколько гнилых картофелин, а пастор Хинрихс протянул небольшой сверток, который выглядел многообещающе.
– Вот, дитя мое. Времена тяжелые. Ты понесла огромную утрату, и милость Господа будет с тобой. Я не откажу тебе в помощи. Но знаешь ли ты, что такое попрошайничество и разбой?
Лене потянулась за свертком, но пастор быстро убрал руку. Видимо, сначала она должна выслушать проповедь.
– Вернется ли твой отец?
– Не знаю.
– Он должен заботиться о своей семье, а не полагаться на милостыню.
– Он не полагается.
– Как будет похоронена Ренше?
Лене опустила взгляд.
– Как заслуживает. Со службой, псалмами и достойной могилой в хорошем гробу.
– И кто за это заплатит? Не вздумай лгать!
– Я.
Лене подняла голову. Их глаза встретились. Пастор, готовый уже произнести резкий ответ, вздохнул с явным неодобрением и протянул ей сверток.
– Ты побираешься, Лене. Я понимаю, времена трудные. Наводнения последних лет унесли последние колосья с полей, и милосердие сейчас не главная добродетель. Сегодня вечером я помолюсь за Ренше. Было бы хорошо, если бы вас заботила и духовная пища.
Она кивнула. Все ясно: больше от него помощи не будет.
– Спасибо, – тихо произнесла она.
Не успела Лене дойти до калитки, как услышала: пастор с шумом захлопнул дверь за ее спиной. Она стояла на улице, чувствуя, как лицо горит от стыда.
«Ты побираешься».
Прямо на улице осторожно развернула сверток. Внутри оказался кусок черствого хлеба и колбаса с зеленоватым налетом. По крайней мере, ее можно сварить, это придаст супу хоть какой-то вкус.
Она уже собралась вернуться домой, когда издалека донесся металлический звук. Корабельный колокол. В тот же миг весь Хогстервард словно очнулся от глубокого сна, как если бы его разбудил пушечный выстрел. Все двери распахнулись. Женщины и дети выбежали на улицу, а за ними и те мужчины, кто не присоединился к ночной вылазке, потому что были слишком стары или слишком богаты. Например, пекарь, который зарабатывал достаточно, подмешивая в муку опилки. Или кузнец, боявшийся воды. И старый Йон, опирающийся на руку своей жены Эльзы, – когда-то он был зажиточным крестьянином. Ходили слухи, что в его саду закопан горшочек с золотом, и он был одним из немногих, кто еще не распродал свое имущество.
– Они возвращаются! – закричал один из сыновей кожевника.
Лене положила сверток в торбу и затянула ее покрепче. Сердце подскочило к горлу. Может, кто-то из тех, кто возвращался, спас Генри? «Это возможно», – нашептывал ей голос.
О Господи! Если у Тебя есть хоть капля милости, верни его!
Она бросилась бежать.
Картина возвращающейся флотилии Хогстерварда навсегда запечатлелась в душе Лене. Сумерки опустились на землю, небо за низкими облаками горело огнем. На пристани собралась вся деревня, крики и возгласы смешивались с хриплым криком чаек. И вот на горизонте показались суденышки.
Впереди шла «Грете». С тугими парусами она ворвалась в маленькую гавань, как королева. На носу стоял капитан; Йорг Грот поднял руки, будто принимал приветственные крики, возвращаясь из победоносного похода. За «Грете» следовали лодки поменьше, встречаемые с таким же восторгом. Дети бегали вдоль набережной, откуда-то выплыл красноносый Фолькер с аккордеоном, вперемешку играя «Прощание с Польшей», «Лютт Маттен», «Айзенбарт» и «Хаммель-Польку».
Весь Хогстервард был на ногах. Лене стояла в стороне. Ей хотелось плакать, в то время как деревня утопала в почти безумном ликовании.
– Что у вас? – раздавались крики со всех сторон. – Что вы привезли?
Йорг опустил руки, пытаясь успокоить людей.
– Идите по домам! – закричал он в толпу, которая сначала его не услышала. – По домам!
Мальчишки кожевника поймали канат и закрепили «Грете» у причала. Йорг спрыгнул на берег.
– Расходитесь!
Радостные возгласы сменились недоумением.
– По домам, живо! – Йорг прокладывал себе путь через толпу, направляясь в сторону Лене. Соседи не давали ему пройти так просто, но восторженные вопли постепенно превращались в ропот, да и тот стих, когда Йорг остановился и повернулся к людям.
– Береговой пристав мертв. Кто-то вонзил ему нож в спину. Идите по домам и запирайте двери. Мы рыбачили! Рыбачили, слышали? – Он посмотрел на Лене. – А ты иди со мной!
Лене не понимала ни слова из сказанного. Через мгновение она почувствовала, как Йорг грубо схватил ее за руку. Ругаясь и проклиная все вокруг, он потащил ее через улицу к своему капитанскому дому, который построил несколько лет назад. Дом стоял выше других, за дамбой, чтобы его не заливало во время сильных штормов.
– Пусти! – закричала Лене, сопротивляясь.
Но Йорг был в такой ярости, что его силы удвоились.
– Чего тебе?! – не сдавалась Лене.
Они дошли до живой изгороди, окружавшей дом, словно забор. Йорг остановился, тяжело дыша. Лицо исказилось яростью, словно он собирался повесить Лене прямо здесь. Он резко развернул ее к себе, заставляя посмотреть в глаза.
– Береговой пристав мертв. Ему вонзили нож в спину. Приедут люди из Лера и дрост из Гретзиля, начнут задавать вопросы.
Лене снова попыталась вырваться, но не тут-то было.
– При чем тут я?
– Ты? Ты же была с Генри в море. А потом вы внезапно пропали.
– Нет!
– Где твой отец?
– Он остался в море! Гик ударил его, я ничего не смогла сделать!
Йорг так резко отпустил ее, что она едва не упала.
– Значит, это он убил пристава.
Сначала Лене подумала, что ослышалась.
– Да. Он убил его. Так и было.
– Это ложь! – закричала она.
Йорг снова схватил ее обеими руками и затряс, как кувшин с молоком, когда сбивают масло. Голова Лене чуть не оторвалась, ей стало трудно дышать. Потом он отшвырнул ее.
Лене оказалась на земле, а Йорг стоял над ней, широко расставив ноги. Бежать было некуда.
– Убийцы! – крикнул он.
– Вы знали, что огонь будет погашен! – закричала Лене в ответ. – Вы в сговоре со смотрителем маяка! Мы с отцом все видели. Он хотел вернуться, чтобы не оказаться с вами на виселице!
Йорг присел на корточки, почти навалившись на нее, и Лене беспомощно заерзала ногами, пытаясь освободиться. От Йорга пахло брагой и по́том, он был крупным и сильным мужчиной.
– Но теперь береговой пристав мертв, – сказал он, тяжело дыша. – Мы узнали об этом и выбросили за борт все, что взяли с проклятого корабля. Пристава зарезали исподтишка, по дороге к Миддельствееру. Никто из нас этого не делал, но все нас будут подозревать. Что ты об этом знаешь?
– Ничего! – Мысли Лене путались. Пристав вроде был жив, когда они с Пу И бежали. Но теперь он мертв…
– Где ваша лодка?
– На отмели!
– Где твой отец?
– Он ушел! – закричала она в смертельном страхе. – Ушел!
– Слушай меня внимательно. – Йорг наклонился так близко, что едва не уткнулся в нее носом. – Ты будешь держать рот на замке, если хочешь жить.
Прилив страха придал Лене сил. Ей удалось оттолкнуть Йорга и подняться на ноги. Она развернулась, собираясь побежать вниз по склону, и увидела, что внизу собралась вся деревня. Мужчины держали в руках все, что подвернулось: вилы, корабельные канаты, весла. Стояли плотной стеной, и в их глазах полыхала жажда убийства.
Лене в ужасе повернулась к Йоргу.
– Хватайте ее! – закричал он. – Хватайте!
Вперед вышел краснолицый Хиннерк с ножом в руке.
– Это правда? Генри убил пристава? И она была с ним?
Оскорбления посыпались на Лене как град.
– Повесить ее!
– Виселица – это слишком мягкое наказание!
– Люди! – крикнул Йорг. – Люди! Что бы ни случилось, этой ночью нас дважды предали. Если кто-то проговорится о нашей вылазке, будет иметь дело со мной. И если Генри убил пристава…
Лене попыталась возразить, но тут же почувствовала, как Йорг стукнул ее кулаком по затылку.
– Тихо! – прошипел он и снова обратился к толпе: – Если Генри убил пристава, то он сделал это ради нас!
Гневные крики немного поутихли.
– Оставьте Лене в покое, слышите? – продолжил Йорг.
Лене начала было возражать:
– Но мой отец…
Он тут же снова ударил ее по голове.
– Закрой уже свой глупый рот!
– Мой отец не убийца! Он упал в море, и я сама привела лодку к берегу, а потом… – Лене осеклась, понимая, что уже сказала слишком много. Еще одно слово – и могла бы признаться, что видела пристава. Кто бы поверил в то, что это китаец его ударил? Кто бы поверил в то, что пристав был жив, когда она убежала? Никто. Лене почти физически ощущала петлю на шее, которая сжималась все туже и туже.
Йорг поднял руки:
– Вы все слышали. Генри этой ночью вышел на берег. Один.
– Что? – закричала Лене. – Вы же все были там!
– Нет. Мы там не были. Кто может это подтвердить?
Толпа загудела, подтверждая. Лене не верила своим ушам. Здесь она родилась и выросла. Это были ее соседи. С их детьми она играла в детстве, они вместе пережили голодные зимы и страшные наводнения, которые смыли последние остатки урожая с полей.
– Это сделал Генри, – сказал кто-то.
И все подхватила:
– Это сделал Генри!
– Закуйте ее в цепи! – завизжал женский голос, и Лене показалось, что это Марта, жена пекаря.
– Запрем до приезда стражников!
Неужели Фолькер, тот самый добродушный Фолькер, обняв свой аккордеон, смотрит на нее с такой ненавистью?
Толпа сомкнулась, шаг за шагом, дюйм за дюймом поднимаясь по склону дамбы. Спасения не было.
Вдруг кто-то встал рядом с Лене. Не Йорг, а Бирте, его жена. Она была выше Лене на целую голову и когда-то считалась самой красивой девушкой в деревне. Мужчины до сих пор оборачивались ей вслед, когда она шла по улицам с корзиной, всегда одетая в добротные вещи. Поговаривали, что ее приданое было неслыханно щедрым – дочь управляющего с двумястами акрами земли. Почему она выбрала именно Йорга, оставалось загадкой для многих. Но не для всех.
– Деньги тянутся к деньгам, – говорила Ренше.
Йорг с его хукером и торговыми связями в Шотландии был выгодной партией.
Появление Бирте заставило толпу замолкнуть. Она стояла на возвышенности перед домом, высокая и гордая, точно королева. Светлые волосы спрятаны под черной шапочкой, а простое платье с серебряными пуговицами и пряжками выглядело так, словно только что прибыло от портного из Лера.
– Оставьте ее в покое, – приказала она и повернулась к Лене.
Бирте тоже была ровесницей Ренше, но как они отличались друг от друга! Аккуратно очерченные брови, красивые губы, большие темно-синие глаза смотрели на Лене почти с нежностью.
– Разве девочка не достаточно пострадала? Мать умерла, отец – убийца, которого забрало море. Сколько еще ей нужно вынести? – Бирте обняла Лене. От нее пахло розовой водой, а не кислым потом и неделями не стиранной одеждой, как от Ренше. – Мы все знаем, что произошло этой ночью. Поэтому должны держаться вместе. Один за всех – это наш долг. Пристав засек нас, и поэтому его убили, чтобы он не отправил всю деревню на виселицу. Это сделал Генри. Разве мы не должны проявить больше милосердия к его сиротам?
Слова Бирте оказали действие: люди опустили оружие. Все осознали, что увязли в грязи по уши и что это трусливое убийство не останется без последствий.
– Генри был одним из нас. Бедняк, конечно, но мы могли бы сделать больше для его семьи, после того как он потерял ногу. Вероятно, в отчаянии он пытался подкупить смотрителя маяка, а тот позвал пристава. Генри потерял самообладание и убил его. – Бирте посмотрела на своего мужа: – Так ведь?
– Сегодня же пошлю гонца к маяку. Он подтвердит.
– Вы не можете так поступить! – закричала Лене. – Отец не мог этого сделать! Корабль затонул, и будет расследование!
Бирте посмотрела на Лене с холодным презрением.
– Если убийца не Генри, то кто?
– Не знаю! – закричала Лене.
– Тогда замолчи навсегда. И это касается всех. Бедность толкнула Генри на промысел, а страх перед виселицей – на это ужасное преступление, на убийство.
Толпа начала недовольно роптать. Во вновь нарастающем шуме Бирте прижала Лене к себе.
– У тебя есть выбор, – прошептала она. – Когда приедет дрост, твое слово будет против всей деревни. Подумай о Ханне и Зейтье. Хочешь, чтобы их отправили в работный дом?
Лене попыталась вырваться, но Бирте сжала ее еще крепче.
– Генри никогда не вернется. Но ты спасешь целую деревню, если позволишь свалить вину на него. Это будет выгодно и тебе. Ян?
Из толпы вышел ее старший сын, крепкий, широкоплечий парень. В детстве он сломал нос, что придавало его лицу жесткость. Быть может, добрый нрав мог бы смягчить это впечатление, но доброта не была свойственна Гротам, и Ян знал, как влияет на людей его внешность.
За Яном следовал Каспер. На фоне могучего старшего брата он казался его искаженным отражением: ниже ростом, толще, бледнее. Каспер всегда оставался в тени Яна, но хотя бы его крупный нос находился на своем месте.
– Уведи Лене в дом, – приказала Бирте. – А вы все идите по домам. Вы ничего не видели и не слышали этой ночью. Дрост и его стражники скоро прибудут, и никто из вас не скажет ни слова. Лодки не выходили в море. Мы сами поговорим с высокими господами. Не волнуйтесь.
Она подтолкнула Лене к Яну, который неохотно схватил ее за руку и потащил в дом.
Лене никогда не была в доме семьи Грот. Снаружи он выглядел большим и светлым, богатым, что там говорить, а внутри был еще лучше. Полы из золотистого дерева блестели так, будто их ежедневно натирали песком. По дороге Лене удалось заглянуть в просторную гостиную. На стенах висели портреты людей с суровыми лицами, написанные столь искусно, что они казались живыми. Свет великолепных масляных ламп отражался на полированных столах, а мягкие стулья и канапе явно предназначались для важных гостей. Тончайшие кружевные занавески украшали окна, и в углу Лене заметила массивные напольные часы.
В следующее мгновение Ян грубо толкнул ее:
– Иди, нечего пялиться.
Ему явно было не по себе от того, что он повел Лене в дом на глазах у всей деревни. В другой ситуации это вызвало бы много пересудов и сплетен. Он обеспокоенно отбросил волосы назад. От отца Ян унаследовал крепкое телосложение, а от матери – яркую красоту. Разве что сломанный нос портил впечатление. Все девушки в деревне были в него влюблены – до тех пор, пока он спьяну не начинал приставать к ним. Но даже тогда, как поговаривали, некоторые охотно позволяли коснуться себя или поцеловать, а то и зайти дальше, надеясь обеспечить себе столь выгодную партию.
Ренше рассказывала об этом, качая головой:
– Бирте не пустит в дом невесту без приданого. Так что будь осторожна, дитя мое. Не дай вскружить себе голову. Во всем потом виноваты девушки.
– В чем? – спросила Лене. Ей тогда было двенадцать или тринадцать лет, но она уже прекрасно понимала, о чем говорит Ренше.
– В том, что пузо растет.
В доме пахло картошкой и рыбой, и желудок Лене болезненно сжался. Но вместо того чтобы повернуть налево к двери, за которой звенели кастрюли, Ян пошел дальше. Его голубые глаза хитро блеснули.
– Не каждая может похвастаться тем, что ее впустили в дом Гротов. Обычно все наоборот: девушки меня впускают.
Лене быстро посмотрела на дверь. Бирте, Йорга и Каспера не видно. Снаружи слышались голоса, но они отдалялись вместе с толпой.
Ян открыл дверь справа. Узкая каменная лестница вела вниз, в темноту.
– Спускайся.
– Нет. Что это значит?
Он грубо схватил ее за руку.
– Спускайся!
Лене попыталась вырваться, но Ян, предвидя ее сопротивление, схватил крепче и притянул к себе, Лене ощутила его желание.
– Ты еще поймешь, что к чему. Думаешь, сбежишь? Тебя повесят.
Пронзительный голос Бирте эхом разнесся по дому:
– Ян? Ян! Где ты?
– Но перед этим мы могли бы славно повеселиться. Что скажешь?
Она плюнула ему прямо в лицо. Ян даже не успел осознать, что произошло, как Лене вырвалась и бросилась бежать. Однако он был быстрее. Возможно потому, что хорошо знал, как ловить крупных рыб и испуганных девчонок. Через несколько шагов он уже схватил ее. Лене попыталась закричать, но Ян зажал ей рот своей огромной лапищей и, несмотря на ее сопротивление, потащил обратно к лестнице и толкнул вниз. Лене почувствовала удар о каменные ступени, а потом наступила темнота.
Первое, что она почувствовала, была боль. Колени и руки содраны, вся левая сторона тела превратилась в один сплошной синяк. Сколько времени она пролежала у подножия лестницы? Часы? Ощущение времени исчезло. Если здесь, внизу, и были окна, то сейчас, должно быть, глубокая ночь – Лене не могла разглядеть даже свои пальцы. Холод пробирал до костей, да еще вкус крови на языке – она прикусила его во время падения.
Застонав, Лене попыталась собраться с мыслями.
Она в подвале Гротов.
Их с Генри обвиняют в убийстве. Ее собираются выдать властям.
Ненадолго она снова впала в забытье. Что-то ее разбудило. Может быть, сквозняк, может, скрип далекой двери. Боль все еще терзала тело, но она сумела успокоиться. Но когда уловила едва слышные шаги, волосы на затылке встали дыбом.
Вдруг на нее обрушилась тяжелая фигура, лишив дыхания. Лене хотела закричать, но не могла. Она узнала Яна по запаху – рыба, соленая вода, водоросли, грязь и пот. Она укусила его – кажется, за плечо. Ян вскрикнул и отпрянул, что позволило ей снова вздохнуть.
– Паршивая крыса! – завопил он. – Ты, подлая мерзавка!
После его тычка Лене ударилась головой о пол и снова потеряла сознание. Очнулась, когда Ян навалился сверху, задирая юбку.
– Пусти!
Свободной рукой он зажал ей рот.
– Раз уж тебя все равно заберут, так хотя бы пригодишься напоследок!
Лене отчаянно брыкалась, пытаясь сопротивляться, но Ян был слишком силен. Ей не хватало воздуха.
– Пусти! – прохрипела она, когда он убрал руку, чтобы расстегнуть брюки.
– Ты же этого хочешь? Все знают, что у вас дурная кровь.
– Я всех вас на виселицу отправлю! – огрызнулась она.
– Правда? – Голос Яна дрожал от яростного возбуждения. Он потянулся к губам Лене, но она отвернула голову и попыталась сбросить его с себя, но куда там. – Никто тебе не поверит. Мать права: считай, что делаешь доброе дело. Ты спасешь весь Хогстервард.
– Ценой своей жизни? – закричала она в ужасе.
– Не переживай. Такое удовольствие, как со мной, многие за всю жизнь не получают.
Она резко укусила Яна за ухо. Его крик, должно быть, был слышен даже на берегу. Парень отшатнулся, и Лене, воспользовавшись моментом, оттолкнула его. Он повалился на бок, а она вскочила на ноги и побежала вверх по каменным ступеням. И почти добралась до двери, когда увидела огонек свечи и бледное лицо Каспера.
– Что?..
На нем был ночной колпак и длинная рубашка. Ужас, с которым он уставился на Лене, заставил ее поспешно вытереть кровь с губ. Внизу Ян орал, как кабан при кастрации.
– Уйди с дороги! – прошипела она и попыталась распахнуть дверь. Но этот осел заблокировал ее ногой. Невероятно! – Исчезни!
– Лене! Ты не можешь уйти!
– Не могу? – вскричала она, в отчаянии налегая на дверь. – Ян пытается меня изнасиловать, а твоя мать собирается выдать меня дросту!
Страх сжимал ее сердце. Каспер продолжал стоять, загораживая единственный путь к спасению. И надо же было появиться именно сейчас, лишить ее последнего шанса! В эту минуту Лене ненавидела его ничуть не меньше, чем Яна.
– Не убегай! Есть другой выход, – выпалил он. – Я знаю, что ты невиновна. Моя мать просто боится, что ты можешь дать показания против нас. Но тебе не нужно этого делать.
Время стремительно ускользало. Нужно уйти как можно скорее, пока ночь может ее прикрыть, а этот глупый мальчишка стоит и несет какую-то чепуху. Лене с трудом сдерживалась, чтобы не закричать на него. Чудо, что они не перебудили весь дом!
– Пусти меня, Каспер. Сейчас же. Или будет слишком поздно.
– Ты хочешь меня? – внезапно спросил он.
– Что?
– Лене! Ты хочешь меня?
Лене не понимала. Нет – понимала, но что, ради всего святого, он хочет сказать?!
– Если ты станешь Грот, с тобой ничего не случится!
– Каспер! – раздался рев снизу.
По звукам тяжелых шагов было понятно, что Ян поднимается по лестнице. Лене затрясло от страха.
– Ты… хочешь сказать, что защитишь меня, если я стану Грот? – прошептала она.
– И тебе не придется давать показания ни против кого! Если ты станешь моей женой, ты не сможешь нам навредить. И мы тебе тоже.
Тайный брак?[14] Сейчас? Он в своем уме? Нет, видимо, совсем спятил.
– Я беру тебя в супруги, – настаивал Каспер. – Ты согласна? Скажи это!
– Каспер! – Ян был уже в нескольких ступенях от них. – Что, черт возьми, ты здесь делаешь?!
Лене открыла рот.
– Нет! – раздался отчаянный крик с лестницы, ведущей на второй этаж.
Каспер от неожиданности отпрянул, освобождая проход, и Лене выбежала в коридор. Бирте, в длинной белой льняной ночной рубашке и с распущенными волосами, спускалась по ступеням.
– Нет! Каспер, ты с ума сошел?!
Она выглядела как привидение, и, возможно, именно ее вид заставил Лене упустить последнюю возможность. Ян схватил девушку сзади, и в то же мгновение раздался громкий, настойчивый стук в дверь. Замок был не заперт, и в дом вошли трое мужчин. Казалось, все замерли: Бирте у подножия лестницы, Каспер со свечой в руках, Лене, крепко схваченная Яном. Впрочем, нет – Ян тяжело дышал от боли и ярости. В довершение всего, с верхнего этажа появился Йорг, босой, с голым торсом и диким взглядом человека, которого разбудили среди ночи.
– Что происходит? Кто тут шумит посреди ночи? – громко спросил он.
Один из вошедших был хорошо одет и вел себя властно, его сопровождали кривой Андреас из Миддельстевеера и Йоханн Круйк, нищий батрак с торфяников. Оба были местными приставами, которых призывали, когда возникала необходимость. У Андреаса был с собой веревочный кнут, а у Круйка – ржавая сабля, от вида которой французы, наверное, покатились бы со смеху.
Неизвестный мужчина с ужасом посмотрел на Яна, с чьего левого уха по шее стекала кровь.
– Я… эм… Август Витте, деревенский староста из Гретзиля и представитель юрисдикционного округа.
Лене судорожно глотнула воздух. Из огня да в полымя! Хватка Яна усилилась, заставляя ее согнуться, она дрожала от страха, как грешница, готовая к наказанию.
– Где, черт возьми, вы пропадали?! – возмущенно воскликнул Ян, брызжа слюной. – Я уже думал, вы вообще не придете! – Он потряс Лене, как мешок с картошкой. – Эта мерзавка напала на меня! Коварная и подлая, как все Воскампы!
– Спасите! – в ужасе закричала Лене, поднимая руки, чтобы защитить лицо.
Но дрост лишь посмотрел на нее с презрением.
– По поручению судебной канцелярии и на основании судебного и процессуального устава нижестоящих судов Королевства Ганновер я пришел, чтобы арестовать тебя, Лене Воскамп, – произнес Август Витте.
Ян толкнул ее, и она упала прямиком в объятия Йоханна Круйка, который оскалился, обнажая гнилые зубы.
– Вы с отцом виновны в гнусном пиратстве. Вы погасили огонь на маяке и устроили засаду. А когда появился береговой пристав, ты убила его.
– Нет! – закричала Лене, задыхаясь от смрада: Круйк вонял, как вчерашняя рыба, пролежавшая весь день на солнце. – Это они! Йорг и все остальные из деревни!
Тем временем Йорг, самый богатый человек в Хогстерварде, спустился с лестницы и протиснулся мимо своих сыновей, бросив на них раздраженный взгляд. Бирте сжала губы в торжествующей улыбке. Она появилась как раз вовремя, чтобы предотвратить самое худшее – не изнасилование, а безумное намерение Каспера жениться на Лене прямо в коридоре дома. Опустив плечи, юноша стоял рядом с братом и наблюдал, как воск капает со свечи на пол.
– Это не я! – Лене вложила в свой голос всю силу убеждения. – Спросите у смотрителя маяка, с кем он был в сговоре!
– Мы уже спросили, – самодовольно ответил дрост и махнул своим помощникам. Круйк и Андреас схватили Лене с обеих сторон. – Маяк погасил твой отец, Генри Воскамп. Он ударил смотрителя, а ты убила пристава. Довольно лгать, девочка. Это тебе не поможет. Ты предстанешь перед судом по законам Ганновера. Ордер на арест будет исполнен!
Лене изо всех сил сопротивлялась, брыкалась, отбивалась, но все было бесполезно: ее уводили прочь.
– Каспер!
Юноша поднял голову, их взгляды встретились.
– Я беру тебя в супруги! – крикнула Лене в отчаянии. Она сделала рывок и наконец смогла повернуть голову. Увидела, как Бирте беспомощно всплеснула руками и что-то пробормотала. Потом Йорг дал Касперу такую оплеуху, что тот рухнул на пол. Остальное утонуло в хаосе – и в мучительной безысходности.
Тюрьма в городе Лер была тесной, сырой и отвратительно грязной. Крысы шныряли у ног, а воздух был пропитан смрадом от стоявшего в углу ведра с нечистотами. Свет проникал только через решетчатое окно под потолком, и день сливался с ночью, как и все бесконечные часы ее заточения. Чем дольше Лене здесь находилась, тем более безнадежным казалось ее положение.
Вместе с ней в камере находились еще две женщины: Каролина, которую обвиняли в том, что она бросила ребенка, и воровка по имени Йоханна, которую также обвиняли в бродяжничестве. Они обе уже долго ждали своего приговора. Лене сразу забилась в дальний уголок, уступив соседкам место у двери, где можно было первой дотянуться до кувшина с водой и куска заплесневелого хлеба.
Тюрьма не оставляла надежды. В соседних камерах были заключены мужчины, и, судя по их крикам и стонам, многие из них находились на грани безумия.
– Генрих ждет уже два с половиной года, – сказала Йоханна, чей возраст невозможно было определить: ей могло быть как тридцать, так и сто лет. Ее юбка висела лохмотьями, рубашка и платок были изрешечены дырами, язвы на руках сочились гноем, ногти на скрюченных пальцах напоминали когти. – Он ограбил дом, украл деньги. А раньше был на службе под голландским флагом и побывал в Вест-Индии. Генрих! – крикнула она через решетку двери.
– Чего? – отозвался грубый голос.
– Где ты там был?
– На Кюрасао! – раздался ответ. – Десять лет и шесть месяцев, двойной срок! Эти проклятые вербовщики обвели меня вокруг пальца!
– Кюрасао, – повторила Йоханна, кивая Лене с таким удовлетворением, будто сама там побывала. – Здесь все бывалые люди. А ты что натворила?
– Ничего, – тихо ответила Лене, но в ответ услышала лишь насмешливое фырканье.
В какой-то миг она потеряла счет времени. Не могла понять, прошло несколько дней или несколько недель с тех пор, как она оказалась в этом ужасном месте. Хлеб и вода, что им приносили, были заражены. Укусы клопов и блох она уже почти не ощущала, но царапины воспалились. Волосы сбились в колтуны. Платье у нее отобрали – выдали вместо него лохмотья, настолько грязные, что можно было поставить в угол, как деревяшку. Снаружи, должно быть, уже бушевала весна. Деревья зеленели, на полях цвел рапс. Но здесь, в камере, существовало только одно «время года», и называлось оно Бедствием. У Лене не было денег, чтобы хоть как-то облегчить свою участь. Все ждали суда, но девушка подозревала, что о них просто забыли.
Время от времени Каролина начинала петь слабым, призрачным голосом – чаще всего колыбельные для своего брошенного ребенка, который не пережил ледяную февральскую ночь на ступенях церкви.
– Ее на виселицу как пить дать отправят, – шепнула Йоханна сокамернице. Лене лежала, свернувшись калачиком на трухлявой соломе, и надеялась, что желудочные спазмы скоро пройдут. – Лучше бы она утопилась вместе с малышом.
– Все замерзло, – раздалось из другого угла. – Мне пришлось бы прорубать лед. И я не хотела убивать ребенка!
– Но ведь убила, – язвительно выкрикнула Йоханна, и в следующее мгновение женщины снова сцепились.
Лене зажала уши. Неужели в аду хуже? Может ли вообще быть хуже?
Иногда Каролина пела народные песни и баллады. И вот однажды – утром, вечером или днем, кто теперь может сказать? – она схватила Лене за руку.
– Знаешь что? Я твое будущее вижу.
– Неужели?
– Дай мне хлеба, и я расскажу, сколько у тебя будет возлюбленных.
– Неужто ты всерьез думаешь, что у меня еще кто-то будет?
Но это было хоть какое-то отвлечение от беспросветной тьмы, пусть и сомнительное. О мужчинах в этом аду думать не приходилось. Тем не менее Лене отломила кусочек хлеба и сунула его в скрюченную руку.
– Ну давай, говори.
– Их четверо будет.
– Четверо? Боже правый! Не слишком ли много?
– Четверо, – настаивала Каролина своим странным напевным голосом. – Четыре раза влюбишься, трижды потеряешь, а четвертый будет последним.
Забрав хлеб, Каролина сразу же отошла в свой угол, не собираясь рассказывать Лене подробности ее бурной личной жизни, и вскоре это странное пророчество было забыто: слишком много сил уходило на выживание.
И вот однажды, в день, который Лене переживала, как в тяжелой лихорадке, тюрьму охватила необычная суета. Йоханна и Каролина прекратили свои пререкания. Было слишком рано для дневной порции воды и хлеба, так что предстоящее событие ощущалось задолго до того, как оно произошло. Что-то изменилось. В воздухе витало напряжение. Казалось, дверь тюрьмы распахнулась, и легкое дуновение свежего ветерка коснулось коридоров. Так или нет, но где-то во дворе звякнули ключи тюремщика.
Из соседней камеры, где содержались мужчины, донеслось тревожное бормотание, потом кто-то закричал: «Выпустите нас отсюда!» – и остальные подхватили.
Лене услышала шаги. Дверь женской камеры со скрипом открылась, и человек в форме выкрикнул:
– Лене Воскамп!
Тюремщик.
Лене с трудом приподнялась и застонала от боли. Свет керосиновой лампы ослеплял настолько, что ей пришлось заслонить глаза рукой.
– За мной.
Йоханна подползла к ней, как хорек.
– Радуйся, уже сегодня вечером ты узришь свет Господа!
– Четверо! Запомни мои слова! – послышалось из угла, где сидела Каролина.
– Давай уже! – поторопил тюремщик.
Лене кое-как встала и пошатнулась. Она была настолько слаба, что пришлось опереться о влажную стену. Ее волосы, беспорядочно падавшие на плечи, кишели паразитами. Ноги были черные от грязи, тело покрыто язвами. Она медленно поплелась к двери, и тюремщик брезгливо отступил – видимо, слишком воняла.
Толчок в спину указал направление: по коридору до лестницы, которая вела наверх, к свету и жизни. Чем выше она поднималась, тем сильнее слезились глаза. Никто ее не бил, но она снова и снова ощущала удары дубинки по ребрам. Наконец, споткнувшись, она преодолела последнюю ступеньку и оказалась в просторной комнате, освещенной лампами и небольшим камином. Стены были из грубо обтесанного камня, и, возможно, днем через два узких окна проникал свет. Но сейчас окна были темными. Лене не могла вспомнить, была ли она здесь раньше.
– Стой на месте.
Тюремщик исчез. Он был человеком жестоким, но не мучил заключенных ради удовольствия. По его суровому мнению, каждый получал то, что заслужил.
Лене обняла себя за плечи и приблизилась к огню. Искры разлетались, пламя плясало, и это зрелище зачаровывало ее. Она опустилась на колени, чтобы оказаться как можно ближе к этому чуду, и почувствовала, как к ней возвращаются силы.
– Лене? – прозвучало у нее за спиной.
Она обернулась – осторожно, с болью в каждом суставе. В комнате стоял мужчина в плаще с низко опущенным капюшоном. Его лицо скрывала тень, но что-то в облике казалось знакомым.
– Каспер? – спросила она, с трудом поднимаясь.
Он скинул капюшон. Судя по ужасу на его лице, выглядела Лене хуже некуда. Она неловко провела рукой по лицу и голове, пытаясь пригладить спутанные волосы.
– Господи боже, – прошептал он и, вместо того чтобы подойти ближе, отступил на шаг.
В комнате не было ничего из мебели – только каменная скамья рядом с дверью. Лене, пошатываясь, направилась к ней и опустилась на холодный камень.
– Что ты здесь делаешь? – Ее голос напоминал карканье вороны.
Каспер сглотнул, дернув кадыком. На лбу у него выступили капельки пота. Он беспомощно посмотрел на огонь, потом оглянулся на дверь и, понимая, что не может убежать, вновь перевел взгляд на Лене.
– Завтра ты предстанешь перед судом.
Для Лене новость стала ударом. Она ждала дня суда, возможно, даже надеялась, что приговор станет избавлением, однако ледяной холод все равно сковал тело. Ее охватил озноб.
– Что с Зейтье и Ханной? – спросила она, стуча зубами.
– Они в приюте для бедных в Лере.
Лене сжала левую руку в кулак и прижала ко рту, чтобы не закричать от ярости и боли.
Быть может, сил ей придало тепло от огня. Или то, что впервые за долгое время она могла с кем-то поговорить – поговорить на равных. Быть может, вид Каспера сыграл свою роль – глядите-ка, щеки, как у откормленного теленка, в изысканном костюме, в нарядных туфлях с пряжками… Дрожь прекратилась. Опираясь на стену, она медленно встала, и Каспер торопливо прикрыл нос шейным платком.
– Твоя мать сдала меня дросту. Ты прекрасно знаешь, что мы невиновны. Ты был на «Грете» и все видел! И ты не сказал ни слова!
Лене шагнула к нему.
– Ты обрек моих сестер на голодную смерть! Согласился отправить меня на виселицу, чтобы вы смогли вытащить свои шеи из петли!
Каспер поднял руки, словно защищаясь. Было похоже, что его сейчас стошнит, но Лене было все равно. Пусть посмотрит, что с ней случилось из-за него и его семейки!
– Я не виноват! Я не хотел, чтобы так произошло! Твои сестры в приюте! – закричал Каспер срывающимся голосом. – Там их учат прясть и ткать, чтобы они могли честно зарабатывать себе на хлеб!
– Ты прекрасно знаешь, что это не так. – Лене сделала еще шаг вперед, и Каспер отступил. Его лицо покрылось потом. Неужели здесь настолько жарко? Сама Лене снова ощущала холод. – Зачем ты пришел?
Каспер отошел в сторону, ему хотелось оказаться подальше от нее. Как же Лене его презирала! Его и всю его семейку! И себя – за то, что не распознала их заговор раньше.
– Что еще тебе от меня нужно?
В руках у Каспера был мешок, который Лене заметила только сейчас.
– До завтрашнего дня тебе дадут отдельную камеру.
– Благодарю покорно! Чем же я заслужила такую милость?
Каспер положил мешок на пол и развязал. Внутри оказалась ее старая одежда.
– Ты моя жена, – сказал он.
– Нет.
– Для меня – жена. И я хочу, чтобы ты выглядела прилично. Ну, хотя бы чистой.
– Ты хочешь, чтобы я выглядела прилично на пути к собственной казни?
– Это все, что я мог сделать! – Отчаяние на лице Каспера было настоящим. – Я уже все перепробовал! Я не могу противостоять родителям! Они перекрыли все пути, все до единого. Взятки не помогают, охраняют тебя втрое усерднее, чем остальных. Я пытался поговорить с судьей, но меня к нему даже не пустили! Поэтому я хотел, чтобы у тебя было хоть что-то, в чем ты… ну, – он сглотнул, – чувствовала себя лучше.
– Чувствовала себя лучше?
– Я принес тебе мыло, чтобы ты могла умыться. А еще – гребень и немного еды. И Библию.
Каспер вытащил из мешка книгу и протянул Лене, но та недоверчиво покачала головой. Ее беспокоила лишь одна мысль.
– Мы женаты?
Каспер положил Библию на скамью и беспомощно провел рукой по волосам.
– Думаю, да. Моя мать в ярости. Она хотела, чтобы я женился на дочери рыночного мастера в Нордене.
– Ага. – Лене положила руки на бедра и попыталась изобразить мрачную усмешку. – Прекрасная партия. А я все испортила.
– Я не это имел в виду!
– Один раз, один-единственный раз ты осмелился пойти против матери. Ты выбрал меня, потому что знаешь, что я невиновна!
Каспер уставился на Лене, и в его глазах засветилась решимость.
– Да. И я готов сделать все, чтобы вытащить тебя отсюда.
Лене опустила руки.
– Ты обманываешь сам себя. Хочешь спасти и меня, и свою семью? Это невозможно. Тебе придется решить, на чьей ты стороне.
Лене знала, что поступает несправедливо. Каспер был единственным, кто сделал хоть что-то, однако из всех возможных планов он выбрал худший.
Каспер открыл рот, чтобы что-то сказать, но послышались тяжелые шаги тюремщика. Лене быстро подошла к парню и схватила за плечи, заставляя посмотреть себе в глаза. Каспер поспешно, с отвращением, отвернул голову.
– Ты ужасно пахнешь, – сказал он извиняющимся тоном.
– Забери моих сестер из приюта.
– Я не могу…
– Придумай что-нибудь. Устрой их куда-нибудь – прислугой, плести сети, куда угодно. Вытащи их оттуда!
– Я не могу…
Лене толкнула Каспера в грудь.
– Хочешь, чтобы я преследовала тебя до конца жизни? Невиновная, которую вы отправили на виселицу? Хочешь, чтобы тебе не было покоя ни ночью, ни днем? – Лене толкала Каспера снова и снова, но тот не сопротивлялся. – Я прокляну тебя, отныне и до конца твоих дней, если ты не вытащишь Зейтье и Ханну из приюта! И если сегодня мой последний день, будь уверен: для моей души этот день не станет последним. Она будет являться к тебе снова и снова, пока ты не сделаешь то, что я говорю!
Тюремщик вошел в комнату и сразу бросился к Лене.
– Прочь! – Он оттащил ее от Каспера. – Господин, она вас побеспокоила?
Каспер застонал и двумя пальцами потер шею под воротником. Потом успокаивающе поднял руку и пробормотал:
– Нет. Все хорошо.
Злобно сверкнув глазами, Лене подняла мешок.
– Быть может, меня все-таки оправдают, и тогда я вернусь в ваш дом как Лене Грот. И он будет принадлежать мне, только мне, ведь вас всех повесят!
– Прекрати! Ты еще и господина оскорбляешь? – Тюремщик схватил Лене за руку, но не так грубо, как в первый раз.
– Я скажу правду, клянусь Богом!
Перед тем как Лене увели, она увидела ужас на лице Каспера.
По крайней мере, новая камера была лучше. Лучина освещала квадратное помещение шириной в четыре шага. В углу стояли лохань и кувшин с водой. И было мыло! Лене сняла с себя лохмотья и в ужасе осмотрела пятнистую, покрытую корками крови кожу. Никогда прежде ее кости не выпирали так сильно. Осторожно опустив руки в воду, она почувствовала жжение там, где раны воспалились, и стиснула зубы. Сначала вымыла волосы, потом лицо, руки, грудь. Потом живот, промежность, ноги и ступни. Наконец, расчесала волосы, насколько могла, и облачилась в свою старую одежду, которую принес Каспер. Одежда была выстирана и заштопана – вероятно, какая-нибудь служанка оказала ей эту последнюю услугу.
Удивительно, но среди вещей она нашла свою торбу. Взяла ее в руки и провела по грубой ткани, вспоминая, как ходила по деревне, прося милостыню. Тогда ей казалось, что она достигла дна. Она и представить не могла, насколько глубже может пасть.
Достала колбасу и хлеб – каменные, покрытые плесенью несъедобные куски. Рядом лежал мешочек с испорченным чаем. Мешочек высох и был легким.
Китаец… Хотя бы одна душа была спасена в ту ужасную ночь. Он хотел добраться до Бремена – скорее всего, чтобы найти корабль, идущий в Англию. Его одежда была слишком хороша для простого юнги. Может, он торговец? Или сын торговца? Впрочем, теперь это уже не имеет значения…
Она бросила мешочек на пол и вздрогнула, услышав глухой стук. Тут же наклонилась, схватила его и начала ощупывать содержимое. Когда мешочек был мокрым, он казался набитым чаем доверху, однако теперь Лене отчетливо ощутила внутри небольшой круглый предмет.
Торопливо развязав ленту, она сунула руку внутрь и достала маленькую монетку.
Серебро. Несомненно, серебро! Лене прищурила глаза, но не смогла разобрать знаки на монетке. Она не видела такой чеканки. В центре отверстие, явно сделанное специально, поскольку края были гладкими и отполированными.
Серебряная монета… Лихорадочно размышляя, она аккуратно положила ее обратно, к выцветшим от соли чайным листьям. Что бы ее ни ожидало впереди, на пути будет священник. Можно отдать эту монету ему и попросить передать сестрам. Конечно, иностранные деньги не стоят так много, как местные, но, быть может, на эту монетку девочки смогут купить немного хлеба или обувь на зиму.
Лене улеглась на соломенный тюфяк. Ее согревала мысль о том, что она хотя бы что-то оставит после себя. Не исчезнет бесследно, как пыль, а подарит сестрам надежду на будущее. Лежала и смотрела на трепещущее пламя лучины до тех пор, пока глаза не начало жечь, а свет не угас. Медленно подползал страх. Казалось, эта мрачная каменная каморка соткана из страха, он скрывался в каждом камне, в каждой трещинке, в каждом углу. Если эта ночь действительно станет последней, ей не хотелось упустить ни одного мгновения. На тюфяке лежало тонкое одеяло. Она закуталась в него и замерла, прислушиваясь к собственному дыханию. В какой-то момент сон взял свое, и она провалилась в темноту.
Засов с грохотом отодвинулся, дверь камеры распахнулась. В коридоре танцевал свет факела, и невозможно было понять, ночь ли сейчас или уже утро.
Помощник тюремщика принес миску каши, кружку молока и с кряхтением поставил на пол. Странный, кривенький человечек с перекошенным лицом – в детстве он, наверное, получил страшную травму. Мужчина открыл рот, будто собирался что-то сказать, но вместо этого лишь беспомощно развел руками и, волоча ногу, вышел из камеры.
– Эй!
Лене вскочила и успела остановить его, прежде чем дверь захлопнулась.
– Как тебя зовут?
Он удивленно уставился на нее воспаленными, покрасневшими глазами.
– Как тебя зовут?
Из его горла вырвалось странное бульканье. Он несколько раз попытался что-то произнести, и наконец Лене разобрала имя.
– Ханнес?
Мужчина кивнул.
– Я вернусь сюда после того, как вынесут приговор? – спросила Лене, но Ханнес, промолчав, с грохотом захлопнул за собой дверь и задвинул засов.
Лене кричала, стучала и била по двери, но ответа не было. В конце концов она вернулась к тюфяку. К каше она не притронулась, выпила лишь глоток молока, а остальное пролила – зубы стучали, а руки дрожали, не удерживая кружку. «Пусть все закончится, – вертелось в голове. – Пусть все поскорее закончится».
Колокол ближайшей церкви пробил восемь, потом девять, потом десять, одиннадцать – но ничего не происходило. Наконец, незадолго до полудня, засов снова отодвинулся, и появился тюремщик, которого сопровождали двое драгунов в потрепанных синих мундирах.
– Вставай, – прозвучал хриплый приказ.
Лене не смогла сразу подняться, и тюремщик жестом подозвал драгунов. Те подняли ее неожиданно бережно. Молодые солдаты явно не испытывали удовольствия от того, что им приходится сопровождать на судилище девушку едва ли старше их самих.
Тюрьма и суд находились в одном здании – старом, с высокими тяжелыми сводами, напоминающими о неумолимой власти закона. Шаги гулко отдавались в пустых коридорах, заставляя каждого чувствовать себя ничтожно малым перед судьбой.
Лене никогда не доводилось бывать в таком месте. Из больших окон открывался вид на реку Леда, у берегов которой покачивались пришвартованные лодки. С улицы доносились крики моряков, загружавших и разгружавших суда, изредка раздавался стук копыт. Несмотря на холод и серость, одно из окон было приоткрыто, и резкий запах рыбы, дождя и птичьего помета проникал внутрь, смешиваясь с тяжелым воздухом старого здания.
Лене глубоко вдохнула. Каждая минута была бесценна, каждый шаг напоминал о том, что она еще жива. Но сколько ей осталось? Сердце стучало в груди столь быстро, что казалось, вот-вот остановится. Страх сжимал горло. Она споткнулась, и тюремщик нетерпеливо толкнул ее вперед. Даже боль была в некоторой степени утешением – по крайней мере, она еще что-то чувствовала. На лестнице слышались звуки шагов и голоса. Начали появляться люди: они шли мимо – сосредоточенные, встревоженные, недовольные или просто задумчивые.
Еще через несколько шагов Лене стало трудно дышать. Тело не выдерживало такой нагрузки: дни или недели, проведенные в грязной камере, оставили свой след. Желудок сжимался от боли, ноги дрожали так сильно, что она боялась упасть. На мгновение она остановилась, схватившись за холодные каменные перила, и почувствовала на себе взгляды – удивленные, пренебрежительные, исполненные отвращения. Тюремщик уже собрался ударить ее, чтобы заставить идти дальше, но один из драгунов, высокий и плотный, поднял руку.
– Оставь ее! – прикрикнул он на тюремщика. – Девчонка справится.
Эти слова принесли Лене короткую, но важную передышку. Она опустила голову и, цепляясь за холодные перила, принялась подниматься по лестнице, шаг за шагом. Так, в сопровождении стражников, она дошла до большого зала, где людей было куда больше, чем в коридорах. Толпа бурлила: адвокаты, судьи, истцы и ответчики с семьями и слугами переговаривались и спорили.
Если кто-то случайно встречался взглядом с Лене, то быстро отворачивался. Исхудавшая девушка в лохмотьях была очередной потерянной душой – воровкой или бродяжкой, или, быть может, детоубийцей, и в таком случае надежды для нее уже не было. Воздух в зале был тяжелым, пропитанным запахами множества тел и не всегда чистой одежды.
– Сюда!
Лене толкнули к столу, за которым сидел судья. Он выглядел важным и состоятельным, носил на шее тяжелую цепь и был погружен в книгу, едва удостаивая происходящее вниманием. Два драгуна и тюремщик остались стоять за спиной девушки.
– Имя? – монотонно спросил судья, не поднимая глаз.
– Лене Воскамп, – ответила она, стараясь говорить ровно.
Судья прищурился и внимательно ее осмотрел. Он был человеком неприятным, едва ли скрывающим свое высокомерие и презрение к подсудимым. Черная мантия выглядела новой, а накрахмаленную манишку под ней служанка, должно быть, наглаживала до самого рассвета. Своей неестественной бледностью этот человек отличался от всех людей, которых Лене знала. Она попыталась улыбнуться, но судья не ответил.
– Фабрициус? – спросил он, обращаясь к кому-то.
Мужчина с полулысой головой протискивался через толпу, которая громко спорила. На Лене он даже не взглянул. Судья достал из толстой потрепанной папки лист бумаги.
– Береговое пиратство и убийство пристава из Лейхорна при отягчающих обстоятельствах. Признание вины зафиксировано в окружном суде Гритциля. Арест произведен моим помощником Шлеем. Что скажет представитель прокуратуры?
Фабрициус слегка поклонился и небрежно произнес:
– Виновна, ваша честь.
– Не виновна! – крикнула Лене, и голос ее сорвался. – Я не убивала его! Клянусь! Где мой адвокат?
Тот, кого назвали Фабрициусом, – местный прокурор – впервые удостоил Лене взглядом.
– У вас нет адвоката?
– Нет!
Судья откинулся назад с раздраженным вздохом, достал из кармана жилета маленькие карманные часы, раскрыл их, снова вздохнул и убрал обратно.
– Бернард? – оглядываясь по сторонам, позвал он. – Бернард Пуфогель!
Люди, занятые своими делами, начали оглядываться.
Прокурор провел рукой по полулысой голове.
– Если дело не будет продолжено, мы его отложим, – заявил судья. – Мне пора обедать. Сегодня вторник, значит, подадут жареного гуся.
Лене не могла поверить своим ушам. Ее ждет еще одна ночь в камере, над ней висит смертный приговор, а судья думает об обеде? Она уже собиралась возмутиться, когда вдруг появился худощавый молодой человек, деловито сжимавший под мышкой стопку бумаг.
– Вы звали, ваша честь? – с поклоном спросил он.
Несколько листов выскользнули из его рук и упали на пол. Лене быстро нагнулась и помогла их собрать.
– Спасибо, – пробормотал молодой человек и осторожно потянул за штанину прокурора, который случайно встал на один из листов. Прокурор нехотя шагнул в сторону.
– Бернард, – судья с явным раздражением поднялся. Он выглядел сердитым, а сердитый судья – последнее, что сейчас нужно было Лене. – Вы адвокат этой женщины.
Молодой человек натянуто улыбнулся и произнес с подчеркнутой вежливостью:
– Всегда к вашим услугам. – Он слегка поклонился, принимая собранные Лене бумаги.
– Кто платит? – спросил судья, не скрывая нетерпения.
Все взгляды устремились на Лене.
– У меня нет денег, – призналась она.
– О… – Адвокат с мрачным видом повернулся к судье: – Тогда, к сожалению, я вынужден отказаться от…
– Заплатит мой муж, – перебила Лене, не дав закончить фразу. – Каспер Грот из Хогстерварда.
Судья снова сел, взял документы и небрежно пролистал.
– Почему об этом ничего не сказано?
– Все случилось довольно неожиданно, – ответила Лене. – Но вчера он приходил меня навестить. Тюремщик может подтвердить.
Она обернулась к надзирателю, который, казалось, растерялся от того, что его неожиданно привлекли к процессу.
– Да, – неуверенно произнес он, переминаясь с ноги на ногу. – Каспер Грот из Хогстерварда сказал, что он ее муж.
Прокурор принялся рассматривать свои ухоженные ногти.
– Гроты – одно из самых богатых семейств в Нордмарше, – заметил он.
– Ну что ж, – засиял Бернард Пуфогель. – В чем обвинение?
Лене откашлялась и спросила:
– Разве вы не хотите сначала прочитать документы?
– Нет необходимости, дитя мое. – Пуфогель слегка усмехнулся. – Господин судья обычно излагает все одним предложением.
Судья кивнул.
– Убийство и пиратство.
Улыбка Пуфогеля угасла, и Лене решила, что ей придется вмешаться. Возможно, ей было бы лучше без адвоката.
– Это неправда. Я никого не убивала. И не тушила маяк в Лейбухте.
– Тогда кто это сделал?
Лене глубоко вздохнула, распрямила плечи и с решимостью произнесла:
– Гроты.
Пуфогель удивленно поднял палец. У него на лице отразилась растерянность.
– Эм… эти господа – родственники вашего мужа?
– Да.
За высоким лбом адвоката явно происходила напряженная работа мысли. Обвинение Лене ставило под угрозу любые шансы когда-либо получить от семьи Грот хотя бы малейшую выгоду. Для прокурора же дело становилось все более интересным.
– Очевидно, эта женщина лжет. Она просто переворачивает все с ног на голову. Гроты лично выдали ее властям.
– Гроты… – Пуфогель нервно вытер пот со лба. – Ваша собственная семья?
– Они заставили меня молчать, пока меня не арестовали! Все было заранее спланировано!
– Тишина! – Судья раздраженно ударил молоточком по столу. – Подсудимая, говорите только тогда, когда спрашивают! – Он пролистал бумаги. – У меня здесь показания Йорга Грота, уважаемого человека из Хогстерварда. Согласно этим показаниям, в ночь с семнадцатого на восемнадцатое марта тысяча восемьсот тридцать четвертого года вы с вашим отцом отправились к заливу Лейбухт. Там вы напали на смотрителя маяка, погасили огонь, чтобы сбить с курса «Леди Грей», судно, направлявшееся в Лондон, и обогатиться за счет груза с потерпевшего крушение корабля.
– Мы бы не смогли провернуть подобное вдвоем! Для такого дела нужно целое село! – возразила Лене.
– Смотритель маяка – добропорядочный человек. Его репутация безупречна. Он опознал вас! – Судья выразительно ткнул в документ. – Мужчина с деревянной ногой и молодая женщина лет семнадцати. Цвет лица здоровый, волосы светлые, рот большой, нос маленький.
– Под это описание подходит половина Фрисландии, ваша честь! – в отчаянии вскрикнула Лене, оглядывая зал. – Он мог описать вон того мужчину или вон ту женщину! Или ту! – Она указала на блондинок в комнате, которых было немало. – Я никогда в жизни не была на маяке. И, клянусь, мы с отцом не высаживались на берег Лейбухта!
Пуфогель беспомощно оглядывался, его голова металась из стороны в сторону.
– Ваше судно было найдено за Лейхорном на отмели Пильсум. До маяка оттуда всего десять минут пешком. Отрицать бессмысленно. Вы изобличены. – Судья сложил бумаги. – Согласно вердикту Королевского окружного суда города Лер Лене Воскамп приговаривается к смертной казни через повешение…
– Нет ни одного доказательства! – выкрикнула Лене, в отчаянии сжав кулаки.
Раздраженный и явно голодный судья повернулся к ней.
– Они нам и не нужны. Наказание вынесено на основе подозрений, поскольку ошибочное освобождение несет больше вреда, чем ошибочное осуждение.
– Кто вам заплатил?! – Лене задохнулась от негодования.
Судья, оставаясь невозмутимым, закрыл папку и сложил руки на столе.
– Следующий!
– Кто вам заплатил?! Йорг Грот, верно?
Фабрициус подал знак стражникам. Один из них попытался схватить Лене, но она вырвалась. К ней внезапно вернулись силы.
– Вы все здесь заодно!
Пуфогель, который до сих пор не имел либо смелости, либо возможности вмешаться, с ужасом прижал бумаги к груди.
– Позвольте! Что вы себе позволяете?!
– И вы еще называете себя адвокатом? – прошипела Лене. – Что вы для меня сделали?
Пуфогель сглотнул, пытаясь сохранить самообладание, и обратился к судье:
– Пиратство карается смертной казнью, как и предумышленное убийство. Эти два преступления отвратительны, но я прошу о снисхождении. Повесьте ее только один раз.
– Что?! – закричала Лене, голос которой теперь дрожал не только от ужаса, но и от недоумения.
Уже направляясь к выходу, Фабрициус лениво заметил:
– Присоединяюсь к просьбе. Ввиду юного возраста преступницы одного раза будет достаточно. Желаю всем благословенной трапезы, господа.
Драгуны схватили Лене за руки.
– Нет! – закричала она, сопротивляясь из последних сил. – Вы не можете так поступить! Нет!
Судья громко ударил молоточком по столу и объявил:
– Смертная казнь через повешение состоится на рассвете. Следующий!
Как бы Лене ни сопротивлялась, как бы ни кричала и как бы ни размахивала руками, ее все равно повели обратно в камеру. Вокруг стояла тяжелая тишина – кто-то смотрел с состраданием, кто-то с отвращением, но никто не вмешивался. На следующее утро, в пять часов, ее жизнь подойдет к концу.
Лене попросила бумагу, чтобы написать прощальное письмо, но ей отказали. Она умоляла, чтобы ей позволили отправить весточку сестрам, но просьбу отклонили.
Сквозь зарешеченное окно проникал тусклый свет. Стены здесь были не такими сырыми, как в подвале, но холод все равно пробирал до костей. Лене чувствовала, как горят щеки, и думала: «Даже если начнется лихорадка, я все равно не успею выздороветь».
Ночь она провела в полудреме, мучимая кошмарами и горькими мыслями. Было еще совсем темно, когда ее разбудил скрип открывающейся двери. В камеру вошел мужчина в сутане, державший в одной руке керосиновую лампу, а в другой – Библию.
– Я отец Евсевий, – сказал он с легким поклоном.
Высокий, с продолговатым лицом и редеющими волосами, капеллан осторожно пригнул голову, чтобы не задеть низкий потолок. Он явно был привычен к подобным визитам – даже не обратил внимания на то, как за ним закрыли дверь. Осветив пустое ведро для нужды, он перевернул его, чтобы сесть.
– Я провожу тебя в последний путь.
Вообще-то он выглядел рассудительным человеком и наверняка умел приносить утешение даже в самые тяжелые часы, но Лене не думала, что он придет так рано.
То, что смертница не бросилась к нему сразу, а осталась сидеть на своей соломенной подстилке, заставило его приободряюще улыбнуться.
– Мы будем молиться вместе. Слово Господне принесет тебе утешение и…
– Вы можете сходить в приют? – прервала его Лене.
Капеллан положил Библию на колени и сложил руки.
– Дочь моя, давай помолимся за спасение твоей души.
– Моей душе не будет спасения, если вы не передадите весточку моим сестрам. Они там, в приюте… – Голос Лене дрогнул. Она думала, что выплакала уже все слезы, но ее глаза снова наполнились влагой. – Вы можете навестить девочек?
Капеллан задумался.
– Как их зовут?
– Зейтье и Ханна Воскамп.
– Это можно устроить. Сколько тебе лет?
– Восемнадцать. Девятнадцать будет в июне… – Лене осеклась. – Зейтье восемь, Ханне двенадцать. Мы потеряли родителей в один день. И младенца, которого, надеюсь, похоронили вместе с матерью.
– Мне очень жаль.
– И… подождите, пожалуйста… – Она вытащила мешочек с чаем. – Я бы хотела сделать сестрам подарок. Это все, что у меня есть. Не знаю, имеет ли эта вещица какую-то ценность, но, быть может, они выручат за нее немного хлеба.
Нащупав монету, Лене протянула ее священнику, который удивленно поднес ее к свету, держа между большим и указательным пальцами.
– Откуда она у тебя?
– От одного из пассажиров «Леди Грей», которого я спасла. Мы с отцом не хотели быть пиратами. Заметив, что огонь на маяке не горит, мы попытались развернуться. Но отец упал за борт. Я услышала крик и бросила веревку, думая, что это он… – Лене прикрыла лицо руками, сдерживая рыдания. – Но это был не он.
Священник осмотрел монетку с разных сторон. Его особенно заинтересовали отверстие в центре и надписи.
– Она валялась на берегу вместе с вынесенным морем добром?
Лене опустила руки.
– Нет! Меня там не было! Клянусь! Я получила монету от человека, которого спасла. Его звали Пу И, он направлялся в Бремен.
– Ты знаешь, что это?
– Монета?
– Китайская монета. – Священник вернул ее обратно, что показалось Лене плохим знаком. – Я видел такую в одном из иллюстрированных журналов, которые люблю читать. Особенно мне интересны статьи о дальних странах. Эта монета дает право на торговлю чаем в Китае.
Святой отец сделал паузу, словно ожидал какой-то реакции, а потом продолжил:
– Торговля чаем, как и любыми товарами из Китая, строго регулируется. Только те иностранные купцы, которые пользуются абсолютным доверием китайцев, могут покупать товары в Кантоне. И лишь немногим избранным позволено въезжать в Китай. Я не знаю, дает ли эта монета такие права. Но она очень ценная. Очень, очень ценная.
Все это казалось нереальным. Слова капеллана не укладывались в голове. Эта монетка – и очень ценная? Она дает право торговать чаем? Ничего себе – узнать об этом в день своей казни, сидя в тюремной камере! Похоже, судьба обладает странным чувством юмора.
– Ты кому-нибудь о ней говорила?
– Нет. И на суде у меня не было возможности сказать хоть что-то. Мне не поверили. Сегодня я умру за то, чего не делала. Вы должны попросить отсрочку! Это же доказательство, правда?
Капеллан потер подбородок и покачал головой, выражая сомнение.
– Ты виновна, Лене. Ты могла заполучить эту монету самыми разными путями.
– Есть только один путь, вот что я вам скажу. Как бедной девушке из Хогстерварда удалось бы связаться с китайскими торговцами чаем и получить разрешение на торговлю? Зачем?
Капеллан скользнул взглядом по ее истощенной фигурке и не очень убежденно сказал:
– Некоторые молодые женщины сбиваются с пути добродетели…
Прошло несколько секунд, прежде чем Лене осознала смысл услышанного.
– Нет. Не я.
Капеллан встал, перекрестил Лене и пробормотал несколько слов, которые она молча слушала, охваченная гневом.
– Я вернусь позже, – сказал он и постучал в дверь камеры. Дверь открылась. Ханнес заглянул внутрь и отошел, пропуская святого отца.
– Хотя бы пошлите им весточку! Обещайте! Прошу вас! – крикнула Лене ему вслед.
Капеллан кивнул, и дверь закрылась, погружая камеру в темноту.
Возможно, следовало бы помолиться… но Лене не находила слов. Бледная заря робко проникла в камеру. За стенами, наверное, серо и ветрено. Как же ей хотелось поднять лицо к небу, закрыть глаза и вдохнуть полной грудью! Она горько сожалела о каждом миге, который не ценила, о каждом дне, который, несмотря на все тяготы и лишения, был днем на свободе, а она этого не осознавала.
Монетку Лене отдаст капеллану. Если та действительно настолько ценна, как он говорит, возможно, ему удастся продать ее, а вырученные деньги передать ее сестрам. Несмотря на гнев, который Лене испытывала к святому отцу, тот казался порядочным человеком.
Она лежала на убогом соломенном тюфяке, пытаясь воскресить в душе светлые воспоминания. Их было немного, но все же были. Время, проведенное с отцом. Смех и шутки женщин на отмелях, с которыми они долгими летними днями ловили креветок. Ярмарка и объятия Матца. Робкий поцелуй, его жаркое дыхание у нее на шее, его дерзкие руки… Любовь Ханны и Зейтье, которой они так щедро одаривали ее день за днем, их нежная кожа, пахнущая свежей травой после того, как они возвращались домой с лугов… Воскампы были бедны, жили на окраине деревни, вдали от общины. Жизнь была трудной и, как могло показаться, лишенной радости. Но остались и теплые воспоминания, мимолетные, словно солнечный лучик, пробивающийся сквозь густую листву деревьев. Достаточно яркие, чтобы теперь в них верить.
Лене поклялась себе, что не произнесет ни слова, не станет молить о пощаде. Она встретит палача с гордо поднятой головой. Но теперь, когда время пришло, силы покинули ее, и она не смогла даже подняться.
– Уже пора? – прошептала она, увидев Ханнеса.
Тот почесал в затылке и посмотрел в сторону двери, где стоял мужчина в форме.
Потом Ханнес поднял Лене на ноги. Она пошатнулась и вынуждена была опереться на него. Он хотел что-то сказать, но из его горла вырвался хриплый звук. Медленно, шаг за шагом, они пошли к двери.
Мужчина был офицером британского флота. Лене уже видела такую форму в порту Лера: темно-синий мундир с золотыми пуговицами и галунами. На нем шляпа с широкими полями, лицо почти полностью скрывал платок, который он прижимал к носу.
– Это она?
Моряк посмотрел на ее заштопанную рубашку и юбку, которая открывала босые щиколотки. У него за спиной Лене заметила тюремщика и судью. Седовато-каштановые волосы служителя закона стояли дыбом, выдавая волнение и спешку, с которой он сюда явился.
– Да, – сказал судья. – Лене Воскамп из Хогстерварда. Убийца и пиратка.
Лене уже открыла рот, чтобы ответить, но моряк поднял руку, и она замерла. От него веяло властностью. Он казался куда внушительнее судьи или тюремщика.
– Документы, – приказал он, не убирая платка.
– Конечно-конечно, ваша светлость, – ответил судья, передавая документы. В его глазах, которые вчера смотрели на Лене с презрением, теперь читался страх.
Мужчина в форме… Кто он? Адмирал? Нет. Скорее лейтенант.
– Лене Воскамп? Монета у тебя?
Тюремщик и судья быстро переглянулись.
– Монета? Девицу обыскивали и ничего не нашли, ваша светлость. Речь о краже? Ее и так поведут к палачу. Вы, боюсь, опоздали.
Моряк не удостоил судью взглядом.
– Покажи, – сказал он.
Лене лихорадочно размышляла. Если у нее отберут эту единственную ценность, сестры останутся ни с чем. Но с другой стороны, мужчина был первым, кто задал ей вопрос и, казалось, действительно ждал ответа. Взвесив все за и против, она полезла под юбку за маленьким мешочком. Присутствующие даже не подумали отвернуться – впрочем, ситуация не располагала к скромности. Лене не раз приходилось бегать по отмелям с задранной юбкой или стоять на рынке под дождем в одной тонкой рубашке, торгуя креветками под любопытными взглядами покупателей. Ханнес пялился на ее бедра откровеннее других. Она метнула в его сторону сердитый взгляд, но это его не смутило: он не собирался упускать возможность.
Когда она наконец достала монету, англичанин, взяв кругляшок за край, осторожно и тщательно осмотрел с обеих сторон.
– Откуда она у тебя?
– От пассажира корабля, что потерпел крушение.
– Значит, ты признаешь…
– Ничего я не признаю! Да, мы были в море. Да, мы надеялись найти что-то на берегу. Но потом отец увидел, что маяк не горит, и сразу же развернул лодку. Мы даже не добрались до Лейбухта.
– А кто добрался?
При других обстоятельствах его акцент показался бы забавным, но здесь он звучал чуждо и угрожающе.
– Все, – ответила Лене. – Все жители Хогстерварда.
– Имена?
Лене судорожно сглотнула. В деревне существовало правило, которое никто, кроме Гротов, не нарушал: не называть имен.
– Было много людей… Все произошло слишком быстро.
– Как эта монета оказалась у тебя, если ты не была на берегу с остальными?
– Мой отец упал за борт. Немного погодя я услышала крики. В воде был человек. Я бросила ему веревку, потом мы сели на мель перед болотами и в итоге оказались на берегу. Его звали… Пу И. Кажется.
– Как?
– Пу И. Думаю, он китаец. Он выглядел не так, как все.
– Ты спасла ему жизнь?
Лене опустила взгляд.
– Я просто сделала то, что должна была.
Офицер, в каком бы чине он ни был, повернулся к судье:
– Почему эти обстоятельства не были упомянуты?
Человек, который вчера не моргнув глазом вынес ей смертный приговор, теперь выглядел жалким, как загнанная в угол крыса.
– Ваша светлость… Эта девица потушила сигнальный огонь, что стоило жизни многим доблестным английским морякам. Это тяжкое преступление. Пиратство при таких обстоятельствах карается смертью. Она несет огромную вину, которую должна незамедлительно искупить…
– Адмиралтейство требует подробного расследования. Вы всерьез утверждаете, что это дитё виновно в гибели более тридцати человек?
Лене похолодела от страха. До сих пор она не знала о масштабах катастрофы.
– Есть свидетели! Смотритель маяка опознал ее и ее отца! При всем уважении…
– Я прикажу провести новое расследование. Освободите это дитё.
– Не могу! Кто за нее поручится? Где свидетели?
– В Лондоне, – спокойно ответил офицер. – Спасенный – сын китайского торговца чаем. Он уведомил Адмиралтейство о своем чудесном спасении. Где нашли ее лодку?
Судья пролистал дело.
– Вот. У Лейхорна, точнее, перед болотами Хамсвера, в Пильсуме. Гробовщик отправился туда и конфисковал ее.
По крайней мере, Хиннерк позаботился о Ренше и ребенке, достойно похоронив их в освященной земле…
Судья передал карту. Офицер внимательно изучил ее и вернул обратно.
– Это подтверждает слова юноши. Судя по приливу и отливу, девушка не могла быть на маяке. Да и что за странное пиратство: погасить маяк, но вместо того, чтобы собирать добычу, спасать потерпевших кораблекрушение? Вы ошибаетесь. Ищите настоящих преступников.
– Но… – Судья указал костлявым пальцем на Лене. – Она виновна!
Мужчина вытащил из кармана бумагу.
– Вот показания Пу И, сына Ма И, друга второго графа Грея и одного из важнейших торговых партнеров британской короны.
Лене окончательно перестала понимать, что происходит.
Судья вытер пот со лба.
– Китаец… Насколько можно верить его показаниям?
– Корона не успокоится, пока настоящие виновники не будут найдены. Вам предстоит сделать выбор. Хотите повесить ее и стать соучастником преступления? Или назначить новый процесс на основании этих показаний и, по крайней мере, спасти свою шею?
Судья поднес документ к свету лампы и быстро пробежался по нему глазами.
– Это нужно добавить к делу, – сказал он наконец.
Британец кивнул:
– Прошу. Это заверенная копия.
– Китайский… Не знаю, было ли у нас что-то подобное раньше. Это недействительно!
– Что ж, ваш приговор тоже. Я настоятельно рекомендую пересмотреть дело. Если вы проигнорируете показания человека, который имеет огромное значение для всей английской и континентальной торговли чаем, то это может привести к серьезным последствиям. Вам решать, сыграете ли вы в этом процессе роль беспристрастного следователя или гнусного соучастника.
– Да как вы смеете!
На мгновение уголки рта англичанина дрогнули в легкой улыбке.
– Я просто указываю на возможные направления, в которых может пойти ваша жизнь.
В судье явно шла внутренняя борьба. Тюремщик и его напарник стояли в стороне и, казалось, мечтали стать невидимыми. Лене едва осмеливалась дышать. Наконец судья, который собирался отправить ее на смерть, принял решение.
– Лене Воскамп, будь готова к новому процессу. А пока ты останешься под стражей.
– Нет, – сказала она. – Я не буду сидеть в этой крысиной норе! Я свободна или нет? Если да, то я ухожу. Если нет, то вам придется арестовать весь Хогстервард!
И когда она вдруг стала такой смелой?
Англичанин кивнул:
– Вам нужно определиться. Нельзя быть «немного» справедливым.
Судья громко захлопнул папку с бумагами. Он выглядел так, словно вот-вот лопнет от злости.
– Ну что ж. Пусть идет.
У тюремщика глаза чуть не выпали, а Ханнес почесал грудь. Англичанин коротко кивнул.
– Вы – истинный человек закона, высокоученый сударь.
После этих слов офицер устремил взгляд на Лене. Та не понимала, чего он от нее хочет. Все произошло слишком быстро, и она еще не до конца осознала случившееся. Ханнес прочистил горло и изобразил торопливый поклон.
– О да! – Лене присела в глубоком реверансе. – Благодарю, высокочтимый сударь.
Правильная ли это форма обращения? Лене не знала, но когда она выпрямилась, на лице судьи мелькнуло некое удовлетворение. Он все еще нервничал, однако, видимо, понял, что чудом избежал беды.
– Ты останешься в Хогстерварде, – приказал судья. – Мы немедленно начнем расследование, которое затронет всех жителей. Никто не сможет сказать, что мы пренебрегаем королевскими законами. Мы сделаем все возможное на основании показаний этого… – судья глубоко вздохнул, словно пытаясь отсрочить произнесение того, что считал немыслимым, – этого китайца, чтобы найти настоящих виновников.
Офицер снова кивнул и вернул Лене монету.
– Сколько она стоит? – быстро спросила девушка, пока тот не ушел.
– Зависит от тебя. Скупщик, может быть, даст тебе несколько талеров, – повернулся к ней англичанин. Взгляд еще раз скользнул по ее лохмотьям и остановился на лице. Когда он поднял руку, Лене дернулась, но мужчина всего лишь взял ее за подбородок и заглянул в глаза. – Или же ты можешь рискнуть…
– И сделать что? – прошептала она, затаив дыхание.
Он был старше ее отца. Лене только теперь заметила шрамы, когда он стоял так близко и свет лампы в руках судьи падал на его лицо. Один шрам тянулся от уха через щеку до шеи. Рука офицера была костлявой и твердой.
– То, на что еще ни одна женщина не осмеливалась.
С этими словами он отпустил ее и ушел. Некоторое время Лене смотрела ему вслед. Судья что-то говорил, но она не слышала.
– Что?
– Можешь идти, но оставайся в распоряжении суда. Тебе повезло, девочка. Очень повезло.
Лене глубоко вздохнула. О странных словах ангела-спасителя в британской морской форме она подумает позже.
Она медленно повернулась и посмотрела прямо на судью:
– Нет, ваша честь. Это вам повезло. Не дразните удачу, продолжая покрывать виновных.
Лене сама не верила, что осмелилась такое сказать.
Вскоре она уже стояла на улице перед зданием суда. Зазвонили колокола – начался новый день. Мимо сновали тяжело нагруженные телеги торговцев, кареты сворачивали на улицу, ведущую к порту. Оконные ставни богатых домов были распахнуты, служанки выметали сор на улицу. Подмастерья пекарей несли корзинки с хлебом, мужчины и женщины прогуливались по высоким тротуарам. Мальчишки-посыльные свистели друг другу, кухарки возвращались с рынка или спешили за покупками.
Судья продолжит вершить несправедливость, потом отправится на обед. К нему, возможно, присоединится Фабрициус. Семейство Грот потерпело поражение. А она, Лене, теперь свободна. Она может идти куда захочет. Лишь потому, что вытащила юношу-китайца из воды.
Жизнь была похожа на игру с мраморными шариками. Некоторые долго катятся, пока не найдут свою цель.
Тихий свист за спиной заставил Лене обернуться. Ханнес прятался за лестницей, прижимаясь к кирпичной стене. Он поманил ее к себе, и Лене с недоверием подошла ближе. А вдруг это ловушка? Но Ханнес лишь растянул кривое лицо в улыбке, обнажив два оставшихся желтых зуба.
– Куда теперь пойдешь? – спросил он.
Не успела она удивиться тому, что он вдруг заговорил так отчетливо, как Ханнес уже схватил ее и втянул в тень.
– Судья сказал, что ты свободна. Но это неправда.
– Что? Почему?
Уродец наклонился ближе, и Лене почувствовала исходящий от него запах бренди. Похотливый взгляд устремился к вырезу на ее рубашке, и она поспешила запахнуть его.
– Тебя ждет виселица.
– Почему? Я невиновна!
– Ну и что? Значит, будешь невиновной висеть. Все уже оговорено. Но жалко: такая красота зря пропадет. – Ханнес ущипнул Лене за ягодицу так быстро, что она не успела его оттолкнуть.
– Что тебе известно?
– Высокочтимый господин судья много пьет и играет в вист. Оба этих занятия ему не на пользу.
– У судьи игровые долги?
Ханнес осторожно посмотрел поверх ее плеча, оглядывая улицу. Но никто не обращал на них внимания.
– У тебя в Хогстерварде есть враг, у которого много денег.
Йорг Грот. Лене кивнула.
– Считать умеешь? Тогда сложи все, что привело тебя в тюрьму. Высокочтимый господин судья сделает все, чтобы спасти свою голову. Начнет расследование в твоей деревне. Будет процесс, и все будут клясться, что их соблазнила ведьма…
– Ведьм больше нет!
– То, что их больше не судят, не означает, что их нет.
Ханнес покачал головой, покрытой язвами и струпьями. Лене думала поначалу, что он один из тех несчастных, кто из-за проблем с мозгами может выполнять только самые простые работы, но теперь ее мнение изменилось. Оказывается, Ханнес может не только ночные горшки выносить и не только лапать женщин. Он умеет говорить и трезво размышлять, а еще знает все хитроумные пути, как порой выносятся смертные приговоры.
– Им нужен виновный. Ты будешь висеть, Лене. Тебе просто дали отсрочку. Вернешься – попадешь рыбаку в сети. Ты – рыба, остальные – прилов. Есть у тебя пара талеров?
– Нет. У меня ничего нет.
Ханнес жадно взглянул на руку, в которой Лене по-прежнему сжимала китайскую монету.
– Синий прав, – сказал он, имея в виду британца в морской форме. – Продай ее и исчезни.
Лене не собиралась обсуждать такие вещи с похотливым тюремщиком. Ей нужно как можно скорее убраться отсюда.
– Или сделай то, что еще никто не делал, – ухмыльнулся он.
– Я подумаю. Спасибо.
– Вспомни Ханнеса, когда разбогатеешь. Или перед тем как помрешь.
С этими словами уродец так сильно хлопнул Лене по ягодицам, что она вскрикнула, и юрко, как лис, исчез за углом дома.
Лене принялась раздумывать над предупреждением.
Если ей удастся дожить до второго суда, то все жители деревни встанут и укажут на нее пальцем. И рядом не окажется никакого британского офицера, который мог бы ее спасти.
Но если она исчезнет, это все равно что признать свою вину. Ее будут искать. Во всех гарнизонах получат ее описание, и она нигде не будет в безопасности.
Вдруг у нее заурчало в животе. Впервые с той ночи, когда начался ее кошмар.
Она раскрыла ладонь. Монета тускло блеснула на свету. Пу И, сын китайского торговца, дал ей эту монету. Зачем? Чтобы подарить несколько месяцев беззаботной жизни? Или… мысль была такой невероятной, что Лене застыла и, разом ослабев, осела на колени, опираясь на стену. Неужто она, Лене Воскамп, обвиняемая в убийстве и пиратстве, может отправиться в Китай с одной-единственной монетой и заняться торговлей чаем?
Она вспомнила сказку братьев Гримм, которую учительница читала им в школе, – «Бременские музыканты». О том, как осел, пес, кот и петух отправились в путь, чтобы найти выход из бедственного положения. «Что-то лучше смерти найдешь где угодно».
С трудом поднявшись на ноги, девушка посмотрела на улицу, ведущую к гавани, и двинулась в путь.
Приют находился сразу за лютеранской церковью на Зюдеркройцштрассе. Это мрачное здание даже в солнечный день выглядело неприветливо, а в дождливый напоминало крепость, куда могут попасть только потерянные души. Сквозь маленькие окна свет едва ли проникал внутрь. Однако ворота были открыты, из труб поднимался дым, и, когда Лене вошла во двор, к ней навстречу вышла монахиня, явно не обрадованная ее появлением.
– У нас нет мест, – резко сказала она, поставив на землю два ведра с забродившими помоями. – Ты молодая. Найди себе что-нибудь другое.
– Да благословит вас Бог, – ответила Лене, зная, что католики на протестантском севере ценят такие приветствия. – Я пришла к своим сестрам, Зейтье и Ханне Воскамп из Хогстерварда.
– А.
Монахиня скользнула по Лене внимательным взглядом – по старым деревянным башмакам, помятой и грязной одежде… Сама она была в шерстяном плаще поверх облачения, а от ветра ее защищал тонкий, часто стиранный головной платок. Круглое лицо, не сочетающееся с худощавой фигурой, слегка порозовело на холоде.
– Что-то принесла или чего-то хочешь?
– Хочу увидеть сестер. Больше ничего.
Монахиня повернулась к западному крылу, откуда во двор доносились звуки.
– Нет. Посещения только по воскресеньям, после мессы. И только при хорошем поведении.
Она наклонилась и снова подняла ведра.
– Прошу вас, Бога ради. Наши родители умерли, и мне нужно уехать из города. Я просто хочу увидеть сестер напоследок.
– Нет.
– Они вообще здесь? – быстро спросила Лене, догоняя женщину, которая уже тронулась с места. – Я просто хочу попрощаться. Они ведь еще совсем маленькие. Им страшно, они не знают…
– Те, кто ведет богобоязненную жизнь, не знают страха. Уходи.
Монахиня толкнула локтем низкую дверь. Лене ожидала увидеть за ней свинарник, но вонючие пищевые отходы оказались на кухне. Две молодые сестры-бенедиктинки молча, с опущенными головами приняли ведра, и женщина с отвращением вытерла руки.
– В такие времена у нас есть только это, – буркнула она.
– Мне очень жаль, – сказала Лене, чувствуя, что ее невольная собеседница была не злой по натуре, а просто озлобилась. – Мне бы хотелось помочь вам, но у меня самой ничего нет. Мне придется искать счастья в другом месте.
– Счастья? Девочка… – Монахиня посмотрела ей прямо в лицо. – Счастье – это игра дьявола. Не полагайся на него. Только милость Божья…
– Милость Божья будет оберегать меня. Я бы хотела помолиться со своими сестрами еще раз. Напоследок.
– Помолиться?
– Да. – Лене бы и с дьяволом в вист сыграла, если бы пришлось. Только бы еще разок увидеть Зейтье и Ханну… – Нам станет легче на душе, и мы сможем смотреть в будущее с радостью… то есть спокойнее. С более легким сердцем. – Лене осторожно подбирала слова, надеясь найти ключик к этой мрачной женщине. – С верой в Божью милость.
Монахиня устало взглянула в сторону церкви.
– Они сейчас вымаливают хлеб насущный. Любое прерывание – обман сообщества.
– Они наверстают. Обещаю.
– Сколько тебе лет?
– Почти двадцать… – накинула год Лене.
– И ты еще не замужем?
– Нет, – не раздумывая ни секунды, ответила девушка.
– Выглядишь старше.
«Это все недели, проведенные в тюрьме», – подумала Лене. В ту злополучную ночь, когда они с отцом вышли в море, она была ребенком, а теперь чувствовала себя старухой.
– Тебе нужно выйти замуж и вести хозяйство. Или, быть может, ты стремишься к Богу? Но ты не выглядишь как человек, отказавшийся от мирского.
– Я просто хочу увидеть своих сестер.
Монахиня промолчала. Наконец она тяжело вздохнула:
– Десять минут. Ни минутой больше. Иначе они останутся без ужина.
Лене поклонилась так низко, что почти коснулась земли.
– Благослови вас Бог.
– Я пришлю их к тебе.
С этими словами монахиня направилась к главному зданию. Лене села на ступеньки у погреба перед кухней. Вскоре из дверей выбежали Зейтье и Ханна, и кислый запах ударил ей в нос.
– Лене!
Она вскочила, и обе девочки бросились к ней в объятия, заливаясь слезами. Прижались так крепко, словно больше не собирались отпускать.
– Все хорошо, все хорошо, – шептала Лене, обнимая их, целуя и успокаивающе гладя по головам. Она и сама не могла сдержать слез. – Тише, тише! У нас только десять минут.
– Забери нас, – всхлипывала Ханна. – Пожалуйста, умоляю!
Зейтье ничего не говорила, просто пряталась в складках юбки Лене.
– Присядьте, малышки. Мне нужно сказать вам что-то важное. И я хочу, чтобы вы внимательно слушали.
Ханна послушно села, но Зейтье пришлось почти отнести к ступенькам. Девочки устроились по обе стороны от Лене, тесно прижавшись к ней. Обе были в серых, много раз заштопанных платьях и старых деревянных башмаках. Даже в самые трудные времена Ренше не позволила бы им выйти на улицу в таком виде. Условия в приюте для бедных были настолько плохими, что едва можно было поддерживать жизнь, но в то же время не настолько ужасными, чтобы умереть.
– Мы больше не можем вернуться в Хогстервард, – сказала Лене, изо всех сил стараясь сохранять самообладание.
– Почему? – Ханна взглянула на нее полными отчаяния глазами, отчего разрывалось сердце.
– Отец и мать мертвы. Меня… – Лене осеклась. Девочки были слишком малы, чтобы понять весь ужас происходящего. – Меня должны были посадить в тюрьму. Нас с отцом обвиняют в убийстве берегового смотрителя.
– Но это же неправда!
– Все село против нас. Мне нужно уехать. Сегодня же.
Ханна яростно затрясла головой.
– Нет! Не уезжай! Мы очень много работаем, Лене, и можем еще больше! Днем стоим у ткацких станков, а по вечерам прядем. Еще стираем, убираем и делаем свечи, которые потом продают на рынке. Летом сестры собирают мед и травы. Мы тоже так сможем!
Лене прижала Ханну к себе.
– У нас больше нет дома. Бродяжничать запрещено. Меня здесь не примут на работу, а в приют я не хочу.
– А что ты тогда собираешься делать?
Лене порылась в своем мешочке и достала монету.
– Знаете, что это?
Зейтье, которая сидела, уткнувшись Лене в колени, подняла взгляд. Ее глаза расширились, и она тихо вскрикнула:
– Это же клад!
– Да. Но только для того, кто знает, что с этим кладом делать.
Лене передала серебряную монету Ханне, и та внимательно ее осмотрела.
– Деньга не местная.
– Верно. Эта монета из Китая. С ней я смогу покупать у них чай.
– Ты убила смотрителя? – тихо спросила Зейтье, и Лене застыла.
– Нет! Кто вам это сказал?
Ханна вернула ей монету.
– Наш дом сожгли.
– Что?! – воскликнула Лене в ужасе.
– Юле сказала, что если мы будем плохо работать, то умрем с голоду и никто нам не поможет. Мы будем лежать в канаве, и вороны нас съедят. – Голос Зейтье приобрел странные, отрешенные нотки. – Но, быть может, голодать не так уж и плохо. Говорят, это как замерзнуть. В самом конце приходят ангелы и уносят тебя к Иисусу Христу.
Девочка не смотрела на Лене. Взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, в облака или туда, где должны быть небеса.
– С ней такое частенько, – прошептала Ханна. – Как нападет, она не хочет есть и отдает мне свою порцию. Я не хочу брать, но приходит кто-то другой и все съедает.
Только теперь Лене заметила, насколько Зейтье исхудала. Ручки тоненькие, словно спички, впалые щеки, нос заострен… Лене осторожно обхватила личико Зейтье руками и заставила посмотреть себе в глаза.
– Я обменяю эту монету и куплю нам хлеб. А потом… потом…
– Потом мы умрем с голоду и окажемся с мамой на небесах. – Зейтье выскользнула из рук Лене и снова положила голову ей на колени. – Но Ханна этого не хочет. Она хочет жить. И ты тоже, Лене. Если ты поедешь в Китай и купишь чай, мы станем богатыми?
– Невероятно богатыми. – Лене нежно погладила спутанные, грязные кудри Зейтье. Слезинка скатилась по ее ресницам, пробежала по носу и упала вниз. Она не стала ее вытирать: для этого пришлось бы отпустить сестер. – Я вернусь и построю нам дом, каменный. В большом городе. У нас будет карета, и по воскресеньям мы будем ездить в церковь. И у нас будет белый хлеб, много колбасы и пирогов. Столько пирогов, сколько душе угодно.
Зейтье кивнула.
– А еще мы будем носить платья из шелка и самые лучшие муслиновые платочки. Лампы в нашем доме никогда не будут гаснуть, а в каждой комнате будет стоять кафельная печь, где будет потрескивать огонь. И мы будем пить чай с сахаром и сливками, когда захотим.
– У нас будет много чая?
– Бесконечно много. Я вернусь на корабле, нагруженном чаем. Мы построим склады в порту и будем поставлять его королю. И все будут нас приветствовать, и, когда мы будем проезжать в карете с серебряной отделкой, все вокруг будут говорить: «Вот едут Воскампы, самые счастливые люди на свете!»
Лене замолчала. Ханна слушала ее затаив дыхание, а на лице Зейтье появилась мечтательная улыбка. Боль в груди стала невыносимой, но Лене заставила себя улыбнуться и поцеловала обеих в макушки.
– Мы будем принцессами в чайном дворце, – прошептала Зейтье. – А ты – королевой.
Это была их старая игра из счастливых дней. Скорлупки от яиц – в роли чайных чашек, пень вместо стола. «Мадам, еще глоточек?» – «О да, с удовольствием!» Над головой – купол из листьев, зарянка за забором – гостья, полевые мыши в роли придворных маршалов… Смех звенел над лугом, сестры словно находились в другом мире. В замке мечты, где аромат из чашек превращался в нежные покрывала, сквозь которые они видели будущее.
На мгновение грязный двор приюта стал золотым, солнечные лучи заиграли бриллиантами в лужах.
– Ты должна поехать в Китай, – наконец сказала Зейтье.
– Но как же вы?
– Мы будем ждать тебя. Пока ты не вернешься.
– Я тоже не хочу возвращаться в Хогстервард, – добавила Ханна. – Там с нами плохо обошлись. Лене, поезжай в Китай. – Девочка взяла сестру за руку и вложила в нее монету. – Откуда она у тебя?
– Долгая история. Я расскажу ее вам, когда вернусь.
– Не плачь. Мы тоже не будем плакать. Правда, Зейтье?
Малышка снова подняла голову. Она выглядела бесконечно уставшей.
– Только ночью и тайком.
– И я. Только ночью и тайком. – Лене снова обняла сестер и расцеловала. – Вам нужно возвращаться. Слушайтесь матушку-настоятельницу. Делайте все, что она говорит.
– Когда ты вернешься? – спросила Зейтье.
– Как только смогу.
– Как только купишь чай, – добавила Ханна. – И корабль, его ведь тоже нужно купить. Хватит ли тебе денег?
Лене спрятала монету обратно в мешочек и убрала под юбку.
– Я справлюсь. Просто мне понадобится время. Поэтому я хочу, чтобы вы не теряли надежды. Обещаю вам, что вернусь. Но не знаю когда.
Ханна кивнула, а на лице Зейтье снова появилось мечтательное выражение.
В дверях главного здания появилась монахиня. Бросила на них строгий взгляд, но ничего не сказала.
Ханна вскочила и обняла Лене.
– Прощай. И возвращайся к нам.
– Присмотри за Зейтье, – прошептала Лене. – Она должна есть.
– Присмотрю.
Лене осторожно освободилась из объятий и наклонилась к Зейтье:
– Моя малышка…
Девочка вскочила и не оглядываясь побежала к главному зданию. Ее деревянные башмаки стучали по брусчатке, кудри подпрыгивали в такт шагам. Ветер поднимал подол ее платья, и казалось, будто она вот-вот взлетит. Этот образ навсегда запечатлелся в сердце Лене. Потом сестренка скрылась в темноте дома.
– Пообещай, – сказала Ханна. – Пообещай, что вернешься за нами.
– Обещаю.
Последнее объятие – и все было кончено. Ханну тоже поглотила темнота приюта.
– В Индии, как говаривают, алмазы лежат прямо вдоль дорог и в пещерах. Величиной с куриное яйцо, а то и больше. И рубины тоже, и изумруды, и золото. Там повсюду золото, – сказала крестьянка, ласково проведя рукой по волосам сына.
Мальчишка недовольно отстранился:
– Рассказывай дальше!
– Так вот, все мужчины, коим уже было дозволено носить бороду, заложили последние пожитки, чтобы купить кирки, молоты, зубила и лопаты, и отправились в путь. Добрались до больших портовых городов и нанялись матросами.
Должно быть, во всей Фрисландии не осталось ни одной семьи, не лишившейся кого-то из сыновей в дальних странствиях. Лене закрыла глаза, позволяя мыслям унестись прочь под ритмичный шорох колес и под рассказ крестьянки.
– Потом они отправились в море. Никто не ведал, суждено ли им вернуться. Бенгалия – земля дикая. Кто неосторожен, может стать добычей тигров, быть похищен обезьянами или съеден людоедами. Некоторые находят себе принцессу и берут ее в жены. Говаривают, тамошние принцессы бродят туда-сюда, мечтая о настоящем фризском молодце.
Такие соблазны, как принцессы, мальчика не волновали – его манили лишь алмазы.
– И что, нужно просто отколоть камни? – спросил он с жадным любопытством.
Крестьянка кивнула. Похоже, она взращивает нового искателя приключений, который заложит дом и хозяйство ради этих сказок. Даже отец Лене, Генри, когда-то подумывал отправиться в Индию, он и снаряжение купил. Ренше не уставала вспоминать об этом всякий раз, когда речь заходила о его неудачах как кормильца. Ради снаряжения Генри продал последний клочок земли. Лене помнила не столько саму историю, сколько рассказы о несметных богатствах, передававшиеся из уст в уста. Богатства богатствами, но в их семье еще долго пользовались лопатой, которая так и не отправилась в далекие страны.
Она сменила позу и положила голову на колени. В телеге было тесно, нагруженная сверх меры, она качалась, как корабль в бурном море. Рассказ крестьянки нисколько не отличался от тех, что Лене слышала в детстве: дивная Индия, таинственный Китай, заморская Бирма. Земли, где золото и алмазы сверкают у обочин дорог, и достаточно лишь протянуть руку…
– …и достаточно лишь протянуть руку… – продолжила крестьянки.
– Хочу в Индию!
«Да ты еще кроха, – подумала Лене. – До Эмдена[15] сперва доберись».
Часы, минувшие после прощания в приюте, она провела в смеси радости и отчаяния. «Поезжай в Китай!» Легко сказать. Но у нее не было ни гроша за душой. Она видела корабли, стоящие на Леде. Множество стражников и матросов зорко следили за теми, кто поднимается на борт и кто просто слоняется поблизости. Спрятавшись в тени, Лене наблюдала, как одна за другой подъезжали кареты, как корабли принимали пассажиров на борт, как загружались их сундуки, а потом начиналось плаванье.
Глашатаи выкрикивали:
– Норден! Аурих! – И однажды Лене услышала: – Амстердам!
Амстердам. Врата в мир, порт, откуда можно отправиться к Карибам, Америке или, обогнув мыс Доброй Надежды, достичь совершенно иного мира – Азии. Сердце пылало от желания и необузданной решимости уехать.
– Аурих! – снова прокричал глашатай, потом обернулся и подозрительно взглянул на Лене. Та торопливо отступила.
Ей нужно попасть в Эмден. Кареты охранялись слишком хорошо – пробраться на грузовую повозку было гораздо проще. Повозки открытые и неудобные – нужно следить, чтобы ненароком не очутиться в придорожной канаве или под колесами. Но для девушки без гроша за душой только этот вариант и подходил.
Впрочем, все оказалось не так-то просто. При первой попытке сесть грубый мужчина прогнал Лене и пригрозил вызвать жандармов, если она еще раз подойдет к его повозке. Другие уехали, даже не дав ей возможности приблизиться. Но потом раздался свист – из тех, что порядочные девушки стараются не замечать, – и матрос (потом он назовется Томом) весело подмигнул ей:
– Давай! Прыгай!
Лене ухватилась за его руку и ловко взобралась в повозку под недовольные взгляды крестьянки и ее сына.
На землю опускались вечерние сумерки. Далеко-далеко на западе солнце выглянуло из-за облаков. Рапс уже зацвел, и в небе кружили скворцы. Лене пропустила столько всего… Она жадно впитывала каждый миг – миг свободы и великого неизведанного. Теперь она едет к будущему, что строится на одной-единственной монетке с дырочкой посередине.
Том вырвал ее из раздумий.
– Откуда ты?
– Из Хогстерварда.
Он протянул свою флягу, Лене поднесла ее к губам и сделала глоток. Вино оказалось кислым, словно уксус, аж скулы свело. Но вино есть вино, и оно немного согрело желудок.
– Это деревня в Крюмхернских болотах. А ты откуда?
– Я из Гронингена. Только что сошел в Лере с китобойного судна, теперь еду в Эмден, чтобы наняться на дальний рейс.
– Насколько дальний? – спросила Лене, сделала еще один глоток и вернула флягу владельцу.
– Посмотрим, куда меня занесет. А тебе зачем в Эмден?
– Я ищу корабль до Англии.
Том одобрительно присвистнул.
– А там что?
У Лене не было четкого плана, только одна безумная, невозможная цель – попасть на корабль до Китая. Она не имела ни малейшего представления о том, как это устроить. Начнем с того, что ей нечем заплатить за проезд… На мгновение она вспомнила священника с его подозрениями и покраснела.
– Тебя там кто-то ждет, да? – спросил Том, передавая флягу дальше. – Признайся.
– Это так заметно?
– Да.
После этого Том потерял к ней интерес. Таковы уж мужчины: женщины интересуют их лишь до тех пор, пока их можно завоевать. Еще один урок от Ренше.
К тому времени, как они прибыли в Эмден, уже стемнело. Сквозь плотные облака пробивались последние лучики света, освещая зеленые луга вдоль реки, на берегах которой возвышались ветряные мельницы. Коровы и лошади паслись на сочных пастбищах, над вершиной колокольни кружили ласточки. Лене задумалась: большой город, где она никогда прежде не была, порт, ведущий в дальние страны, и надо же, он открылся ей вечером дня, который она, по сути, не должна была пережить. Чем ближе они подъезжали, тем больше народу встречалось по дороге: отработали дневную смену в городе и теперь возвращались в свои деревни. Люди здесь казались совсем иными, чем те, кого она знала раньше: выше ростом, богаче, счастливее. Мужчины и женщины весело шутили друг с другом.
Потянулись домишки и дома. Железные ободы колес громко стучали по булыжной мостовой, трясло, и все держались друг за друга. Мужчины в перегонявших их повозках похохатывали, женщины взвизгивали – радовались тому, что долгий путь подошел к концу и вскоре каждый пойдет своей дорогой. Не удержав равновесия, Лене упала на колени крестьянке, и та энергично оттолкнула ее в объятия Тома. Матрос засмеялся во весь голос; злясь, она вырвалась и нашла опору у бортика.
Повозка пересекла мост через Фальдерндельфт и направилась к Медеркерк – внушительных размеров церкви с массивной башней и тремя огромными нефами. Косые лучи солнца скользнули по ее кирпичным стенам и высоким окнам; прихожане стекались со всех сторон на вечернюю службу.
Не успели лошади остановиться, как пассажиры спрыгнули на мостовую. Помощник кучера начал сгружать багаж. Лене огляделась. Она столько всего слышала об этом гордом городе, но теперь он внушал ей страх. Никогда прежде она не была так далеко от дома. Казалось, вопреки всему, Эмден только-только начинал просыпаться. В окнах зажигались огни, на некоторых особенно богатых домах висели железные фонари, освещавшие фасады. Прохожие несли с собой маленькие масляные лампы и двигались с ними сквозь толпу, как светлячки. Рыночные лавки уже сворачивались, но на их место спешили уличные торговцы, звеня колокольчиками и нахваливая копченую рыбу и пончики. Веселые компании толпились в переулках, служанки заходили в таверны с пустыми кружками и выходили с полными.
Грузчики и моряки прохаживались, засунув руки в карманы, и жевали табак. По вечерам всех вел один путь: к порту, и Лене позволила потоку людей нести себя вперед. Ее сердце учащенно забилось. Двое мужчин толкнули ее, проходя мимо, и прошептали непристойности. Ей не следует бесцельно бродить по городу. Нужно найти укрытие, быть может, спрятаться в какой-нибудь конюшне или на ферме. Лучше сейчас, пока время еще не слишком позднее.
Но порт манил, а толпа увлекала Лене за собой. «Только мельком взгляну, – подумала она. – Вдруг у причала уже стоит корабль до Англии, и я смогу узнать, сколько времени займет путешествие и сколько оно стоит».
Пробираясь сквозь толпу, Лене не сводила глаз с прибрежных укреплений. На воде за ними, вплотную друг к другу, стояли маленькие ваттовые лодки рядом со скутсами, узкие сельдевые шаланды, а дальше – большие, неповоротливые тьялки. И наконец… Лене остановилась посреди дороги, не веря своим глазам: фрегаты и торговые суда. Шум флагов на ветру смешивался с криками боцманов. На каждом углу играла музыка, женщины смеялись, мужчины пели. В воздухе витали запахи жаренных на смальце угощений, корицы, рыбы, конского навоза, пролитого пива и многого другого, с чем Лене не хотелось сталкиваться. Она сделала несколько шагов вперед и глубоко вдохнула. Ей почудился запах моря… и тоски.
– Иди дальше! – раздался за спиной пронзительный женский голос.
Лене испуганно обернулась и увидела круглое лицо с неестественно яркими губами и густо подведенными глазами. Темные волосы выбивались из-под чепца, корсет был зашнурован небрежно.
– Чего уставилась? Не порть мне промысел!
– Изв… Извините, – пробормотала Лене.
Женщина отстранилась от стены и, покачивая бедрами, подошла к ней.
– Работу ищешь? Да ты слишком грязная и худая. При виде тебя у меня все клиенты разбегутся. Сколько тебе лет?
Женщина бесцеремонно схватила Лене за подбородок и принялась осматривать ее со всех сторон, словно овцу на базаре.
Лене с негодованием сбросила ее руку.
– Двадцать. Почти.
Ей не хотелось казаться слишком юной. Впрочем, при такой жизни к осени она будет чувствовать себя на все восемьдесят…
Женщина кивнула. Она была на голову выше Лене, крепкого телосложения, в меру упитанная, но ее нарумяненное лицо напоминало маску. Манера носить платье, обнажая руки и ноги, придавала ее внешности чувственность, с какой Лене никогда прежде не сталкивалась.
Внезапно женщина схватила Лене за руку.
– Кольца нет. Значит, не замужем. Что же ты делаешь одна-одинешенька в порту в такой час, да еще без кувшина, без корзины, без поручения? – Она прищурилась, ее голос звучал с ноткой раздражения, но не злобы. Похоже, ей было скучно, и она не возражала против небольшой словесной пикировки.
– Я впервые в Эмдене, – ответила Лене. – Хотела оглядеться. Мне все здесь внове.
– Откуда будешь?
– Из Хогстерварда.
Накрашенные губы женщины расплылись в широкой улыбке.
– Хогстервард! Быть того не может! Я знаю эту деревню. Моя сестра замужем за тамошним учителем.
– Зюзе? – вырвалось у Лене. Неужели крепкая, вечно ворчливая Зюзе была сестрой этой необычной женщины?
– Ты ее знаешь? Как она?
– Хорошо, – ответила Лене. – Насколько мне известно.
– Меня зовут Анна.
Рукопожатие было крепким и теплым.
– Анна Миккельсен. Поверить не могу – девчонка из Хогстерварда! Хочешь поесть? Согреться? Пошли внутрь.
Не успела Лене опомниться, как Анна приобняла ее за плечи и повела в дом, находившийся немного в стороне, прямо у входа в узкий переулок. Внутри царил полумрак: все лампы были накрыты красными шелковыми абажурами. В воздухе витал аромат роз и чего-то еще, незнакомого Лене, – сладкий, насыщенный, с отдаленной пряностью корицы и карамели, но все же совсем другой. В холле стояли диваны и кресла, сгруппированные так, чтобы посетители могли скрываться за ширмами и быть вне чужих взглядов. Но сейчас там почти никого не было; только две девушки, едва старше Лене. Они с любопытством подняли головы, когда Анна вошла со своей странной гостьей.
– Пока посетителей еще немного, – объяснила Анна. – Большинство приходят позже, когда кошельки и моральные принципы становятся чуть послабее.
Девушки захихикали. У них были прекрасные волосы и красивые платья, пусть и без нагрудников, с оголенными плечами.
– Вот. – Анна налила вино из кувшина в кубок и протянула его Лене. – Давай присядем.
Они устроились в креслах возле камина, потрескивающий огонь согревал холодные стены уютным теплом.
– Как тебя зовут?
– Лене. Лене Воскамп.
– Воскамп… Это имя мне ничего не говорит. Но я из Миддельствеера, это довольно далеко.
– Я и не знала, что у Зюзе есть сестра. И что вы живете в Эмдене.
Анна пожала обнаженными плечами.
– Ее не в чем винить. Я позор семьи, пусть и единственная, кто сейчас помогает нашей матери. Ты понимаешь, где находишься?
Лене сделала глоток и огляделась: шелковые обои, укромные уголки, где можно посидеть, лестница, ведущая прямиком к верхним комнатам…
– В борделе?
Пусть Лене и выросла в деревне, это не делало ее ни глупой, ни наивной. О борделях ходило немало россказней, и деревенские парни, рассказывая, бахвалились, будто сами там бывали.
Анна улыбнулась.
– Верно. Все здешние девушки работают официально, по лицензии. Мы платим налоги, но нас все равно считают изгоями.
Лене с восхищением взглянула на роскошную люстру под потолком.
– И все это принадлежит вам?
– Зови меня просто Анна. И я не привыкла, чтобы ко мне обращались на «вы». Да, все это я заработала своими собственными руками. Ну, не только руками. Скажем так, в нашем деле тоже требуются определенные умения. – Заметив непонимание на лице Лене, она усмехнулась. – Впрочем, неважно. Что привело тебя в Эмден?
Вино начало действовать, разгоняя холод в конечностях и навевая легкую сонливость. Тепло, мягкое кресло, ковры на полу…
– Я хочу в Лондон, – вырвалось у Лене, прежде чем она успела обдумать свои слова.
– В Лондон. – Анна налила себе еще вина и сделала небольшой глоток. – Зачем?
– Чтобы оттуда отправиться в Китай.
Лене с испугом вслушалась в только что произнесенные слова. До чего же дерзко они звучали! До чего же глупо и необдуманно! Совсем как ее побег. Зачем она поверила словам уродливого тюремщика? Сердце забилось быстрее, дыхание стало прерывистым. Вся нелепость ее замысла обрушилась на нее, словно кирпич на голову, выбивая остатки здравого смысла. Чтобы хоть как-то справиться с собой, она одним глотком осушила кубок.
– Китай… – Анна откинулась на спинку кресла, играя кончиками своих растрепанных локонов, которые в свете ламп отливали красным. – Там всегда тепло, апельсины чуть ли не сами падают тебе в рот, а по садам прогуливаются яркие птицы… Я знавала моряков, которые там побывали. Говорят, в Китае торгуют всеми роскошными диковинами мира – шелком и пряностями. В воздухе витает аромат корицы и чая. Прекрасно звучит, Лене. У тебя красивая мечта. – Она подняла свой кубок и чокнулась с гостьей. – Но как ты собираешься воплотить ее в жизнь? Ты женщина, одна и, прости за откровенность, без гроша в кармане! По тебе не видно, чтобы ты…
Анна поставила кубок на маленький столик и хлопнула в ладоши.
– Лора? Стина?
Стулья скрипнули, послышались шаги. Подошли те самые девушки, которых Лене видела в холле.
– Принесите хлеб, сыр и сало. А еще квашеную капусту и яблоки! Пошевеливайтесь!
Девушки убежали.
– Ты ведь голодна? – спросила Анна, положив руку Лене на колено. – Детка, что с тобой?
Анна была добра, даже слишком добра – Лене редко встречала такое великодушие. Однако еще совсем недавно другая добрая женщина пыталась отправить ее на виселицу.
– Простите, – всхлипнула она.
Анна посмотрела на нее с неодобрением.
– В этом доме не шмыгают носом. Вот, держи. – Хозяйка борделя протянула красивый вышитый платочек. – Высморкайся как следует.
Лене ошеломленно уставилась на дорогую ткань, но потом сделала, как было сказано.
– А теперь выкладывай. Ты беременна? Украла что-то?
– Что? Нет!
– Тогда что ты делаешь в порту? Выглядишь беднее церковной мыши и худая, как уличная кошка. Плачешь, шмыгаешь носом и мечтаешь о Китае. Быть может, ты не в себе? Некоторые выглядят здоровыми, а как рот откроют…
Лене глубоко вздохнула и сказала:
– Нас с отцом обвинили в убийстве. Я была в шаге от виселицы, когда вмешалось британское Адмиралтейство, и меня только выпустили из тюрьмы. Дома у меня больше нет. Родители мертвы, а сестры в приюте. Как только начнется новое расследование, все жители моей деревни снова укажут на меня пальцем. Я не могу вернуться. Поэтому мне нужно что-то придумать.
Кивнув, Анна откинулась на спинку кресла.
– Почему же ты решила отправиться именно в Китай?
Лене огляделась. Они были одни. Откуда-то доносился стук посуды: вероятно, девушки хлопотали на кухне. Лене торопливо вытащила из-под юбки мешочек с монетой и показала Анне.
Та с любопытством наклонилась вперед.
– Что это?
– Один пастор сказал, что это китайская монета. Ее владелец получает право торговать чаем.
– Быть того не может!
Анна осторожно взяла монету. Почувствовав тревогу, Лене не спускала с нее глаз. Не следовало так бездумно показывать подарок Пу И… Что, если Анна решит оставить монету себе? Однако женщина, с неподдельным интересом и удивлением рассмотрев непонятные знаки на монете, вернула ее Лене.
– Она настоящая?
– По крайней мере, я получила ее от китайца. Я спасла ему жизнь.
– Вот это истории…
Хихикая, Стина и Лора вернулись с подносом, полным еды. Пока они накрывали на маленький столик, их любопытные взгляды снова и снова обращались к Лене.
– Новенькая? – наконец спросила Стина, красивая девушка с густыми каштановыми волосами.
– Нет, – поспешно ответила Лене, чтобы пресечь возможные слухи. – Я проездом.
Девушки переглянулись и почти одновременно прыснули.
– Поначалу все так говорят, – сказала Лора, протягивая Лене ломоть хлеба. – Однако с такой внешностью тебя никто не захочет.
Лене почувствовала, как ее щеки вспыхнули от смущения.
– Лучше так, чем наоборот.
– Да? – насмешливо переспросила Лора. – Ну что ж, попробуй на вкус хлеб блудниц.
Перешептываясь, девушки вернулись на свои места. Анна слушала их перепалку, не вмешиваясь. Удивительно, что она, будучи хозяйкой заведения, терпит такой тон. Или же в борделе действуют иные правила?
– Спасибо, – тихо сказала Лене.
– Ешь. – Анна кивнула. – И не говори, что не голодна. А потом расскажи свою историю с начала до конца. Я хочу узнать все. Все, слышишь? Пройдет еще час-другой, пока мужчины не напьются до такой степени, чтобы заглянуть сюда. Скрась мне время, а еду считай платой.
Анна указала на тарелки с салом, капустой и сыром. Лене откусила кусок хлеба и принялась жевать. Казалось, хлеб заполнил весь рот, и она запила его вином, которое Анна с готовностью подлила в кубок. Похоже, других напитков в этом доме не предлагали. Голова у Лене стала легкой-легкой, и горе немного отступило, как будто прячась в тени этой комнаты. Она начала свой рассказ и, дойдя до того, как отец упал за борт, постаралась сохранить твердость в голосе. Потом поведала о встрече с Пу И, о смотрителе берега, о смерти Ренше и малыша. Поколебавшись, собралась с силами и все-таки рассказала о ночи в подвале, о нападении Яна и о том, как Каспер пришел ей на помощь.
– «Я беру тебя в супруги»? Он так и сказал? А ты что?
– Я потом тоже закричала, что беру его в супруги. Каспер навещал меня в тюрьме. – Лене провела рукой по лбу. – Принес мне эту одежду, ту самую, что сейчас на мне. Чтобы я почувствовала себя лучше перед казнью.
– Что?! – в ужасе воскликнула Анна. – Он знает, что ты здесь?
– Ему все равно, – ответила Лене. – Но нет, не знает.
Анна нахмурилась.
– Вот подлое отребье! Эти люди презирают меня, знаешь? Однако дважды в год, на Сретение и на Троицу, Йорг отправляется на север и заходит сюда.
Лене не могла поверить своим ушам.
– Он ходит… к тебе?
Анна пожала плечами.
– Ходил раньше, когда я была моложе и свежее. Теперь он выбирает Паулу… Но давай вернемся к тебе.
Лене собралась с мыслями, насколько это было возможно после вина, которое Анна не переставала ей подливать.
– Значит, этот китаец действительно дал показания? – задумалась Анна после того, как Лене закончила. – Похоже, с этими набегами на побережье у Йорга получился довольно выгодный промысел. Никто не проверяет, что там происходит, только вот о смотрителе берега он, видимо, забыл.
Лене передернуло.
– Зато он подкупил судью в Лере. И прокурора, тюремщика…
Анна окинула свою странную гостью пристальным взглядом.
– У тебя живой ум. Что собираешься делать дальше?
– Хочу найти корабль до Лондона и кого-то, с кем можно будет торговать чаем.
– Что? – Анна поставила свой кубок на маленький столик. – Ты не можешь заниматься торговлей. Это ведь и так понятно.
Для Лене ничего не было «и так понятно». На рынке женщины торговали всем, что давали земля и море. Она и сама когда-то продавала креветки.
– Почему не смогу?
– Тебе нужен корабль! И склад! И телеги, чтобы перевозить чай из порта в города!
– Но мне же необязательно покупать корабль, чтобы переправить груз за море.
Анна запрокинула голову и рассмеялась так сильно, что корсаж едва не разошелся.
– Нет, – произнесла она, пытаясь отдышаться. – Но на какие деньги ты собираешься покупать чай в Китае?
– На деньги, которые даст мне тот, кто сам не может заниматься торговлей.
– И кто же это? Кто доверит свои деньги девушке вроде тебя, не испугавшись, что ты сбежишь в неизвестность? И даже если тебе удастся попасть на корабль и добраться до Китая живой, как ты, будучи женщиной, справишься одна с англичанами да голландцами?
– Это станет ясно, когда придет время.
– Слушай, я сделаю тебе предложение. Ты мне нравишься. У тебя есть мечты, которые выходят за пределы рождения детей. И ты не боишься воображать то, чего еще не достигла ни одна женщина. Это мне по душе.
Лене было непросто понять, как относиться к комплиментам от хозяйки борделя, но она оценила ее доброту.
– Каждые четыре недели в порт заходит «Шэйди», большой английский парусник с колониальными товарами для знати. Шелк, слоновая кость, хлопок, яркие ковры и вот такие стекляшки. Красиво, правда? – Анна указала на абажур, с которого свисали перламутровые нити, мерцающие в теплом свете. – В Англии, видно, живут на широкую ногу! Там заводы строят, железные дороги вот-вот покроют всю страну! У них газовое освещение на улицах и в домах. Если этот Самюэль Морс продолжит свои разработки, скоро будем отправлять депеши за океан с помощью электрического телеграфа! Мир меняется так быстро, словно искры летят! А здесь? Мы все еще держимся за ремесло и картошку. Всего-то пять лет прошло с последней голодной зимы, а никто ничему не научился. Все больше ремесленников, все больше ткачей. Но почти никто уже не может себя прокормить, и все, что мы еще экспортируем, – это железо и лен. Уму непостижимо! В Париже есть магазины, куда женщины могут ходить одни, с детской комнатой и чайной! А у нас? Без мужа или прислуги и носа на улицу не покажешь. Эти высокомерные ганноверские бюргеры мешают всему, что могло бы вывести нас за порог дома! Нам срочно нужна железная дорога, нам нужны фабрики. Германский таможенный союз действует в Пруссии, Саксонии и Тюрингии, а у нас все по-старому! Мы потеряем связь с миром, если что-то не изменится!
Вдруг раздался звонок, прервав ее бурную речь. Лене с трудом понимала все эти политические рассуждения, но ясно было одно – времена меняются. Анна, казалось, знала обо всем – возможно, так бывает в портовых городах.
– Клиенты! – вскрикнула женщина.
Из кухни выскочила Стина и быстро пригладила складки на платье. Анна встала, крутанула девушку на месте, убрала выбившийся локон с ее плеча и стряхнула пылинку, после чего дружески подтолкнула в нужную сторону.
В дом вошел мужчина, уже держа шляпу в руке. Поспешно прикрыв за собой дверь, он окинул взглядом зал. Мужчина был не молод, возможно, состоятельный фермер, что подтверждали блестящие пуговицы на его камзоле. А может, мастер гильдии – уж точно не тот, кто голодал в последние годы. Под рубахой выпирал круглый живот, щеки полные, а взгляд такой, будто он ожидал уважения и послушания. Увидев Стину, он улыбнулся, по его губам скользнула жадная усмешка.
– Добрый вечер, мадемуазель.
Стина грациозно подошла к нему и сделала глубокий реверанс.
– Добрый вечер, господин Импрессор. Какая честь для нашего дома!
Он протянул ей шляпу и провел рукой по своей лысине. Вид у него был такой, словно он едва сдерживался, чтобы не наброситься на еду. Стина, покачивая бедрами, направилась к лестнице, и мужчина торопливо последовал за ней.
Дождавшись, пока их шаги стихнут, Анна повернулась к Лене.
– Хочешь здесь работать?
– Боже упаси, нет!
– Готовить, убирать, делать покупки, глупая ты девчонка! Слушай, мне нравится, как ты мыслишь. Ты этого еще не знаешь, но у тебя в голове найдется место для множества вещей. Ступай на кухню, спать можешь у Паулы наверху. А когда прибудет «Шэйди», посмотрим, что будет дальше. Капитан этого корабля любит захаживать к нам. Он расскажет тебе, чего стоят твои выдумки. Но никому не говори, что у тебя есть муж. Поняла?
Лене кивнула. От слов Анны захватывало дух. Эта женщина была единственным взрослым человеком, который в нее верил, – пусть только в ее дерзкие мечты.
Лене выносила ночные горшки, готовила для гостей подносы с вином, хлебом и сыром, которые ставила у дверей комнат. Постепенно к работе присоединялись и другие девушки: веснушчатая Паула, рыжеволосая Грете и совсем юная Антье, которая, несмотря на вид лет двенадцати, хихикая уверяла, что ей уже шестнадцать.
Некоторые мужчины справлялись за считаные минуты, другим требовался час или больше. Были и те, как рассказывала Паула, кто просто хотел полежать в обнимку. Но встречались уроды, считавшие, что за пару грошей можно позволить себе самые отвратительные выходки. В такие моменты Лене старалась перевести разговор на другую тему. Ей хватало того, что порой по дому раздавались громкие крики или за закрытыми дверями ритмично скрипели кровати.
Кто вырос в деревне, тот имеет весьма смутное представление о том, как происходит единение мужчины и женщины. Все узнается из перешептываний с подругами на сеновалах или из обрывков разговоров в углу церкви, а также из того, что подмечено в поле, лесу или на лугах. Тем не менее для Лене это оставалось большим таинством. Большинство женщин, прошедших через «это», казались не слишком счастливыми, когда на эту тему заходила речь. Однако в доме Анны девушки, напротив, казались полными радости и предвкушения всякий раз, как на пороге появлялся новый посетитель.
– Это… приносит удовольствие? – как-то раз робко спросила Лене, заливаясь румянцем. Удовольствие и страсть – две вещи, которые, как ее учили, не могли сочетаться, и думать о них добродетельной девушке не полагалось.
– Редко, – объяснила Паула. – Чаще всего это скучно. Порой утомительно. Почти никто не говорит после того, как все кончилось. Но таков уж этот промысел. Ты даришь им ощущение, что они самые лучшие.
Так проходили дни. И ночи, куда длиннее, чем Лене привыкла. В Хогстерварде вставали с первыми петухами и ложились спать с заходом солнца, а в эмденском борделе было все наоборот. Нередко бывало, что последние клиенты уходили лишь под утро. В то время как снаружи, в порту, начиналась жизнь, в доме воцарялась тишина.
Лене скатывала маленькие шарики из воска и вставляла их в уши. Она делила комнату с Паулой. Каждый раз перед тем, как лечь в постель, она меняла простыни, но запах все равно оставался: ландыш, карамель с корицей и чужие тела, даже если Паула клялась, что Лене все это лишь кажется.
Кормили сытно: в обед давали кашу с медом, на ужин – жаркое, рыбу и густой суп. Анна приносила еду из трактира «Когге», где повар охотно заигрывал со своей щедрой клиенткой.
После полудня, когда девушки одна за другой спускались по лестнице, Лене жарила яйца и резала хлеб. Иногда оставалось время на партию в вист, которому ее обучил отец, передав и все хитрости, благодаря которым она обыгрывала остальных. Карточная игра пришла из Англии и быстро распространилась. Игра была увлекательной и помогала лучше узнать людей. К примеру, Стина была по натуре честной и с трудом могла скрывать свои карты. Паула играла рисково, часто ставила все на одну карту. Анна, стратег по природе, сохраняла холодную голову и почти не допускала ошибок при сбросе. Но большинство партий выигрывала Лене. Они играли на фундук и сушеные сливы, которые потом съедали все вместе, а когда банки пустели, отправлялись на рынок за новым запасом.
В порту Анна пользовалась уважением. Но не на рынке. Мост через канал Дельфт был невидимой границей. С одной стороны царили грубые речи портовых людей, с другой – вокруг рыночной площади и узких улочек, ведущих к церкви, – ощущалась более утонченная городская жизнь.
Часто Лене сопровождала Анну за покупками. Тогда она чувствовала на себе взгляды и шепот, который тут же смолкал, стоило им подойти ближе. Люди уступали им дорогу, будто опасались заразиться каким-то недугом. Анне все это было нипочем – она оставалась невозмутимой, и Лене старалась научиться этому у нее.
– Голову выше, спину прямее.
Ее хозяйка взяла яблоко и поднесла к носу. Рыночная торговка, крепкая женщина из Утмарша, следила за ней холодным взглядом с жадной улыбкой. Стояло раннее лето, и прилавки ломились от первых молодых корнеплодов, лесной клубники, кочанов салата, сахарного горошка и картофеля. Рано утром приходили рыбаки со свежим уловом, позже – фермеры с поросятами и ягнятами. Коптильщицы приносили колбасы, а кондитеры – медовые пряники. С маршей привозили ароматные сыры и желтое масло. У воды тоже шла торговля – на лодках из окрестных деревень доставляли всевозможный товар. За мостом возвышался лес корабельных мачт. Флаги плясали на ветру, как юбки девушек. Рядом с разгруженными телегами стояли лошади, готовые к следующему рейсу, между телег бегали дети, которых щедро одаривали проклятиями, пытаясь прогнать. Рыбаки штопали сети, кареты медленно пробирались сквозь толпу.
Когда Лене впервые перешла мост днем, ей показалось, что сердце ее вот-вот разорвется. Столько жизни, столько красок! Столько звуков! Столько людей, каждый из которых стал бы темой для пересудов в Хогстерварде. Она могла бы часами сидеть на ступенях у воды, просто наблюдая за всем этим.
«Может, это оно, – думала Лене. – Может, я нашла свое место, пусть я всего лишь служанка в борделе Эмдена. В далекие края я так и не попала, но разве расстояние что-то значит, когда ищешь лучшее?»
Однако каждый раз, когда они с Анной, возвращаясь, вновь пересекали невидимую черту, Лене чувствовала, что в этой части Эмдена она не сможет жить так, как хотелось бы.
Анна взяла два огурца и протянула их утмаршской торговке:
– И они точно не горькие?
– Да где ж там! Полгроша за оба.
А ведь это два пфеннига! Торговка просила вдвое больше обычной цены![16] Анна уже рылась в кошельке, но тут Лене вмешалась:
– Один пфенниг за два огурца.
Торговке это явно не понравилось.
– Торговаться вздумала?
– Нет. Просто хочу ту же цену, что ты берешь с других.
– Два пфеннига!
– За два мы возьмем четыре. Ну так что?
Анна примирительно подняла руку, но Лене покачала головой. Она указала на корзинку, где лежали овощи, которые Анна собиралась купить.
– Яблоки – по грошу за фунт. И мешок картошки – за один пфенниг. Итого – один грош и три пфеннига. А поскольку мы твои постоянные покупатели, округлишь до полутора.
У торговки отвисла челюсть.
– Если нет, мы пойдем к твоей соседке.
Соседкой была старая крестьянка, которая не могла позволить себе прилавок и разложилась прямо на земле. Ничего, можно съесть, помыв как следует. Старуха уже чуяла удачную сделку и оживленно указывала на свои товары.
Утмаршская торговка почесала голову.
– А ты, девочка, знаешь толк.
Лене усмехнулась.
– Я каждую неделю стояла на рынке со своими креветками.
– Ах! И где же это было?
– Далеко отсюда, – поспешно ответила Лене. – Так что не пытайся меня надуть.
Торговка пожала плечами. Лучше обычная сделка, чем никакая. Она сложила покупки в их корзинку и честно рассчиталась с Лене. Только когда они отошли на несколько шагов, Лене заметила, что за их спором следили не только другие продавцы, но и покупатели, которые теперь перешептывались. У Анны на шее проступили красные пятна – видно было, что ее все-таки задевало, когда о ней судачили за спиной. Она высоко вскинула голову и гордо пошла дальше. Лене с корзинкой поспешила за ней.
– Посторонитесь! Дорогу!
В тот день на рынке было особенно людно. Вернулись ловцы сельди, по улицам катили бочки, и рыбных прилавков стало еще больше, чем обычно. В воздухе витал запах морской соли и водорослей.
– Прочь с дороги!
С раздраженными возгласами огромная повозка с волами протискивалась через узкий проход между торговыми рядами. Анна резко дернула Лене в сторону – та чуть не попала под колеса. Яблоко выкатилось на мостовую. Лене быстро наклонилась, чтобы его поднять, но ее опередили.
– Прекрасная фрейлейн что-то уронила.
– Спасибо.
Она подняла глаза, встретилась с парой ледяных голубых глаз, и кровь застыла у нее в жилах. Улыбка мужчины исчезла, как только он ее узнал. Это был Ян Грот.
– Лене? – Он инстинктивно потянулся к левому уху, которому не хватало части, и там виднелся красный шрам.
Лене поспешно выпрямилась.
– Мне нужно идти, – прошептала она Анне и попыталась скрыться за телегой. Но было уже поздно. Она почувствовала его руки на своих плечах, и он так резко повернул ее к себе, что сопротивляться было бесполезно.
– Что ты делаешь в Эмдене?
Она указала на наполовину заполненную корзину.
– Покупаю продукты, – ответила резко. – Уйди с дороги.
– Хорошо выглядишь. – Его взгляд скользнул от ее лица к шее и ниже, к корсажу и юбке. – Значит, ты здесь, в Эмдене. Разве твое место не рядом с мужем в Хогстерварде?
– Есть причина для жалоб? – Анна встала рядом с Лене, и одного взгляда было достаточно, чтобы понять, к какой профессии она принадлежала. Волосы небрежно убраны под чепец, платок завязан слишком открыто, корсаж чересчур узок, а юбка короче, чем должно.
– Ого, да это же Рыжая Анна, не так ли?
– А ты кто таков? – спросила Анна.
Ян сунул большие пальцы за веревку, державшую его штаны. Должно быть, он только что сошел с «Грете», ибо был в выцветшей рыбацкой одежде и почти новых деревянных башмаках.
– Я Ян, сын Йорга Грота из Хогстерварда. Шурин той, что околдовала моего брата.
Лене в этот момент была готова утонуть в портовом бассейне.
Но Анна лишь кивнула:
– Безошибочно, ты Грот. Их из сотни узнаешь. Мужики, что умеют постоять за себя. Ну, чаще всего. – Ее взгляд многозначительно скользнул вниз, на его штаны. – Твой отец собирается к нам сегодня вечером?
Яну явно не понравился ни ее взгляд, ни вопрос. Он оглянулся, заметив, что люди вокруг начали прислушиваться к их разговору.
– Спроси его сама, – буркнул он, а затем, повернувшись к Лене, добавил: – Ниже ты не могла пасть. Даже виселица была бы почетнее. Каспер тебя ищет повсюду и всем рассказывает, что ты его жена. Завтра мы возвращаемся, и ты поедешь с нами. А потом мы выжжем из тебя желание позорить нашу семью.
С этими словами он грубо толкнул Лене и принялся пробираться через толпу.
Анна отошла к большому бочонку с сельдью и поставила корзинку на землю. Лене никогда не видела ее такой рассерженной.
– Ты позволила мне думать, что никто за тобой не охотится! А теперь натравила на меня Гротов?! Они могут выволочь тебя из моего дома за волосы! Могут арестовать тебя! Ты хоть понимаешь, что они могут уничтожить мой бизнес?! Ты ведь не зарегистрирована! Никто не поверит, что ты живешь в моем доме как служанка!
– Прости! – выпалила Лене. Какое несчастье, что она столкнулась именно с Яном и втянула Анну в неприятности! – Я уйду, немедленно.
– И куда пойдешь?
Торговец селедкой недовольно поглядывал в их сторону.
Анна молча схватила корзинку. Казалось, людей становилось все больше, хотя базарный час прошел. Лене едва удавалось не потерять хозяйку из виду. Только когда они пересекли мост через канал Ратхаус-Дельфт и углубились в узкие улочки на другой стороне порта, толпа стала редеть. У одного из фонтанов Анна остановилась и огляделась. Никто за ними не следил.
– Сегодня ты отправишься в «Когге». Оставь Гротов мне. Я должна была догадаться. Замужняя – это всегда проблемы!
Анна пошла дальше, Лене за ней едва поспевала. Когда они добрались до дома терпимости, Паула вышла, чтобы забрать покупки. Она сразу заметила, что что-то не так.
– Отведи ее к Клаасу в «Когге», – резко бросила Анна.
Паула кивнула. Она не стала задавать вопросов, значит, подобные побеги уже случались раньше.
Хозяйка борделя еще раз обернулась. Подняла голову и принюхалась.
– Ветер дует с берега. Хорошая погода для англичан. Если тебе повезет… – Она замолкла. – Идите, пока не поздно!
И девушки бросились бежать.
Лене слышала о «Когге», но никогда туда не заходила. «Когге». Трактир для капитанов, состоятельных пассажиров и купцов. И, конечно, для матросов, которые платили за возможность понаблюдать за господами во время трапезы. Располагался трактир на другой стороне канала. Скрип железных кранов смешивался с криками грузчиков, разгружавших или загружавших товары. Из кабаков попроще доносились громкие, нестройные песни, прерываемые пронзительным женским смехом, а узкие улочки, куда почти не заглядывало солнце, были полны искушений, падений, тоски и дерзости.
Два корабельных юнги, оба ободранные и измученные чесоткой и цингой, увязались за ними.
– О, как же чешется в штанах! – завопил один из них, пытаясь приобнять Паулу за талию.
– Так помойся! – огрызнулась она и ударила его локтем в живот.
Юнга согнулся пополам, хватая ртом воздух, и, когда смог отдышаться, обрушил им вслед целую тираду проклятий.
– Часто такое случается? – спросила Лене.
Паула кивнула. Она была старше Лене, но младше Анны. У нее были светлые волосы и мягкое, веселое лицо с курносым носом, усеянным веснушками.
– Как ты попала к Анне?
– У всех истории, в общем-то, одинаковые. Либо побирались, либо в приюте жили. Почти каждый день к двери приходит новая девушка, умоляя о месте.
Лене и сама это заметила. Ей было безмерно жаль этих девушек.
– Неужели не было другого выхода?
Паула задумалась. Похоже, ей редко доводилось обсуждать события, которые привели ее в бордель.
– Голландцы как-то искали женщин для колоний. Но туда добирается только половина, а остальные заболевают лихорадкой и умирают. К тому же нужна хорошая репутация, а у меня ее нет, – сказала Паула.
– Понятно.
Еще одна вещь, о которой Лене не имела представления. Правда, с ее прошлым – особенно после пребывания в тюрьме в Лере – вопрос с хорошей репутацией, как пить дать, был для нее закрыт.
– А ты? – спросила Паула.
– Я… э-э… я просто проездом.
Паула усмехнулась:
– Все так говорят вначале. Когда-нибудь и ты попробуешь. – Затем она добавила: – Пойдем сюда, так короче.
Что-то в ее голосе выдавало беспокойство, как будто прежняя уверенность исчезла. Им навстречу шла группа моряков, все пьяные, в поисках легкой добычи на этот вечер.
Они свернули в узкий, темный переулок. Возле задних дверей валялись гниющие отходы, а по скользкому мусору сновали возбужденные крысы.
Паула ускорила шаг. Ее инстинкты были острее, чем у Лене. Она знала, как избежать неприятностей, прежде чем они начнутся.
– Для мужчин ты легкая добыча, – предупредила Паула, оглядываясь, чтобы проверить, не идет ли кто за ними. Пьяные крики моряков эхом отражались от закопченных стен. – За пределами дома Анны у нас нет ни прав, ни чести. Осторожно!
Она юркнула в нишу заброшенного дома и потянула Лене за собой. Приложила палец к губам, и Лене затаила дыхание.
На входе в переулок появились несколько теней.
– Эй, вы там? – крикнул кто-то. – Тогда выходите, пока мы вас сами не вытащили!
Раздался многоголосый смех, перемешанный с непристойностями.
– Вы ведь не собираетесь портить нам веселье, да? – Один из мужчин отделился от остальных и решительно зашагал в их сторону. Лене в отчаянии бросила взгляд на другой конец переулка. Но там была непроглядная темень.
– Нам нужно выбираться отсюда, – прошептала она.
– Никак, – сдавленно ответила Паула. – Я и забыла, что после последнего пожара выход заложили. – В ее глазах отразилась паника, а Лене не осмеливалась шевельнуться.
Матрос был пьян. Раскинув руки, он касался неровных стен с обеих сторон, словно расставлял сеть, в которую вот-вот попадется хороший улов.
– Что же нам теперь делать?
– Ничего, – ответила Паула тихим голосом. В почти полной темноте ее лицо казалось светлым пятном. – Мы сами виноваты.
– Виноваты? Мы же ничего не сделали!
Паула не ответила. Мужчина был уже в каких-то пяти метрах.
– Ну, где же мои голубки? – проворковал он. – Это ж будет и для вашего удовольствия!
За его спиной раздался громкий хохот, затем за ним последовали и другие. Лене проклинала себя и все, что привело ее в этот тупик. Мужчина приближался. Она уже чувствовала его пропитанный алкоголем зловонный запах. Пошатываясь, он остановился всего в паре шагов от них.
– Посмотрите-ка, кого я нашел! – воскликнул он.
В этот момент откуда-то раздался звук колокольчика. Сначала тихий, затем громче. Мужчина хотел сделать еще один шаг к ним, но замер на месте. Размытая ухмылка на его лице исчезла, уступив место неожиданной настороженности, которую Лене было сложно понять. Затем прозвучал крик:
– Собирайтесь все посмотреть на «Шэйди»! – Голос глашатая приближался. – Гордость Англии – «Шэйди» – здесь!
– «Шэйди»! – воскликнул один из матросов. – Пошли, Фридьоф!
Мужчина, шатаясь, подошел к ним и схватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Паула и Лене прижались друг к другу еще сильнее.
– Ах ты, милашка, – пробормотал он, потянувшись к Лене, чтобы поцеловать ее. Она с отвращением оттолкнула его:
– Убирайся!
– «Шэйди» в порту!
– Фридьоф! Мы опоздаем к разгрузке!
– Да, поторопись, – вмешалась Паула. Ее голос звучал весело, но в нем чувствовалась дрожь. – После работы будет куда приятнее.
Фридьоф прищурил глаза и указал на свой лоб:
– Ага. – Он развернулся на каблуках. – Эй, подождите!
А они уже исчезли.
Лене с облегчением выдохнула:
– Еще бы немного, и… Паула?
Паула остановилась.
– Что это у тебя?
В руке Паулы блестел тонкий, острый как бритва нож.
– Стилет. Я всегда ношу его с собой. Но использовала только один раз.
Она подняла юбку и спрятала оружие в кожаные ножны, привязанные к голени. Выпрямилась и убрала волосы, выбившиеся на бегу, обратно под чепец.
– Пойдем. Мы ведь не хотим пропустить гордость Англии.
«Шэйди» был средних размеров трехмачтовый корабль, за кормой которого ветер лениво играл с британским флагом. На берег был переброшен широкий канат, по нему скользили бочки и ящики. Наверху груз цепляли матросы, внизу подхватывали портовые рабочие. Мужчины с тележками стояли наготове, также на пристани было около полудюжины повозок, запряженных быками. Вокруг собрались зеваки, гадавшие, что же может быть в ящиках и бочонках.
– Чай! – крикнул старый моряк в поношенном кителе. – А где же ром?
– Ром они только ночью выгружают, – ответил молодой человек.
– Чтобы никто не подглядел, как его разбавляют! – подхватил другой.
Громкий смех донесся до мужчины в широкополой шляпе и темно-синей форме. Под мышкой он держал круглую трубку, вероятно с грузовыми документами. Трап был мокрым, поэтому, сходя с корабля, он едва ли замечал колкости. Мужчина был коренастым и крепким, лет около сорока.
– Это Бойсен, – прошептала Паула. – Капитан. Сейчас он пойдет в контору и займется делами своей судоходной компании. А потом…
Она сделала несколько легких, танцующих шагов.
– …заглянет к нам, – закончила за нее Лене. Для нее это была самая захватывающая новость за последние недели.
– Что такое? – Паула легонько толкнула ее в бок. – Не такой уж он и красавец.
Бойсен исчез в толпе, и портовые рабочие снова набросились на груз. Сквозь зевак проталкивались торговцы, чтобы не упустить ни одной коробки. Поденщиков либо прогоняли треском воловьих плетей, либо разрешали помогать.
Лене встала на цыпочки, но Бойсена, спешившего в ратушу, уже не было видно. С его появлением открылись возможности. Она не знала как, но он попадется в ее сети в доме Анны. Останется только затянуть их…
Не глядя она сделала шаг назад и неудачно налетела на мужчину.
– Не видишь, куда идешь? – рявкнул он на нее, а затем рассмеялся. – Лене!
– Том? – удивленно и радостно воскликнула она. Наконец-то появился мужчина, от которого не нужно убегать! Паула не спускала с них глаз, но это было скорее из-за того, что Том был довольно привлекательным парнем.
Он окинул Лене оценивающим взглядом.
– Ты отлично выглядишь. Нашла, наверное, работу в Эмдене?
Девушка замялась и принялась разглаживать свой фартук.
– Да, – это все, что она смогла произнести.
– Что ты делаешь на улице?
– Я, э-э… устроилась в… трактире.
– И теперь слоняешься по порту, прознав, что англичане разгружаются? Неужели хочешь спрятаться в бочке с сельдью и так пробраться на борт?
– А ты? Что ты здесь делаешь? – парировала Лене.
Том посмотрел на корабль, и его глаза загорелись.
– Они набирают команду. Трое ушли, захотели домой. Возможно, мне повезет. Я собирался в Бремен, но деньги закончились, и я осел у одного рыбака в Дицуме. Постоянно вверх и вниз по каналам – это не для меня. Но теперь «Шэйди» здесь, и ты тоже. Это что-то да значит.
Его взгляд стал еще более проникновенным.
«Возьми меня с собой», – хотела сказать Лене, но не могла. Для матросов это исключено. А вот жены капитанов на борту встречались не так уж редко. На военных судах были прачки и носильщицы пороха. Но на торговых правила были строгими: никаких женщин на борту. За редкими исключениями. Лене собиралась стать именно таким исключением. Поэтому не повредит узнать о «Шэйди» как можно больше.
– А куда он плывет? В Плимут или Лондон?
– В Лондон.
Том хотел обнять Лене за плечи, но это означало бы согласиться на нечто большее, что не входило в ее планы. Хотя выглядел парень куда лучше, чем несколько недель назад, когда они вместе ехали на телеге. Загорелый, с выцветшими на солнце кудрями, падавшими на плечи. Работа на лодках пошла Тому на пользу: плечи казались шире, а руки крепче. В его дерзких глазах сверкала улыбка, которая могла бы сбить Лене с толку, если бы у нее не было четкой цели.
Но цель у нее была, и она не подразумевала увлечения матросом, каким бы привлекательным он ни был.
Том отвел ее в сторону, подальше от толпы. Они остановились рядом с большой швартовочной тумбой.
– Лондон… – Как мелодично звучало имя этого города.
– Ох… – Парень состроил притворно печальную мину. – Ты так по нему скучаешь?
– По кому? – удивленно спросила она.
– По твоему возлюбленному в Англии. Тому, кто ждет тебя.
Кто-то окликнул ее по имени. Паула. Она ждала ее, и голос звучал недовольно. Лене хотела пройти мимо Тома, но он широко расставил ноги, преграждая путь.
– Раз он далеко, пойдем со мной вечером на танцы. Может, это моя последняя ночь на суше. Моряки живут опасно.
– У меня нет времени. Мне нужно работать!
– Тогда поцелуй меня. Чтобы было о чем мечтать в море!
Лене со смехом оттолкнула парня в сторону и побежала прочь. Он звал ее, но это уже не имело значения. Том говорил не всерьез, и все же было приятно знать, что кто-то будет по ней скучать.
Таверна «Когге» размещалась в низком, покосившемся фахверковом доме, который, несмотря на свой убогий внешний вид, внутри оказался весьма просторным. Питейный зал был забит до отказа, и воздух был пропитан алкоголем, потом и запахом еды. Мужчины кричали и пели песни, где важна была не столько точность исполнения, сколько громкость.
В конце зала находился грубо сколоченный прилавок. Шустрый мальчишка подкатил к нему пивной бочонок, что сорвало громкие аплодисменты. Бочонок принял худощавый мужчина в грязном переднике. Лене, зигзагом пробираясь между гостями, подошла к нему.
– Добрый вечер.
Мужчина хрюкнул в ответ и закатил бочку за деревянную перегородку.
– Меня прислала Анна. Сказала, что я буду полезной.
Лене была одна. Перед входом в заведение Паула встретила клиента, схватила его за руку и весело заявила, что теперь он проводит ее до дома.
– Подожди там. – Хозяин кивком указал на дверь, которую Лене только что заметила.
Пока она шла к ней, двое весельчаков попытались развязать бант на ее фартуке. Один преградил ей дорогу, но она уже научилась: просто оттолкнула его в сторону.
Открыв дверь, Лене оказалась в маленькой комнатке. Обстановка была скромной, и здесь было прохладнее, чем в основном зале. Гул голосов хотя и был слышен, но не так раздражал.
В углу за столом сидела женщина. Трясущимися руками Лене потуже завязала фартук и поправила чепец.
– Добрый вечер, – сказала она, не зная, что делать и говорить дальше.
Женщина была в темном шерстяном платье и толстом вязаном платке, который казался мягким на ощупь и теплым. Маленькая шляпка придавала ей строгий вид, а перчатки – благородство. Лицо было бледным, с узким носом и выраженными линиями страдания, опускавшимися к уголкам губ; редкие светлые волосы собраны в пучок. Перед ней на столе стояла тарелка.
Медленно отложив приборы, женщина подняла глаза. Взгляд, которым она окинула Лене, словно говорил: «Держись от меня подальше». Но других мест, чтобы присесть, кроме как за столом, в комнате не было, а стоять Лене не хотелось.
– Можно? – В Хогстерварде она бы никогда не осмелилась спросить такое, но в Эмдене она была свободна.
Женщина не ответила. Снова взяла в руки приборы и отрезала крошечный кусочек от жаркого, следя за тем, чтобы не запачкать светлые кружевные перчатки. На коленях у нее лежал маленький бархатный мешочек. Все в ее облике говорило о достатке, но не было ни капли показной роскоши.
– Это свинина? – спросила Лене, просто чтобы завести разговор.
– А на что это похоже? – ответила женщина неприятным, пронзительным голосом. – На белку?
– Белки слишком маленькие. Мы ели их иногда, когда совсем нечего было.
– Белок? И как ты их ловила?
Лене села. В присутствии этой женщины ей хотелось выпрямить спину. Она сразу поняла, что ее сочли человеком низшего сословия и говорили с ней соответственно. Это раздражало.
– Руками.
«Конечно, с помощью ловушек, глупая», – подумала она.
– Правда? – Узкие губы женщины изогнулись в легкой улыбке. – А ты можешь так же с крысами?
– Жарить и есть их? Нет, у нас дела были не настолько плохи.
«Почти», – подумала она, вспомнив зимы, когда они варили сено. Бедность была особенно горькой, когда Генри долго болел, а культя никак не заживала.
Женщина снова отложила приборы. Достала маленький платок из своего бархатного мешочка и аккуратно промокнула губы. Затем тихо вздохнула, как будто вся эта ситуация невыносимо тягостна, а странная девушка напротив – ее главная проблема.
– Я не это имела в виду. Смогла бы ты ловить крыс? На корабле их полным-полно.
– На каком корабле? – спросила Лене.
– Я Маргарета Бойсен, жена капитана «Шэйди». А ты кто?
Лене не могла поверить своим ушам.
– Вы с «Шэйди»? Того корабля, что стоит в порту? – переспросила она.
Женщина кивнула и откинулась на спинку стула. Ее платок был застегнут серебряной брошью, а из выреза платья торчали худые ключицы. Неудивительно, что она была такой истощенной, если оставила жаркое почти нетронутым.
– Меня зовут Лене Воскамп. Я служанка… э-э… хотя, скорее всего, вам не знакомо это место. Я из Хогстерварда, маленькой деревни в марше.
Капитанша кивнула, затем бросила взгляд на мутное окно. Несколько минут они молчали. Лене не могла отвести взгляд от остывающего куска свинины, вокруг которого застывал жир.
– И что привело тебя в Эмден? – наконец спросила женщина.
Лене почувствовала, что судьба ей подмигнула. Она сидела напротив единственной женщины, которая имела прямое отношение к торговому судну, плывущему из Фрисландии в Лондон.
– Я ищу работу, – ответила Лене. – Хочу попасть на корабль, идущий в Англию. Я умею стирать, убирать, штопать, готовить, чистить лампы, нянчить детей, ловить креветок, плести корзины…
Лене обдумывала, что из перечисленного могло бы быть важным для этой женщины.
– И крыс ловить, – добавила она. – Руками.
– Уверена, работу ты скоро найдешь. Но не на корабле, – сказала Маргарета Бойсен и придвинула Лене тарелку. – Ешь. Я всю неделю это ем, больше не могу.
Лене едва осмеливалась взять вилку. Но когда женщина ободряюще кивнула, она все-таки решилась.
Это было совсем не похоже на простые блюда, которые Анна приносила из «Когге». Лене отправила в рот порцию гороха – тушенного в сливочном масле! Небесное наслаждение! Когда не последовало никаких возражений, она осторожно отрезала мясо. Свинина была жирной и нежной, а корочка – просто волшебной. Лене с наслаждением разжевала кусочек, чувствуя, как корочка хрустит на зубах. Она понимала, что еда была своего рода платой за представление, которым капитанша наслаждалась. Наверное, она была из тех евангелисток, для которых доброе дело по отношению к бедной девушке спасало от скуки следующих недель на корабле.
– Я не хочу жаловаться, – продолжила зрительница. – Для тебя это пиршество, верно? Но для меня… – Она вздохнула. – Мы с мужем едим то же, что и офицеры. Конечно, блюда не такие простые, как у команды, но без изысков. Знаешь, о чем я мечтаю?
Лене с набитым ртом покачала головой. О чем может мечтать такая женщина? Каждую ночь засыпать с полным желудком в пуховой постели – ничего другого Лене не могла представить.
Женщина улыбнулась, и ее черты смягчились. В этот миг она выглядела юной, ненамного старше Лене.
– Я мечтаю о сахарном яблоке.
– Что? – Лене растерянно подняла брови.
– О сладком, красном сахарном яблоке.
– Такие ведь можно найти повсюду. Я видела по меньшей мере двух или трех торговцев на рынке.
Маргарета лишь рукой махнула.
– Я ведь не могу одна пойти на рынок.
– А ваш… – Лене осеклась, но, собравшись с духом, продолжила: – А ваш муж? Он не может пойти с вами?
Капитанша вздохнула.
– У него так много дел, как только мы заходим в порт. Встречи с торговцами, договоры на поставки, набор новых людей. На маленькие радости времени нет.
Зная, что господин капитан отнюдь не отказывает себе в «маленьких радостях», Лене насадила на вилку последний кусок жареного мяса. В воздухе витало что-то невысказанное, и ни одна из них не решалась произнести это вслух. Лене – потому что была уже сыта и это выглядело бы невежливо. Жена капитана – потому что такие спонтанные, необдуманные поступки не соответствовали ее характеру, да и положению. Тем не менее Лене могла бы поклясться, что обе думали об одном и том же: на суше капитан должен быть рядом со своей женой.
Дверь резко распахнулась. Вошел хозяин с кружкой пива и прикрытой льняной тканью миской. Он замер, увидев перед Лене пустую тарелку.
– Ты что, съела жаркое мадам Бойсен? – грозно спросил он.
Но Маргарета уже встала с места:
– По моему желанию, добрый господин. Оставьте ее. Мне нужно вернуться на корабль. Кто меня проводит?
– Мадам! – вскочила Лене. – Возьмите меня с собой! Я все умею! Прислуживать, убирать, развлекать вас и заплетать волосы. Я однажды даже гладила!
– Это невозможно.
– Вам не придется ничего платить!
Трактирщик встал между ними.
– Оставь мадам в покое. Прошу прощения, мадам Бойсен. Эта девушка из дома с весьма сомнительной репутацией.
Капитанша поднесла платок к носу. Ее взгляд метался в поисках выхода из этой комнаты и этого разговора, но трактирщик с нахальной девчонкой стояли у нее на пути.
– Я больше не желаю это выслушивать! В каком обществе я оказалась!
Хозяин отошел в сторону, не забыв одарить Лене злым взглядом.
– Пожалуйста! – взмолилась она.
Маргарета на мгновение замялась, и этого оказалось достаточно, чтобы сердце Лене забилось быстрее.
– Мой муж никогда этого не позволит. Но… ты можешь проводить меня до корабля.
С этими словами она направилась в зал.
Хозяин угрожающе встал перед Лене:
– Кришан пойдет с вами, и ты немедленно вернешься сюда. Свиней во дворе надо кормить.
С такими перспективами на вечер Лене поспешила за женой капитана. Та уже вышла, прижимая платок к носу. Кришан, слуга трактирщика, тоже вышел и, пробурчав невнятное приветствие, направился мимо них дальше. Кривоногий и хмурый, он быстро двигался вперед, не оборачиваясь. Маргарета Бойсен растерянно стояла посреди улицы.
Лене решительно взяла ее под руку, чтобы та не поскользнулась на скользкой мостовой.
– Подожди! – крикнула она Кришану вслед, но тот продирался сквозь толпу, словно боялся опоздать на корабль.
Маргарета все-таки поскользнулась, но Лене удержала ее. Капитанше пришлось убрать платок от лица, и она сморщилась от отвращения.
– Как я ненавижу эти порты, – простонала женщина.
– Почему вы тогда отправляетесь в плавание?
– Наш дом сгорел. Пока мы не сможем его восстановить, приходится экономить. Рейдер позволил мне плыть, потому что мой муж – один из его лучших капитанов.
Определить возраст Маргареты было поистине сложно. Сейчас она казалась испуганной девочкой, а за столом в «Когге», где чувствовала себя в относительной безопасности, выглядела иначе – взрослой женщиной, даже слегка перезревшей для молодой жены…
– У вас есть дети?
– Нет. Видимо, у Бога на меня другие планы.
– Мне жаль.
Мужчины катили бочки, таскали ящики, выкрикивали: «С дороги!» Им несколько раз пришлось отпрыгнуть в сторону, чтобы пропустить грузчиков. Конечно, было бы разумнее идти с опущенной головой, избегая чужого любопытства, но Лене не могла оторвать взгляда от этого оживленного хаоса. Толпы спешащих людей, все на пути к своим целям. Ее собственная беда теперь ощущалась острее: Эмден не должен стать конечным пунктом. Она стремилась дальше, гораздо дальше. И единственный человек, который мог помочь в этом, сейчас, словно тяжелый груз, висел на ее руке, проклиная собственную жизнь. Сердце Лене болезненно сжалось, когда она увидела «Шэйди» – такой близкий и такой недоступный. Рядом стояло судно поменьше, двухмачтовый хукер. Раньше Лене не обратила на него внимания, так как прибытие английского корабля затмило все остальное. По сравнению с «Шэйди» хукер казался крошечной скорлупкой, но что-то в нем внушало тревогу. «Грете»… Это была «Грете». Хотя на палубе никого не было видно, Лене ускорила шаг. Она слышала скрип дерева, плеск волн, грубые выкрики матросов и рабочих. И вдруг откуда-то послышался голос Йорга Грота. Лене остановилась как вкопанная и отпустила руку Маргареты.
Йорг пел портовую песню, которую часто заводили на пристани. Пение становилось все громче, металось эхом, и трудно было понять, из какого угла оно доносится:
В этот момент, пошатываясь, он вышел из переулка собственной персоной, оглядываясь в поисках одобрения. Но докеры и матросы, судя по всему, слышали пение и получше – никто не обратил на него внимания.
Лене поняла, что он только что посетил дом Анны и выпито там было немало.
–
Маргарета остановилась.
– Что происходит?
Лене не могла вымолвить ни слова. Больше всего на свете ей не хотелось сталкиваться с этим человеком.
– У меня что-то в башмаке, – прошептала она и присела на колено.
– Отец?
Лене вздрогнула. Этого еще не хватало! Ян вывалился из того же переулка и чуть не сбил с ног Маргарету.
– Отец!
–
Теперь Лене оказалась в настоящей ловушке. Тут Кришан наклонился к ней и на грубом данцигском диалекте спросил:
– Все в порядке, девочка? Можешь встать на ноги?
Лене выпрямилась и снова взяла Маргарету под руку. Они прошли мимо «Грете», стараясь держаться как можно дальше. Йоргу удалось подняться на борт только после нескольких попыток. К счастью, он был настолько сосредоточен, что не заметил их.
– Все в порядке? – спросила Маргарета.
– Да, – быстро ответила Лене.
Наконец-то… Перед ними был «Шэйди», и боцман свистнул, чтобы освободить трап. Матросы и грузчики, поднимавшие на корабль бочки и тюки, присели передохнуть. Дежурный на причале отдал женщинам честь, прикоснувшись к фуражке.
Маргарета уже открыла рот, чтобы попрощаться, как Лене вдруг спросила:
– Можно мне посмотреть?
– Что? – изумленно переспросила она.
– Можно мне на корабль? Всего на минутку. – Лене бросила быстрый взгляд через плечо на «Грете». Расстояние между двумя судами было столь мало, что не стоило труда перепрыгнуть с одного борта на другой.
С «Грете» до них донеслось очередное «
– Это невозможно.
– Пожалуйста! Мне так хочется увидеть, как вы живете.
Маргарета беспомощно покачала головой.
– Мой муж этого не позволит.
– Я могу подождать, пока он вернется, и спросить.
Капитанша замешкалась. На мгновение показалось, что она готова согласиться. Но именно в этот момент вмешался Кришан.
– Еще чего! – на своем данцигском диалекте сказал он. – Мне нужно возвращаться, и ты пойдешь со мной!
Он нервно теребил засаленный воротник. До него дошло, что за свои услуги он не получит ни гроша, и каждая минута здесь была для него пустой тратой времени.
Маргарета с растерянным видом убрала от лица платок и спросила:
– Что он сказал?
– Что ему нужно вернуться, – пояснила Лене.
Этот ответ капитанше понравился.
– Тогда иди с ним. Одной тебе нельзя возвращаться через портовый квартал.
Она была, безусловно, права. Но Лене чувствовала, что никогда еще не была так близка к своей мечте. Ей хотелось броситься вверх по трапу, взбежать на борт и приковать себя к бушприту. Обратного пути не могло быть. Не сейчас, когда цель так близка.
В этот миг кто-то спрыгнул с ящиков и с глухим ударом приземлился прямо перед Лене.
– Я потом могу ее проводить.
– Том!
Маргарета испуганно отступила. У Тома была удивительная способность появляться именно в нужный момент.
Он закатал рукава и слегка поклонился.
– Госпожа Бойсен, как я понимаю? Меня зовут Том, я с сегодняшнего дня работаю чистильщиком на «Шэйди». А кто ваша очаровательная спутница?
Маргарета снова прижала платок к носу.
– Трактирная служанка из «Когге». Спасибо за ваше предложение, а мне пора на борт.
–
Маргарета взглянула на борт. На верхней палубе стоял высокий мужчина в темно-синей форме.
– Я не уверена…
Им пришлось отойти в сторону: грузчик с тяжелыми мешками на плечах едва не сбил их с ног. Том воспользовался случаем и предложил Маргарете свою руку.
– Позвольте помочь, мадам. Трап крутой, можно легко поскользнуться.
– Я… Я не уверена…
Она оглянулась по сторонам, словно ожидала, что Кришан из Данцига, эта служанка из «Когге» или молодой матрос подскажут ей, как поступить. Но Том улыбался так ободряюще, что она, вздохнув, наконец-то согласилась. Вместе они поднялись по трапу, и Лене без колебаний последовала за ними. Кришан, пробормотав что-то невнятное, развернулся и пошел прочь. Том, обернувшись, подмигнул Лене. Вероятно, полагал, что на обратном пути у них будет достаточно времени для разговоров. Однако он ошибался, как и в предположении, что их совместное путешествие в Эмден вызвало в Лене нечто большее, чем простую благодарность.
Моряки в парадной одежде возвращались с берега, ворча, что день отдыха на суше, по их мнению, был слишком коротким, а на борту царил полный хаос. Младшие матросы и поденщики сновали туда-сюда. Кок, которого можно было узнать по колпаку и засаленному кожаному фартуку, с недовольным видом осматривал корзины со свежими устрицами.
– Еще льда! – закричал он. – Или хотите нас угробить?
Откуда-то выбежал босоногий мальчишка и высыпал в корзины измельченный лед. Пекарь – красный от натуги и толстый, как праздничный кнедль, – вскарабкался по трапу, сгибаясь под тяжестью мешков с хлебом. Кок сразу же указал ему путь:
– В камбуз! Пошевеливайтесь, лентяи!
Матрос в рваных штанах и дырявой рубахе подбежал к офицеру:
– Балласт погружен, песок и камни тоже!
Риггеров, занимавшихся такелажем, подгонял парусный мастер, ловкий мужчина с грациозными, почти танцевальными движениями, не терпящий ни малейшей небрежности.
Повсюду кипела работа: кто-то тянул канаты, кто-то забивал гвозди, кто-то что-то таскал. Лене могла бы часами наблюдать за этим оживленным действом. Именно здесь она и хотела быть – между хаосом и порядком, между отправлением и целью. В воздухе будто искры летали, и все вокруг было пропитано предвкушением чего-то по-настоящему стоящего.
Маргарета разговаривала с первым помощником, мешая почти всем, кто был занят делом на палубе. Однако никто не осмеливался ни слова сказать: она была женой капитана.
– Белье привезли, мистер Паули?
– Да, мадам. Добро пожаловать. Как вы отдохнули?
Паули был высоким, удивительно бледным человеком с острыми, как у ястреба, глазами, которые теперь изучали прибывших. По-немецки он говорил со странным акцентом, мало похожим на английский. Вероятно, ирландец или шотландец – у тех язык еще более причудливый, нежели у англичан.
– Мадам привела гостей на борт? – поинтересовался Паули.
Лене сделала легкий реверанс и открыла рот, чтобы ответить, но Маргарета опередила ее.
– Нет, – сказала она. – Меня просто проводили из «Когге». Мой муж уже здесь?
Паули едва заметно скривил губы, отчего его строгое лицо стало еще более суровым.
– Боюсь, что нет, мадам. Вероятно, его задержали в конторе. Или он еще оформляет коносаменты. Я хотел сказать, фрахтовые накладные, – поспешил пояснить он.
Лене уже не удивлялась тому, что эта женщина без возраста совершенно ничего не понимала в морской торговле, пусть и жила на борту. По осанке и манере держаться было ясно одно: Маргарета испытывала глубокое отвращение к «Шэйди».
– Или он застрял в доме терпимости, – прошептал Том, незаметно подкравшись к Лене. Острый взгляд первого помощника заставил его отступить на пару шагов.
– Я могу приказать принести дамам пунш, чтобы согреться, – предложил Паули.
Маргарета убрала платок в рукав своего жакета и аккуратно стянула перчатки, в нерешительности разглядывая Лене.
– Пунш… Думаю, капитан не будет против.
– Было бы чудесно, – тихо произнесла Лене, опустив глаза. – Ваш чистильщик Том сказал, что сможет потом проводить меня обратно в «Когге».
Паули свистнул, и Том тут же встал по стойке смирно.
– Не позже восьми склянок, к началу первой ночной вахты, проводишь ее обратно.
– Слушаюсь! – отозвался Том, снова закатал рукава и поспешно сбежал по трапу на причал, напоследок послав Лене двусмысленную ухмылку. Он и не подозревал, что его знакомая собиралась сделать все возможное, чтобы остаться на корабле.
– Ну что ж… – наконец решилась Маргарета, очевидно соблазнившись перспективой немного разнообразить общество на борту. – Пойдем выпьем пунша. Это ведь не запрещено.
– Нет, мадам, – с облегчением ответила Лене. – Это не запрещено.
Пройдя по палубе и спустившись по двум стертым ступеням, Лене и Маргарета оказались на корме, где располагались каюты капитана. Одной из них был салон – прямоугольная низкая комната с узким столом, заваленным морскими картами, амбарными книгами, перьями, лупами и прочими важными для морского дела мелочами. Слева и справа от стола стояли ящики, в которых хранились салфетки, столовые приборы и еще несколько карт.
В деревянных стенах по обеим продольным сторонам были дверцы и люки.
Маргарета бросила перчатки и платок на стол и открыла одну из дверей.
– Провиантская, – пояснила она.
Там, вплотную друг к другу и в несколько рядов, были сложены ящики.
– А здесь – буфетная, где стюард готовит еду.
Лене увидела крошечную комнатку с запасами провизии, посудой и керосиновой плиткой.
– Котельная. – Маргарета открыла люк в помещение, целиком обшитое железом, и тут же закрыла, прежде чем перейти к следующей двери. – Лоцманскую я использую для своих нужд. Мы не ходим по экзотическим водам, поэтому лоцману каюта не требуется.
В маленькой комнате громоздились книги, корзины для рукоделия, мешки для сапог и легкой обуви. На крючках висели чулки и платья, а вдоль стены устроено узкое спальное место, заваленное влажными полотенцами, источавшими затхлый запах. Лене постаралась не сморщить нос. В воздухе витал резкий запах камфары, и Маргарета заметила:
– На борту есть кошка, но она не справляется с крысами и остальной нечистью. Поэтому все должно храниться очень аккуратно.
Аккуратностью здесь и не пахло. Все выглядело так, словно Маргарета просто бросала все в кучу, надеясь, что при сильной качке это не приведет к полному беспорядку.
Ренше никогда бы не допустила такого бардака.
– А вот и наша каюта, – сказала жена капитана, подведя Лене к концу салона, где стоял обветшалый бархатный диван. Дверь была настолько низкой, что девушке пришлось пригнуться, чтобы войти. В крошечной комнате чудом умещались кровать, умывальник, секретер и морской сундук. Все было прочно закреплено на полу и стенах, чтобы при сильной качке ничего не сдвинулось. Два столбика кровати доходили до самого потолка.
– Эти столбики пригождаются, когда снаружи бушует шторм. – Маргарета плюхнулась на кровать. – Нужно ведь за что-то держаться.
Несмотря на окна, затхлостью пахло даже здесь.
– Это… – Лене не могла подобрать слова. От капитанской каюты она ожидала большего. Сев на сундук, она обвела взглядом убранство. – Не совсем то, что я себе представляла.
Маргарета издала короткий, презрительный смешок.
– Правда? Ты верно подметила. Думаешь, что ты королева на корабле, а живешь, как нищенка.
Похоже, она не имела ни малейшего представления о том, как живут настоящие нищие.
Корабль слегка покачивался. Снаружи кто-то крикнул:
– Все наверх! Все наверх!
– Это не нам, – раздраженно пробормотала Маргарета, хлопнув по комковатой подушке. – Мой муж, наверное, опять всю ночь будет вести переговоры с шипчандлерами и контористами. Хотя почти все уже погружено. Не понимаю, что он так долго делает на берегу?
Лене предпочла неопределенно пожать плечами.
– Наверное, работы много.
– Да-да, – недовольно ответила Маргарета. – А через пять дней мы будем в Лондоне, и он снова будет пропадать всю ночь. И так все время.
Лене никогда не сетовала на судьбу. Чему быть, того не миновать. Либо собираешься с силами, чтобы что-то изменить, либо миришься с положением. Но не жалуешься. Тем более перед незнакомцами. Однако эта неожиданная откровенность оказалась не такой уж неприятной.
– Мы могли бы вместе заняться рукоделием, – внезапно сказала она. – Я могла бы вам спеть. И помочь с бельем.
На строгом лице капитанши отразилось напряженное раздумье. Она явно обдумывала варианты, которые могла бы предложить компания на борту.
– Ты умеешь читать?
– Не очень хорошо, но если попрактикуюсь, то смогу.
Это был осторожный ход. Когда до этой женщины наконец дойдет, что Лене ей нужна?! Похоже, никогда, потому что сейчас из ее груди вырвался очередной глубокий вздох.
– Мой муж не позволит. Ты должна уйти раньше, чем он вернется.
В дверь салона постучали.
– Пунш? – спросил мужской голос. – Для леди?
– Поставь на стол!
Они вернулись в салон и сели на потертый бархатный диван. Пунш был восхитителен: ром с сахаром, разбавленный горячей водой. Лене почувствовала, как алкоголь разливается по ее телу согревающим огнем. Даже у Маргареты на щеках проступили красные пятна, а глаза заблестели.
– Как хорошо, – сказала капитанша, глядя в свой стакан, словно на дне должно было появиться пророчество. – Было бы замечательно иметь компанию. Ты кажешься умной девочкой – ловкой и трудолюбивой. Тебе нравится работать в «Когге»?
Лене сделала глоток, чтобы потянуть время.
– Я бы предпочла работать здесь. Должно быть, это невероятное ощущение – свободно бороздить моря.
Это было ошибкой. Маргарета поставила свой бокал на стол.
– Ты должна уйти.
– Но… а если вы спросите вашего мужа? Вы же не можете справиться со всей этой работой в одиночку!
Маргарета провела пальцами по столешнице.
– Белье стирают в порту. Все остальное подождет, пока у нас снова не появится служанка.
– Почему бы мне не стать этой служанкой?
– Ты – трактирная девчонка из порта. Ты что, не понимаешь? Мы нанимаем персонал через судоходную компанию. У тебя есть рекомендации?
Лене покачала головой и одним глотком осушила бокал.
– А если я сама попрошу вашего мужа?
– Даже не вздумай! – Маргарета встала, давая понять, что разговор окончен. – У моего мужа и без того полно дел, еще ты будешь его отвлекать!
– Спасибо вам за все, мадам. – Лене сделала реверанс, который Маргарета приняла с величественным кивком. – Я пойду. Но если я вдруг встречу вашего мужа, если он уделит мне хотя бы минуту внимания и если… – План был еще даже не продуман, всего лишь игра воображения.
– Не смей!
Но Маргарета была слишком медлительна. Лене уже добралась до двери и побежала по ступеням на палубу. И тут мимо пронеслась «Грете».
Лене бросилась к борту, который выходил на воду, и крепко ухватилась за поручень. Судно Гротов, направляясь к выходу из порта, шло так близко, что можно было рассмотреть лица людей в свете фонарей. Она увидела Яна. Словно почувствовав, что кто-то наблюдает за ним, он обернулся, и их взгляды встретились.
– Вот она! – закричал Ян, указывая на Лене пальцем. – Вот она, эта шлюха! – Он поднял кулак. – Ты не сбежишь от меня, жалкая тварь! Ты опозорила наш дом, и ты за это поплатишься!
Его проклятия летели Лене прямо в лицо, но, как ни странно, не задевали ее. Чем дальше отходила «Грете», тем легче становилось у нее на душе. Гроты возвращались в Хогстервард, куда она больше никогда не вернется. Это чувство облегчения стоило всех страданий. Лене глубоко вздохнула, повернулась – и увидела окаменевшее лицо Тома.
Неловким жестом, который совсем не походил на его прежнее уверенное поведение, он откинул со лба мокрые волосы. Должно быть, он только закончил работать: рубашка была пропитана потом и прилипла к телу, подчеркивая каждый мускул. Внезапная близость и стыд оттого, что он слышал от Яна, заставили Лене покраснеть.
– Я… – начал он. Потом добавил: – Ты… – И снова умолк.
Лене хотела объяснить, но момент был неподходящим. Поэтому она просто сказала:
– Можешь отвести меня обратно. В тот самый дом терпимости.
Шли они в молчании. Деревянные башмачки Лене громко застучали по мостовой, когда они свернули в переулок, ведущий к дому Анны.
– Осторожно!
На дороге перед ними лежал пьяный. Том крепко схватил Лене за руку, помогая обойти мужчину, который, похоже, решил выспаться прямо здесь. Как только они миновали это препятствие, он тут же отпустил ее. Когда женщину называют шлюхой, она становится таковой независимо от того, соответствует ли это истине или сказанное – лишь результат ярости обманутого мужчины.
– Это не так, – тихо сказала Лене.
Том продолжал смотреть в землю. Свет керосиновой лампы скользил по стенам домов, отбрасывая дрожащие тени на дорогу. Лене пыталась подобрать нужные слова, но это оказалось труднее, чем она думала.
– Все иначе.
– Неужели? – холодно откликнулся Том. В его голосе не осталось прежней доброжелательности.
– Я работаю там служанкой. Анна дала мне крышу над головой. Но я понимаю, этого достаточно, чтобы считать меня такой же, как и остальные.
Лене хотела добавить: «Но я не такая», однако попытки оправдаться были бы предательством по отношению к девушкам, которые протянули ей руку помощи.
Том шагал размашисто, с покачиванием, характерным для моряков. Рядом с ним Лене чувствовала себя в безопасности. Он бы никогда не позволил, чтобы с ней что-то случилось. Но он сопровождал ее не из симпатии, а просто из чувства долга.
– Я знал, что тебя кто-то ждет, но не думал, что их много.
Эти слова больно задели ее. Почему он не спросил, что привело ее в этот дом? Они были всего лишь попутчиками, но теперь Лене казалось, что она потеряла друга.
Наконец они добрались до дома Анны. За окнами еще горел красный свет. На улицу вырывался смех, играла губная гармошка, под которую нестройно пели мужские глотки. Том остановился и направил лампу прямо в лицо Лене. Ослепленная, она на мгновение закрыла глаза.
– Я думал, ты порядочная девушка, – сказал он, опуская лампу.
– Какая разница, где я стелю постели – здесь или в «Когге»? – огрызнулась Лене.
– Разница в том, кто в них лежит и за что платит. Прощай.
С этими словами он исчез.
Странное ощущение. Почти всю свою жизнь Лене сталкивалась с презрением окружающих. Ее не тронули ругательства Яна Грота, однако взгляд Тома заставил почувствовать себя ужасно. Во-первых, потому что он принял ее за шлюху. Во-вторых, потому что ей должно быть все равно – но, черт возьми, ей не все равно.
В доме в этот поздний час было почти столь же многолюдно, как в «Когге». Все гудело, словно в улье.
Анна стояла в окружении мужчин, которые смеялись, пили пунш и, жадно разглядывая ее грудь, с нетерпением ждали, когда освободится кто-нибудь из девушек. Волосы Анны были распущены, блестящие локоны каскадом ниспадали на плечи и покачивались при каждом движении. Один из мужчин осмелился дотронуться до них, за что тут же получил по руке веером. Увидев Лене, Анна жестом пригласила ее пройти на кухню. Там она закрыла за собой дверь, и они остались наедине.
– Что случилось? – спросила женщина, подходя ближе. Она взяла Лене за подбородок и осмотрела ее, как пастушья собака осматривает раненого ягненка, которого только что привела обратно в стадо.
– Ничего. Все в порядке.
Анна собрала юбки своего платья и села на табурет, кивком предложив Лене сделать то же самое.
– Почему ты не в «Когге»?
– «Грете» покинула порт. Когда они вернутся, меня уже здесь не будет.
Анна приподняла нарисованные брови, отчего они стали напоминать два птичьих крыла.
– И как ты собираешься это сделать?
– Капитан Бойсен здесь?
– Зачем он тебе?
– Я могла бы пойти служанкой к нему на корабль и тем самым заработать себе проезд до Лондона.
– До Лондона? Ты все еще веришь, что попадешь туда?
– Конечно.
– А потом отправишься в Китай и будешь торговать чаем?
– Да.
– Как?
– У меня есть монета. – Лене придвинула табурет и села рядом.
– Монета, говоришь… Но ее недостаточно. Тебе ведь нужно на что-то покупать чай. Может, ты и доберешься до мыса Доброй Надежды, но это месяцы в пути, и одна только поездка обойдется в целое состояние. На что ты собираешься жить? Война закончилась, носильщицы пороха на кораблях больше не нужны. Переодеться мужчиной? И думать забудь. Тебя раскроют – и песенка спета. Считай, повезло, если просто высадят на какой-нибудь скале посреди моря. А даже если доберешься до Кантона, то там твое путешествие и закончится.
– Почему?
Анна встала, взяла две кружки и налила чай из чайника, который всегда стоял на плите. Потом добавила немного сахара и сливок. Одну кружку передала Лене и вернулась на табурет.
– Придется ждать в Кантоне месяцами. Чай не хранится на складах. Его нужно заказывать у китайских торговцев. Они отправляют своих гонцов, и когда-нибудь чай прибудет по древним караванным путям в Кантон. Все это время тебе придется провести в европейском квартале. И поверь, по сравнению с ним мой дом покажется тебе оплотом мира и тишины.
В салоне завели песню «Магеллан» – ту самую, которую пел Йорг Грот.
– Женщинам нигде нет места. Ни на кораблях, ни в Кантоне, – заключила Анна.
Лене взяла кружку и сделала глоток. Чай был теплым и сладким.
– Я не могу остаться. Я должна двигаться дальше.
Дверь резко распахнулась, и влетела Паула. Ее волосы были растрепаны, помада на губах размазалась.
– Анна? Один хочет двух девочек сразу, но платить готов только за одну.
– Тогда, как закончит, возьми с него втрое. Если начнет скандалить, зови меня.
Паула схватила кружку Лене и залпом осушила ее.
– Ох, ну и ночка! Сначала «Грете», потом «Шэйди»…
Покачивая бедрами, она вышла из кухни. Анна с улыбкой проводила ее взглядом.
– Лучшая из моих девочек. Когда-нибудь она возглавит это заведение, – Анна потянулась к бутылке рома, – а я вернусь в Миддельствеер. Куплю себе каменный дом, и не какую-то там убогую колонистскую хибару. Настоящий, добротный дом. И карету. Найму себе кухарку, горничную и управляющего. Я копила все эти годы, грош за грошом, талер за талером. Буду жить как настоящая леди, и все будут кланяться мне, как и должно быть. Это моя мечта.
Она откупорила бутылку и щедро плеснула себе в кружку.
– Я долго трудилась ради этой мечты. А что насчет тебя? Сколько у тебя отложено?
– Нисколько, – тихо ответила Лене.
Она оглядела кухню. Здесь было тепло и уютно, как и в кровати, которую она делила с Паулой. Было заманчиво – просто остаться в этом борделе в Эмдене. Она привязалась к девушкам, и казалось, что все они приняли ее, несмотря на то, что она единственная не продавала свое тело. Но все могло очень быстро измениться.
– Откуда ты все это знаешь? – спросила она. – О том, что случается с женщинами, которые переодеваются в мужчин и пробираются на корабль?
Анна осушила кружку и с грохотом поставила ее на стол.
– Я знала одну.
– Что с ней стало?
– Она устроилась на корабль под видом матроса. Путь лежал в Бирму, в Рангун, к дельте реки Янгон. Но девчонка даже до мыса не добралась. Ее раскрыли, потому что она была молода и глупа и наивно полагала, что сможет работать на корабле, оставаясь незамеченной. Однако на нижней палубе, на нужнике или когда промокнешь до костей, все становится очевидным. А моряки не терпят женщин на борту. Требовалось наказать ее показательно, чтобы ни одна другая не осмелилась пробраться на корабль…
Анна принялась рисовать на столе круги из пролитого чая.
– Капитан наказал ее первым. Потом пришли офицеры, а за ними – матросы. Ее спасло лишь то, что ветер позволил кораблю зайти в Джеймстаун на острове Святой Елены. Там то, что осталось от нее, продали торговцу за маленькую бочку рома. Вот столько стоит жизнь женщины – маленький бочонок рома.
Анна встала – верный знак, что разговор окончен.
– А как она вернулась? – в ужасе спросила Лене.
– Она подумала: раз уж ей удалось добраться до острова Святой Елены, то на обратном пути она просто должна быть умнее.
– Ей удалось бежать?
Улыбка Анны была окрашена какой-то неопределенной печалью, которая отразилась и в ее голосе.
– Да. Она вернулась. И решила сократить свои мечты до меньшего масштаба.
Лене тоже встала.
– До каменного дома и кареты.
Анна долго смотрела на нее, потом отвернулась и направилась к двери. Прежде чем открыть ее, она на мгновение замерла.
– Если Бойсен на тебя пожалуется, ты окажешься на улице быстрее, чем успеешь сосчитать до трех.
Не оглядываясь, она вернулась в салон.
Лене взяла миску с жареным мясом и кувшин пива, поднялась наверх и села на сундук, где хранилось постельное белье. Действо за закрытыми дверями было в самом разгаре: хихиканье, громкие стоны, ритмичное постукивание. Ренше готовила Лене к браку и воспитывала по библейским канонам. Но о смехе, криках удовольствия и соблазнении речи не шло.
Она думала о том, что рассказала ей Анна. Какая смелая женщина! И как ужасно оборвалась ее мечта… «Со мной такого не случится», – убеждала себя Лене. Ей просто нужно уговорить Бойсена взять ее на корабль. Хотя «просто» в данном случае было самым трудным…
Вдруг дверь распахнулась. Из комнаты выскочила Стина – раскрасневшаяся, с растрепанными волосами, небрежно накинувшая платье, в руках она держала чулки и туфли.
– Отнеси ему еду. У меня больше нет времени, дом полон, – крикнула девушка и убежала вниз по лестнице.
Лене взяла кувшин и миску и вошла в комнату. Комната была небольшой и уютной, с низким потолком и огнем в камине. Воздух был наполнен запахом смолистого дерева, копоти и чего-то еще, что производили два тела, недавно страстно соединявшиеся. Свет керосиновой лампы падал на мужчину, который лежал на кровати нагим.
О боже!
Лене поспешно опустила глаза. Она не хотела смотреть, и все, что отпечаталось на ее сетчатке, – огромный волосатый живот и две бледных ноги. Остальное скрывали милосердные тени.
– Из «Когге», – пробормотала она, поставив кувшин и миску на маленький шаткий стол у камина. – Пиво и жареный окорок.
С кровати донесся довольный стон, за которым последовало:
– Чудесно!
Пока она раскладывала приборы, она услышала, как мужчина поднялся с кровати и прошел по скрипучим половицам в ее сторону. Потом перед ней мелькнула широкая рука и взяла кувшин.
Лене не знала, что делать. Она придумывала, как бы заговорить с капитаном, но теперь не могла найти слов. Как вообще можно разговаривать с обнаженным мужчиной? Внезапно она почувствовала, как он положил руку ей на плечо.
– Кто ты?
Лене отпрянула и поспешно сделала два шага назад. К счастью, капитан завернулся в простыню. Он был на голову выше ее, тонкие волосы прилипли к вспотевшему лбу, полное лицо все еще было красным от недавнего напряжения. Сердитым он не казался, скорее сцена забавляла его, ведь Стина только что утолила его основной голод. Тем не менее в голосе прозвучала нотка снисходительности.
– Лене, – сказала она, сделав реверанс. – Я не из девочек.
В светло-серых, наполовину скрытых за обвисшими веками глазах блеснула жалость.
– Конечно, из девочек. Взгляни на себя, – сказал он и схватил Лене за подбородок.
Она судорожно сглотнула. Если сейчас она проявит дерзость, ее просьба потеряет смысл.
– И кто ты, раз находишься в борделе?
– Приличная девушка, – прошептала она.
Он отпустил ее, поднес кувшин к губам и осушил его одним глотком. Пиво капало по обе стороны на его широкую грудь.
– Я… – начала она, но было бессмысленно оправдываться перед этим человеком. – Я хочу заниматься другой работой. Я слышала, у вас на «Шэйди» больше нет служанки. Возьмите меня.
Капитан поперхнулся и закашлялся так сильно, что казалось, вот-вот задохнется. Со стоном он качнулся назад к кровати и рухнул на нее.
– Что?
Лене взяла миску и подошла к нему.
– Я отработаю каждую морскую милю.
Он приподнял салфетку, взглянул на жаркое и снова опустил. Затем его взгляд устремился на Лене. В серых глазах мелькнул пробуждающийся интерес.
– Да ну! – сказал он.
Лене придвинула стул и села, не спрашивая разрешения. Если капитан был удивлен, то никак этого не показал.
– Я могла бы быть служанкой вашей жены.
– Моей жены? Откуда ты ее знаешь? – спросил он на местном диалекте с легким иностранным акцентом, похожим на английский.
– Я встретила ее в «Когге». Она там ужинала.
– Ей нельзя туда ходить! – взревел Бойсен. – Я ей это категорически запретил!
– Она не ваша пленница.
– Как ты смеешь?! Пошла вон, дерзкая девчонка! Я пожалуюсь на тебя Анне!
– А ваша жена знает, что вы здесь? Она думает, что вы занимаетесь делами. Она кажется очень порядочной женщиной. Как бы она отреагировала, если б узнала, где вы на самом деле проводите время?
Бойсен откинулся назад. Из его груди вырвался болезненный хрип. Лене уже начала беспокоиться, когда хрип вдруг сменился отрывистым смехом.
– Ты? – простонал он наконец, вытирая слезы, катившиеся по толстым щекам. – Ты пытаешься меня шантажировать?
– Нет, – ответила Лене, сердце которой, казалось, вот-вот выскочит из груди. – Я лишь прошу дать мне работу.
Успокоившись, Бойсен протянул руку и сделал приглашающий жест, который, к счастью, касался жареной свинины. Она вскочила и подала ему миску.
– Женщины на борту приносят несчастье.
– Тогда почему вы взяли с собой жену?
Капитан отрезал кусок мяса. Прежде чем отправить его в рот, он на мгновение замер и внимательно посмотрел на Лене, взвешивая, стоит ли с ней вообще разговаривать. Наконец он решил попробовать.
– Моя жена – одно из тех созданий, которые не вводят в искушение. Иначе меня бы здесь не было. Судовладелец согласился взять ее с нами, потому что она не справится в одиночку на суше. У нее там, – он постучал пальцем по виску, – что-то не так.
После этих слов капитан с жадностью набросился на еду.
– Может, ей просто нужна компания, – предположила Лене.
– Возможно. Но это не про тебя. Ты – маленькая шлюха и шантажистка… Кто знает, что ты устроишь у меня за спиной.
Это прозвучало скорее насмешливо, чем оскорбительно.
– Ничего, клянусь! Я просто хочу добраться до Лондона, там сойду на берег, и вы меня больше никогда не увидите.
– Нет.
Лене встала.
– Тогда я поговорю с вашей женой.
Капитан поставил миску на кровать.
– Ты этого не сделаешь.
Былое добродушие мгновенно испарилось. Лене почувствовала, что он испугался. Причем не ее, а того, что она может сказать его жене. Внезапно она ощутила себя ужасно. Что она творит?
– Простите, – сказала она. – Это была ошибка, и мне очень жаль. Я не стану вас подставлять.
С этими словами она выбежала из комнаты, захлопнула за собой дверь и, тяжело дыша, прислонилась к стене.
Внизу бурлила жизнь. Когда она спустилась по лестнице, Анна бросила на нее вопросительный взгляд, но она лишь покачала головой и скрылась на кухне. Там горой стояла грязная посуда, подносы были заставлены пустыми кувшинами и кружками. Лене яростно принялась мыть посуду, словно вместе с грязными тарелками пыталась очистить свою душу.
Вскоре на лестнице послышались тяжелые шаги. Через открытую дверь кухни Лене увидела, как Анна ведет капитана к черному входу. На мгновение их взгляды пересеклись, но Лене поспешно опустила голову и продолжила мыть оставшиеся стаканы. Минуту спустя Анна вернулась.
– Капитан попросил передать тебе. За что? – Она бросила на стол мариенгрош. – Такую плату обычно получают на коленях. Ты работаешь у меня за спиной?
– Нет, – растерянно ответила Лене, взяв в руки монету. – Может, он просто хотел сделать что-то хорошее. Он что-нибудь сказал?
– Ни слова. – Анна забрала монету. – Пойдет в общий фонд.
К тому времени, как Лене наконец удалось лечь в постель, на улице уже светало. Она корила себя. Снова и снова повторяла, что следовало быть настойчивее, но потом убеждала себя, что поступила правильно, отказавшись от шантажа, а уже в следующую минуту хотела ударить себя за слабость. Она хотела помолиться, но Паула сонно возмутилась, услышав ее бормотание.
Девушка встала, накинула на себя платье и бесшумно вышла из холодной комнаты в общую гостиную, чтобы взять одеяло. Воздух был пропитан запахом холодного пепла и застоявшегося алкоголя. Она подошла к окну и выглянула наружу.
По переулку шатались последние гуляки. Откуда-то доносилась невнятная песня – вероятно, матросы возвращались на свои корабли. Сердце Лене сжалось при мысли о том, что «Шэйди» отплывет без нее.
Однако вовсе не упущенная возможность стала причиной комка у нее в горле. Казалось, что петля, которой она чудом избежала, все еще накинута на шею. И однажды эта петля затянется. Лене знала: нужно бежать как можно скорее.
На заднем дворе стояли мусорные баки, там же находилось отхожее место. Закутавшись в одеяло, она подкралась к калитке, которая вела в переулок, и осторожно потянулась к засову, чтобы отодвинуть его.
– Куда это ты собралась?
Лене вздрогнула и испуганно обернулась. Анна сидела на куче дров, накинув плащ, с длинной трубкой во рту. Хозяйка борделя выпустила облачко дыма, и Лене почувствовала запах пряной травы, связка которой висела на кухне. Порой ее давали гостям.
– Я просто хотела подышать свежим воздухом, – попыталась оправдаться Лене.
Анна кивнула, молча продолжая пыхтеть трубкой. Исчезла вся ее нарисованная красота, вся ее искусственная привлекательность. Осталась женщина, которая днем и ночью продавала иллюзии, и с каждым годом это давалось ей все тяжелее.
– И я хотела проводить «Шэйди», – добавила Лене, слишком усталая, чтобы лгать.
– Принеси бутылку можжевеловки и кувшин воды. Не беспокойся, так быстро они не отплывут.
Лене сделала, как было велено, и вскоре вернулась. Анна стряхнула пепел из трубки и убрала трубку за пояс.
– Садись.
Деревянное полено было неудобным, но Лене накрыла его одеялом. Стало получше. Она передала Анне один из двух стаканов, налила джин и разбавила водой. Попробовала.
– Фх! – вырвалось у нее.
Какая гадость!
Анна подняла стакан в тосте.
– За твое будущее.
Лене тяжело вздохнула.
– Что ты сказала капитану? Он у нас постоянный посетитель, мне он нравится. Всегда вежливый, никаких грубостей. Бедняга. Жена его к себе не подпускает, и он не из тех, кто принуждает женщин. Если ты втянула его в беду, то тебе придется иметь дело и со мной.
– Я попросила его взять меня с собой. Он отказался. Думаю, он оставил мне мариенгрош из жалости.
– Неужели?
– Не знаю… Это… – Лене поставила стакан на землю и спрятала лицо в ладонях. Ощущение провала вызывало невыносимую усталость. Нужно придумать новый план, но голова была тяжелой, мысли перекатывались словно камни. – Черт возьми, я знаю, что это сложно! Но почему только для нас? Почему любой дурак может хоть завтра уехать в Америку, может устроиться на любое судно, чтобы вырваться отсюда? Почему все могут пытаться найти свое счастье, а я – нет?
– Потому что ты – девушка.
Лене резко подняла голову и гневно сверкнула глазами.
– И это делает меня слабее? Или глупее? Или неспособной взять свою судьбу в свои руки? Один раз я в это поверила, и едва не поплатилась жизнью.
Стоило вспомнить предательство Бирте, как ярость вновь вспыхнула в ее душе. Катастрофа произошла всего несколько недель назад, однако Лене казалось, что за прошедшее время она стала на годы старше и мудрее.
– Я знаю, что у меня получится. Нужно только добраться до Лондона, а потом до Китая. И если ни одной девушке до меня это не удалось, то я стану первой. Я должна выбраться отсюда, понимаешь?
Анна со стоном встала.
– Подожди.
С этими словами она ушла в дом. Лене не знала, был ли это приказ ждать вечность или только до ее возвращения.
Скрипнула входная дверь. Анна вернулась, надев шляпу и перчатки. Накидка была аккуратно заколота булавкой на груди. В одной руке она держала фонарь, а в другой – что-то, что Лене не могла разглядеть.
– Значит, хочешь в Китай? – спросила хозяйка борделя.
Слышать свои собственные слова из чужих уст казалось странным. Лене сглотнула и встала. Что-то происходило, но она не могла понять, что именно. Однако явно что-то очень важное.
– Да.
– И ты собираешься торговать чаем, потому что у тебя есть особенная монета?
– Да.
Анна протянула ей небольшой мешочек. Лене взяла его – он был тяжелым, и внутри что-то тихо звякнуло.
– Здесь десять серебряных талеров.
От потрясения Лене уронила мешочек на землю.
– Что?
– Десять серебряных талеров. Постарайся не ронять их, – спокойно заметила Анна.
Лене поспешно опустилась на колени и подняла мешочек.
– Это за что?
– Ни за что. Просто я становлюсь твоим партнером. На эти деньги много не купишь – может, дюжину ящиков. Лучший сорт чая – черный и крепкий. Купишь для меня. Для Анны Миккельсен.
Лене торопливо смахнула с мешочка крупинки грязи. Он лежал у нее в руке, тяжелый, как клятва. Она не знала, сможет ли сдержать ее.
– На каждом ящике должно быть написано: «Анна Миккельсен, торговля чаем, Эмден». На каждом.
Лене замерла, и Анна истолковала ее молчание по-своему:
– Ладно, пусть будет «Миккельсен и Воскамп».
– «Воскамп и Миккельсен»? – осмелилась предложить Лене.
– Не перегибай палку! Я доверяю тебе большие деньги. Можно сказать, свой будущий дом и карету. И ты дашь мне расписку. Может, я слишком наивная, раз верю в тебя, но не дура.
Анна достала лист бумаги, на котором уже были наспех написаны несколько строк, и положила на деревянный чурбан. Рядом она поставила лампу.
– Почему? – спросила Лене, имея в виду: «Почему ты доверяешь мне свое состояние?» Но Анна поняла вопрос иначе.
– Я была и остаюсь шлюхой, – ответила она. – Такие уж люди вокруг. Для них есть только две вещи, которые ценятся как золото: девушки и чай. Девушками я не смогу торговать вечно, поэтому пусть это будет чай. Люди все равно будут его пить, неважно, у кого купят. И если это будет лучший чай, какой они смогут найти, они войдут в мой дом через парадную дверь, и я заработаю больше, чем с сотней девушек. Привези мне чай, достойный королевского стола, и получишь половину прибыли.
– Анна… – У Лене перехватило дыхание. – Но ты ведь не знаешь, что я с этим сделаю!
Анна положила руки ей на плечи.
– Знаю. И я не хочу, чтобы с тобой произошло то же, что со мной. Ты вернешься с десятикратной прибылью, если будешь торговаться с китайцами так же упорно, как с той торговкой огурцами. – Она усмехнулась. – Я никогда не покупала у нее два огурца за полгроша. Итак, договорились?
Лене не понимала, что происходит. У нее в руках лежало состояние. И будущее Анны. И нечто большее, с чем она никогда прежде не сталкивалась: доверие.
– А что… если у меня не получится? Если корабль затонет? Если меня ограбят? Что тогда?
– Тогда ты до конца своих дней будешь стирать наши грязные простыни и выслушивать мои жалобы, если, конечно, не утонешь, – ответила Анна, опуская руки. – Я вижу себя в твоих глазах, слышу себя в твоих словах. Я хочу, чтобы ты добилась успеха. Ради меня. И ради всех женщин, которые пытались до тебя и потерпели неудачу. Я возьму с тебя обещание.
Лене с недоумением посмотрела на Анну.
– Ты пообещаешь, что сделаешь все возможное, чтобы вернуться обратно во Фрисландию с чаем, – продолжила женщина. – А потом мы с тобой откроем торговую компанию. «Воскамп и Миккельсен». Я найду людей, которые возьмут на себя деловые вопросы, не переживай. Они будут выстраиваться в очередь, чтобы работать на нас. – В глазах Анны загорелся огонь, которого Лене никогда прежде не видела. – Я хочу, чтобы ты победила, Лене, и потому ставлю на тебя все, что у меня есть.
– Анна…
– Тихо! Я хочу услышать только одно: ты решилась?
Все существо Лене кричало «Да!». Она убрала мешочек в карман, взяла перо и подписала документ. Едва она закончила, Анна быстро вырвала у нее бумагу, свернула и спрятала в вырез своего корсажа.
– Пойдем!
Лене пришлось подхватить юбку, чтобы поспеть за хозяйкой, которая стремительно вышла через калитку и направилась к переулку.
– Куда мы идем?
– К «Шэйди»!
Они добрались до корабля как раз перед тем, как подняли сходни.
– Эй, стойте! – запыхавшись, крикнула Анна.
На востоке первые лучи утреннего солнца пробивались сквозь облака. Прилив только что достиг своего пика, скоро начнется отлив, и Лене, пока они бежали, не переставала молить небеса, чтобы не опоздать.
Паули, первый помощник, перегнулся через борт, пытаясь разглядеть, кто там на причале.
– Что вам надо? – спросил он.
Анна крикнула:
– Эй! Позовите капитана! Это срочно! Скажите ему, что Анна должна поговорить с ним. Немедленно!
Матросы побросали работу и собрались рядом с Паули, чтобы посмотреть на обманутую возлюбленную, которая, судя по всему, сейчас набросится на своего кавалера. Красноречивые ухмылки на лицах не ускользнули от внимания первого помощника.
– Слишком поздно, – невозмутимо ответил он и отдал команду поднимать трап.
Однако он не учел решимости Анны, которая уже поставила ногу на ступеньку и, увлекая за собой Лене, начала подниматься на борт. Их подъем сопровождался свистом и насмешливыми выкриками матросов, для которых столь дерзкое вмешательство в привычный распорядок было невиданным зрелищем.
– Мадам! – закричал Паули.
– Скажите мистеру Бойсену, что я не уйду, пока не переговорю с ним!
Паули подал знак одному из матросов, и тот поспешно скрылся. Не успела Анна перевести дыхание, как на палубе появился капитан. Лицо его потемнело от гнева из-за задержки отхода судна и вида тех, кто стал причиной этому.
– Что, черт возьми, эти бабы тут делают? – прорычал он.
Паули бросил взгляд на Анну, и та, положив руку на свою вздымающуюся грудь, сказала:
– Мне нужно с вами поговорить, мистер Бойсен. Наедине.
Бойсен сжал челюсти, словно готов был немедленно приказать выбросить обеих за борт. Его взгляд остановился на Лене, которой захотелось немедленно провалиться сквозь землю. Он прекрасно понимал, чего они хотят. От Лене он мог бы легко избавиться, но Анна была совсем другим соперником – равным ему по силе.
– Капитан? – настойчиво позвала женщина.
Наконец Бойсен коротко кивнул. Первый офицер жестом разогнал матросов и направился к носовой части судна. Теперь они остались одни, без свидетелей, по крайней мере в радиусе трех метров.
Бойсен понизил голос и начал с ругательства:
– Что, черт побери, это значит?
– Вы забыли взять с собой эту девушку.
– Ничего я не забыл, – рявкнул он, но тут же взял себя в руки. – Я не позволю собой манипулировать и уж тем более не сделаю то, к чему вы меня вынуждаете!
Анна наклонила голову набок и мягко улыбнулась.
– Вы заплатили за нее мариенгрош. Так что возьмите ее на борт. Вы ведь искали служанку, не так ли?
– Нет!
– Но ваша жена… Послушайте, капитан Бойсен. Я тоже рискую головой. Думаете, мне доставляет удовольствие ставить вас в такое положение?
– Тогда зачем вы это делаете?
Анна притянула Лене к себе.
– Потому что я хочу, чтобы это дитё благополучно добралось до Лондона. Под вашей защитой с ней ничего не случится. Кто знает, на какое корыто она попадет, если попытается найти другой путь. Я не могу вас заставить, мистер Бойсен. Но могу пообещать, что ваши визиты в мой дом долгое время будут радостями гостя, а не клиента, который платит за доставленное удовольствие.
Бойсен взволнованно потер губы.
– Анна, – наконец произнес он. – Если я больше не смогу полагаться на твое молчание…
– Можешь, – твердо ответила она.
Не успела Лене удивиться тому, что они то обращаются друг к другу официально, то вдруг переходят на «ты», как Анна снова начала наступать:
– Я просто подумала, что хотя бы раз в жизни ты можешь сделать мне одолжение.
– Это нечестно!
– Да. Жизнь вообще не честна. Возьми ее с собой. У нее большие планы. Быть может, лет через десять она купит этот корабль и сделает тебя свободным капитаном.
– Ты с ума сошла? – Бойсен быстро огляделся. Все, кто оставался в поле зрения, старательно избегали его взгляда и с удвоенным старанием занимались своими делами. Анна подошла на шаг ближе – ровно настолько, чтобы не перейти границы приличия.
– Я за нее ручаюсь, капитан Бойсен. Пожалуйста. Разве у вас никогда не было мечты?
Бойсен сжал челюсти так, словно пытался перемолоть камни в песок. Лене поняла: сейчас или никогда.
– Это вам ничего не стоит, всего лишь кивок. В Лондоне она сойдет, и вы больше никогда ее не увидите.
Бойсен заложил руки за спину и выпятил живот. На мгновение перед внутренним взором Лене всплыл образ обнаженного мужчины, но она тут же прогнала его.
– Хорошо.
– Что? – выпалила Лене.
Оба прошипели: «Тихо!» – и она торопливо прикрыла рот рукой.
– Ступай в лоцманскую каюту. Кормежкой и жильем тебя обеспечат. Но если хоть раз осмелишься дерзить, выкину за борт.
Лене кивнула, не в силах произнести ни слова от переполнявшего ее счастья. Она обняла Анну и прошептала:
– Спасибо.
– Да не за что. Ты помнишь, что обещала.
– Живо! – поторопил капитан и, коротко кивнув, скрылся.
Не дожидаясь возвращения первого помощника, Анна добралась до трапа и закинула ногу за борт, готовая спуститься.
– Постой!
– Ну что еще?
Лене схватила ее за руку:
– Можешь проведать моих сестер? Очень тебя прошу! Они в богадельне в Лере. Ханна и Зейтье Воскамп из Хогстерварда. Сможешь написать мне, как они там?
Написать! Лене казалось, что в эту ночь ее жизнь буквально перевернулась. Она собиралась в Китай и уже думала о переписке!
– Куда я тебе напишу, дурочка? – прервала ее радостные мысли Анна. – В Лондоне есть немецкая канцелярия, там и спросишь. Я сообщу, если что-нибудь о них услышу. И если буду в Лере. И если у меня вообще найдется время.
– Спасибо! – Лене с детским восторгом обняла свою спасительницу и поцеловала в щеку. – Ты такая… Как бы я хотела быть такой, как ты!
– Нет. – Анна решительно освободилась из объятий. – Тогда бы ты никогда не покинула Фрисландию. Прощай.
С этими словами она ухватилась за трос, осторожно спустилась по трапу, а оказавшись на причале, решительно направилась вперед. И ни разу не обернулась.
Лене смотрела ей вслед, пока Анну не поглотила темень портовых улиц.
Часы на ратуше пробили пять раз. Первый помощник прогнал Лене, чтобы можно было убрать трап. Резкие свистки боцмана резали уши.
– Всем по местам! – раздавалось отовсюду. – Всем по местам! Ветер поднимается! Подтягивайте! Тяни, тяни!
От кормы до носа неслись команды:
– К лебедке! Поднять якорь! Тяни вверх! Тяни вверх!
Лене вцепилась в поручни. Дерево скрипело, железо билось о железо, ветер врезался в паруса, а палуба под ногами начала качаться. Она не могла поверить своим глазам, когда «Шэйди» медленно, очень медленно отошел от причала, следуя за лоцманом по Эмсу.
– Теперь ты пассажир! Исчезни! – выкрикнул Паули, заставив Лене обернуться. Резкий кивок в сторону кормы дал понять, что ей пора убираться с палубы.
Она бросила последний взгляд на причал и на абрис города, вырисовывающийся на фоне серого утреннего неба, отвернулась и направилась в сторону капитанской каюты. Поскользнувшись, успела схватиться за какой-то столб и сделала полный оборот вокруг. И только-только, отпустив его, растопырила руки, чтобы удержать равновесие, как перед ней появился Том. Наверняка он сейчас разразится громким смехом!
Том не заметил ее – или, скорее, сделал вид, что не заметил. Он нес на спине тяжелую джутовую веревку, которую собирался перебросить с одной стороны на другую.
– Том, – позвала она, но ветер и шум на палубе заглушили ее голос.
Нет, Том не рассмеялся. На лицо его словно занавес опустился. Он посмотрел сквозь нее и прошел мимо.
– Том! – крикнула Лене вслед.
Кто-то дотронулся до ее плеча. Это был Паули, он словно из ниоткуда возник у нее за спиной. Похоже, его уже раздражало присутствие пассажирки на борту.
– Поспеши. И не общайся ни с кем, кроме мадам Бойсен, поняла? – Проницательные глаза первого помощника замечали все.
Лене торопливо кивнула, приподняла юбку и осторожно начала спускаться по ступенькам в салон. Оглянувшись, она увидела, как два матроса с ухмылками провожают ее взглядом. Впрочем, уже через мгновенье оба получили от Паули по затылку.
В салоне было не так шумно, как на палубе. Захлопнув за собой дверь, Лене села прямо на пол и вытянула перед собой ноги. Только теперь с полной силой пришло осознание: она на пути в Лондон.
Лондон… Лене откинула голову, прислонясь к двери, и закрыла глаза. Казалось, под собой она чувствовала волны, через которые «Шэйди» стремительно прорезал путь. Корабль взял курс на северо-запад, приливное течение Эмса несет их в Северное море. «Шэйди» проплывет мимо Ризума, последнего маяка, о котором она когда-то слышала, а потом… Вероятно, они пойдут к Боркуму, через риф, о котором дрожащими голосами рассказывали старые рыбаки, и выйдут в открытое море. А что потом? Лене слышала о Кливер-Бэнк, песчаной отмели в Северном море, которая вроде бы находится на полпути к Англии, о не менее коварной Доггер-Бэнк, о затонувших кораблях и проливе, где остров и континент так близки, что можно увидеть оба берега, о меловых скалах и опасных мелководьях на подходе к Темзе… Или все это было лишь выдумками моряков?
Она прижала ладони к шероховатому полу и сделала глубокий вдох, чтобы не задохнуться от волнения. Происходящее было настолько невероятным, что даже не верилось.
С полки свалилась латунная коробка и, громко звякнув, покатилась по доскам. Лене едва успела подняться, когда послышался скрип деревянной двери и прозвучал сонный голос Маргареты:
– Эдвард?
– Э-э… Нет, мадам.
Капитанша вышла из своей каюты, напоминая призрак: волосы выбивались из-под съехавшего чепчика, она была в ночной сорочке, поверх которой накинут помятый светлый халат… И правда, видок был такой, словно она только что выбралась из склепа. Глаза Маргареты расширились, она издала театральный вопль и оперлась на дверной косяк, словно вот-вот потеряет сознание.
– Мадам!
Пока Лене пробиралась мимо стола, капитанша уже доковыляла до дивана и рухнула на него.
– Лене? Как ты оказалась на «Шэйди»?
Непросто дать объяснение, когда в душе бушует радость, поэтому Лене решила ограничиться кратким ответом, который никому не должен был навредить:
– Я спросила вашего мужа, и он согласился.
– Ты… ты говорила с моим мужем? – ошеломленно спросила Маргарета.
– Случай представился подходящий, и…
– Случай? Какой еще случай?! Как ты смеешь разговаривать с моим мужем у меня за спиной?! Ты в своем уме? Никто не имеет права говорить с моим мужем! Никто! Тем более какая-то трактирная служанка!
Женщина принялась рыться в карманах своего тонкого халата. Не найдя того, что искала, она раздраженно фыркнула, поднялась и, оттолкнув Лене в сторону, пошла обратно в свою каюту.
– Убирайся отсюда немедленно. И не смей больше попадаться на глаза мистеру Бойсену!
– Мадам!
Маргарета повернулась, прижимая к носу платок, и Лене едва удержалась от того, чтобы принюхаться к своему платью – неужели она настолько дурно пахнет? Если и так, то не хуже, чем матросы! Наигранная утонченность капитанши казалась смешной и нелепой – особенно в неопрятной каюте.
– К сожалению, я не могу уйти, мадам, – сказала Лене. – «Шэйди» на подходе к морю. Кроме того, ваш муж приказал мне составить вам компанию и во всем помогать. Он думал только о вас, уж поверьте. – Лене подошла ближе, и Маргарета сжала платок в костлявой руке, избегая смотреть ей в глаза. – Мистер Бойсен снова и снова повторял, что ваше благополучие для него на первом месте.
– Правда?
– Да. Все ради вас – так он говорил. Все ради вас.
Маргарета убрала платок.
– Ну что ж… – Она огляделась. – Тогда приберись здесь и скажи стюарду, что я хочу завтрак. Потом займись постелями. Их нужно перестелить. И… ты ведь говорила, что умеешь читать?
– Да, мадам.
– Тогда разложи книги в библиотеке по алфавиту. Потом заштопай чулки. Проверь всю одежду и подчини, что нужно. Везде приберись как следует. Прочисть топку и уборную. Как только все будет готово, доложишь мне, я дам тебе новые поручения. И принеси горячую воду, я хочу принять ванну. Вон там. – Она кивнула в сторону одной из дверей.
– Слушаюсь, мадам. – Лене сделала реверанс и направилась к выходу.
– Куда это ты собралась?
– Найти стюарда, мадам.
Маргарета закатила глаза, словно никогда не слышала ничего более глупого.
– Потяни вон за тот шнур, и он появится. До Лондона ты на палубу не выйдешь, у тебя здесь достаточно работы. Поняла?
– Да, мадам.
Маргарета громко захлопнула за собой дверь.
Лене пришлось опереться ладонями на стол, чтобы не рухнуть. На смену эйфории пришла усталость. Она не спала всю ночь, и теперь волнение дало о себе знать. Но ничего не поделаешь: такова расплата за ее смелость.
Дверь снова резко распахнулась.
– И еще ты будешь причесывать мне волосы. Вот так.
На стол упал журнал, раскрытый на странице с раскрашенными гравюрами, на которых были изображены дамы в нарядах, подобных которым Лене еще никогда не видела. Рюши, ленты, сборки и кружева, совсем как у принцесс из сказок… а эти цветы в волосах, и такие шляпы с лентами не надевали на Пятидесятницу даже на самого красивого быка Хогстерварда!
Маргарета указала пальцем на портрет дамы с тонкой шеей и еще более тонкой талией. Красавица стояла рядом с синим бархатным креслом и держала в руке чайную чашку. Темные волосы были разделены посередине пробором и собраны перед ушами, крупные локоны падали на плечи.
– Сможешь сделать так же?
Лене кашлянула.
– Эм… Ну, не могу обещать, что получится точно так же, – ответила она, бросив оценивающий взгляд на тонкие волосы, выбивающиеся из-под ночного чепчика. Никогда раньше она не задумывалась о прическах. Обычно девушки заплетали косы, а те, кто постарше, закалывали пучок, но все прятали волосы под платок или шляпу. На большее времени не было. – Но я постараюсь сделать все возможное, – торопливо добавила она.
Стюард оказался молчаливым, слегка сутулым мужчиной, одетым в кюлоты и серую рубашку, которая, судя по всему, когда-то была белой. Тем не менее рубашка была хорошо скроена и аккуратно выглажена. К тому же от него приятно пахло чем-то древесным, а чем, Лене не могла угадать. Стюарда звали мистер Берд, и он говорил на английском, который мало напоминал прибрежный диалект. Он родился в Биллингсгейте, недалеко от Лондонского моста, – в «старом Лондоне», как он с гордостью подчеркнул, – и в городе тогда проживал всего миллион человек.
– Миллион! – удивленно воскликнула Лене. – Это много, да? А сколько?
– Конечно же много. Лондон – самый большой город в мире. – Мистер Берд с мученическим выражением лица поправил платок, который носил на левом предплечье, словно официант – салфетку.
Стюард выделялся манерами и придавал большое значение своему внешнему виду. Лене не знала, как это воспринимают матросы, – мистер Берд имел дело исключительно с капитаном, его женой и офицерами. Он носил чулки, туфли с пряжками, которые слегка пострадали от морской воды, кюлоты чуть ниже колен, застегнутый на все пуговицы камзол и одну из самых нелепых причесок, которые Лене когда-либо видела у мужчин: разделенные посередине волосы, уложенные вокруг ушей в пышное гнездо локонов. Вопреки своему имени[19], мистер Берд был безупречно выбрит – как и капитан Бойсен, за чье бритье он отвечал. Вытянутое лицо и крупные передние зубы придавали мистеру Берду вид стареющей овцы. Впрочем, это впечатление было обманчивым, поскольку стюард отличался крайней хитростью и больше всего на свете боялся, что его могут «сместить».
Так или иначе, мистер Берд был единственным мужчиной, которого следующие несколько дней видела Лене. Их разговоры, полные всевозможных недоразумений, помогли ей лучше освоить язык. От мистера Берда она узнала и то, что ждет ее по прибытии, а именно город, который трещит по всем швам от количества жителей. Порт окружают трущобы, и то, что там происходило, было в разы хуже Хогстерварда.
– Чума, болезни. Постоянные пожары, преступления, о которых и говорить противно. – Мистер Берд махнул платком, как будто отгоняя вонь города. – В Ньюгейте казни не прекращаются. Всех не успевают повесить. Грабежи, бунты – дело привычное. Цинга и дизентерия повсюду, чистой воды не хватает. Разве город может справиться с таким наплывом людей? Сейчас там живут два миллиона человек, и с каждым днем людей становится все больше. Даже не думай сойти на берег, когда причалим. В портовых трущобах тебе не место.
– Почему? – спросила Лене.
– Потому что такие, как ты, – легкая добыча. Тебя в канаву скинут, не успеешь и глазом моргнуть.
Предупреждения мистера Берда встревожили Лене. Она попыталась представить два миллиона человек, но даже само число казалось ей необъятным. Впрочем, думать об этом было некогда. Работы, которой нагрузила ее Маргарета, было столько, что о покое не могло быть и речи. К вечеру Лене валилась с ног от усталости, а ее ждало еще одно испытание: сделать из тонких прядей госпожи что-то хотя бы отдаленно напоминающее картинку из журнала! К тому же Маргарета не отличалась терпением. Тяжелые железные бигуди то и дело выскальзывали, и волосы никак не поддавались укладке. Чем дольше тянулась процедура, тем сильнее Маргарета нервничала, и чаще всего заканчивалось тем, что она выхватывала у Лене гребень, зачесывала волосы назад и снова прятала под чепчик.
В первый же вечер, когда после ужина капитан Бойсен исчез в офицерской столовой, Маргарета проводила его тоскливым взглядом брошенной собаки. Даже Лене, которая мало что знала о браке, понимала: между ними что-то не ладилось.
Еду – свинину с горохом, которую приносил мистер Берд, – они обычно ели в тишине. Потом Лене удалялась в лоцманскую каморку, которая была настолько мала, что едва можно было вытянуть ноги. После того как она разобрала горы белья, в каморке остались только свеча, ящик и Библия. Не считая надетой на ней одежды, других пожитков у Лене не было. Впрочем, ей и этого вполне хватало.
Ночи для Лене пролетали незаметно: она засыпала, едва положив голову на жесткую подушку. Иногда в течение нескольких счастливых минут она ощущала приятную для нее качку корабля, но потом усталость брала верх.
С каждым новым днем Маргарета проявляла поистине исключительную изобретательность, чтобы не дать Лене ни секунды покоя. Ей приходилось чистить и полировать лампы, соскребать ржавчину с ножей, натирать до блеска латунные патроны, а также мыть полы, менять белье, взбивать матрасы и подушки.
Чтобы выколотить и проветрить подушки, она могла выйти на свежий воздух и взглянуть на серое небо и бескрайнее море.
Вид был захватывающим. Белые гребни волн танцевали на серой воде, ветер раздувал паруса и чуть не вырывал подушку у нее из рук. Нос корабля то стремительно взлетал к небу, то резко опускался, словно «Шэйди» собирался нырнуть в самые глубины. Вид матросов, карабкающихся по вантам, внушал трепет. Чем дольше Лене смотрела на них, тем больше восхищалась слаженной работой всей команды.
Какой-то мужчина выплеснул ведро воды прямо ей под ноги.
– Отойди, пока не вышвырнул за борт! – рявкнул он на брукмерландском диалекте и замахнулся грязной тряпкой, почти задевая ее ноги. Прижимая к себе подушку, Лене повернулась и сразу узнала его: это был Фридьоф, тот самый матрос, который преследовал их с Паулой в узком переулке… Если бы глашатай тогда не объявил о появлении «Шэйди»…
– Эй, ты! Я тебя знаю!
Лене хотела вернуться в салон, но Фридьоф бросил швабру и враскачку двинулся за ней.
– Я тебя раньше видел! – сказал он с маслянистой ухмылкой, вставая между ней и спасительной дверью. Глаза мужчины блестели злорадным огнем, и Лене поняла, что ее надежда остаться неузнанной потерпела крах.
– Я давно заметил, на корабле чем-то смердит. Знаешь чем?
– Тобой, наверное? А ну, пусти!
Но Фридьоф не сдвинулся с места.
– Нет. – Он наклонился ближе, и в нос ударил запах перегара и нестираных вещей, от такого и бродячие псы разбежались бы. – Что, решила поиграть в благородную даму, да? Но запашок не смоешь, милашка, – вонь продажности остается на всю жизнь. – Матрос грубо схватил ее за руку. – Но если ты меня приласкаешь…
– Пусти!
– Мне бы такую подушечку. – Он притянул Лене к себе, и ей показалось, что она вот-вот потеряет сознание. – Принеси мне одну сегодня ночью. Мы с тобой славно проведем время.
– Убирайся! – крикнула Лене, отчаянно пытаясь вырваться. Она услышала треск рвущейся ткани и с ужасом вспомнила о мешочке с серебром, который был спрятан под юбкой.
Но ее отчаянное сопротивление лишь раззадорило Фридьофа.
– Ну, поцелуй меня, крошка! Ну же, не ломайся!
Кто-то дернул его назад. Последовал глухой удар. Фридьоф закружился на месте, глухо застонал и, закатив глаза, рухнул на палубу.
Перед Лене стоял Том, сжимая правую руку в кулак.
– Спасибо, – прошептала она.
– Не за что.
Том пожал плечами, будто отправлять назойливых матросов в нокаут – привычное дело для него, и направился к лестнице, ведущей на верхнюю палубу.
– Постой!
Он остановился и некоторое время стоял спиной к Лене, опустив голову. Потом медленно повернулся.
Несколько дней на корабле изменили Тома. Во время их первой встречи он был веселым балагуром, но здесь, на «Шэйди», стал усердным матросом. Волосы, связанные на затылке в хвост, разлетались отдельными прядями и падали на лоб. Льняная рубашка и штаны, те самые, что были на нем прежде, выглядели теперь по-другому: штанины были закатаны и стянуты у колен, чтобы не спадали. Ткань покрылась смолой и копотью. На ногах у него были изношенные кожаные башмаки. Единственной защитой от пронизывающего ветра служил наспех повязанный вокруг шеи шарф. Настоящий голландский матрос, какими их описывают в книгах, – с белокурыми волосами, светлыми, как закат, и глазами цвета штормового моря. Лицо, еще недавно чисто выбритое, теперь поросло щетиной.
– Иногда все не то, чем кажется. Неужели ты не можешь понять?
– Женщина всегда связана со своей работой. И с домом, куда ступает ее нога.
– В таком случае я нынче особа достойная, – ответила Лене с легким вызовом. – Или же ты ставишь под сомнение честь капитана Бойсена и его жены?
– Нет. Конечно нет. – Том мельком взглянул поверх ее плеча на Фридьофа. – Он скоро очнется. Лучше тебе не быть рядом, когда это произойдет.
Внезапно сверху донесся пронзительный свист. Один из матросов, прыгнув прямо с горизонтального рея, приземлился перед ними и закричал так, словно перед ним открылся новый континент:
– Я видел! Четко видел!
В мгновение ока палуба заполнилась кричащими, оживленно размахивающими руками матросами. Окружив Тома, они прижали его к лееру. Кто-то подскочил к Фридьофу и вылил ему на лицо ведро воды. Под рев и гогот товарищей тот начал приходить в себя. Сначала встал на четвереньки, а потом, опираясь на чью-то руку, сумел подняться и огляделся по сторонам налитыми кровью глазами.
– Разойдитесь, разойдитесь! – Голос боцмана прорезал шум, как лезвие. Он пробрался сквозь толпу – хмурый, с выдубленным ветром лицом под широкополой шляпой. Шляпа эта давно пережила свои лучшие дни, но вместе с поношенным синим камзолом и шпагой на боку подчеркивала его ранг в этом разнузданном сборище. В правой руке боцман сжимал хлыст, что предвещало неминуемую беду. Лицо Тома побледнело.
– Что здесь стряслось? – Боцман окинул взглядом присутствующих, слегка похлопывая хлыстом по ладони. Все поспешно отступили, образуя вокруг Фридьофа и Тома плотное кольцо.
– Этот дал ему по башке! – загорланил доносчик, тот самый, что «все видел»; он готов был лопнуть от возбуждения.
Боцман снова ударил хлыстом по ладони.
– В трюм, оба! – скомандовал он.
– Что? – возмутился Фридьоф. – Это он на меня напал! Еще и исподтишка!
– В трюм! Эй вы, там! – Боцман указал хлыстом на двух самых крепких матросов. – Два десятка ударов для каждого из драчунов! А после этого пусть варят смолу и конопатят щели, пока не почернеют! А вы, бездельники, живо за работу, – рыкнул он на остальных.
– Нет!
Все взоры мгновенно устремились к Лене. Она оттолкнула в сторону здоровенного матроса, за спиной которого стояла все это время.
– Вы не можете наказать обоих! – воскликнула она.
Боцман снова ударил хлыстом по ладони, словно примеряясь и размышляя, каково будет опустить плеть на спину девчонки. Его темные глаза превратились в узкие щелочки.
– Я – и не могу? – произнес он тихо, но с явной угрозой в голосе.
– Замолчи… – прошипел Том, обращаясь к Лене, но движение хлыста в его сторону заставило парня закрыть рот.
Боцман враскачку подошел к девушке, тогда как матросы отступили, стараясь избежать его взгляда.
– И кто мы такие, чтобы считать, что я не могу?
Слова застряли у Лене в горле. Она заметила, что Том за спиной боцмана чуть заметно помотал головой и взглядом попросил не вмешиваться. Девушка попыталась сделать шаг назад, но нечаянно наступила на ногу высокому матросу, и тот недовольно фыркнул. Боцман поднял хлыст и коснулся кончиком подбородка Лене, потом медленно провел вниз, по шее, до самого выреза платья. Она едва осмеливалась дышать, а невольные свидетели унижения окаменели от напряжения и страха.
Наконец боцман, явно получавший удовольствие от своей власти над девушкой, опустил хлыст и повернулся к тем, кого собирался наказать.
– Ну, что произошло?
Том указал на Фридьофа, который покачивался, еще не полностью оправившись от удара.
– Он задолжал мне три пенни, – с презрением бросил парень, сплюнув Фридьофу под ноги. – Пьет, проигрывает, а долг не возвращает!
– Сукин ты сын шлюхи! – завопил Фридьоф, засучив рукава и потрясая кулаком. – Попробуй еще раз назвать меня лжецом!
– Долг верни!
– Катись прочь!
– Довольно! – рявкнул боцман и махнул рукой двум матросам. – Уведите обоих. Будь мы на военном судне, заставил бы их пообниматься с пушкой!
По толпе прокатился шепот. К ужасу Лене, на многих лицах читалось сожаление о том, что, судя по всему, зрелищное наказание – порка – не будет исполнено тотчас, на глазах у всех.
– Я не виноват! – взвизгнул Фридьоф дрожащим от страха голосом, хотя и должен был понимать, что боцман только и ждет возражений, чтобы дать команду «ату».
– Трех десятков ударов плетью тебе достаточно?
– Но…
– Или предпочитаешь повиснуть на рее? В Лондоне сойдешь с корабля вместе с ним. – Боцман указал хлыстом на Тома. Мышцы на лице парня дернулись, но он предпочел сдержать гнев. – Если кто-нибудь из вас снова попадется мне на глаза, да поможет вам Бог!
Лене сжала кулаки за спиной. Она была бессильна – любое вмешательство может обернуться еще большей бедой. Ей не было дела до Фридьофа, но из-за Тома мучило чувство вины: вступившись за нее, он теперь вынужден расплачиваться.
Обоих увели прочь, но напоследок Фридьоф посмотрел на Лене и выплюнул:
– Не думай, что тебе это сойдет с рук!
Том позволил схватить себя за руки и шел без сопротивления, однако его застывшее лицо ясно говорило о желании дать отпор каждому из ухмыляющихся матросов.
Боцман бросил на Лене пронизывающий взгляд. Ему явно хотелось разобраться в ее причастности к этой ссоре. Но тут раздался звон корабельного колокола, возвещавший смену вахты, и на палубе началась суета. Как стая голодных чаек, матросы поспешили поскорее приступить к своим обязанностям.
Лене глубоко вздохнула, собрала подушки и, словно в трансе, вернулась в салон. Лишь теперь она осознала, что Том спас ее от ужасного разоблачения, взяв Фридьофа на себя. Служанка из публичного дома опозорила бы семейство Бойсен.
Сердце болезненно сжалось при мысли о том, какая участь ждет Тома. А все потому, что он вступился за ее честь – честь женщины, которую он, похоже, по-прежнему считает падшей. Или, может быть, у мужчин есть своя градации падения? Падшая, падшая наполовину, падшая частично? В какую категорию попадает она?
Из этих размышлений ее вырвала Маргарета, с явным раздражением распахнувшая дверь спальни.
– Хочу чаю!
– Сию минуту, мадам.
Капитанша присмотрелась и с любопытством подошла поближе.
– Что это с тобой?
Лене опустила взгляд и тихо охнула. Юбка порвалась, одна из старых заплаток на рубашке едва держалась, на плече разошелся шов, обнаживший кожу. Волосы растрепались и беспорядочно падали на лицо.
– Так ходить нельзя! – Маргарета двумя пальчиками приподняла повисший лоскут. – Твоя одежда латаная-перелатаная, кроме как на выброс ни на что не годится. – Последовал тяжелый, почти раздраженный вздох. – Иди к паруснику, пусть даст тебе матросскую рубашку. Дыру на юбке еще можно зашить. Что произошло?
Лене потянулась за лучиной, чтобы разжечь огонь в маленькой печке. Она нарочно двигалась медленно, чтобы выиграть время для правдоподобного объяснения.
– Перед дверью подрались два матроса. Я попыталась их разнять, и вот чем все закончилось.
– Ты была снаружи?
– Мне нужно было вытряхнуть подушки, мадам.
– Ты позвала боцмана?
– Не было необходимости. – Лене поднялась и, защищая пламя ладонью, зажгла керосиновую лампу. – Их разняли и наказали.
– Понятно. – Взгляд Маргареты снова скользнул по Лене. – Не стоит вмешиваться, когда мужчины дерутся.
– Я и не собиралась, мадам. Просто пыталась спасти подушки.
Капитанша никак не показала, поверила она в эту версию событий или нет.
– Приготовь чай, а потом иди за рубашкой. Пусть парусник запишет ее на счет моего мужа.
Куинн, парусный мастер, обычно работал на палубе, следил за такелажем и парусами. У него была своя собственная маленькая каюта в кормовой части корабля, ниже ватерлинии, где располагались матросские спальни. В дни, когда дул сильный ветер и море было особенно бурным, он работал именно там: латал что-то по мелочам. Кроме того, ему частенько приходилось шить одежду для матросов, ведь та буквально горела на них. За прочные рубашки и штаны из парусины нужно было платить, и у каждого на корабле был свой долговой счет.
Для Лене пойти к Куинну стало удачной возможностью: если повезет, она сможет узнать что-нибудь о судьбе Тома.
Корабль плавно скользил по волнам, но ни серое небо, ни свинцовое море ничего не говорили об их местоположении. Далеко ли до берега? Лене не решалась заговорить с Бойсеном в те редкие моменты, когда он появлялся в каюте. В конце концов они, конечно же, прибудут в Лондон, если не через пять дней, так через десять. Однако радости это уже не доставляло. Неопределенность того, что ждет впереди, отягощалась рассказами мистера Берда, которые с каждым разом становились все более мрачными (а ему явно доставляли удовольствие). Да еще эта история с парнем, который ей нравился…
Освободилась Лене ближе к ночи. Обермат[21] сказал, что у Куинна сейчас свободная вахта, а значит, он у себя, в каюте. Спуск оказался настолько темным, что она была рада, прихватив с собой лампу, а не свечу. В отсеке для матросов ее встретил тяжелый, резкий запах, словно в гамаках спали пятьдесят Фридьофов, и к этому добавлялся многоголосый храп, перемежаемый пердежом. Дубовые балки стонали и скрипели, а удары волн о борта звучали как глухие барабанные удары. Было такое чувство, что она попала в другую, неведомую реальность, о которой лучше не знать.
Зажав нос, чтобы спастись от запаха, Лене старалась не задевать торчащие конечности, но больше всего боялась опрокинуть какое-нибудь ведро, заменявшее туалет. Внезапно из темноты выскользнула чья-то рука и крепко сжала ее ладонь. Девушка застыла от страха.
– Мама? – не открывая глаз, прошептал худенький подросток. Ему было не больше четырнадцати, щеки горели румянцем, а на лбу лежали спутанные волосы, покрытые соленой коркой.
Лене осторожно освободилась, и мальчик со вздохом свернулся в гамаке, продолжая смотреть сны.
Она продвигалась вперед, пока наконец не наткнулась на три небольшие двери у кормы. Перед одной громоздилась куча влажной парусины с неприятным затхлым запахом. Должно быть, каюта Куинна здесь. Рядом в гамаке спал крепкий рыжеволосый мужчина, который даже во сне выглядел так, словно мог раздавить Лене одной рукой. Стучать у него над ухом казалось не лучшей идеей, поэтому она осторожно приоткрыла дверь, собираясь окликнуть Куинна, чтобы предупредить о своем появлении, но слова застряли у нее в горле. Из глубины каюты раздавалось ритмичное сопение, сопровождаемое тихими стонами. Сообразив, что происходит, она хотела немедленно закрыть дверь, но разбухшее дерево сопротивлялось. Один из мужчин повернулся на шорох, и она с ужасом поняла, что это мистер Берд.
Она с грохотом захлопнула дверь. Рыжий в гамаке хрюкнул, будто он родственник дикого кабана. Вокруг по-прежнему храпели, и, похоже, присутствие Лене осталось незамеченным. «Господи помилуй!» – промелькнуло у нее в голове. Веревка на рее будет самым мягким наказанием, которое ждет Берда и Куинна, если их поймают!
– Чего надо? – вдруг раздалось позади.
Лене резко обернулась. Рыжий проснулся и смотрел на нее со смесью отвращения и желания, что заставило девушку стиснуть платок на груди.
Ловким движением матрос качнул гамак влево и встал на ноги.
– Заблудилась, да? Показать дорогу?
– Нет, – поспешно ответила Лене и с силой постучала в дверь каюты.
Послышался тихий шепот, перемежаемый руганью, затем раздались торопливые шаги, будто кто-то в спешке собирал свои вещи.
– Мне нужен мистер Куинн. Мистер Куинн?
Лене заколотила яростнее, и от этих ударов проснулись еще несколько матросов.
– Мистер Куинн!
Дверь резко распахнулась, и Лене увидела перед собой красное лицо Берда, который обеими руками приглаживал растрепанные волосы.
– Это служанка миссис Бойсен! – крикнул он в глубину каюты, все еще заслоняя вход.
Лене бросила быстрый взгляд через плечо: рыжий с недовольным ворчанием вернулся в гамак и натянул на плечи какую-то ветошь.
Мистер Берд был напуган, маленькие глазки тревожно бегали. Наверное, он надеялся, что Лене не успела ничего понять.
– Что тебя сюда привело? – спросил он, вымученно улыбнувшись.
Девушка решительно оттолкнула его в сторону и вошла. Берд закрыл за ней дверь и, заправив край рубашки в брюки, схватил куртку, валявшуюся на полу.
– Мы снимали мерки, – высокомерным тоном пояснил он. – Каждые два года мне полагается новый камзол.
Из тени, заполненной рулонами ткани, кокосовым волокном, овечьей шерстью, канатами и ящиками с инструментами, вышел Куинн. Он был низенький и тщедушный, лицо усеяно веснушками, а отсутствие большинства зубов делало его нервную улыбку похожей на гримасу грызуна.
– Миледи? – произнес Куинн, услужливо поклонившись. Из его брюк выглядывал край рубашки. Заметив взгляд Лене, он торопливо поправил одежду, бормоча извинения.
– Я не миледи, а всего лишь служанка. Миссис Бойсен прислала меня за рубашкой. Моя порвалась. Запишите ее на счет капитана.
Лене услышала, как скрипнула дверь: мистер Берд удалился без единого слова, оставив Куинна разбираться самостоятельно.
– Рубашка? – повторил Куинн, словно слышал это слово впервые. – Рубашка… – Он принялся загромождать стол тканями. – Из какого материала? Хлопок? Лен? Может быть, шелк? У меня есть маленький кусочек, совсем крохотный, миледи. Я выменял его в Плимуте на мешочек чая, потому что знал, что однажды… настоящий шелк! Из Китая! На вас он смотрелся бы просто очаровательно! – Деревянная линейка выпала у него из рук, и он поспешно поднял ее. – Прошу прощения… У меня нечасто бывают дамы.
– Да, – просто ответила Лене. Ей было жаль этого человека. Он до смерти боялся, что она расскажет о том, что произошло. Лене слышала о запретной любви, которую испытывают друг к другу как мужчины, так и женщины. Это – страшный грех, наказуемый казнью, а потом – вечные муки в аду.
Как ни странно, ее отец, Генри, лишь пожимал плечами, когда о таких отношениях заходила речь. Хайн Кнудсен, тихий, добрый мальчик, с которым она ходила в школу, был избит до полусмерти палками и камнями, когда его застали с проезжим торговцем щетками. Эта история несколько недель оставалась главной темой для разговоров в деревне, пока однажды ночью Хайн не исчез. Шептались, что он сбежал в Бремерхафен, и Лене надеялась, что это правда и что Хайн спасся от людского суда, гораздо более скорого и жестокого, чем отсроченный суд божественный.
– Если бы вешали каждого матроса, который засунет руку в чужие штаны, то страна осталась бы без флота, – заметил отец.
Ренше возмутилась, на что Генри равнодушно пожал плечами:
– Бог все стерпит, и вот это… – Генри указал на свою деревянную ногу и на обветшалые стены их бедной хижины. – Он терпит войны, терпит голод. Думаю, он стерпит и то, что двое мужиков обнимутся.
После этого Лене начала бояться странного Бога, которому нужно было быть благодарным за все страдания, которые он так непредсказуемо разбрасывает по миру.
– Мистер Куинн, нам нужно…
Куинн рухнул на табурет и вытер пот со лба.
– Прошу вас, – хрипло проговорил он. – Прошу вас, не выдавайте меня. Мы с мистером Бердом… это не то, чем кажется. Это…
Он поднял глаза, и в его водянисто-голубых глазах блестели слезы.
– Мгновение помешательства? – Лене села рядом и отодвинула несколько больших катушек ниток, чтобы поставить лампу.
– Да. В каком-то смысле.
– Мне не дано судить об этом.
Куинн тяжело сглотнул. Его кадык дернулся, глаза расширились.
– А… что, миледи, вам дано?
– Ничего, мистер Куинн. Совсем ничего. И сейчас я бы хотела получить от вас льняную рубашку, прочную и долговечную. У вас есть что-нибудь подходящее по размеру?
Он снова сглотнул, вытер руки о штаны и начал копаться на забитых полках.
– Рубашка, миледи… Не хочу вас обидеть, но, думаю, вам подойдет самый маленький размер, для юнг…
Куинн вытащил рубашку с самого дна стопки, и ему на голову посыпались остальные.
– Пятна с боков полностью вывести не удалось, – торопливо пояснил он, раскладывая рубашку на столе.
Лене с первого взгляда поняла, что она ей подойдет. Несколько темных пятен почти не бросались в глаза.
– Я сшил ее из разорванного марселя, который уже нельзя было починить. Потрогайте: ткань практически неубиваемая. Возможно, фасон не совсем для девушки, но на борту…
Куинн умолк.
– Простите, я не хотел, чтобы вы подумали, будто я думаю, что вы… – Он окончательно запутался и замолчал.
– Я ничего не думаю, – спокойно, но твердо ответила Лене. – Давайте на этом остановимся. Договорились?
Куинн кивнул, ловко сложил рубашку и протянул Лене.
– Спасибо, – тихо сказала она. – Но у меня есть одна просьба.
Куинн улыбнулся, на этот раз с закрытым ртом, что делало его улыбку гораздо более приятной.
– Все что угодно, миледи.
– Сегодня наказали двух матросов. Возможно, их побили палками… – При мысли об этом у Лене болезненно сжалось сердце. – Я хочу увидеть одного из них. Его зовут Том. Где его можно найти?
Улыбка Куинна мгновенно исчезла, уступив место озабоченности.
– Нигде, миледи.
– Что это значит? – Ее охватил ужас: неужели его выбросили за борт?
– Нигде, куда вы могли бы ступить. Боцман отправил его заделывать корпус корабля. Это ужасная работа.
– Так его избили?
– Ну, его спине пришлось несладко. Если хотите, я разузнаю о нем.
– Это было бы очень любезно с вашей стороны. – Лене свернула рубашку и прижала к себе.
– Передать ему что-нибудь?
Она ненадолго задумалась.
– Скажите, что мне жаль.
Куинн кивнул. Лене тихо вышла, благодарная за то, что он не стал расспрашивать подробности. Ее встретил тот же адский хор звуков и запахов, какие только можно было себе представить. Она сама удивлялась, что ей удалось благополучно добраться до выхода.
Вернувшись в свою каюту, Лене увидела на кровати небольшую деревянную миску. Мистер Берд принес ей яичницу и толстый кусок хлеба, щедро намазанный желтым маслом.
Оставшуюся часть пути он обращался с Лене так же высокомерно, как и раньше.
Два дня спустя Лене проснулась от громкого топота над головой. Движение корабля явно замедлилось. Неужели они подходят к берегу?
Откинув шерстяное одеяло, Лене поспешно надела стоптанные туфли, заштопанную юбку и новую льняную рубашку. Потом плеснула в лицо холодной воды и торопливо пригладила волосы. Ей не терпелось выбежать на палубу и увидеть Англию. Но она сдержалась. Мысль о том, что сегодня, возможно, последний день, когда ей придется терпеть капризы Маргареты, вызвала у нее легкую улыбку.
Бойсен, мистер Паули и другие офицеры были в салоне. Человек, которого Лене никогда раньше не видела на борту, уверенно прочертил узловатым пальцем линию на карте, разложенной на столе. В огненно-рыжих волосах незнакомца пробивалась седина, а одежда свидетельствовала о скромном достатке: синяя шерстяная куртка, непромокаемая одежда и кожаные сапоги до колен, которые, судя по всему, прошли через многое.
– А, Лене, – сказал капитан Бойсен, едва взглянув на нее. – Принеси лоцману чаю. Или вы предпочтете грог, мистер Коллум?
Рыжеволосый мистер Коллум покачал головой.
– Сейчас нет, но от хорошего «Твайнингса»[22] не отказался бы.
– К сожалению, «Твайнингса» у нас нет. Но можем предложить достойный конгу[23] или ароматный пекоэ[24].
Лоцман снова склонился над картой, а капитан Бойсен продолжил:
– Служанка освободит для вас каюту, чтобы вы могли немного отдохнуть.
Но мистер Коллум отказался:
– Нет времени. Вас отбуксируют в доки Сент-Кэтрин. Восточные и Западные Индийские доки полностью переполнены.
Лене позвала мистера Берда и тихонько пробралась в спальню, чтобы разбудить Маргарету. Позже, подавая приготовленный Бердом чай, она успела подслушать обсуждение увеличившихся сборов за тоннаж. Ей было интересно: мужчины всегда обсуждали куда более серьезные темы, чем окружавшие ее женщины. Когда Маргарета уже спала, капитан Бойсен и мистер Паули засиживались допоздна. Лене, подливая им пунш, пыталась вникнуть в их разговоры, но морские термины ставили ее в тупик. Они говорили о расширении Темзы между Вулвичем и Тауэром, о прибытии больших торговых судов из Индии и колоний, о шипчандлерах[25], грузах – уголь, олово, камни, балласт, – о порванных парусах, о буях и рыболовных сетях, которые все больше затрудняли вход в Темзу, и о многом другом, что заставляло задуматься, как все это может уместиться в одной жизни. И это было не морскими байками, а повседневностью. Корабль вроде «Шэйди» раз за разом бороздил воды Северного моря, направляясь то в Эмден, то в Бремерхафен, то в Амстердам – в зависимости от распоряжений судовладельца.
Пока Лене пришивала оборванные нитки и пуговицы, пока штопала чулки и следила за тем, чтобы огонь под горелкой не угасал, а кипяток для грога всегда был под рукой, в ее душе зарождалось неведомое прежде чувство – смесь досады, бессилия и тоски.
Теперь она знала, что благодаря усердию и стойкости даже юнга может дослужиться до капитана. В Хогстерварде все было иначе: люди от рождения до самой смерти оставались теми, кем родились: рыбаками, углежогами, плотниками или кузнецами. Богатыми, бедными. Любое изменение считалось вызовом устоям. Но в торговом и военном флоте ценилось совсем другое – инициатива и упорство. Самые способные становились боцманами, штурманами, потом офицерами и, если повезет, капитанами кораблей. Выше капитана был только судовладелец, которому принадлежало судно. Многие разбогатели на войне и, разумно вложив деньги, со временем сами становились владельцами судов.
А вот женщины могли разве что выйти замуж за капитана или судовладельца.
Были ночи, когда Лене едва могла поверить, насколько наивно она подошла к этому путешествию. Она чувствовала себя плывущей по морю ореховой скорлупкой, беспомощной перед приливами и отливами судьбы, которую она, вероятно, уже немало разозлила. Торговля чаем находилась в руках трейдеров, и, как это обычно бывает, все они были мужчинами. В Германии господствовал Иоганн Бюнтинг из Лара, в Нидерландах – Дау Эгбертс, а в Англии чайную империю более ста лет назад основал Томас Твайнинг. Мужчины заправляли не только чаем, но и кофе, специями и колониальными товарами, на которых сделали свое состояние.
Убирая посуду, мистер Берд как бы вскользь однажды объяснил, что недавно рухнула монополия Британской Ост-Индской компании на торговлю с Китаем.
– Она была крупнейшей торговой организацией в мире, – добавил он, словно думая, что Лене ничего не знает.
Для англичан чай стал тем, чем для фризов и голландцев – алмазная лихорадка в Индии. Каждый стремился урвать свою долю. Карты снова перемешались. Ходили слухи, что моряков убивали, чтобы занять их место на корабле. У мистера Берда были поистине жуткие истории:
– Тела продают расхитителям могил, а те сбывают их врачам в Кинг-колледж или Юниверсити-колледж.
– Какой ужас! – испуганно вздрогнула Лене.
– Но чай, – продолжил он, – это золото будущего. Будь у меня деньги, я бы первым делом вложился в торговлю чаем.
– А сколько для этого нужно?
– Столько, сколько тебе никогда в жизни не увидеть, – усмехнулся мистер Берд. – Полагаю, ты довольно скоро выйдешь замуж. Тогда весь твой интерес потеряет смысл.
– Нет! Я хочу в Китай.
Мистер Берд удивленно раскрыл рот.
– В Китай? – Он разразился громким смехом, как будто никогда не слышал ничего более забавного. – В Китай! – задыхался он, вытирая слезы. – Ты?
Лене зло сверкнула глазами. Она знала тайну мистера Берда и не смеялась над ним, так почему же он не может отнестись к ее мечтам всерьез?! Видимо, мистер Берд подумал о том же – откашлявшись, он тихо хихикнул и сказал:
– В Китай, значит.
– Да.
– Ну что ж, удачи в пути.
Больше они к этой теме не возвращались, но Лене думала о своем, когда капитан Бойсен и лоцман обсуждали, как лучше приблизиться к докам.
Она попыталась поговорить с Маргаретой о том, что их ждет в доках Сент-Кэтрин, и вообще – где это? Но от нее было мало толку.
– Я ничего в этом не понимаю. И к тому же не советую тебе сходить на берег. Все, что тебе нужно, ты сможешь найти в Бремерхафене[26]. Думаю, это наша следующая остановка, и там безопаснее.
Лене смущенно переспросила:
– В Бремерхафене? Но я с «Шэйди» только до Лондона.
Маргарета удивленно отставила чашку на прикроватный столик.
– Только до Лондона? Нет, это совершенно исключено. Я не собираюсь каждую неделю нанимать новую служанку и обучать ее заново. Исключено. Поговорим об этом через годик. А пока принеси мне голубое платье, его нужно проветрить. И приготовь длинные перчатки и белую шляпу. Мы с мужем сегодня ужинаем у нашего судовладельца.
Через год? Но спорить было бесполезно. Маргарета коротко кивнула, давая понять, что Лене свободна.
В следующие часы Лене только по шуму снаружи могла догадаться о том, что происходит. Море было беспокойным, волны ударялись о борт, крики чаек смешивались с командами боцмана и офицеров. Ей удалось ненадолго выйти из каюты. Наступал вечер, и облака на западе расступились. Последние лучи солнца окрасили серое небо таким сияющим цветом, словно оранжево-красный диск копил силы всю неделю ради этого мига.
Перед ней тянулась береговая линия Англии, и устье Темзы как будто приглашало корабль войти и закончить путешествие, чтобы потом начать новое.
Сердце Лене стучало так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В ее жизни не было более захватывающего события. С собой у нее было яблоко, которое она взяла тайком. Она откусила кусочек, и сок закапал на руку; сладкий вкус смешался с ощущением чистого счастья. Ей никогда не забыть этого мгновения!
И тут она увидела Тома – парень тщательно надраивал палубу широкими, уверенными движениями, выдающими человека, привыкшего к тяжелому труду. Лене он немного напоминал жнецов во время жатвы. Кто-то с мостика позвал его, Том выпрямился, и их взгляды пересеклись. Вдруг Лене захотелось подойти ближе и снова увидеть ту улыбку, которой он не раз одаривал ее по дороге в Эмден.
– Том!
Словно не узнав ее, Том со шваброй в руках направился к мостику. И только тогда Лене заметила, что рубашка на его спине, вся в засохших пятнах крови, висит клочьями. Кожа в прорехах была покрыта темной коркой, и любой другой с такими увечьями не смог бы удержать в руках даже зубочистку. Но Том шел с гордо поднятой головой. Очевидно, требовалось гораздо большее, чем порка, чтобы согнуть его спину.
Не раздумывая, Лене бросилась за ним и через несколько шагов догнала. Том попытался обойти ее слева, но она преградила ему путь. Попытался справа – и снова безуспешно.
– Чего тебе?
– Ты сходишь с корабля в Лондоне?
Том провел рукой по губам, словно раздумывая, заслуживает ли она вообще ответа.
– Прости. Прошу, поверь мне…
– Я знаю, – перебил он. – Мне уже передали.
– Что собираешься делать дальше?
– Найду работу на другом корабле. Но на этот раз на большом. Хочу повидать мир. А ты?
Лене собиралась ответить: «Я тоже хочу повидать мир», но холод, звучавший в голосе Тома, лишил ее дара речи.
– Ты ведь хотела в Китай, да? Или на Карибы? В Америку? В Индию? Я уже забыл.
Над палубой разнесся резкий свист.
– Мне нужно работать.
– Ах да. – Лене торопливо посторонилась.
Том ушел, даже не обернувшись.
Лене потеряла больше чем его улыбку.
Не успела она в полной мере осознать случившееся, как из салона раздался крик Маргареты:
– Лене!
Она выбросила за борт надкушенное яблоко и вернулась в каюту.
Под проливным дождем и в таком плотном тумане, что казалось, руку перед лицом не разглядеть, они наконец прибыли в Лондон. Постепенно из серой дымки стали проступать силуэты, подсвеченные блеклыми огнями, Лене увидела мощные краны и большие корабли, мимо которых они проплывали. На борту царила напряженная готовность: со всех сторон раздавались крики, каждый был на своем месте и делал все необходимое, чтобы «Шэйди» благополучно вошел в порт.
Парусник проплыл мимо верфи Вулвича и огромного корабля: величественной бригантины «Роял Прайд». Медлительные грузовые суда перевозили уголь. Река расширилась, и туман понемногу начал рассеиваться. Справа возвышались дымящиеся трубы фабрик, которые бесцеремонно вторглись в когда-то живописные прибрежные деревушки. Слышались отдаленные грохочущие звуки с резкими металлическими нотами – монотонная мелодия новой эпохи. Свет от рыбацких лодок танцевал по воде, напоминая блуждающие огоньки, барж и паромов прибавилось. Вокруг царила такая суета, что казалось чудом: как это «Шэйди» удается уверенно держать курс?
– Взять рифы![27] – раздался приказ с носа.
Матросы пробежали мимо Лене, едва не сбив с ног, – они двигались так быстро, что могли бы с пушечными ядрами поспорить в скорости.
– Закрепить на шпиль[28]! – команды отдавал Паули, первый офицер. – Бросить швартовы!
Несколько матросов одновременно ринулись к шпилю и принялись вращать, чтобы подтянуть якорные канаты. Лене уже освоила многие термины, но удар в спину лишил ее любопытства. Он был настолько сильным, что девушка потеряла равновесие.
– С дороги! – самодовольно ухмыляясь, рявкнул Фридьоф. – Дождаться не могу, когда ты пойдешь рыбам на корм.
Лене дважды поскользнулась на мокрой палубе, пытаясь подняться. На третий раз Фридьоф наступил ей на руку, и она вскрикнула от боли.
– Пусти меня, мерзавец! – прошипела она.
Неожиданно Фридьоф сдал назад. Застонав, Лене прижала к себе пострадавшую руку и наконец смогла выпрямиться.
Перед ними стоял Куинн, парусный мастер.
– Что здесь происходит?
– Ого! – Блеснув глазами, Фридьоф перевел взгляд с Куинна на Лене. – С каких это пор тебе нравятся женщины?
Веревка со свистом рассекла воздух и ударила по палубе прямо перед матросом. Тот отскочил, вскинув руки, чтобы защититься. Ловко, словно укротитель тигров, Куинн ударил снова, каждое его движение излучало угрозу.
– Поскольку скоро ты сойдешь на берег, я оставлю это без последствий. Проваливай.
Вжав голову в плечи, Фридьоф бросился бежать.
– Сильно болит? – спросил Куинн.
Лене покачала головой.
– Нет, все в порядке. Спасибо, – сказала она, несмотря на то, что рука горела, словно обожженная.
Куинн осторожно отвел ее в сторону, подальше от царящей на палубе суеты.
– Что собираешься делать дальше? – спросил он.
– В Лондоне я хочу сойти с корабля.
– Хм. – Он огляделся, но никто не обращал на них внимания: все были заняты работой. – Стюард сказал мне, что вынужден запереть тебя, как только причалим. Приказ госпожи.
– Что?
– Ты что-то натворила? Украла? Вела себя грубо?
– Нет! – Теперь понятно, почему капитан Бойсен считает, что с его женой что-то не так. – Я устроилась на корабль только для того, чтобы доплыть до Англии. Видимо, миссис Бойсен все неправильно поняла. Она хочет, чтобы я осталась на год.
– Но это хорошее предложение. Почему бы тебе его не принять?
– Потому что я… – Лене замялась. Каждый раз, когда она рассказывала о своей мечте, ее поднимали на смех. – Потому что я хочу двигаться дальше. Не хочу возвращаться в Эмден или Бремерхафен и не хочу вечно плавать по Северному морю и Ла-Маншу.
– Куда же ты хочешь отправиться?
Лене сглотнула.
– Очень далеко.
Куинн коротко кивнул.
– Ты умеешь пользоваться корабельными часами?
Ну, этому она быстро научилась на борту.
– Если к полуночи ты не передумаешь и все-таки решишь сойти, постучи в дверь. Кто-нибудь да откроет.
Лене робко улыбнулась.
– Спасибо!
– Если бы все желания исполнялись так легко… – Куинн поправил шляпу и уже собрался уходить, но вдруг остановился и вернулся. – Твой друг Том…
– Да?
– За что бы ты ни хотела извиниться, он сказал, что все прощено и забыто.
– Вот как… Спасибо.
Куинн исчез. «Все прощено и забыто». Лене должна была почувствовать облегчение, но вместо этого ощутила, будто Том снова отвернулся от нее.
Она осторожно пошевелила пальцами. Рука болела, но боль скоро пройдет, как и воспоминания об этом парне. Он, кажется, голландец? Куда важнее подумать о предостережении Куинна. Что значит «запереть»?! Лене не рабыня Маргареты!
Словно в ответ на ее мысли раздался тонкий, но резкий, словно лезвие, голос, перекрывающий шум:
– Лене! Лене, где ты?
Вздохнув, она отправилась обратно в капитанскую каюту. Там ее встретила Маргарета, сердито протянувшая ей лист бумаги.
– Взгляни! Ты знаешь, что это такое?
Бумага была сложена несколько раз, поэтому предположение было только одно.
– Письмо? – осторожно спросила Лене. Она пыталась разглядеть в Маргарете хитринку – как-никак, та собиралась помешать ей покинуть корабль, – но видела лишь раздражение. На щеках капитанши горели красные пятна – верный признак того, что она чем-то расстроена. Это могло быть вызвано чем угодно: от подачи чая до упавшего клубка пряжи.
– Конечно письмо! И не от кого-нибудь, а от нашего судовладельца! Того самого, с которым мы сегодня ужинаем. Письмо доставил лоцман.
– Отказ? Вы никуда не пойдете?
– Нет! Вовсе нет! – Маргарета театрально опустилась на стул. – Это будет не просто ужин, а прием! Приедут Томас Мэйфер и Чарльз Мэйр со своими женами. Они только что купили верфь на Орчард-Плейс. Блестящие, обеспеченные и очень умные люди!
Слова Маргареты прозвучали с таким отчаянием, что Лене, позабыв об условностях, села рядом и, подбирая слова, спросила:
– Что же вас беспокоит?
Капитанша смяла письмо и швырнула его в дальний угол салона.
– Их жены. Одна из них имеет родственные связи с королевским домом, а другая из богатейшей торговой династии. Конечно, они приедут в каретах, со своими горничными. А мы?
Лене кивнула, словно такие проблемы богатых людей были ей прекрасно знакомы.
– А мистер Бойсен не заказал карету?
– Заказал. – Маргарета нашла платок и промокнула глаза и нос. Без чепчика, с прилизанными тонкими волосами она напоминала птенца, выпавшего из гнезда. – Наемный кеб.
– У вас ведь нет собственного дома в Лондоне, никто не осудит вас за это.
– Ты плохо знаешь лондонцев, – с горечью ответила Маргарета. – Для них мы – бездомные бродяги. Я уже много лет прошу мужа, но каждый раз слышу одно и то же: сначала должны появиться дети. Но… – Она скомкала платок. – Их нет.
Маргарета сжала губы, и в ее светлых глазах блеснули слезы. Лене вдруг поняла, что корень всех печалей, недоразумений и отчуждения в этом браке лежит гораздо глубже, чем ей казалось. Осторожно, мягко она накрыла руку Маргареты своей рукой.
– А если усыновить ребенка?
– Хватит! – Маргарета вскочила. – Ты позаботилась о моем платье? И что здесь за беспорядок?! Посуда после завтрака все еще не убрана. – Ее взгляд заметался по салону в поисках других упущений. – Корзинку с вязаньем нужно убрать, или клубки опять раскатятся по полу. Что с бельем? Ты его уже собрала? – Она указала тонким пальцем на керосиновую лампу. – Ее нужно почистить.
Опустив руку, она повернулась к Лене и осмотрела с головы до ног.
– Ее нужно почистить, – повторила она задумчиво. – Почистить…
– Все хорошо, мадам?
Не отвечая, Маргарета подошла к девушке, взяла за плечи и развернула вокруг своей оси. Потом сделала шаг назад и оценивающе прищурилась.
– Ты сможешь стоять в углу и не шевелиться?
– Конечно, мадам.
– С прямой спиной и сложенными на груди руками?
– Думаю, смогу.
– Пойдем.
Она взяла Лене за руку и повела в спальню, где открыла сундук с одеждой.
– Вот. Надень.
Это было простое темно-синее хлопковое платье с высоким воротом, длинными рукавами и небольшим белым воротничком. Капитанша была чуть выше и тоньше Лене, но с правильной шнуровкой платье должно было подойти. Лене никогда не доводилось носить такую одежду.
– Это вы мне, мадам?
– Тебе, глупенькая. Поторопись.
Лене сняла юбку и рубашку, стараясь незаметно спрятать мешочек с серебряными талерами. Потом надела платье. Ткань разительно отличалась от грубого полотна и колючей овечьей шерсти, к которым Лене привыкла. Нежное, струящееся прикосновение, ласкающее тело…
– Очень хорошо, – сказала Маргарета, осмотрев ее, и снова склонилась над сундуком. Она доставала одну шляпку за другой, придирчиво осматривала, подносила к платью, недовольно качала головой и наконец нашла то, что показалось ей подходящим: белый чепчик из тончайшей ткани, украшенный по краям узкой кружевной лентой.
Она протянула шляпку Лене.
– Я хочу, чтобы сегодня вечером ты сопровождала меня в качестве горничной. Поняла? А потом ты вернешься на корабль. Я не потерплю возражений. Ты останешься на год. Но это будет тебе только во благо. Если будешь трудолюбивой, верной и честной, то к концу срока получишь это платье и чепчик в подарок.
– Мадам, я… я не имею ни малейшего представления о том, что должна делать горничная!
– Все то же самое, что делаешь ты. Только в большом доме с кухаркой, дворецким и другими слугами. Там, конечно, служанки носят форму и передники, но на светские мероприятия надевают скромные платья и держатся в тени.
В следующее мгновение «Шэйди» тряхнуло так, что Лене едва удержалась на ногах. Маргарета ухватилась за столбик кровати и прислушалась к звукам, доносящимся снаружи.
– Бросить якорь! – раздался громкий крик, и эхом прокатился ответ:
– Бросить якорь!
Маргарета взглянула на Лене, и по ее губам скользнула слабая, почти отчаянная улыбка.
–
Лене поклялась себе, что никогда – никогда! – не забудет, как, крепко держась за канат, шаг за шагом спускалась по трапу. Позади шла Маргарета, впереди – капитан Бойсен и мистер Паули, и ни один из них ни словом не обмолвился о неожиданном превращении Лене в горничную.
Боцман свистнул, и матросы, уже спустившиеся на причал, попытались справиться с наплывом людей.
С палубы казалось, что кричащая толпа собралась лишь для того, чтобы поглазеть на корабль. Может, и так, но стоило Лене ступить на землю, как ее поразил нестерпимый запах. Она ко многому привыкла, однако ударившая в нос смесь аммиака, гнили, нечистот и человеческого пота была для нее в диковинку. Портовые рабочие и поденщики стояли бок о бок с нищими и больными, в том числе на костылях. На некоторых была цивильная одежда, на других – матросские робы, но тела большинства прикрывали лохмотьях, и кто-то выглядел так, будто не доживет до следующего дня. Лене никогда не видела такой нищеты. По сравнению с этим казалось, что в Хогстерварде дела обстояли не так уж плохо.
– С дороги! – крикнул мистер Паули.
Толпа мгновенно расступилась. Люди вели себя относительно мирно, хотя Лене предпочла бы не знать о том, что творится за пределами ее зрения, поскольку крики становились все громче. Где-то хлопнула плеть, но это была не плеть боцмана – это кучер пытался пробиться к причалу сквозь толпу и беспощадно хлестал всех, кто вставал у него на пути.
Лене невольно вцепилась в руку Маргареты, которая молча протянула ей платок, пропитанный лавандой. Девушка прижала его к носу, пытаясь заглушить невыносимый запах. Она видела отчаяние в глазах мужчин. Одни пытались прорваться вперед, другие тянули их назад. Казалось, вот-вот начнется драка. Сквозь крики Лене уловила слова
– Это еще ничего, – прошептала Маргарета. – Я езжу по городу только с задернутыми шторками и держу при себе горсть медных монет – на случай, если застрянем в толпе.
Мистеру Паули и матросам удалось расчистить пространство вокруг кеба. Перед тем как сесть, Лене обернулась. Куинн и мистер Берд стояли на палубе на почтительном расстоянии друг от друга, чтобы не вызвать подозрений. Лене подняла руку в знак прощания, но оба сделали вид, что не видят ее. Однако, отвернувшись, она чувствовала на себе их взгляды, похожие на мягкий толчок вперед.
Маргарета уже сидела внутри, и Лене забралась следом. Кеб был простым и тесным, с мягкими продавленными сиденьями и грубыми занавесками на окнах.
Она не собиралась возвращаться на «Шэйди». Под складками нового платья у нее был спрятан мешочек с серебряными талерами и монетой Пу И. Все, что ей нужно, сейчас при ней. Как только представится возможность сбежать, она ею воспользуется. Но прошел целый час, а они едва ли продвинулись вперед. Кеб гремел и качался на ухабах, кучер ругался и щелкал кнутом, что не мешало оборванным детям бросаться чуть ли не на ступеньки, кричать и стучать в окна. Поначалу Лене смотрела в окно, но вскоре зрелище стало невыносимым. Маргарета неподвижно застыла в углу, крепко сжимая расшитую бусинами сумочку, и время от времени подносила платок к носу. Мистер Паули и капитан Бойсен сидели напротив, старательно избегая касаться колен дам.
Так вот он какой – Лондон… Мистер Берд не преувеличивал. Город действительно захлестнула волна нищеты. Два миллиона человек боролись за кусок хлеба, и многие были обречены. Лене выхватила взглядом изможденную женщину, безразлично сидящую на углу дома. Мальчик лет трех и девчушка постарше сидели рядом, слишком слабые, чтобы протянуть ручонки в надежде на подаяние. Уличные разносчики, у кого было хоть что-то съестное, непонятно как отбивались от толпы голодных детей. Дома, ветхие и почерневшие от копоти, с темными входами и слепыми окнами, казалось, могли обрушиться в любую минуту.
Но не все было так грустно. Несмотря на моросящий дождь и вечерний час, на грязных улицах царило оживление, как во время ярмарки. Зеваки наблюдали за выступлениями бродячих артистов, и иногда скопление народа было таким плотным, что только кнут кучера и мог проложить кебу путь.
Вскоре дорога стала ровнее, и появились фонари.
– Что это? – Лене с волнением указала на высокий кованый столб, мимо которого они проезжали. В вечернем тумане над фонарями разливался мягкий молочный ореол.
Маргарета встрепенулась, а мистер Паули, сидевший напротив Лене, отодвинул занавеску и выглянул наружу.
– Это газ, – объяснил он. – Центральные улицы Лондона сейчас освещаются газовыми фонарями.
– Да, точно. – Лене вспомнила, как Анна восхищалась Англией. – Газ и железные дороги.
– К сожалению, Пруссия и Ганновер в этом отношении несколько отстают. А здесь железные дороги скоро соединят многие графства. Они придут и в портовые города. Но Германия все еще верит, что ручной труд лучше машинного. – Мистер Паули засмеялся, и капитан Бойсен последовал его примеру.
Лене, которая своими глазами видела, что бывает с людьми, лишившимися работы, промолчала.
– Они еще подтянутся, – сказал капитан Бойсен, вынимая тонкую сигару и коробочку «люциферов» – еще одно славное английское изобретение, которое Лене невзлюбила. Ей больше нравились старые добрые лучины, а не эти воняющие серой «спички», как их называли.
Бойсен поджег сигару и передал коробочку мистеру Паули, который тоже закурил. Остаток поездки они провели в сером облаке дыма.
– Сент-Джеймс-стрит, Рейли-хаус! – объявил кучер.
Впереди возвышался трехэтажный дом из песчаника. Лене чуть не споткнулась, пока выбиралась из кеба, после чего, раскрыв рот, начала разглядывать богатый фасад.
Пока капитан Бойсен помогал своей супруге выйти, подъезжали другие гости. Кареты одна за другой останавливались у дома, и из них выходили люди, похожие на сказочных персонажей – принцев и принцесс. Они церемонно приветствовали друг друга или сразу же входили в дом. Появились даже носилки – «довольно старомодно», как тихо заметила Маргарета. Мужчины были облачены в великолепные камзолы, часто с орденами, которые, должно быть, символизировали их военные и экономические достижения. Дамы в ярких нарядах – бирюзовых, кораллово-красных, солнечно-желтых – напоминали цветник; в мягком свете фонарей блестели драгоценности. Лошади тоже были украшены, а сами кареты были в причудливых завитках и позолоте. Больше всего Лене удивило то, что никто, казалось, не обращал внимания на это великолепие. Никакой толпы – только слуги, которые, проводив хозяев, переходили на другую сторону дороги, чтобы не мешать прибывающим гостям.
Маргарета что-то прошипела мужу, и он подал знак арендованному кучеру, чтобы тот уезжал.
Дождь наконец прекратился, но было прохладно. Перед выездом Маргарета дала Лене шерстяной платок, подходящий к платью, и велела надеть тонкие кожаные туфли, которые изрядно жали. Холодная влага уже просачивалась сквозь подошвы, и девушка дрожала.
– Сюда.
Бойсен взял жену под руку.
– Лене?
Она стряхнула с себя оцепенение и поспешила за Бойсенами и мистером Паули в дом.
Следующие полчаса пронеслись как в лихорадочном сне. Взгляд то и дело натыкался на что-то удивительное: огромные кованые подсвечники, камины, картины с охотничьими сценами и женщинами в мехах и драгоценностях, блестящий мраморный пол в комнате, которая была настолько большой, что в нее могла бы поместиться вся церковь Хогстерварда. А потолки! Лене не могла насмотреться на богатую резьбу и позолоту. Стены были обиты рубиновой тканью – шелком, поняла она, коснувшись ткани пальцем.
Мужчины сняли цилиндры, а дамы, напротив, старались превзойти друг друга своими головными уборами. Платья тоже были диковинными: шуршащая тафта, складчатое кружево, расшитые широкие юбки, странные и неудобные пышные рукава – эти наряды подошли бы для свадеб, коронаций и государственных похорон. И вытащены из гардеробных, чтобы блеснуть на приеме в доме богатого судовладельца.
Одного взгляда на Маргарету было достаточно, чтобы понять, чего она боялась. Бедняжка выглядела как маргаритка среди роз. В то время как капитана Бойсена повсюду узнавали и приветствовали, почти никто не разговаривал с его женой. Быть может, дело было в напряженной складке вокруг ее губ, но скорее в бледно-голубом платье, которое на борту казалось великолепным, однако здесь терялось среди роскошных нарядов. Лене старалась держаться на два шага позади Маргареты и время от времени поправляла складки на ее юбке. Она наблюдала за другими горничными и заметила, что те постоянно шепчутся. Судя по красноречивым взглядам, их разговоры зачастую касались Маргареты. Прищурившись, Лене смотрела на сплетниц, пока те не отводили взгляд и не переходили на другие темы.
На приеме собралось не меньше пятидесяти человек, не считая горничных и слуг. Судовладелец, Джон Рэлей, переходил от пары к паре, приветствуя каждого и громогласно смеясь в ответ на остроумные замечания. Он был крепким мужчиной с лицом бывалого моряка. Шишковатая голова покоилась в тесном воротнике, а камзол, казалось, был ему тесноват, ибо чересчур плотно обтягивал фигуру.
– Мой дорогой Бойсен! – громко воскликнул Рэлей, схватив руку капитана своей мощной ладонью. Потом он обратился к Маргарете и поклонился так низко, что Лене испугалась, как бы не лопнули швы на его брюках. – Мадам Бойсен, какая радость видеть вас в добром здравии!
Его английский отличался от того, который Лене привыкла слышать на борту. Он был более четким, с долгими гласными и ясными окончаниями. Каждое слово было понятно, и это привело ее в необыкновенное воодушевление.
Маргарета покраснела и сделала реверанс.
– Мы с супругом сердечно благодарим вас за приглашение.
– Мистер Паули?
Первый помощник почтительно поклонился.
– А это… – Судовладелец перевел взгляд на Лене.
– Моя горничная, – быстро ответила Маргарета, и Лене присела в глубоком реверансе.
Рядом кто-то тихо хихикнул.
– Как трудно отличить госпожу от служанки… – ядовито произнесла за спиной Лене горничная некой дамы, которая напоминала фиолетового цвета канапе, усыпанное рюшами и бантами.
Лене выпрямилась, а Рэлей уже снова повернулся к Бойсену.
– Хочу познакомить вас с интересными господами и услышать ваше мнение о них. Я уже давно подумываю о том, чтобы заняться судостроением. Томас Мэйфер и Чарльз Мэйр – ведущие специалисты в этой области. Мне любопытно, что вы скажете об их идее строить корабли из железа, а не дерева.
Он показал глазами на оживленно беседующих мужчин с бокалами в руках. Их одежда была безупречной и соответствовала случаю, однако стрижки показались Лене необычными: волосы были чуть ниже ушей, что не отвечало моде на континенте. Один, высокий и крепкий, с густыми бакенбардами и бровями, напоминающими метелки, в порыве чувств вдруг так сильно хлопнул своего собеседника по плечу, что тот едва не рухнул на колени.
Мужчин окружали несколько дам. Особенно выделялись две из них – вероятно, жены Мэйра и Мэйфера. Драгоценности на них могли соперничать в блеске с огромной люстрой на потолке. Держались дамы с достоинством, свойственным людям из высшего общества, но не казались ни надменными, ни чопорными. «Они как цветы с гибким стеблем», – подумала Лене, увидев, как одна из женщин прильнула к своему мужу. Это выглядело непринужденно и естественно и сильно контрастировало с зажатой, вечно обиженной Маргаретой.
– Мэйфер! – позвал судовладелец. – И вы, Мэйр! Идите сюда, безумцы!
Господа поцеловали ручки своим дамам, те ответили легкими улыбками и переключились на других собеседников.
– Из железа? – спросил капитан Бойсен таким тоном, будто ему предложили пересечь Атлантику на бумажном кораблике.
– Знаю, старина, знаю. Но мне кажется, стоит взглянуть на то, что эти двое затевают в Блэкволле, за доками Ост-Индской компании. Ах, вот и они.
Мэйфер оказался тем самым мужчиной с густыми бакенбардами, а Мэйр – его приятелем. У Мэйра был пробор посередине, но его непокорные кудри беспорядочно топорщились во все стороны, словно он только что попал в сильный шторм. Он тоже носил бакенбарды, которые, расширяясь к подбородку, придавали его узкому лицу выразительности и солидности. Обоим было около двадцати пяти лет, но они общались наравне с мужчинами вдвое старше их.
– Мистер Бойсен, один из моих лучших капитанов, его супруга Маргарета и мистер Паули, первый помощник на «Шэйди», – сказал Рэлей, представляя своих гостей.
Обменявшись любезностями, вся компания медленно направилась в сторону обеденного зала, и Рэлей сразу перешел к делу.
– Мой дорогой Мэйфер, объясните-ка, почему железный корабль должен быть лучше деревянного?
– Конечно-конечно. Сейчас китайцы значительно опережают нас в судостроении, но не в металлургии. Мы хотим построить на нашей верфи большой парусник с прямыми парусами, используя сочетание меди и дерева. Учитывая развитие пароходства, в ближайшем будущем мы неизбежно придем к мысли о судах с механическим приводом, которые смогут преодолевать путь до Америки или Индии в три раза быстрее…
Мэйфер и Мэйр взяли в оборот скептически настроенного капитана Бойсена и подвели к обеденному залу. Там был накрыт самый большой стол, который Лене когда-либо видела. Сотни свечей отражались в серебряных приборах и блюдах, но истинным венцом был почти метровый серебряный корабль, гордо возвышающийся посреди стола. Казалось, все сказки, которые она слышала дома, во Фрисландии, стали реальностью. Даже привычные к роскоши гости не могли скрыть своего восхищения. Со всех сторон раздавались восторженные «Ах!» и «Ох!».
– Аугсбургское серебро, – заметила дама, похожая на помятое фиолетовое канапе, беззастенчиво перевернула хлебную тарелку и проверила клеймо.
Лене, незнакомая с этикетом, последовала было за Бойсенами, но Маргарета грубо вернула ее в реальность:
– Иди к слугам! Горничным здесь не место!
И правда: когда все стали рассаживаться, в зале не осталось ни одной горничной. Распорядитель, заметив замешательство Лене, кивнул в сторону двери, спрятанной за лестницей. Лене быстро прошмыгнула туда и, встретив по дороге лакеев с подносами и кувшинами с вином, узнала, куда идти: «Спускайся в кухню». Там же были кладовые и что-то вроде комнаты отдыха для прислуги.
Стоило Лене войти, как разговоры стихли. Над огнем бурлил котелок, источая заманчивый экзотический аромат. Некоторые уже взяли миски и положили себе еду. На большом деревянном столе лежал хлеб, а рядом стояли простые глиняные кувшины с водой и вином. Женщины надели фартуки, чтобы не запачкать платья. Тут были и мужчины – кучеры и, должно быть, камердинеры.
Молоденькая служанка, подчищавшая миску куском хлеба, весело улыбнулась:
– Садись со мной. Ты новенькая, да? Я тебя раньше не видела.
На девушке не было чепчика, и ее рыжевато-русые кудри стягивала лента.
Лене с радостью приняла приглашение. Разговоры возобновились, и вскоре в помещении воцарилась веселая атмосфера. Кувшины передавались по кругу, старые знакомые оживленно болтали. Перед Лене поставили исходящую паром миску.
– Это рагу, – пояснила девушка, с аппетитом отправляя в рот корочку хлеба. – Из баранины, с добавлением карри. Поэтому оно такое желтое.
Лене попробовала и осторожно спросила:
– А что такое карри?
Две горничные напротив многозначительно переглянулись, но она проигнорировала их.
– Карри – это смесь разных специй, в том числе куркумы, тмина и пажитника. Мой хозяин торгует ими и давненько уже дружит с судовладельцем. Один помогает другому. Я – Генриетта, вторая горничная миссис Уильямс, – протараторила девушка. – А тебя как зовут?
– Лене. Я единственная горничная миссис Бойсен.
Глаза Генриетты загорелись.
– Значит, ты с корабля! О, как интересно! – Она понизила голос до шепота: – Не обращай внимания на остальных. Мистер Бойсен пользуется большим расположением судовладельца. Уверена, через несколько лет он обоснуется где-нибудь рядом с Девоншир-хаусом. Или в Лондондерри. Или в Монтегю. – Генриетта кивнула, словно блестящее будущее Бойсенов было делом решенным, и встала за добавкой. Вернувшись, она продолжила шептать: – Вон та, – девушка указала ложкой на худую женщину в элегантном черном платье в конце стола, – служит у полковника Беркли. Постоянно ездит во Флоренцию, у них там еще один дом. Ах, завидую… – Генриетта вздохнула и переключила внимание на следующую горничную: – Это Синтия, она милая, и это ей помогает, ведь ворует, как сорока. Ее уже дважды ловили. Она служит у Кавендишей, если тебе это о чем-то говорит.
Синтия была пухленькой женщиной с круглыми щеками.
– Нет, не говорит, – ответила Лене, жуя.
Генриетта кивнула.
– Ты голландка? У тебя забавный акцент.
– Фризка. Из Нордмарша.
Девушка широко улыбнулась:
– Понятно. Немного практики, и ты быстро научишься. Должна сказать, твои хозяева довольно приятные люди.
Как неожиданно.
Лене осторожно спросила:
– Почему?
Но Генриетта вместо ответа сказала:
– Ты новенькая и, кажется, вообще не знаешь, как себя вести. – Она взяла Лене за руку и повернула ладонью вверх. – У тебя много шрамов и мозолей.
Лене тут же выдернула руку, словно обжегшись.
– Ты еще недавно тяжело трудилась… – покачала головой Генриетта. – Послушай, я не такая, как эти… – Она с презрительной гримасой кивнула в сторону остальных. – Я не пытаюсь ставить себя выше других. Мой хозяин, мистер Уильямс, поднялся с самых низов. Он был восьмым из шестнадцати детей. Он говорит, что от него до сих пор воняет дырой, откуда он родом, но деньги открывают ему двери в лучшие дома. Так что же такое деньги, а? Как думаешь?
Лене, которая никогда не задумывалась о своем отношении к деньгам, пожала плечами. Деньги решают вопрос жизни и смерти, бедности и достатка. Она носила с собой десять серебряных талеров – все состояние Анны. Деньги означают ответственность. Доверие.
– Деньги – это ключ, – произнесла Генриетта с таким видом, будто сама изобрела эту мудрость. – Не более того. А у тебя был ключ? Я не про деньги… Как ты попала на это место?
– Просто попросилась. И мне повезло.
– Вот точно повезло! Сотни, даже тысячи людей готовы что угодно отдать за такую возможность. – Генриетта поставила пустую миску на стол. – Посмотрим, дадут ли еще вина. Как-то раз у кого-то из кучеров была с собой губная гармошка, и мы даже танцевали.
Ее глаза загорелись, но не от воспоминаний, а от взглядов молодого человека, который постоянно посматривал в их сторону. Генриетта хихикнула.
– Смотреть можно, но руки прочь. В Лондоне полно служанок, которые думают, что станут второй Джорджианой.
– Джорджианой?
– Ты никогда не слышала о ней? О Джорджиане Кавендиш?
Генриетта придвинулась ближе.
– Джорджиана Кавендиш была дочерью первого графа Спенсера, а в замужестве стала герцогиней Девонширской. Но ее судьбой со временем стал другой мужчина. Понимаешь, о чем я?
Лене покачала головой, что вызвало у Генриетты почти отчаянный вздох.
– Чарльз, второй граф Грей, – подсказала она.
– Кажется, я где-то слышала это имя…
– Это же наш премьер-министр! Конечно, тогда он им не был. Все это, конечно, лишь сплетни, но после смерти Джорджианы некоторые не могли удержать язык за зубами… Он был младше ее на семь лет, только представь. Но говорят, он был очарователен и остроумен. Не будь у него таких качеств, разве бы он смог занимать должность Первого лорда Адмиралтейства? А потом он хотел провести билль о католиках – ну, чтобы они могли занимать должности в армии и на флоте. Однако наш король воспротивился. Я бы тоже воспротивилась. Мистер Грей может сколько угодно выступать за католиков, но это было и остается свинством!
Лене вдруг осознала, как мало интересовалась такими вещами раньше. Но как иначе? Новости доходили до Хогстерварда с недельным опозданием. Газеты выписывали только те, кто мог себе это позволить, да и то не все – зачем? В ее собственном доме ежедневная борьба за выживание была куда важнее решений королей и политиков, которые правили, не заботясь о судьбе простых людей.
Но Генриетта рассказывала обо всем так, словно сама была участницей этих событий.
– Как бы там ни было, четыре года назад мистер Грей стал премьер-министром. Он провел избирательную реформу, правда, я в этом ничего не поняла, а еще запретил рабство в британских колониях. Он из партии вигов. Слышала о такой?
Лене снова помотала головой.
– Виги хотят все изменить. А тори хотят, чтобы все оставалось как есть.
– А что лучше?
Генриетта задумалась, потом сказала:
– Наверное, что-то среднее.
– Откуда ты все это знаешь?
– Моя хозяйка, миссис Уильямс, много об этом говорит. Она за тори, так как считает, что реформы подрывают устои империи. – Генриетта рассмеялась, и Лене неуверенно присоединилась. – А мистер Уильямс – торговец, поэтому он за вигов. Он поддерживает свободную торговлю, а вот свобода вероисповедания или отмена рабства его особо не волнуют. Они часто спорят, и миссис Уильямс жалуется на мужа перед сном, особенно если он задерживается в Реформ-клубе. Скажу тебе одно: мужчины… Но ты хотела узнать о Джорджиане, да? Моя мать однажды видела ее издалека, ей тогда было за сорок, и она все еще была красавицей. Она умерла слишком молодой[30].
– Ох, неужели у нее был роман с молодым графом?
– Похоже, нужно начать с самого начала. Итак, Чарльз Грей, наш премьер-министр, в молодости дружил с принцем Уэльским. Они были очень близки. – Генриетта соединила указательные пальцы, чтобы показать их отношения. – Потом принц попросил Чарльза помочь ему… хм… – она огляделась и еще больше понизила голос, – выпутаться из одной довольно бесчестной ситуации.
– А что граф?
– Он отказался. И с тех пор их отношения стали довольно прохладными.
Лене было интересно, в какой «бесчестной» ситуации наследнику престола потребовалась помощь, но Генриетта уже перескочила дальше.
– Потом он встретил Джорджиану Кавендиш… К несчастью, она была замужем за герцогом Девонширским. О боже, эта женщина была невероятной! Не было никого, кто бы так открыто говорил о политике, кто был бы столь остроумен. И… – Генриетта задумчиво потерла переносицу. – Об этом, конечно, не принято говорить… и это не лучший пример для подражания, но… пусть она и была замужем, у нее был не только один… э-э…
– Кто? – нетерпеливо спросила Лене. Ей хотелось узнать как можно больше о женщине, которая сумела оставить о себе память не только благодаря выгодному браку.
– Ну, ее муж изменил ей… Это была невероятная история. По сути, брак втроем. – Генриетту этот вызов нормам, похоже, не слишком смущал. – Леди Элизабет познакомилась с герцогом и герцогиней Девонширскими в тысяча семьсот восемьдесят втором году, когда Джорджиане было двадцать пять лет. Они так и жили все вместе. От герцога леди Элизабет родила двоих детей: сына и дочь, и они росли в Девоншир-хаусе вместе с законными детьми пары. Но что самое главное, с благословения Джорджианы леди Элизабет вышла замуж за герцога через три года после смерти герцогини. Но я не могу сказать про Джорджиану «бедняжка», потому что у нее был роман с Чарльзом Греем, и от него она родила дочь, Элизу.
– И давно это было?
– Да уж прилично. Дочери Чарльза Грея уже за сорок… А Джорджиана умерла, оставив после себя огромные долги. Она всегда была на высоте… но только не за карточным столом.
Лене кивнула, пододвинула к себе чашку и сделала глоток воды.
– Какая жалость. Только я не поняла, почему лондонские горничные мечтают стать второй Джорджианой?
– Потому что думают, что достаточно найти богатого, желательно женатого любовника и подарить ему ребенка, – хихикнула Генриетта.
– А как у вас живется внебрачным детям?
Лене и представить не могла, как такое клеймо можно стереть. Но, как оказалось, высшее общество умеет делать исключения.
– Как и везде. – Служанка вздохнула. – Но если у ребенка богатые родственники, все не так плохо. Элизу взяла на воспитание семья Грей. Она выросла без забот и хлопот и вышла замуж за уважаемого человека, генерала Роберта Эллиса. Сегодня вечером они здесь.
Генриетта огляделась, потянулась к кувшину и добавила себе вина.
– Для многих из нас они словно волшебные бабочки, эти графы, герцоги и баронеты. Мы думаем, что если прикоснемся к их крылышкам, то частичка блеска останется на наших пальцах…
В дверях появился лакей и громко позвал:
– Леди Бессборо? Леди Бессборо здесь?
К удивлению Лене, поднялась женщина в черном, и Генриетта прошептала:
– Как ты понимаешь, это ее горничная. Господа не запоминают наши имена. Для них мы – часть обстановки. Как лошади или карета. Как… – Она замолчала, подыскивая подходящее слово.
Лене ощущала сытость – как от еды, так и от историй Генриетты. О такой жизни она и мечтать не смела, живя в Хогстерварде… Но ведь можно остаться здесь навсегда, быть рядом с Маргаретой, пересекать в разных направлениях Северное море, время от времени заглядывать в Лондон и наблюдать за людьми, которых остальной мир видит только в модных журналах. Когда-нибудь она получит в подарок платье, которое сейчас на ней. Настоящий рай, особенно по сравнению с тюрьмой в Лере. Но что-то ее смущало.
– Как маленький бочонок рома…
– Что? – переспросила Генриетта, вновь обмениваясь многообещающими взглядами с молодым человеком.
– Миссис Бойсен? – позвал лакей.
Лене поспешно встала, бросив Генриетте извиняющуюся улыбку. Та в ответ подняла свой пустой стакан и воскликнула:
– Беги, беги! Я выпью за тебя!
Маргарета ждала Лене не в большом обеденном зале, а у входа в уютный салон. Несколько джентльменов и дам расположились за карточными столами, и, бросив на них взгляд, Лене сразу поняла, что они играют в вист. Капитанша беспокойно комкала платок и переминалась с ноги на ногу, лицо ее было покрыто красными пятнами.
– Мадам? – спросила Лене, подходя к ней.
– Нам нужно срочно вернуться на корабль.
– Но…
В салоне царила напряженная тишина, нарушаемая тихими щелчками карт, когда тасовали колоду, и шипением спичек, когда поджигали сигары. Капитан Бойсен сидел за столиком справа вместе с двумя джентльменами и стройной дамой средних лет. У дамы была невероятная прическа: собранные в пышный пучок светло-каштановые локоны каскадом спадали на плечи и глубокое декольте. Неужели это ее настоящие волосы? Платье было из бутылочно-зеленого шелка, простого кроя, но украшенное изысканной вышивкой. Ради ее драгоценностей – смарагдового ожерелья, серег и заколок – половина Фрисландии пешком бы отправилась через море в Индию. Женщина сидела спиной к двери, как и капитан Бойсен, и ее движения при раскладывании карт были полны уверенности. Все четверо игроков всецело были поглощены игрой, и Лене не пришлось долго гадать, почему Маргарета возмущена.
– Он не хочет, – подытожила капитанша и бросила презрительный взгляд на играющих. – Говорит, что все играют, поэтому он тоже должен. Но если ему не повезет, он может проиграть тридцать фунтов за один вечер!
– Это много? – спросила Лене.
Глаза Маргареты вспыхнули таким холодом, что могли бы заморозить кипяток.
– Полугодовое жалованье офицера! Или столько, сколько зарабатывает за это же время вон тот человек. – Она кивнула в сторону дворецкого семьи Рэлей, почтенного седовласого мужчины, который весь вечер величественно прохаживался по залам, следя за порядком.
Лене знала: игрой управляет тот, у кого в руках карты, а не наоборот. Однажды Генри пришел домой пьяным и только на следующий день в слезах признался, что проиграл всю недельную выручку от ловли креветок. Следующие три ночи подряд Ренше заставляла мужа спать во дворе и всякий раз, как он попадался ей на глаза, обрушивала на него такой шквал упреков, что их, казалось, слышали даже в Миддельствеере. Лене не знала, последовало ли за этим еще какое-то наказание, однако с тех пор Генри никогда не играл на деньги. Зато когда он на интерес играл с дубильщиком и его ребятами, Лене и сама с радостью присоединялась. Она оказалась весьма хорошим игроком.
– Вы хотите вернуться на «Шэйди»?
– Конечно, – горько ответила Маргарета. – Но мне нужно дождаться, пока он закончит!
Из открытой двери напротив доносились голоса и звонкий смех. Звучала музыка – одновременно веселая и торжественная, сотни свечей освещали зал.
– Почему бы вам не пойти туда? Некоторые дамы выглядели довольно дружелюбными, вы могли бы присоединиться к ним.
– Нет, – упрямо вздернула подбородок Маргарета. – Я останусь здесь. Рано или поздно он поднимет голову и заметит меня.
Лене очень сомневалась в этом. Когда человек поглощен игрой, он не смотрит по сторонам, ведь нужно просчитывать карты других игроков…
Лене показалось странным, что человек напротив капитана Бойсена – мужчина с толстыми щеками и пышными бакенбардами – постоянно поглядывает на слугу. Молодой человек в ливрее горчичного цвета и светлых кюлотах стоял у двери, держа на подносе графин с красным вином. Идеальное место, с которого можно видеть всю комнату – и заглядывать в карты капитана Бойсена, а также дамы с пышной прической. Лене заметила, что слуга время от времени поигрывает пальцами. Ничего особенного, может, просто устал держать поднос. Но этот обмен взглядами… К тому же бокал мужчины был наполовину пуст, а слуга не делал ни малейшей попытки наполнить его или спросить, не нужно ли чего-то еще.
Игра подходила к концу, и вот капитан Бойсен бросил последнюю карту. Они с дамой проиграли. Улыбнувшись, дама сняла с пальца кольцо, а Бойсен, поманив слугу, чтобы выпить, увидел свою жену – олицетворение глубочайшего презрения.
Пробормотав извинения, он встал и подошел к ней.
– Дорогая, ты же знаешь…
– Сколько?
– На таких вечерах принято…
– Сколько? Я думала, что однажды ты отправишься в дальнее плавание, а не будешь всю жизнь шляться по Северному морю, как какой-нибудь ловец сельди! – В бледно-голубых глазах Маргареты выступили слезы ярости.
Не обращая внимания на Лене, которая делала вид, что внезапно оглохла, капитан Бойсен сказал:
– Еще одна партия, и удача повернется ко мне лицом. Обещаю!
Дама в бутылочно-зеленом платье поднялась и подошла к ним. Крой выгодно подчеркивал ее фигуру: облегая плечи и грудь, от талии ткань струилась узкими складками до лодыжек. Это было… почти фривольно. Ключевое слово – «почти». Все зависит от того, кто носит такое платье. Ни одна другая женщина, подумала Лене, не смогла бы так элегантно подчеркнуть свои формы. Несколько локонов выбились из прически и упали на лоб, придавая даме задорный вид. Возбуждение от игры разрумянило щеки. Она раскрыла веер – настоящее произведение искусства из слоновой кости и перьев! – и начала им обмахиваться.
– Миссис Бойсен, как приятно вас видеть! У нас еще не было возможности побеседовать! – Голос звучал тепло, и во взгляде не было ни малейшей фальши.
– Миссис Эллис, – произнесла Маргарета с натянутой улыбкой. – Если позволите, я хотела бы откланяться, – добавила она.
Лене затаила дыхание. Неужели это та самая Элиза? Внебрачная дочь герцогини Девонширской и графа Грея? Лене попыталась разглядеть в чертах этой женщины что-либо непристойное, выходящее за рамки общепринятого, но напрасно: Элиза была просто красивой, очень богатой и уверенной в себе женщиной, которая, по-видимому, с нетерпением ждала продолжения игры.
– Конечно, дорогая, – с понимающей улыбкой кивнула Элиза. – Но мы бы хотели прогнать невезение, которое преследует нас весь вечер. Что скажете, дорогой капитан?
Маргарета издала странный звук, напоминающий икоту.
– Вы проиграли? – выдавила она.
– Да, и немало. Ваш супруг тоже. Мы, так сказать, в одной лодке. И хотим снова оказаться на плаву, – с непринужденной улыбкой ответила Элиза.
На следующий день ни одна морщинка на ее безмятежном лице не напомнит о том, что она лишилась своего изумрудного перстня. Но для капитана Бойсена этот вечер обернется неделями семейных ссор. У них с Маргаретой и так все не гладко, а проигрыш лишь добавит масла в огонь.
– Отошлите прочь этого лакея, – тихо сказала Лене, незаметно кивнув в сторону молодого слуги, который наливал кому-то вино за соседним столиком.
Капитан Бойсен хотел было обернуться, однако девушка торопливо прошептала:
– Не смотрите! Нельзя показывать, что вы их раскусили. Этот слуга в сговоре с вашим толстощеким соперником. А вот четвертый игрок за вашим столом безобиден.
Четвертый был бледный, болезненного вида молодой человек. Он нервно промокал лоб шелковым платком и, судя по встревоженному лицу, подсчитывал убытки. Довольным выглядел только обладатель пышных бакенбардов. И неудивительно: перед ним лежали драгоценности, долговые расписки и… Лене не могла поверить своим глазам – карманные часы капитана, подарок судовладельца.
– Этот болван тоже проиграл, – пробурчал капитан Бойсен, обращаясь к Элизе. – Получается, мы, все трое, оказались жертвами мошенничества?
Элиза посмотрела на Лене:
– Это серьезное обвинение. На каком основании ты его выдвигаешь? И кто ты вообще такая?
Маргарета густо покраснела. Казалось, она вот-вот упадет в обморок от стыда.
– Моя горничная, миледи. Простите ее недостойное поведение, она совсем недавно поступила ко мне на службу…
Но Элиза нетерпеливо махнула рукой, заставив Маргарету замолчать.
– Что ты видела?
Лене сделала книксен и сказала:
– Простите мою дерзость.
– Нет, нет! – Элиза дотронулась до руки Лене. – Что именно ты заметила?
– У них своя система знаков. Один палец – синглетон, два пальца – дублет. Туз – это большой палец левой руки, единица – указательный палец правой. Фигурные карты показываются тремя пальцами, валет – это большой, указательный и средний пальцы левой руки – дама…
Все трое уставились на Лене во все глаза, и она неловко прочистила горло:
– Э-э… Мне знакомы эти знаки. У нас в Хогстерварде играли без поблажек.
Капитан Бойсен вытер лоб, а Маргарета смотрела на свою странную горничную так, будто видела ее впервые.
На лице Элизы появилась легкая, почти понимающая улыбка. Она элегантным движением сложила веер.
– О да, я слышала о подобных вещах… Похоже, это объясняет наше невезение. Как тебя зовут?
Лене снова сделала глубокий реверанс.
– Лене Воскамп, миледи.
Элиза повернулась к Маргарете:
– И это замечательное создание – ваша горничная?
– Да, – растерянно ответила капитанша, явно не понимая, куда клонит Элиза.
Та вновь обратилась к Лене:
– Можешь помочь нам избавиться от этого слуги? Я бы не хотела ставить мистера Рэлея в неудобное положение, обвиняя его гостей или прислугу.
Словно почувствовав, что речь идет о нем, лакей взглянул в их сторону и неспешно вернулся на свое место.
– Попробую это уладить, – сказала Лене.
Она слегка поклонилась Элизе, кивнула Бойсенам и, опустив голову, направилась к лакею.
– Сэр… – Лене прекрасно знала, что это неподходящее обращение. – Моя госпожа хотела бы узнать, какое вино вы подаете?
Молодой человек даже взглядом ее не удостоил.
– Французское. Бордо из Мёдока.
– Разрешите?
Не дожидаясь ответа и не давая парню осознать происходящее, Лене взяла графин и плеснула его содержимое на горчичную ливрею. Глаза лакея распахнулись от ужаса, рот округлился. Воскликнув «О боже!», Лене выронила графин, и тот, с грохотом ударившись о пол, разлетелся на тысячи осколков. Все присутствующие обернулись, но решив, что это всего-навсего мелкая неприятность, покачали головами и снова вернулись к игре.
– Мне так жаль! – Лене наклонилась и начала собирать осколки, в то время как лакей, отступив назад, безуспешно пытался затереть пятно. Краем глаза Лене заметила, что нечестный игрок собирается подняться из-за стола, и бросила на Элизу выразительный взгляд. Красавица едва заметно кивнула и грациозно направилась к нему.
– Вы ведь не собираетесь уходить?
– Ну… – Мужчина провел рукой по бакенбарду и взглянул в сторону лакея. – Думаю, мне уже пора.
– Что вы! Я дала себе слово, что сегодня выиграю хотя бы одну партию! Мистер Бойсен?
Капитан оторвался от своей супруги и вернулся за стол. Карты были вновь перемешаны.
– Что это было? – прошипел лакей полным гнева голосом, направив на Лене крупный осколок. – Хочешь оказаться на дне Темзы?
Она пожала плечами и тихо спросила:
– Вы делите награбленное пополам? Ты и тот человек, который похож на недобритого кабана?
– Во-первых, я не понимаю, о чем ты. Во-вторых, это лорд Пенпиллик.
– Лорд… – протянула Лене, подняла с пола осколок, положила на поднос, стоявший на свободном столике, и символически отряхнула ладони. – Интересно, зачем ему жульничать? А ты… Ты ведь работаешь у мистера Рэлея? Впрочем, недолго тебе осталось, если я скажу ему, что видела.
Лакей смотрел на Лене так, словно собирался вонзить осколок в ее горло прямо сейчас. Ливрея в пятнах вина казалась на нем нелепым маскарадным костюмом. Задыхаясь от ярости, он выплюнул:
– Чего ты хочешь? Клянусь, я тебя прикончу!
Лене уже собиралась ответить, но вдруг заметила, что на пол падают темно-красные капли крови. Лакей сдавленно застонал и разжал кулак. В порыве гнева он так сильно сжал осколок, что тот прорезал белую перчатку и глубоко вошел в ладонь. С искаженным от боли лицом парень вытащил осколок, и кровь потекла сильнее. Никто в салоне не обращал на них внимания, только Маргарета стояла в дверях, как застывшая соляная статуя, и в полной растерянности смотрела на происходящее.
Быстро схватив лакея за здоровую руку, Лене повела его к хозяйке.
– Дайте платок, быстро!
Маргарета молча протянула платок. Девушка осторожно сняла разорванную перчатку и прижала ткань к ране.
– Нужно зашить.
– Что? – простонал слуга.
Внезапно, словно из ниоткуда, за его спиной появился дворецкий. Его холодный взгляд под густыми бровями выражал недовольство.
– Мистер Коллинз, прошу прощения, – промямлил парень, едва сдерживая стон. – Я поскользнулся.
– Это моя вина, – вмешалась Лене. – Я споткнулась, когда шла к миссис Бойсен.
Дворецкий сухо поклонился Маргарете, которая, оставшись без спасительного платка, нервно теребила руки.
– Прошу прощения за неприятное зрелище, которому вы были вынуждены стать свидетелем. – Он повернулся к своему подчиненному: – Перевяжи рану и переоденься. Возьми старую ливрею Чарльза.
– Слушаюсь, мистер Коллинз. – Прижимая платок к ране, лакей устремился к двери под лестницей.
Коллинз щелкнул пальцами, и через мгновение появились две служанки, которые принялись за уборку.
Лене перевела взгляд на игровой стол. Лорд Пенпиллик заметно нервничал, в то время как на лице капитана Бойсена застыла непроницаемая маска. Элиза будто невзначай оглянулась и подмигнула Лене.
– Эту партию они выиграют, – шепнула Лене капитанше, провожая взглядом дворецкого. – И, думаю, у вас появилась новая подруга.
Маргарета выдавила слабую улыбку.
– Госпожа, вы разрешите мне проведать того парня? Он поранился, и я чувствую себя виноватой.
– Да, конечно. – Маргарета понемногу начала выходить из оцепенения. – А я, пожалуй, пойду в зал… Теперь он точно выиграет, правда?
– Если он хороший игрок, то наверняка.
– Лене… – Маргарета растерянно огляделась, не зная, куда деть руки. Она поправила шляпку, пригладила платье и, наконец, сцепила пальцы на животе. – Если мой муж отыграется…
– Да? – вежливо приподняла брови Лене.
– …то мое настроение значительно улучшится.
Прекрасно. Лене спасает своего хозяина от разорения, а все, что может предложить его ненормальная супруга, – сменить минор на мажор!
Лене сделала книксен и оставила Бойсенов наедине с их удачей – или неудачей.
Она поспешила в коридор за лестницей и вскоре оказалась в помещении для прислуги. На вопрос о поранившемся лакее одна из горничных проводила ее в небольшую комнатку. Судя по обстановке, здесь отдыхали слуги высшего ранга: перед подвальным оконцем висела затейливая кружевная занавеска.
– Пит? – позвала горничная. – К тебе пришли.
Парень, сгорбившись, сидел на стуле. Ливрея висела на спинке, на рубашке были красные пятна. Рана все еще кровоточила. Увидев Лене, он раздраженно фыркнул:
– Оставь меня в покое.
Лене подошла ближе и опустилась на колени. Осторожно взяла раненую руку и внимательно осмотрела.
– Здесь есть врач?
– Зачем? Это всего лишь царапина.
– Она не заживет, ты слишком много двигаешь рукой. Нужно наложить швы. Так тут есть врач?
Лакей вырвал руку и с раздражением пригладил волосы здоровой рукой.
– Для нас никаких врачей нет. Ты же слышала приказ Коллинза: переодеться и снова за работу.
Лене поднялась. Горничная – бледная, неприметная девушка – все еще жалась к двери, словно боясь зайти.
– Как тебя зовут?
Девушка вздрогнула.
– Сесиль, мадам.
– Я не мадам, я горничная миссис Бойсен. Принеси иголку с ниткой. И ром. Или что-нибудь другое, что жжет.
Лене не раз наблюдала за тем, как мать обрабатывает раны. Особенно часто ей приходилось делать это, когда косили сено: Генри не раз промахивался косой. Возможно, в городе с ранами обращаются иначе: мажут мазью – и все заживает в мгновение ока, но в деревне все по-другому. Врачи приходят лишь к богатым, а бедняки лечатся у цирюльника. Если не можешь позволить себе пойти к нему, приходится справляться самостоятельно. Но любую рану нужно принимать всерьез. В противном случае последствия могут быть самыми страшными.
– Иди уже! – поторопила Лене, и горничная убежала. – Послушай, Пит. – Она взяла стул, поставила прямо перед парнем и села. – Я наложу три-четыре шва. Потом тебе нужно как можно чаще менять повязку и держать рану в чистоте. Понял меня?
– Мистер Коллинз…
– Оставь Коллинза мне, – твердо ответила Лене. Она попросит Элизу замолвить за лакея словечко. – Как ты вообще оказался в сговоре с этим лордом?
– Я не был в сговоре! – возразил Пит.
Лене промолчала.
– Не так, как ты думаешь, – поспешно добавил он, заметно нервничая.
– Правда? Ты раскрывал ему карты соперников. Я знаю эту систему. Может, она немного изменена, но, похоже, ее применяют по всему миру.
Пит покачал головой. Он был ненамного старше Лене, а без своей ливреи вообще казался подростком, который накуролесил и теперь не знает, как выпутаться.
– Чего ты хочешь? – наконец спросил он.
Мысль вспыхнула в голове так внезапно, что стало страшно. Но, появившись, больше не уходила. Хватит скромно стоять в сторонке – пора двигаться вперед, шаг за шагом. Даже если это будет стоить усилий.
– Мне нужно место, где я смогу спокойно провести несколько недель, не опасаясь за свою жизнь, – сказала Лене.
– Хочешь залечь на дно?
– Да.
– Почему?
Она попыталась придать лицу угрожающее выражение.
– Тебе лучше не знать. Ну так что?
Пит, казалось, почувствовал, что перед ним не враг, а союзник.
– Думаю, можно устроить. Но это будет стоить денег.
– Вот дурачок. Насколько ты дорожишь своей работой здесь?
Пит глубоко вздохнул, и Лене на мгновение почувствовала угрызения совести. «Будь тверда», – напомнила она себе.
– Если я промолчу, то буду рассчитывать на твою помощь. Мне нужно исчезнуть уже сегодня ночью.
– Сегодня ночью? Это… это невозможно!
Лене указала на его раненую руку.
– Если ты до сих пор не понял, без моей помощи ты очень скоро окажешься на улице. Через неделю твоя рука опухнет, как мяч, потом почернеет и отвалится. Думаешь, мистер Рэлей будет держать слугу с одной рукой?
Пит яростно сверкнул глазами.
– Ты несешь больше чуши, чем все врачи вместе взятые!
– Прекрасно. Тогда я могу уйти.
– Нет!
Пит запрокинул голову и сердито фыркнул. Потом взял себя в руки и посмотрел на нее, пытаясь выглядеть решительным.
– Ладно. Чего ты хочешь?
– Всю историю о тебе и лорде Пенпиллике. И убежище.
– Немало просишь.
– Но и ты взамен получишь немало.
– Я часто бываю в «Кингс-холле» в Сент-Мэри, между Харп-Лейн и Тауэр-стрит. Это клуб для игры в вист. Там собираются портовые работники и те, кого в других клубах видеть уже не хотят.
– Такие, как лорд Пенпиллик?
Пит кивнул.
– Я знаю все трюки, а лорду нужен был помощник. Но не за карточным столом, а… ну, сама понимаешь.
– Наблюдатель, который находится в зале и подсказывает, какие карты у партнеров.
– Верно… – Пит снова схватился за раненую руку. – Я получаю два шиллинга за каждый выигранный роббер.
– А он?
– Забирает все остальное.
– Нечестно.
– Он господин, я всего лишь слуга.
Послышались торопливые шаги, и вскоре появилась Сесиль с корзинкой для шитья, несколькими лоскутами хлопчатобумажной ткани и бутылкой рома.
– Спасибо, – улыбнулась Лене.
– Нужно что-нибудь еще?
Было заметно, что забота девушки о Пите выходит за рамки простого сочувствия. Пит покраснел как мак, а Сесиль возилась с замочком корзинки дольше, чем требовалось.
Лене улыбнулась.
– Пока нет. После того как я закончу, следи за тем, чтобы он регулярно менял повязку и обрабатывал рану ромом.
Сесиль закивала.
– Эта бутылка из наших… э-э… запасов. Ее нет в учете. Миссис Шилтон сказала, что для лечения ром вполне подойдет. Но пить его нельзя! – Она бросила на Пита предостерегающий взгляд.
– А миссис Шилтон – это?..
– Главная экономка, мадам, – ответила девушка, сделав реверанс.
Лене вынула пробку и принюхалась. Настоящий карибский ром – таким Анна угощала своих избранных посетителей.
– Похоже, в этом доме хорошо относятся к слугам.
– О да, мадам. Мы за хозяев и в огонь и в воду. Разве что мистер Коллинз… – Сесиль в ужасе прикрыла рот рукой. –
Лене с недоумением посмотрела на нее.
– О, я хотела сказать
Английский сам по себе достаточно сложный, а тут еще разговорные словечки… Лене налила немного рома в миску и опустила в нее иглу с ниткой.
–
Потом Лене повернулась к Питу:
– Тебе не стоит все бросать.
Она не уточнила, имеет ли в виду его работу или отношения с Сесиль, но ей казалось, что Пит понял.
Не откладывая, Лене плеснула ром на порез и услышала, как Пит резко втянул воздух. Осколков в ране не было, кровотечение почти остановилось, но, как только она начала накладывать первый стежок, кровь снова потекла. Работа была весьма неприятной. Лене взяла лежащие рядом чистые полотенца и накрыла ими свои колени, но уже через несколько минут полотенца испачкались кровью.
– Долго еще? – простонал Пит, бросая жадный взгляд на бутылку рома.
– Почти закончила.
Наконец она зашила рану так, как делала ее мать. Завязала крепкий узелок и откусила нить, потому что не смогла бы удержать окровавленными пальцами нож или ножницы.
– Готово!
Снова промыв рану ромом, Лене убедилась, что кровотечение остановилось. Потом быстро вымыла руки и лицо и тщательно обмотала руку Пита тканью.
– Через два дня швы нужно будет снять, – строго напомнила она. – Кровь может пойти снова, будет больно, но, если нитки не вытащить, рана загноится.
Пит кивнул и опустил рукав испачканной рубашки.
– Ступай в «Кингс-холл» и скажи, что тебя прислал Пит Смайлин.
– В вист-клуб?
– Там есть чердак, где ты сможешь пересидеть.
Платье Маргареты почти не пострадало, что само по себе было почти что чудом. Соблазн не возвращаться к Бойсенам был велик. Больше всего Лене хотелось просто исчезнуть – выйти через черный вход и раствориться на ночных улицах Лондона. Но если она исчезнет во время важного приема, то ее наверняка начнут искать, а это вызовет немалый переполох или даже скандал, который отразится на репутации Маргареты… Лене осознала, что, как ни странно, успела привязаться к этому неуклюжему созданию.
– Денег у меня нет, – сказала она. – Наверное, следовало бы упомянуть об этом сразу.
Пит не ответил, и Лене обернулась. В дверях стоял Коллинз, дворецкий; ледяным взглядом он осматривал беспорядок в комнате.
– Что здесь происходит? – спросил он, сморщив нос.
Пит вскочил на ноги, Лене сделала реверанс.
– Я осмелилась зашить рану Пита.
– Так… – Коллинз подошел ближе, взял бутылку с ромом и поднес ее к свету. – А это что?
– Лекарство, – ответила Лене. – Для наружного применения. От миссис Шилтон.
Дворецкий поставил бутылку и оглядел Пита.
– Почему ты до сих пор не надел чистую ливрею?
– Сейчас же надену, мистер Коллинз.
Парень поклонился и исчез.
Коллинз повернулся к Лене.
– На что у тебя нет денег? – угрожающе спросил он. – Знаю, азартные игры губят честных людей, ввергая их в нищету. Оставь его в покое!
– Да, сэр. – Лене снова склонилась в реверансе.
– А теперь вон отсюда! Господа собираются уезжать. – Дворецкий указал на дверь.
Лене приподняла подол и побежала вверх по лестнице так быстро, как только могла.
Она успела как раз вовремя, чтобы присоединиться к Маргарете и Бойсену в холле. Общая атмосфера сборов была наполнена объятиями, ободряющими словами и бросаемыми через плечо обещаниями, на фоне которых слышался цокот копыт и грохот отъезжающих карет. В толпе покачивались перья на шляпках дам, а камердинеры, сгибаясь под тяжестью плащей и накидок, спешили найти их обладателей.
– Где ты так долго пропадала? – недовольно бросила Маргарета, явно не ожидая ответа. Похоже, ее настроение не улучшилось.
Лицо Бойсена оставалось непроницаемым, и по нему невозможно было понять, чем закончился вечер за карточным столом. Элизы тоже нигде не было видно. Однако впереди мелькнула лысеющая голова лорда Пенпиллика. Протиснувшись сквозь толпу, он ушел, не удосужившись даже попрощаться.
Лене лихорадочно пыталась придумать способ ускользнуть. Видимо, ей придется сесть в экипаж вместе с Бойсенами. Но даже если в полночь мистер Берд выпустит ее с «Шэйди», старший помощник может заметить ее побег. Где же он сам, кстати?
– А где мистер Паули?
Маргарета недовольно ответила:
– Поехал к своей семье, в Пекхэм. Его родители живут там в небольшом домике вместе с его женой и детьми. Он заботится о них с трогательной преданностью. И какое это облегчение для матери – знать, что отец ее детей делает все возможное, чтобы обеспечить свою семью крышей над головой…
– Где эта чертова карета? – перебил Бойсен, прекрасно понимая, к чему она ведет.
У выхода стояли мистер и миссис Рэлей – худощавая, изящная дама в платье из серебристо-серой тафты. Они провожали гостей, перекидываясь с ними шутливыми словами. Лене придвинулась чуть ближе к Маргарете.
– И… если позволите, как все прошло?
– Хорошо, – коротко ответила Маргарета. – Он смог отыграться.
– Какая радостная новость!
– Радостная? – Маргарета возмущенно повысила голос, чтобы ее муж не пропустил ни слова. – А что будет, когда его снова пригласят сыграть в вист? Порты полны таких притонов, где у честных, трудолюбивых людей выманивают последний шиллинг! И не думай, – теперь она открыто обратилась к капитану Бойсену, – что я не знаю, чем ты занимаешься в Эмдене!
– Не понимаю, о чем ты говоришь, – сухо ответил капитан, который уже надел шляпу, но теперь снял и провел рукой по влажному лбу. Он бросил взволнованный взгляд на Лене, и та едва заметно помотала головой.
– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю! Ты играешь! Ты игрок! Ты хоть понимаешь, что ты ничуть не лучше пьяницы?! – Маргарета явно потеряла самообладание, да еще в руках не было платка, который обычно помогал ей сдерживаться.
Лене робко кашлянула.
– Мадам…
И тут, словно ангел-спаситель, появилась Элиза. Толпа расступилась перед ней, словно море в библейской притче.
– Прошу прощения! – произнесла она, подходя к Маргарете. – Миссис Бойсен, мистер Бойсен! Я не могла уехать, не попрощавшись с вами!
Оказавшись в центре внимания, Маргарета на мгновение растерялась.
– И я хочу поблагодарить вашу горничную, – тихо добавила Элиза.
Она взяла Маргарету под руку, и они все вместе сделали несколько шагов вперед.
– Лене Воскамп, верно?
Лене сделала реверанс:
– Да, миледи.
Не глядя на нее, миссис Эллис продолжила говорить так, чтобы окружающие не заподозрили ничего необычного. Подумать только – дочь знаменитой Джорджианы Кавендиш и британского премьер-министра Чарльза Грея ведет беседу с простой фризской горничной!
– Мы, как говорится, сняли с него последнюю рубашку. Мистер Бойсен даже остался в выигрыше. Не так ли?
Капитан лишь пробурчал что-то под нос.
– Лене, я обязана вас поблагодарить. Вы спасли нас от весьма неловкой ситуации. Игровые долги – это дело чести, и мне вообще не следовало соглашаться на ту предпоследнюю партию. – Она подняла руку, на которой блеснул изумрудный перстень. – Это украшение передала мне мать, а ей… впрочем, это неважно. Вы обладаете удивительными способностями, дитя мое.
Лене понадобилось мгновение, чтобы осознать, что эти теплые слова были адресованы ей. Прежде Элиза разговаривала с ней, как это принято среди дам высшего света, снисходительно. Но сейчас – Лене словно поднялась на несколько ступеней выше по социальной лестнице.
– Я не уверена, миледи…
– В любом случае… – Элиза с сияющей улыбкой, не уступающей блеску ее украшений, повернулась к Маргарете: – Миссис Бойсен, как долго вы пробудете в Лондоне?
Та вздрогнула, словно ее застали врасплох.
– Это зависит от моего мужа. Эдвард?
– Мы останемся еще на три или четыре дня, миледи, – спокойно ответил капитан.
– Тогда вы, дорогая, просто обязаны прийти ко мне на чай! Скажем, завтра? – Элиза произнесла это громко, чтобы услышали все вокруг.
– Я… – Маргарета запнулась. – Я даже не знаю…
Лене едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. Как можно быть такой дурой? Миссис Эллис на блюдечке с голубой каемочке предлагает Маргарете пропуск в высший свет Лондона, а она «не знает»? Встряхнуть бы ее.
– Или приходите на час раньше? Скажем, к трем? У меня будет портниха с последними журналами и выкройками из Парижа. Я всегда говорю, что платьев не может быть слишком много.
Бойсен все еще выглядел так, будто чудом избежал беды.
– Сходи, душа моя. Это тебя отвлечет, пока я буду разбираться с делами на корабле, – сказал он и, повернувшись к Элизе, добавил: – Это очень любезно с вашей стороны. В Лондоне моя жена всегда чувствует себя немного потерянной.
– Но ведь это легко исправить, не так ли?
Маргарета наконец поняла, что приглашение было вполне серьезным.
– Тогда… – На ее лице появилась улыбка, которую Лене, кажется, никогда прежде не видела. Эта улыбка преобразила Маргарету в ту женщину, в которую, видимо, когда-то и влюбился капитан Бойсен. – Тогда я с удовольствием приду! Эдвард, ты слышал?
Бойсен кивнул:
– Я постараюсь сам отвезти тебя на встречу. Подойдет?
– Конечно! – Маргарета порывисто схватила руку мужа. Движение было настолько искренним, что капитан Бойсен с улыбкой погладил ее по ладони.
Лене вдруг подумала, что людям, вероятно, нужен не только хлеб, но и нечто другое – признание. Глаза Маргареты сияли, и по лицу Бойсена было видно, что он рад этому неожиданному преображению.
– И обязательно возьмите с собой свою горничную, – добавила Элиза.
– Я… э-э… этого я не могу обещать, миледи, – неуверенно ответила Маргарета, и ее улыбка начала угасать.
Лене, которая еще минуту назад была готова броситься на шею капитанши, снова ощутила сильное желание схватить ее и встряхнуть как следует.
Но потом Маргарета добавила:
– Это должна решить сама горничная.
Элиза удивленно взглянула на Лене, которая, в свою очередь, подумала, что ослышалась. Кто должен решить?..
– Вы меня удивляете, миссис Бойсен, – произнесла Элиза, явно не зная, как относиться к этому заявлению. – У вас очень… современные взгляды.
– Лене присоединилась ко мне только на время путешествия до Лондона. Не думаю, что она останется у меня в услужении надолго. Пусть даже мне очень не хочется с ней расставаться.
У Лене чуть челюсть не отвисла от удивления. Она посмотрела на Маргарету, чьи глаза блестели от слез, беззвучно произнесла: «Спасибо» и поклонилась.
Элиза, все больше заинтересованная необычной ситуацией, обратилась к Лене:
– Ты уже подыскала себе новое место?
– Нет, миледи. Но я уверена, что что-нибудь найду.
– В моем доме, к сожалению, мест нет. А даже если одно из них освободится, его займут дети или родственники моих слуг. Времена сейчас нелегкие. Я постараюсь узнать, может, что-нибудь и появится… Но пока все стремятся сохранить антураж, а не расширять его.
Лене не знала значения этого слова, но прекрасно поняла смысл сказанного. Найти хорошую работу непросто.
Тут появилась горничная Элизы с накидкой, отделанной мехом, и что-то прошептала своей госпоже. Элиза кивнула и с щелчком захлопнула веер.
– Моя карета подана, мне пора прощаться. Миссис Бойсен, мистер Бойсен, увидимся завтра.
– Разумеется! – снова засияла Маргарета.
– А вы, мисс Воскамп… Что я могу для вас сделать?
Лене сделала еще один глубокий реверанс.
– Спасибо, миледи.
Ее сердце билось так громко, что она боялась, не услышат ли стук все вокруг. Она свободна, наконец-то свободна и может пойти куда захочет! Впереди ее ждет неизвестность, но сейчас это не имеет значения.
– Я не хочу оставаться у вас в долгу, мисс Воскамп. Я дам вам козырь. Но только один. – Элиза повернулась к своей горничной: – Кэрол?
Горничная присела в реверансе и протянула Элизе расшитый жемчугом мешочек. Та достала из него французскую колоду карт, выбрала пикового туза, внимательно посмотрела на карту и сказала:
– Вы можете обратиться ко мне с одной просьбой, и я исполню ее. Удачи, дитя мое.
После этого Элиза ушла. На мгновение повисла тишина, пока все трое пытались прийти в себя.
Лене взглянула на карту у себя в руке, а капитан Бойсен прочистил горло.
– Ну что ж, думаю, на этом наши пути расходятся. Тебя куда-нибудь подвезти?
Лене спрятала карту в рукав платья.
– Да. Мне нужно в Сент-Мэри, в «Кингс-холл».
– В «Кингс-холл»? В этом
Клуб для игры в вист – разве в этом есть что-то противозаконное? Куда же Пит ее отправил, раз даже капитан в ужасе?
– Что такое
– Лучше тебе не знать! – резко ответил капитан Бойсен и повернулся к Лене: – Мы можем высадить тебя на Тауэр-стрит. Остальной путь тебе придется пройти пешком.
С этими словами он повел Маргарету обратно в очередь, где их безжалостно вытеснили на последнее место.
Поездка прошла в тишине. Лене испытывала противоречивые чувства по отношению к Маргарете и Эдварду Бойсену. Без них Лондон остался бы для нее недосягаемой мечтой, но неделя, проведенная с ними, принесла больше разочарований, чем радости. Когда возница остановил кеб и крикнул: «Тауэр-стрит!» – Лене в темноте заметила, как капитан Бойсен неловко заерзал, и супруги зашептались.
– Вот, – наконец выдохнул Бойсен, протягивая Лене какую-то бумажку. Когда она замешкалась, он пояснил: – Это фунт стерлингов. Он равен примерно десяти талерам.
– Десяти талерам? – едва смогла произнести Лене.
– Тебе нужно будет его разменять, – сказал Бойсен, вкладывая купюру Лене в руку. – Считай так: двадцать шиллингов по двенадцать пенсов каждый. Этих денег тебе должно хватить на две недели.
Лене провела пальцами по банкноте. Она была гладкой и плотной. Целый фунт стерлингов! О талерах Анны она не думала – это ведь взятые в долг деньги, а мариенгрош капитана Бойсена был скорее платой за молчание. Но это ее первые честно заработанные английские деньги.
– В знак благодарности, – двусмысленно произнес капитан, возможно, намекая на их встречу в Эмдене.
Маргарета, витавшая в облаках после приглашения Элизы, ничего странного не заметила, однако оставаться в стороне тоже не хотела.
– Платье можешь оставить себе, – сказала она. – Все равно я его больше не надену. И это возьми. – Она протянула Лене шерстяную накидку.
Лене замерла, не зная, как прореагировать. Накидка была достаточно плотной, чтобы защитить от моросящего дождя, и при этом легкой и почти новой, и она слегка пахла камфорой Маргареты.
– Спасибо, – пробормотала девушка. – Это… это очень щедрый подарок.
– Да не за что, – неожиданно ответила Маргарета на фризском почти без акцента. – Что ты теперь будешь делать? Ты знаешь кого-нибудь в Лондоне? Может, все-таки вернешься с нами на корабль?
Лене аккуратно сложила банкноту и спрятала в рукав, туда, где уже лежала карта.
– Благодарю вас за доброту, но мне нужно продолжить путь. Лондон – не конечная цель.
– Куда же ты отправляешься? – раздался из темноты голос капитана Бойсена. Впервые в нем прозвучал неподдельный интерес.
– Далеко, – тихо ответила Лене. – К сожалению, ваш корабль туда не ходит. Благодарю вас за все. Прощайте.
Она вышла из кеба, который чуть покачнулся, и ступила в грязь улицы.
– Лене!
Украдкой бросив взгляд на мужа, сидящего в тени кареты, Маргарета наклонилась вперед.
– Да?
– Какое платье мне завтра надеть? Я совсем не знаю, чего ожидать от этой леди!
Вот они, самые насущные вопросы…
– Я бы посоветовала остановить свой выбор на индиговом платье. К нему хорошо подойдет светлая шляпка и сафьяновые перчатки. Так вы будете выглядеть просто очаровательно. И… – Лене подошла чуть ближе к кебу, – не упустите возможность заказать наряды у парижской портнихи. Не думаю, что вам стоит волноваться о цене. Кажется, ваш муж сегодня в хорошем настроении.
Маргарета кокетливо прикрыла рот рукой и захихикала.
– Думаю, ты права.
– А еще вам нужно больше смеяться.
Лене кивнула кучеру и набросила на плечи накидку. Лошади рванули с места, тяжелое грохотание колес разнеслось по мостовой.
Она смотрела карете вслед, пока та не исчезла за поворотом.
Да, она все сделала правильно. Сейчас самое время двигаться дальше. К тому же фунтовая банкнота и надежно спрятанный в рукаве туз приятно грели сердце.
К тому времени, как Лене свернула на Харп-Лейн – узкую улочку с тесно жавшимися друг к другу фахверковыми домишками, часы уже пробили полночь. В воздухе стоял удушливый запах нечистот, и нужно было быть предельно осторожной, чтобы не угодить в глубокие ямы, возникавшие под ногами словно из ниоткуда. Казалось, они были предназначены для того, чтобы без следа проглотить чужаков. На углу с Тауэр-стрит мерцал газовый фонарь, излучая сквозь густеющий туман мрачный, почти призрачный свет, но чем дальше Лене продвигалась по улице, тем гуще становилась тьма вокруг.
Она низко опустила капюшон накидки, пряча лицо. По мостовой сновали крысы, иногда за ними гнались облезлые злые кошки. Время от времени навстречу, пошатываясь, шли нетрезвые мужчины, и несколько раз пришлось переступать через тела, едва различимые в темноте. Трудно было сказать, живы ли эти люди или навсегда покинули этот мир. Лене, по счастью, никто не замечал. Из темных окон, несмотря на поздний час, доносились крики и ругань, перемешанные с истошным плачем голодных младенцев.
– Осталось совсем немного, милая. Прошу, всего несколько шагов! – раздался вдруг голос мужчины. Он говорил на немецком с суровым прусским акцентом, какой обычно бывает у жителей Бранденбурга.
– Мне нужно хотя бы немного передохнуть, – отозвался дрожащий от усталости голос женщины.
Лене заглянула в проулок, похожий скорее на щель между домами. На земле, уткнувшись лицом в колени, сидела женщина, и, похоже, состояние ее было столь плачевным, что она потеряла всякое желание двигаться дальше. Чепчик ее был в пятнах, как и светлый плащ, а подол платья – мокрым и разорванным. Над женщиной склонился мужчина, ласково гладя ее по плечу. Лене сразу поняла, что опасности эти люди не представляют.
– Вам помочь? – спросила она, пытаясь придать своему фризскому наречию оттенок литературного немецкого, как учила ее Анна.
Женщина вздрогнула и подняла голову. В полумраке лицо ее казалось бледным пятном.
– Вернер? – слабо произнесла она.
Мужчина тоже выпрямился.
– Вы говорите по-немецки?
Лене хотела сделать реверанс, как привыкла за последние недели, когда ее спрашивали о чем-то, но вспомнила, что она больше не служанка, и просто сказала:
– Да.
Мужчина сделал два шага вперед. Он был на полголовы выше Лене, и когда снял шляпу, перед ней предстало лицо с резкими чертами, открытое и прямое. Темные волосы, длиннее, чем предписывала мода, небрежно спадали на плечи, придавая мужчине дерзкий и непокорный вид. Но впечатление было обманчивым, ибо карие глаза были затуманены отчаянием и растерянностью. Он без лишних церемоний схватил Лене за руку.
– Вас послали нам небеса! Мы блуждаем по этому городу с самого утра. Мы все потеряли и не можем идти дальше. Мы ищем… – Мужчина резко отпустил руку Лене, будто потеряв нить разговора. При других обстоятельствах можно было бы подумать, что этот человек знает, что делать, но пиджак на нем был грязный, обувь – сбита и заляпана, а движения – беспокойны и суетливы. Он вытащил из кармана стопку помятых бумаг, которые выглядели так, будто их переехала карета, и начал лихорадочно листать. На его руках виднелись кровавые ссадины.
– Где же они? – пробормотал он в замешательстве, ощупывая карманы пиджака. Наконец он выудил очки, одно из стекол которых было разбито.
Лене мельком взглянула на его спутницу. Опираясь на стену, та поднялась и медленно, словно ей было лет сто, доковыляла до мужа, который тем временем пытался надеть очки.
– Да вот же он, – сказала женщина, осторожно вытащила листок из стопки и с извиняющейся улыбкой протянула Лене. Ее рука заметно дрожала, а узкое, изможденное лицо ясно говорило о том, что силы на исходе. – Мы заключили договор с агентом по пассажирским перевозкам из
Женщина всхлипнула и вцепилась в пиджак мужа. Тот нежно погладил ее по худым, подрагивающим плечам. Лене тем временем взяла листок и подошла к ближайшему дому, чтобы рассмотреть при свете керосиновой лампы. Перед ней было свидетельство компании S. M. P. C., что, вероятно, означало
Лене опустила листок и, глубоко вздохнув, вернулась к супругам, те не сводили глаз с этого важного документа и следили за каждым ее движением.
– Здесь написано, что у агентства два офиса: один в Миллуолле и другой на Флит-стрит. Вам лучше завтра обратиться к вашему агенту, он точно поможет. Переезд уже оплачен, так что остается только дождаться места на корабле.
Софи смахнула слезы.
– Это далеко отсюда?
Лене вернула документ Вернеру, который бережно сложил его и убрал в стопку бумаг.
– Не знаю. Как и вы, я прибыла только сегодня. Но тут оставаться вам не стоит.
Софи кивнула. Было видно, что они с супругом целый день блуждали по Лондону. Казалось, понимание того, что они ни на шаг не приблизились к цели, вызывало у нее отчаяние.
– Быть может, поблизости есть гостиница? – спросил молодой пастор. – Хоть какое-то место, где мы могли бы переночевать?
– Я направляюсь в
Супруги переглянулись и кивнули.
– С удовольствием.
Неожиданно Софи взяла Лене под руку, продолжая опираться на своего мужа, и спустя несколько шагов Лене поняла почему: женщина сильно хромала.
– Что случилось?
– Ничего серьезного. Просто подвернула ногу.
Вскоре Лене узнала печальную историю, которая привела эту молодую пару в столь отчаянное положение. Они оставили свой небольшой приход в Бранденбурге, чтобы основать миссию в Британской Бирме. Все было заранее подготовлено и упаковано в ящики. Дорога из Бремена в Лондон прошла относительно спокойно, и вот они прибыли в Сент-Кэтринс, неподалеку от Сити. Им оставалось лишь добраться до агентства, которое предоставило бы им жилье на время ожидания корабля. Но на причале их окружила толпа возчиков, и Вернер, будучи человеком бережливым, выбрал самого дешевого – за пять пенсов.
– На корабле нам говорили, что экипаж стоит не меньше двух шиллингов, – останавливаясь, заметила Софи.
– Я обязан экономно распоряжаться церковными средствами, – оправдывался ее муж, хотя на его лице отчетливо читалось чувство вины за столь неосмотрительный выбор.
Услышав адрес, кучер кивнул и выглядел вполне довольным, но привез их куда-то туда, где грузили уголь и камни. За одной из огромных угольных куч на экипаж набросились дикого вида мужчины.
– Мой муж сопротивлялся изо всех сил, но его избили, – продолжила Софи дрожащим голосом, – а мне сказали, что я должна быть благодарна за то, что… что… – Она замолкла, пытаясь взять себя в руки.
– За то, что вам не причинили вреда? – мягко спросила Лене, ненадолго вспомнив о кинжале Паулы.
Софи кивнула. Она была хрупкой, с тонкими чертами лица и напоминала птичку. Почти девочка, хотя, вероятно, была старше Лене.
– Идем, дорогая, – сказал Вернер, взяв Софи под руку, и продолжил путь. – Думаю, впереди мы найдем то, что ищем!
Как только они выбрались с узкой Харп-Лейн, гнетущая теснота переулков сменилась неожиданно живой и яркой картиной. Казалось, ночь тут не имела власти – толпы людей, в каретах и пешком, направлялись на увеселения, которые предлагал
У берега реки стояли сотни лодок, украшенных фонариками, словно на праздник. С деревьев свисали гирлянды, похожие на жемчужные ожерелья. На площади разместились киоски с товарами. В толпе мелькали огнеглотатели, акробаты на ходулях, музыканты, торговцы игрушками и сладостями. Зрелище было поразительным, особенно по сравнению с угрюмой бедностью переулков, которые Лене с Вернером и Софи только что покинули. Казалось, этот уголок города был вырван из другого мира, полного света и веселья.
Лене остановилась, ошеломленная этим восхитительным мельтешением.
– Это и есть
– Думаю, да, – кивнула Лене и ощутила на себе подозрительные взгляды супругов. Первоначальное доверие к ней, казалось, погасло, как огненное колесо одного из уличных артистов. – Пойдемте.
Лене снова подхватила Софи под руку и решительно направилась вперед. Вернер последовал за ними с таким выражением лица, будто оказался в Содоме и Гоморре. Праздник вокруг не утихал. Мужчины сражались в боксерских поединках, тут и там танцевали – и так просто, и на потребу публике: танец семи покрывал исполняла пышногрудая дама, делая опасно откровенные движения. Зазывалы то и дело предлагали заглянуть в яркие шатры, обещая еще более дерзкие зрелища.
Они прошли мимо длинного деревянного строения, напоминающего крытую веранду. В отдельных кабинках, приподнятых над уровнем земли для лучшего обзора толпы, сидели гости, наслаждаясь ужином. Воздух там явно был свежее, лакеи в ливреях быстро и бесшумно сновали между столиками, а на входе стояли вышибалы с суровыми лицами, пропуская лишь состоятельных посетителей, которых было на удивление много.
– Вот мы и пришли! – с облегчением воскликнула Лене.
На следующем деревянном здании, смахивающем на амбар (можно было предположить, что раньше здесь был лодочный сарай), гордо красовалась надпись «Кингс-холл». По обе стороны от входа в огромных чашах горел огонь: новшество в виде газовых фонарей не дошло еще до этого места, а может, это место в них и не нуждалось.
За массивными дверями толпилась пестрая публика. В наполненном дымом и запахом пива зале собрались мужчины и женщины всех возрастов и сословий. С потолка свисали закрепленные на толстых цепях массивные люстры, круглые, как колеса от повозок. Под каждой стоял игровой стол. Действия игроков – кто-то из них был в приподнятом настроении, кто-то угрюмый – весело комментировались. Все кричали, толкались, пили и курили. Это место напоминало таверну «Когге», только здесь было в сто раз громче и душнее.
Софи и Вернер замерли в полном ужасе.
У стены стояло несколько деревянных скамей, на которых спали подвыпившие завсегдатаи. Лене без колебаний подошла к ближайшей скамье и потрясла спящего за плечо.
– Не могли бы вы немного подвинуться? – прокричала она, понимая, что иначе он ее просто не услышит.
Мужчина лежал на спине в расстегнутой рубашке и со сползшим шейным платком, добавляя к общему шуму жизнерадостное храпение.
– Освободи место! – Лене отодвинула его ноги в сторону. – Садись, Софи!
Софи, прихрамывая, подошла, с тихим стоном опустилась на скамью и тут же принялась потирать лодыжку. В обычных обстоятельствах ей следовало бы лечь и приложить к ноге холодный компресс, но обстоятельства никак нельзя было назвать обычными.
– Мы оставим тебя ненадолго, поищем хозяина заведения. О’кей? – спросила Лене.
Коротенькое слово заставило Лене почувствовать себя чуть ли не коренной жительницей Лондона. Ей всегда легко давался уличный сленг, да и английский благодаря Анне она выучила очень быстро. И она опережала эту оторванную от суровой жизни пару на годы опыта.
Софи кивнула. Вернер хотел сесть рядом с супругой, но Лене остановила его.
– Нужно найти вам место для ночлега.
– Здесь? – с ужасом спросил он.
Лене сняла накидку и протянула Софи. Воздух был таким душным, что его можно нарезать кубиками.
– За мной, – коротко распорядилась она.
Ей даже в голову не пришло бросить эту пару на произвол судьбы. Они же пропадут! Бедняга Пит Смайлин и не подозревает, что станет спасителем христианской миссии в Бирме.
Лене предположила, что там, где разливают пиво, наверняка есть и тот, кто его продает, поэтому последовала за служкой, который, протискиваясь сквозь толпу, собирал пустые кружки. Поняв, в каком направлении надо идти, Вернер тоже рванул за служкой, используя его как щит.
– Какой у вас план? – крикнула Лене, уворачиваясь от руки одного из игроков, который с наслаждением вливал в себя пенное.
– Агентство должно написать в консисторию.
– Куда?
– В лютеранскую верховную консисторию Пруссии. Это церковная дирекция, откуда провинция Бранденбург получает средства на нашу миссию. Мы останемся в Лондоне, пока не получим ответ.
– Почему бы вам не вернуться? Это будет быстрее и безопаснее.
– У нас нет денег на обратный путь. Мы остались ни с чем.
– А если продать ваши билеты в Рангун?
– Их невозможно продать. Билеты именные, как и все наши документы.
– Какие документы?
– Паспорта. Если мы не отправимся в путь, нам придется получать новые, а это может занять месяцы.
– Понимаю, – крикнула Лене.
Они почти пересекли зал, но дальнейший путь был затруднен. Перед длинной деревянной стойкой толпились гости, желающие получить пиво из стоящих у дальней стены бочек.
– Что, без паспорта нельзя сесть на корабль?
– Нет.
– А где его можно получить?
Теперь они стояли так близко, что Лене рукой касалась его рубашки. В какой-то момент Вернер взял ее за руку, чтобы провести через толпу, и она все еще ощущала его прикосновение. В голову пришла странная мысль: как бы изменилась ее жизнь, будь рядом с ней мужчина? Не какой-нибудь кожевник или могильщик, а кто-нибудь… такой, как Вернер? Она подняла глаза. Решительно вскинув подбородок, Вернер поднял руку, пытаясь привлечь внимание трактирщика. Почувствовав на себе взгляд Лене, он посмотрел на нее и улыбнулся.
– Вы уверены, что это нужное место?
Лене собралась с мыслями и огляделась вокруг.
– Да. Вон там, кажется, можно пройти!
Они протиснулись в открывшуюся лазейку и наконец добрались до грубой деревянной стойки, за которой трудились около дюжины работников, в том числе женщины, – наливали пиво, брали деньги и периодически призывали посетителей к порядку.
Лене подошла к полной женщине средних лет в простом льняном платье и фартуке. Чепчик у нее на голове съехал, каштановые с проседью волосы спутались и прилипли ко лбу, на котором блестели капли пота. Женщина указала на Лене пальцем, и та сразу ухватилась за возможность:
– Мне нужно поговорить с хозяином!
Уперев руки в полные бедра, женщина строго, но не без симпатии оглядела Лене.
– А в чем дело? Что-то не так?
– Я предпочла бы сказать это лично! – Лене пришлось кричать, чтобы ее было слышно в этом грохоте.
– Лично не получится! – ответила женщина, уже собираясь отвернуться.
– Меня прислал Пит Смайлин!
– Правда? – прищурилась она.
– Пожалуйста, это очень важно!
– Эй, Мэгги! – крикнул кто-то.
Женщина отошла, и, пока она отсутствовала, Вернер то и дело обеспокоенно оглядывался назад.
– С Софи ничего не случится, – успокаивающе сказала Лене, чувствуя его тревогу. Само собой, Вернеру хотелось поскорее покинуть это место и удостовериться в том, что его жена в безопасности.
– Ну что тут у вас? – вернувшись, спросила женщина, кажется, ее звали Мэгги. – Или заказывайте, или уходите!
– Мне нужно переговорить с хозяином, – повторила Лене. – Пожалуйста, это очень, очень важно!
Мэгги с раздражением вздохнула, отчего ее грудь заметно приподнялась.
– Сэм! – крикнула она прямо в лицо Лене, отчего та невольно отшатнулась. – Сэмюэл!
В стене за стойкой распахнулась дверь, и оттуда вышел массивный мужчина с блестящей лысиной. Впрочем, недостаток волос на голове с лихвой компенсировала густая рыжевато-коричневая с проседью борода, свисающая почти до груди. Засаленный жилет, под ним – рубашка, закатанные рукава которой открывали ряд зловещих татуировок. Казалось, при виде этого мужчины Вернер окончательно потерял надежду на то, что им помогут.
– Все вопросы туда, – пояснила Мэгги, на этом считая разговор завершенным.
Вернер сглотнул, наблюдая, как здоровяк с бычьей шеей тяжелой походкой направился прямо к нему. Теперь лишь стойка бара отделяла миссионера от груды мышц, которая, казалось, только и ждала повода, чтобы затеять драку.
– Чего тебе? – проревел бородач, глядя прямо на Вернера.
Лене быстро шагнула вперед.
– Меня зовут Лене Воскамп. Я хотела с вами поговорить. Меня прислал Пит Смайлин. Он сказал…
Сэм оперся огромными руками на стойку и наклонился вперед. На обеих руках отсутствовали мизинцы – не похоже на результат несчастного случая.
– Ну и? – последовал вопрос.
– Он сказал, что я могу здесь остановиться.
Сэм приподнял брови. Лене придвинулась ближе к Вернеру.
– А это пастор из Бранденбурга, человек Божий. Они с женой направлялись в Бирму, но их ограбили. Им нужно место для ночлега – на одну ночь или до тех пор, пока церковь не пришлет им деньги.
Сэм выглядел сбитым с толку от такого обилия информации. Он открыл было рот, но Лене его опередила:
– Пит передо мной в долгу.
– Какой еще, черт побери, Пит?! – прорычал Сэм, поворачиваясь к Вернеру, который в испуге посмотрел на Лене.
– Слуга из дома мистера Рэлея, – пояснила она.
Если Пит ее обманул, то все плохо закончится.
Лене наклонилась ближе и, прикрыв рот рукой, тихо добавила:
– Который играет в вист и у которого еще все пальцы на месте. Если вы понимаете, о чем я.
Сэм тут же убрал руки.
– Так бы сразу и сказала.
Он прошел к концу стойки, поднял доску, жестом велел им следовать за ним, а потом с громким стуком опустил доску.
– Сюда, – сказал он, указав на дверь.
Вернер двинулся первым, Лене последовала за ним. За дверью оказалось помещение, напоминающее склад: вокруг громоздились бочки, столы, тюки с тканями и ящики. После того как Сэм закрыл дверь, в помещении стало тише. Вернее, чуть тише, чем в зале, – как если бы они оказались в центре огромного улья.
– Значит, ты знаешь Пита? – прищурился Сэм, закатывая рукава повыше и открывая татуировку с изображением черепа на правом плече. Череп выглядел как-то странно – овечий, что ли?
Лене с трудом отвела взгляд от тату и кивнула.
– Скажем так: мы познакомились за игрой в вист. Пит обещал, что у вас найдется для меня место. По крайней мере, до тех пор пока я… – Она бросила взгляд на Вернера, который молча стоял с суровым выражением лица и скрестив руки, словно решил принимать все происходящее как очередное испытание на своем пути служения Господу. Говорит ли он хоть немного по-английски?
– …пока мне не придется уйти, – закончила она неуверенно.
Сэм потер бороду.
– Звучит слишком неопределенно. У нас здесь не приют сестер милосердия.
– Две недели, – сказала Лене. – Может, три. Не дольше.
– А что ты умеешь, кроме как в вист играть?
– Все. Убираться, шить, стирать. – Она оглянулась вокруг. – Ловить крыс.
Едва заметная усмешка скользнула по губам сурового Сэма. Он повернулся к Вернеру.
– А с ним что?
– Меня зовут Вернер Бреннике. Мы с женой просто ищем ночлег. Завтра мы обратимся в судоходную компанию, там нам помогут.
Лене с облегчением выдохнула. Пастор говорил с заметным акцентом, но его можно было понять.
– У вас уже есть билеты?
Лене едва заметно помотала головой, надеясь, что Вернер правильно поймет ее намек. Сертификат у него в кармане был на вес золота.
– Нет, – ответил Вернер, быстро взглянув на Лене: они были сообщниками. – Мы собирались его приобрести, но нас ограбили. У нас ничего нет, совсем ничего.
Сэм разочарованно фыркнул – единственный комментарий, которым он удостоил ситуацию.
– И вы пришли сюда? Вместе с ней?
Лене кивнула:
– Я встретила их на Харп-Лейн. Они весь день блуждали по Лондону. У них ничего нет – разве что одежда на них.
– Их? – Сэм снова наклонил голову, будто собираясь выставить рога. – Так он не один?
– Со мной моя жена Софи, – быстро ответил Вернер. – Вы окажете нам большую любезность, которая, уверяю вас, не останется без вознаграждения.
Сэм вопросительно хмыкнул.
– Речь идет о спасении вашей души, – пояснил Вернер, чтобы избежать недоразумений насчет «вознаграждения». – Вы же крещеный?
– Я что, похож на язычника?
– Нет, конечно же нет.
– Вот и ладно. – Сэм повернул массивную голову к Лене. – Значит, ты хочешь остаться здесь, есть за наш счет и спать под нашей крышей?
– Совершенно верно.
– А ты, – повернулся он к Вернеру, – хочешь остаться на ночь задарма?
Вернер беспомощно взглянул на Лене, и та кивнула за него:
– Да.
Раздраженно хмыкнув, Сэм подошел к вороху грязных фартуков и халатов, взял первый попавшийся и бросил Лене, которая едва успела его поймать.
– Ступай к Мэгги. Она скажет, что делать. А ты, – нахмурившись, Сэм обратился к Вернеру, – иди к своей жене. Можете остаться в зале, он открыт до утра. Ложитесь на скамейку и спите, если получится. Большего ради спасения своей души предложить не могу.
Он вышел, хлопнув дверью так, что стена задрожала. Лене надела фартук. Она понимала, что испортит платье Маргареты и туфли, но это не имело значения. Главное – теперь у нее появился ночлег. Чувство благодарности затмило все остальное, и она даже не сразу заметила, как отреагировал Вернер. Только подняв глаза и увидев его сидящим на ящиках, она поняла: они с Софи, должно быть, чувствуют себя так, будто попали в самую мрачную обитель ада.
– Вы о’кей? – спросила Лене. – Здесь все так говорят. Это значит что-то вроде «в порядке».
– Ну, – Вернер развязал свой пропитанный потом шейный платок, – лучше, чем в сточной канаве, не правда ли?
– Верно. Мне пора работать. – Ночь обещала быть долгой и бессонной, но волнение и радость полностью отогнали усталость. – Я буду заглядывать к вам время от времени.
Вернер поднялся.
– Спасибо. Можно спросить, что привело вас в Лондон?
Лене направилась к двери.
– Это длинная история. Расскажу, когда представится подходящий случай.
– Хорошо.
Вместе они шагнули в ад. Даже спустя долгое время после того, как Вернер растворился в толпе, это «хорошо» оставалось у Лене в голове. Было такое чувство, что однажды они действительно вернутся к этому разговору. Словно их встреча была чем-то большим, чем просто случайность.
Остаток ночи Мэгги гоняла Лене по всему залу. Ей редко удавалось увидеть супругов, и то лишь издали: Вернер сидел с закрытыми глазами, привалившись к стене, Софи лежала, пристроив голову у него на коленях. Под утро Лене удалось раздобыть кувшин пива и несколько кусков хлеба с холодным мясом. Она оставила снедь рядом с четой, пока они спали. Но, когда последние посетители покинули зал, скамья оказалась пуста – как и тарелка с кувшином. Вернер и Софи Бреннике ушли, не сказав ни слова на прощание.
В последующие дни и ночи Лене частенько думала о том, почему это ее так огорчило. В конце концов она смирилась с тем, что существуют такие женщины, как Софи, которым достаточно оказаться рядом с «правильным» мужчиной, чтобы, не прилагая особых усилий, добраться хоть до Британской Бирмы. Но она, Лене, не принадлежит к их числу.
Ответ был не совсем честным, но его было достаточно.
Спустя несколько дней, в воскресенье, появился Пит. Он лениво слонялся у столов для виста, наблюдая за игрой, но, похоже, пока не нашел богатого патрона, которому мог бы предложить свои услуги.
– Как твоя рука? – спросила Лене после короткого приветствия. Приходилось торопиться: Мэгги не любила, когда ее «девочки» отвлекались.
– Отлично! – ответил Пит, поднимая руку. Теперь о произошедшем напоминала только узкая повязка. – Почти зажила. С тобой хорошо обращаются?
Лене поставила кружки на стол и убрала влажные волосы под чепец. Вечер только начинался, основной наплыв посетителей ожидался позже.
– Да. На чердаке нас тридцать человек, но хотя бы мужчины и женщины раздельно. Все работают здесь, в
– Похоже, мы теперь в расчете.
– Похоже, да.
Пит усмехнулся и направился к посетителю, который с интересом поглядывал на игровые столы, но пытался выглядеть так, будто оказался в «Кингс-холле» совершенно случайно.
Чердак был тем местом, где судьба свела вместе самых разных людей. Не всегда все шло гладко. Когда музыканты, вдохновленные удачным вечером, снова брались за инструменты, жаловались ремесленники и швеи: им нужно было вставать рано, чтобы чинить костюмы уличных артистов, печь хлеб или приводить в порядок сцены и аттракционы. Здесь кипели страсти, вспыхивали ссоры, случались тайные свидания, сопровождаемые стонами, кашлем и другими звуками телесной музыки. Все это, вместе с запахом немытых тел и нестираной одежды, создавало шлейф, с которым не справился бы даже десяток платков Маргареты, пропитанных лавандовой отдушкой.
Кроме того, постоянно что-то ползало и кусалось, из-за чего Лене при первой же возможности разменяла свою банкноту на монеты и купила в аптеке за восемь драгоценных пенсов флакончик одеколона и ловушку для блох, которую ежедневно смазывала медом. Она вытряхивала соломенный тюфяк так часто, как могла, но понимала, что ни одна из этих мер не могла полностью избавить ее от мучителей.
Работа здесь была совсем не такой, как у Анны, а грубая, тяжелая, изматывающая. Шум всю ночь напролет, игривые руки, которые ее хватали, пиво, запах сигар, тяжелые кружки и бокалы… По утрам, едва добравшись до чердака, Лене впадала в сон, похожий на смерть, и приходила в себя только к полудню.
Зато еда была хорошей и сытной. Бобы, часто с копченым беконом, и приличный хлеб. Еще и чая для всех хватало. Англичане пили его с молоком и белым сахаром, который, правда, выдавался порционно – одна чайная ложка в неделю. Некоторые собирали его в маленькие мешочки, чтобы спустя несколько месяцев продать на рынке.
Лучшие и самые быстрые зарабатывали от восьми до девяти шиллингов в неделю. Из этой суммы у них удерживалась половина за еду и жилье, что при цене десять пенсов за четырехфунтовую буханку хлеба было вполне справедливо. Однако на стройке можно было заработать больше, поэтому спустя несколько недель многие уходили. Даже в угольных шахтах платили лучше, хотя забастовки регулярно ухудшали условия оплаты труда.
– Путников удерживать не стоит, – только и говорила Мэгги, когда кто-нибудь снова бросал к ее ногам свой рабочий передник.
Но были и те, кто оставался, – те, кто знал, как заработать лишнюю монету. Те, кто знал посетителей, предлагал им лучшие места, заботился о них и шептал что-то вроде: «В рулетке четыре раза подряд выпало на красное».
Лене была далека от подобных привилегий. Она драила полы, мыла тарелки и кружки, однако в конце недели не получила ничего.
– Таков был уговор, – ответил Сэм на ее жалобы. – Жалуйся Питу или уходи.
Она не стала делать ни того ни другого. Это место было лишь временным пристанищем, подходящим для того, чтобы привести мысли в порядок и составить план. Однако документы, о которых говорили Бреннике, не давали ей покоя. Как раздобыть паспорт?
«Таймс», одна из газет с несколькими офисами в городе, размещала свои выпуски в витринах. Там же вывешивались судовые списки: кто и когда прибыл, кого ожидают, кто и куда собирается отплыть. Лене пыталась вспомнить школьную карту мира, но безуспешно. Макао, Батавия, Порт-Ройял, Бостон, Сингапур, Рио-де-Жанейро – она лишь смутно представляла, на каких континентах находятся эти места, но перед сном шептала эти названия, находя их одновременно экзотическими и утешительными.
Однажды, по пути в Немецкую канцелярию, она снова просматривала списки и заметила новое сообщение – Рангун. Трехмачтовое судно Ост-Индской компании должно было покинуть доки тем вечером.
Лене пыталась не обращать внимания на укол в сердце, но желать супругам Бреннике счастья оказалось сложнее, чем ей казалось. Софи и Вернер были первыми путешественниками, которых она знала лично. И у них были паспорта.
При любой возможности – и если удавалось встать достаточно рано – она отправлялась в путешествие через весь город в Сент-Джеймсский дворец. В боковом крыле этого огромного здания, напоминающего разросшийся средневековый замок, как раз и находилась
Разумеется, Лене никогда не видела ни министра, ни короля, но ее будоражило само осознание того, что она находится в том же здании, дышит тем же воздухом, что и монархи, министры и принцы. Она обязательно расскажет Ханне и Зейтье о том, как познакомилась с Элизой Эллис, которая знает самого принца Уэльского! Как проходила мимо гренадеров и переступала порог каменного замка, где жили короли! Конечно, Лене нельзя было пользоваться главным входом, однако она видела, как гвардия сменяет караул с торжественной церемонией. Это было странное, почти подавляющее чувство – находиться так близко к центру власти. Сложно поверить, что всего несколько недель назад вокруг ее шеи чуть не затянулась петля…
Она чувствовала себя неуверенно внутри дворца, хотя ей не доводилось видеть парадные залы. Канцелярия для просителей занимала отдельное помещение, но даже здесь были сверкающие мраморные полы, массивные лестницы и роскошная мебель, расставленная у стен словно для украшения. Секретари в темных костюмах стремительно пробегали мимо, держа под мышкой папки и бумаги, и едва ли удостаивали взглядом посетителей, что сидели на стульях с бархатной обивкой, ожидая, пока их вызовут. Среди них были купцы, судовладельцы, знатные путешественники. Однако когда Лене попыталась сесть на одно из последних свободных мест, ее направили в другое помещение, предназначенное для слуг высокопоставленных посетителей.
Паркет в приемной блестел уже не так ярко, а дубовая обшивка стен заметно потемнела за последние двести лет. Деревянные стулья не отличались удобством, к тому же их явно не хватало. Здесь не решались вопросы большого капитала или дипломатических дел – одна лишь раздражающая рутина, с которой приходилось разбираться сотрудникам канцелярии: неверно оформленные грузовые документы, просроченные лицензии на импорт, а также корреспонденция между Лондоном и Ганновером для путешественников.
Служанка из
Каждый раз, когда Лене спрашивала, пришло ли для нее письмо, следовал четкий ответ: «Нет». Канцелярский служащий мистер Гиллеспи был аккуратным, невысоким человеком с безупречно уложенными волосами, воротник у него был настолько жестко накрахмален, что казалось, им можно было запросто кого-нибудь заколоть. Мистер Гиллеспи не терпел ни попыток пролезть вперед без очереди, ни плохих манер, и любой, кто осмеливался плеваться, толкаться или отпускать непристойные замечания под его ледяным взглядом, рисковал быть немедленно выдворенным из комнаты.
После третьего визита он уже узнавал Лене и, молча качая головой, избавлял ее от необходимости стоять в очереди вместе с посыльными и служанками.
Однажды в середине июня Лене – как и всегда, когда отправлялась в город, – надела платье Маргареты. Она хранила его под соломенным тюфяком и перед выходом тщательно чистила щеткой, так что выглядело оно довольно прилично. Стоило ей войти в комнату, как мистер Гиллеспи кивнул. Лене восприняла это как приветствие и встала в очередь за высоким лакеем в ливрее. Очередь продвигалась медленно: на каждую просьбу седовласый фактотум по имени Ланселот отправлялся в дальнюю комнату, где некоторое время пропадал, прежде чем вернуться с пачкой писем – или одним-единственным письмом. Потом нужно было расписаться в получении, что для некоторых было настоящим испытанием, и только тогда следующий проситель мог подойти к стойке.
– Мисс Воскамп, – произнес мистер Гиллеспи, ведя пальцем по строкам регистрационной книги.
Лене уже была знакома эта процедура, оставалось лишь запастись терпением. Не успела она задуматься о том, почему сегодня чиновник так тянет, как он смочил палец и аккуратно перевернул страницу, будто боялся, что от прикосновения бумага рассыплется в прах.
– Кажется, что-то было…
– Да? – спросила Лене, не веря своим ушам.
– Вот оно. Ланселот?
Его помощник поднял голову.
– Письмо для мисс Воскамп, – сказал мистер Гиллеспи, и Ланселот исчез за дверью.
– Разрешите поинтересоваться, от кого вы ожидаете письмо? Это необходимо для соблюдения формальностей.
– От миссис Анны Миккельсен из Эмдена.
Мистер Гиллеспи снова склонился над книгой и кивнул.
– В таком случае я могу внести вас в реестр в качестве получателя. Будьте добры, распишитесь.
Ланселот вернулся, и Лене так поспешно схватила перо, что забрызгала бумагу чернилами. Мистер Гиллеспи вздохнул настолько выразительно, будто Лене испортила ему весь день. В наказание ей пришлось ждать, пока он аккуратно посыплет пятнышки песком, чтобы впитались излишки чернил, а потом тщательно очистит страницу. Только после этого он наконец отдал ей письмо.
Лене поблагодарила мистера Гиллеспи глубоким реверансом и выбежала на улицу.
С громко колотящимся сердцем девушка принялась со всех сторон разглядывать сверток. Он был толстым, из кремовой бумаги и по весу больше походил на небольшую посылку. Анна запечатала свое послание сургучом, и, когда Лене сломала печать, раздался тихий хруст, вызывая одновременно радостное предвкушение и тревогу.
Она медленно развернула письмо. Листы были большими, текст не слишком плотным. Девушка не сразу сообразила, что держит листки вверх ногами. Сердце стучало так неистово, что казалось, вот-вот вырвется из груди – это же ее первое письмо в жизни! Однако улыбка, озарившая лицо, угасла уже после первых слов.
Поначалу Лене ничего не поняла. Потом новость ударила ее, словно гром, и поглотила все другие чувства, оставив лишь боль. Она перечитывала письмо снова и снова, но ничего не менялось, не становилось понятнее или легче. Зейтье, ее маленькая милая Зейтье, была мертва.
Лене должна была защитить ее, но вместо этого сбежала. Оставила своих сестер на произвол судьбы. При их последней встрече Зейтье была такой худенькой и тихой… Лене могла бы попросить монахиню присмотреть за ней. Но теперь уже слишком, слишком поздно…
Дрожащей рукой она сложила письмо и спрятала в рукав.
В тот вечер она совершала один промах за другим: роняла кружки, относила заказы не на те столики, спотыкалась о собственные ноги… а когда еще и опрокинула ведро с водой для мытья полов, Мэгги позвала ее в складское помещение за стойкой.
– Что с тобой? – спросила женщина.
Лене покачала головой. Ей не хотелось говорить.
– Парнишка голову вскружил, а потом бросил?
– Нет.
Мэгги подошла ближе, взяла Лене за подбородок и заставила посмотреть на себя.
– Ты плакала. В таком виде нельзя выходить к посетителям. Выкладывай, а не то пожалеешь!
Лене крепко сжала губы, но слезы хлынули из глаз сами собой. Не успела она осознать, что происходит, как уже рыдала, уткнувшись в пышную грудь Мэгги.
– Ну-ну, – пробормотала ошарашенная хозяйка, крепко похлопывая ее по спине. – Все хорошо. Говори уже, что случилось?
– Моя младшая сестра умерла, – выдохнула Лене сквозь слезы.
Сильные руки Мэгги обвили ее, словно стальные тиски.
–
Так продолжалось еще некоторое время, и как ни удивительно, но Лене стало легче. Она позволила себе раствориться в этих мягких, почти материнских объятиях. Но едва она почувствовала, что снова начинает задыхаться от слез, как Мэгги отстранилась, пусть и продолжая крепко держать ее за плечи.
– Побудь здесь, пока тебе не полегчает. Сколько ей было лет?
– Восемь.
– Господь дал, Господь взял, да будет благословенно имя Господне.
– Да, конечно.
Лене шагнула назад, освобождаясь из ее хватки, и вытерла глаза концом фартука.
– Я троих детей похоронила. Для матери это еще тяжелее, ты уж поверь. Знаешь, что помогает?
Лене молча помотала головой.
– Работа.
И как ни странно, Мэгги оказалась права. В последующие дни Лене работала больше, чем когда-либо. Она даже помогала закатывать бочки с пивом и одна подметала весь зал.
Через несколько дней Пит снова заглянул, выполняя поручение семейства Рэлей. Лене решила, что Пит узнал о Зейтье, потому что он принес ей кружку пива и тарелку с лучшими кусками жаркого, к которому она едва притронулась. Теперь Лене знала, что Пит – четвертый сын Мэгги. Не самая завидная позиция в очереди наследников, но трое старших, судя по всему, решили идти своим путем: у каждого из них была своя лавка в
Лене начала подозревать, что Пит начинает в нее влюбляться. Она старалась как можно чаще спрашивать его о Сесиль, но ответы парня становились все более скупыми. Лене вспомнила, как завидовала Софи, стоя рядом с Вернером, но… рядом с Питом она не испытывала ничего подобного. Скорее ее охватывало легкое нетерпение: ну когда уже он отправится по своим делам и оставит ее в покое? Она также понимала, что Мэгги, вероятно, лелеет мечты о будущем, в которых фигурировали Пит, она сама и «Кингс-холл». Однако она не могла представить жизнь с шулером и возможным владельцем игорного дома и потому отвергала его ухаживания. После нескольких отказов Пит завел роман с пышнотелой дочерью владельца кондитерской лавки, которая торговала карамельными яблоками. Лене была только рада.
Когда слабые попытки завоевать ее сердце прекратились, Сэм и Мэгги снова стали просто строгими хозяевами, и Лене это было гораздо ближе и понятнее, нежели сладкоречивые намеки Мэгги.
Однажды ночью она проснулась от того, что кто-то бродит в полутьме у ее лежанки. После этого она решила спрятать серебряные талеры под доской возле входа в зал и принялась терпеливо дожидаться конца своей смены, чтобы осуществить задуманное. Когда на рассвете последний гость наконец-то покинул заведение, Лене подняла доску тяжелым кухонным топором Сэма, положила под нее серебро, монету Пу И и игральную карту, после чего прибила доску обратно. Перед этим она как могла перерисовала письмена с монеты на старый указ против пьянства, подумав о том, что на него, кажется, никто не обращал внимания с момента выхода.
В последующие дни Лене внимательно следила за своим тайником, но никто, похоже, ничего не заметил.
Прошел месяц, и Лене осознала, что за все это время не пролила ни единой слезинки. Ей исполнилось девятнадцать, но этот день оказался таким же, как и любой другой, и не имел никакого значения. Когда-то Ренше записывала даты рождений в маленькой семейной книге, и Лене все яснее понимала, что эти записи, как и документы вообще, должны играть большую роль – и не только для того, чтобы получить разрешение на дальнее путешествие. Пора было позаботиться о паспорте, и она обратилась к единственному человеку, которого считала хоть немного сведущим в этом вопросе.
– Документы не проблема, – сказал Пит с самоуверенной улыбкой, которую считал неотразимой. Продавщицу карамельных яблок он к тому времени уже бросил и теперь ухаживал за дочерью кучера. – Можно достать где угодно.
– Где угодно? – удивленно переспросила Лене.
Она лишь мельком видела документы супругов Бреннике, но сразу поняла, что они соответствуют крайне сложным требованиям.
– Ну… не совсем.
Стоял очередной воскресный день. Душный, тяжелый: то короткий ливень, то ослепительное солнце, заставлявшее мокрую мостовую парить. Лене с трудом смогла бы отличить один день от другого, так как они сливались в серую непрерывную череду: подъем, работа, еда, сон. Все повторялось по кругу без заметных перемен, лишь визиты Пита напоминали о том, что прошло еще две недели. В зале почти никого не было, и, несмотря на строгий взгляд Мэгги, Лене позволила себе на мгновение присесть рядом с парнем, который в честь выходного надел чистую рубашку.
– Просто нужно знать правильных людей. Кэтрин-стрит, в районе Стрэнд. Это улица в центре Лондона, там много книжных магазинов и печатных мастерских. Там полно людей, которые знают, как сделать такие бумаги.
– Но мне нужно немецкое разрешение на поездку.
– Там и немцев хватает.
– Это дорого?
Пит скривился.
– Да, дорого. По меньшей мере десять фунтов.
– Десять фунтов!
Сумма недостижимая. Даже если откладывать каждое пенни, которое она порой находила на полу между досками, ей никогда не удастся накопить столько.
– Хорошие вещи стоят денег. А зачем тебе? Собираешься уехать?
– Не хочу оставаться здесь навсегда.
Ее английский становился все лучше. Диалект района Сент-Мэри постепенно начал проникать в ее речь, и она все увереннее понимала местный сленг. Пока мужчины играли в карты или рулетку, Лене, как только выпадала возможность, прислушивалась к разговорам состоятельных господ. Она подмечала, какие выражения они используют, как произносят слова и о чем вообще говорят. Чаще всего говорили о невероятных расходах, которые обрушились на королевство после того, как Чарльз Грей отменил рабство. Также обсуждали вопросы всеобщего избирательного права для мужчин, новые законы о бедных и контроль труда женщин и детей, что вызывало особое недовольство. Эти разговоры частенько оказывались более познавательными, чем статьи в «Таймс».
Лене впитывала все: как правильно поступать и чего избегать, как вести себя с высокопоставленными людьми, а как – с теми, кто спит на чердаке. Она поняла, что новые законы – это не просто случайные решения, а изменения, влияющие на жизнь каждого. Ее особенно интересовало все, что касалось торговли и чая: она изучала текущие цены на ящики чая в порту, знала, какую прибыль получают торговцы, продавая ценный товар по граммам.
Частенько заходили матросы, и среди множества рассказов о дальних плаваниях проскальзывали откровения о суровой морской жизни. И неизменно звучал один неутешительный для нее вывод: женщине можно попасть на торговое судно, только если она замужем за торговцем или капитаном. Но торговцы и капитаны редко появлялись в «Кингс-холле». Наверное, они проводят время в изысканном Воксхолл-Гарденз, но и там они вряд ли бы обратили внимание на служанку. На этом Лене останавливала свои размышления, поскольку не собиралась выходить замуж ради места на корабле – это во-первых. А во-вторых… на краю ее сознания маячил Каспер Грот и то обещание, которое она себе однажды дала.
– Куда хочешь отправиться? – спросил Пит с любопытством, вытащил из кармана жилета наполовину выкуренную сигару и поджег ее спичкой. Потом выпустил струю дыма в потолок, изображая из себя настоящего джентльмена. Лене едва удалось сдержать улыбку.
– Повидать мир. Без того, чтобы выходить замуж.
Она встала, взяла в руки метлу, собираясь продолжить работу, но, обернувшись, увидела перед собой Вернера Бреннике и замерла. Вот так неожиданность… Лене скорее бы поверила, что увидит за карточным столом епископа, чем в то, что их пути с пастором когда-нибудь еще пересекутся. Вернер выглядел изможденным: под глазами залегли темные круги, в уголках рта отпечаталась глубокая усталость. Тем не менее он попытался улыбнуться, чтобы немного смягчить эффект от своего внезапного появления.
– Господин Бреннике? Я… я думала, вы уже в Рангуне.
Он провел рукой по растрепанным волосам и огляделся, словно не мог понять, как судьба снова привела его в это место. Пит сделал вид, будто внимательно следит за клубами дыма, но его глаза светились любопытством.
– Я тоже так думал. Можно мне что-нибудь выпить?
– Конечно. Сейчас принесу. Садитесь.
За игровыми столами все стулья были заняты, поэтому Вернер с неохотой устроился на скамейке рядом с Питом, который любезно подвинулся. Лене поставила метлу, побежала к стойке, за которой сегодня работал Сэм, и взяла кружку пива.
– Отойди-ка, – шикнула она на Пита.
Тот успокаивающе поднял руки и отошел к стене всего в пяти футах от них, где продолжил дымить сигарой, не сводя с Лене и Вернера любопытных глаз.
Вернер одним глотком опрокинул содержимое кружки, вытер рукой губы и тяжело вздохнул.
– Что случилось?
Он сделал еще один глубокий вдох, устремив взгляд в пустую кружку.
– Я до сих пор не могу это понять…
– Что?
Пастор поднял голову и уставился на лавку у стены.
– Я все еще вижу ее там. Вижу всех нас, как будто это было вчера. Она лежала у меня на коленях и спала, пока мир вокруг нас уже распадался на куски.
Лене молчала, понимая, что слова даются ему с трудом. Она не могла помочь, потому что догадывалась: произошло нечто ужасное.
– Она была ангелом, знаешь? – Вернер резко оторвался от своих мыслей и снова опустил взгляд на свои руки.
– Софи?
Он слабо кивнул. Лене бросила сердитый взгляд на Пита, который только после этого снизошел оставить их наедине.
– Ради всего святого! Что же случилось? – спросила девушка. – Вы ведь собирались в Британскую Бирму. Корабль уже давно ушел. Я думала, вы на борту и я больше никогда вас не увижу.
Вернер сжал кружку так крепко, что побелели костяшки пальцев.
– Таков был план. Но что я могу сказать? Бог распорядился иначе. Она мертва. Софи мертва.
Лене показалось, будто холодная рука сжала сердце.
– Это был несчастный случай? Или вы снова… снова попали в руки…
Софи… маленькая, хрупкая Софи… Лене вспомнила, как они познакомились и как она на мгновение представила себя на месте Софи… Как она завидовала юной женщине. Ей стало невыносимо стыдно и хотелось ударить себя за такие мысли.
– Она повредила ногу, помнишь?
Лене кивнула.
Вернер перешел на «ты», и это могло значить только одно: он ей доверяет. К потрясению от услышанного примешивалась крохотная, хотя и недопустимая радость. «Он пришел ко мне, – подумала Лене, и тут же одернула себя: – Как ты можешь радоваться такому?»
– Это не было простым растяжением. Когда нас ограбили в порту, Софи наступила на ржавый гвоздь или что-то в этом роде. Рана воспалилась, а она попыталась… попыталась это скрыть…
Вернер замолчал, стиснув зубы, прежде чем вновь смог взять себя в руки.
– Она скрывала это, чтобы не сорвать поездку. Но ей становилось все хуже. А когда она наконец показала мне ногу, по ней уже тянулась красная полоса до самой паховой области. Было слишком поздно. Софи умерла у меня на руках.
Он потер глаза рукой.
– Я похоронил ее две недели назад и с тех пор каждую ночь сторожу могилу, чтобы могильщики не выкопали тело и не продали анатомическим школам.
Лене передернуло.
– Мне так жаль. Я понимаю…
Она осеклась, потому что Вернер повернулся и бросил на нее взгляд, полный ярости и презрения:
– Понимаешь?! Как ты можешь понимать?
Лене прикусила губу.
– Недавно я узнала, что умерла моя младшая сестра. Прости, я не хотела тебя задеть.
Выражение его лица мгновенно изменилось.
– О, Лене… – Он посмотрел на нее почти с нежностью, словно прося прощения. – Скорбь делает меня эгоистом. Я думаю только о себе.
Он поставил кружку на пол и оглядел полупустой зал.
– Вот мы и сидим, обманутые судьбой.
Лене положила руку ему на плечо.
– Не говори так. У нас была их любовь, и она сделала нас богаче. Разве нет?
Вернер кивнул, и на его губах мелькнула слабая улыбка.
– Именно. Знаешь, она часто о тебе говорила.
– Обо мне? – изумленно переспросила Лене.
Взгляд Вернера смягчился, в глазах появилось тепло.
– Она восхищалась тобой. Твоей смелостью и умением в одиночку справляться с трудностями. Ты знаешь, чего хочешь, и не ждешь, пока кто-то поможет. Ты просто идешь вперед.
– Ну, это не так просто, как кажется со стороны.
– Ты – необыкновенный человек, Лене. Софи сразу это заметила. Однажды она даже сказала…
Воспоминание причинило ему боль. Он сжал губы и мрачно уставился в пол. Лене едва осмеливалась дышать.
– Что она сказала?
– Она сказала, что мне следовало жениться на такой, как ты. – Вернер горько усмехнулся. – Она считала себя обузой, понимаешь?
Лене не понимала, но все же кивнула.
– Поэтому я хотел еще раз увидеться с тобой и сказать, что ты произвела на нее большое впечатление. И на меня тоже.
– Спасибо. Это… это очень много для меня значит.
Лене не знала, как реагировать. Они с Софи – две разные по складу женщины, и каждая желала бы оказаться на месте другой… Ей хотелось узнать больше, но Вернер, похоже, мыслями был уже где-то далеко.
– А для меня это значит конец всем моим планам. Мой приход в Бранденбурге уже перешел другому пастору. Церковь отправит меня туда, где я смогу пригодиться, но вряд ли в Рангун. Скорее в Магдебургскую Бёрде[36] или в Лаузиц[37]. Все оказалось напрасным – все наши планы, надежды на другую жизнь… Впрочем, то были мои планы и мои надежды. Я втянул в них Софи, и теперь вина за ее смерть тоже лежит на моих плечах, наряду со всем остальным. Порой я даже не понимаю, как вообще могу дышать под тяжестью этой вины.
Лене положила руку Вернеру на плечо и почувствовала, как напряглись его мышцы.
– Отец Софи – пробст церковного округа в Мерзебурге[38]. Он хорошо знаком с советником в консистории, и без его поддержки я бы никогда не получил эту возможность. Самое главное – это… это… – Он замолчал, подыскивая слова.
– Связи? – осторожно спросила Лене, убирая руку.
Вернер кивнул, несколько удивленный ее догадливостью.
– Миссионерская работа была мечтой всей моей жизни. Я родом из порядочной, но бедной семьи. Без нужных связей мне бы никогда не доверили такую важную миссию. Я писал бесчисленные прошения, рассылал письма… пока однажды не получил приглашение в дом пробста в Мерзебурге. Разумеется, я поехал, и испытание началось с первых минут, не заканчиваясь даже за ужином.
Он снова провел рукой по лбу, убирая волосы.
– У пробста оказалось девять детей, среди которых – четыре дочери, и одной из них была Софи. Она была робкой и совершенно прелестной девушкой. Меня удивило, почему в ее двадцать два года она до сих пор не замужем. Оказалось, один мужчина уже просил ее руки, но потом передумал прямо у алтаря.
– Какой ужас… – Лене почувствовала боль, понимая, что в жизни этого хрупкого существа было не так много счастья. – И тебя попросили избавить ее от позора?
Вернер с мрачным видом кивнул.
– Я полюбил Софи. В моей жизни не было другой женщины. Я и подумать не мог о том, чтобы ее обидеть. По крайней мере, так, как сделал тот подлец. – Его рука сжалась в кулак. – Да, я хотел все исправить. Быть может, из тщеславия или чтобы почувствовать себя лучше. Или только ради того, чтобы ее отец замолвил за меня словечко. Как бы то ни было, я взял Софи в жены, чтобы удовлетворить собственные амбиции.
Он закрыл глаза и, глубоко вдохнув, прислонился головой к стене.
– Почему Бог забрал ее, а не меня?
– Но… ты же не виноват!
– Если бы я не сел в тот проклятый кеб…
– Как ты мог предугадать, что случится? Ты просто хотел сэкономить…
Вернер открыл глаза и с яростью посмотрел на Лене.
– Жадность. Алчность. Зависть. Гнев. – Он ударил себя кулаком в грудь. – Все это во мне. Я грешник, и я никогда не найду покоя!
Он поднялся и начал рыться в кармане. Лене тоже встала. Она догадывалась, что за этой вспышкой самобичевания скрывается что-то большее, но сейчас не место и не время выяснять, что именно.
– Где ты живешь?
Вернер вложил деньги ей в руку.
– Мы снимали комнату у пастора в Ваппинге. У нас даже появились средства, чтобы осуществить путешествие. После смерти Софи я перебрался в трактир под названием «Три прилива». Как только все формальности будут улажены, я на первом же корабле отправлюсь в Бремен.
Лене знала это заведение, оно было довольно известным – печально известным.
– Ты еще придешь?
Вернер снова огляделся.
– Думаю, нет. Прощай, – с этими словами он ушел.
Лене осталась стоять в оцепенении, сжимая деньги и глядя ему вслед, пока высокая фигура не исчезла из виду.
– Пустая трата времени. – Пит подошел к ней, жуя окурок сигары. – Он не в своем уме.
– Как ты можешь так говорить? Он только что потерял жену!
Парень бросил окурок на пол.
– Но она все еще с ним, где-то рядом, верно? – Ухмыльнувшись, он отправился к карточным столам в поисках жертвы.
Лене вернулась к работе, но последние слова Пита не выходили у нее из головы. Они преследовали ее весь день и всю ночь, и поэтому в свой свободный полдень она направилась в «Три прилива».
Трактир был в самом сердце Уоппинга, не лучшего из районов Лондона, где располагались склады и относительно недавно построили дешевые дома для малоимущих. Район приобрел печальную известность благодаря казням на берегу Темзы. Здесь вешали пиратов, чьи тела потом оставляли в железных клетках, погруженных в воду, и там они оставались, пока трижды не сменялись приливы. Вот так и появилось название трактира – «Три прилива». Прежде Лене не решалась заходить в этот район даже при свете дня. И она по собственному опыту знала, что пиратство до сих пор остается реальной угрозой.
Однако новые постройки, какими бы они ни были скромными, придавали этому месту атмосферу надежды. Лене остановилась и посмотрела на реку, по которой плавали многочисленные корабли и лодки. Ей нравился оживленный шум – биение сердца Лондона. Скрип кранов, стук копыт, звон судовых колоколов, крики рабочих и визг чаек – все это сливалось в единую мелодию. Над городом распростерлось ярко-голубое небо, увидеть которое в Лондоне – большая редкость, а воздух у реки был чуть солоноватым и влажным, как на побережье.
Но стоило углубиться в хитросплетения улиц, как от заманчивых обещаний чего-то нового не осталось и следа. Здесь царила обыденность. Лене забрела на рыночный пятачок. Плотно приткнувшиеся друг к другу лотки с рыбой и овощами создавали тесноту. Торговцы с огрубевшими лицами расхваливали свои товары, а у обочин сидели старухи, с мольбой протягивая увядшие цветы. На некоторых букетиках еще оставались траурные ленты, и Лене бросило в холод при мысли о том, что еще утром они украшали чье-то захоронение. Пробиваясь сквозь толпу, толкались мальчишки-посыльные и служанки, и настоящий хаос, сопровождаемый громкими криками и руганью, вызвала застрявшая в узком проходе телега. Из засоренных сточных канав поднималась невыносимая вонь, смешивающаяся с запахами испорченной рыбы и гниющего мяса. Лене была в рабочем переднике, но и он не спасал ее от жадных взглядов существ, прикрывающих изможденные тела лохмотьями.
Трактир находился недалеко от гавани. Над входом висела яркая вывеска с тремя волнами, которую легко можно было разглядеть издалека. Когда Лене вошла в низкий зал, ее глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку. Пахло застоявшимся пивом и бульоном – сочетание, которое после испытаний улицы казалось почти райским. Насколько она могла судить, столы были достаточно чистыми, а солому на полу, видимо, меняли довольно часто. Семье Бреннике, несомненно, могло бы повезти и меньше.
Суровая старуха, беззубая и хмурая, указала Лене на укромную лестницу, ведущую на второй этаж. Там располагались четыре крохотные комнаты, едва ли превышавшие размерами те узкие кровати, что стояли внутри. В одной из комнат ютилась семья с полудюжиной детей. Двери везде были распахнуты настежь, в проходе громоздилось множество предметов – ящики, ведра и доски, через которые приходилось пробираться. Вторая комната пустовала, а в третьей сидел старик, глядя в крохотное окно, пропускавшее лишь немного свежего воздуха.
С замирающим сердцем Лене подошла к четвертой двери – единственной, что была закрытой. Собравшись с духом, она тихо постучала.
– Да?
Осторожно повернув ручку, девушка вошла внутрь. Вернер лежал на кровати, но, едва увидев ее, поспешно вскочил и неуверенно произнес:
– Лене?
На нем были только легкие штаны до колен. Торопливо потянувшись за рубашкой, висевшей на гвозде у двери, он почти столкнулся с Лене – немудрено в тесноте комнаты. У стены стояли два чемодана, а на подоконнике были чернильница, перо и лист бумаги. Рядом на полу валялись смятые листки – следы неудачных попыток написать письмо.
– Что привело тебя сюда?
Вернер принялся натягивать рубашку через голову, и Лене волей-неволей была вынуждена смотреть на него. Для священника он был довольно крепко сложен: широкие плечи больше подошли бы работяге. Бледная кожа туго обтягивала рельефные мышцы, при виде которых Лене опустила глаза.
Одевшись, Вернер провел рукой по волосам, пытаясь привести их в порядок. Растерянность, вызванная внезапным появлением девушки, сменилась легким смущением.
– Я совсем не ждал гостей.
– Ничего страшного.
В комнате не было стула, поэтому Лене присела на краешек кровати и сложила руки на коленях. Дверь оставалась открытой, чтобы никто не заподозрил, что между ними может произойти что-либо неподобающее.
– Я рада, что ты все еще здесь.
Вернер сделал три шага к окну и поднял смятые листки.
– Мне до сих пор не хватило духу написать… Наверное, будет лучше, если я лично расскажу о случившемся. Но сама мысль о том, чтобы предстать перед отцом Софи и признаться, что мы добрались лишь до Лондона…
Окинув комнату взглядом, Вернер засунул листы под куртку, которая служила ему подушкой. Лене с облегчением выдохнула. Ее план, каким бы дерзким он ни был, сработает лишь в том случае, если участь Софи еще какое-то время останется тайной.
– Именно поэтому я здесь, – произнесла она. – Ты все еще можешь отправиться в Рангун.
– Один? Нет, это невозможно. Мы с Софи указаны вместе в проездных документах. Я не могу сесть на корабль без нее. Я должен вернуться и все объяснить, но это будет нелегко. Пробст не упустит случая дать мне почувствовать, что я не смог защитить его дочь. Он сделает все, чтобы я больше никогда не смог твердо стоять на ногах.
Вернер сел рядом с Лене на кровать, соблюдая приличествующее расстояние. Его взгляд стал мрачным и напряженным.
Лене собралась с духом.
– А если можно было бы устроить иначе?
Вернер посмотрел на нее. У него на лбу появилась глубокая морщина, придавшая ему суровое выражение, которого Лене прежде не замечала.
– Иначе? Не понимаю, о чем ты говоришь.
– Возьми меня вместо Софи.
Вернер прищурился и уставился на нее, как на таракана, с которым еще не решил, что делать – раздавить или отпустить.
– Ты спятила?
– Нет. Нет, я вовсе не хочу тебя обидеть! Но это мой единственный шанс выбраться отсюда. В документах указано лишь примерное описание. А ты – пастор, уважаемая личность. Если я отправлюсь с тобой в качестве твоей жены…
– Жены?
– Мы вместе отправимся в Рангун, и оттуда ты напишешь о том, что случилось с Софи…
Вернер вскочил. В комнате не было места для его гнева, поэтому он выскочил в коридор, который тоже оказался слишком мал для выражения чувств.
– Жены? – воскликнул он, почти переходя на крик. – Ты предлагаешь заменить Софи тобой? Как у тебя наглости хватает!
Лене закусила губу. Она предвидела подобную реакцию, но не ожидала, что такие слова будут больнее удара в живот.
– Мы просто притворимся!
– Притворимся? Ты понимаешь, что говоришь? Софи умерла всего две недели назад, а ты уже…
Вернер оборвал себя, не в силах выразить словами весь ужас этой затеи.
Лене встала.
– Софи бы не возражала. Она бы не хотела, чтобы из-за ее смерти два человека утратили свои мечты.
– Твои мечты? – в ярости выкрикнул Вернер. – При чем здесь твои мечты? Ты невероятна, Лене. Убирайся и больше не показывайся мне на глаза. Я буду молиться о твоей душе и о том, чтобы как можно быстрее забыть нашу встречу.
Он демонстративно отступил в сторону. Лене вышла, но осталась в коридоре. Коленки дрожали; казалось, еще одно его слово – и она разрыдается. Но, несмотря на это, ей удалось удержать голос твердым:
– Софи восхищалась тем, какая я. А я была в восхищении от нее. Все, чего я хотела, когда шла сюда, – это помочь нашим целям воплотиться. Уверена, что Софи была бы только рада. Она оставила свою родину, чтобы сделать тебя счастливым. У нее не было другой причины. Ты правда думаешь, что она бы хотела, чтоб ты вернулся домой как побитая собака?
Вернер скрестил руки, как будто пытался защититься от ее доводов.
– Не смей больше произносить ее имя.
Лене кивнула.
– Желаю тебе всего самого наилучшего в твоем новом приходе. Но больше всего желаю, чтобы ты не пожалел об упущенной возможности, когда станешь старым и немощным. Чтобы не чувствовал, что за всю жизнь так и не осмелился постоять за себя.
Она слетела с лестницы так стремительно, что едва не упала, и, только выскочив на улицу, осмелилась сделать глубокий вдох. Потом как можно быстрее побежала к Темзе. Паруса шумели на ветру, на деревянных террасах состоятельные купцы и эмигранты наблюдали за оживленной суетой на берегу. Остановившись, Лене раздраженно запихнула выбившиеся волосы обратно под чепчик. Что на нее нашло, как она осмелилась предложить занять место Софи? Но, раз за разом прокручивая свои слова в голове, она убеждалась в том, что это хорошая идея, что это решение их с Вернером проблем. Но его реакция превратила здравое предложение в непозволительное оскорбление. Щеки Лене горели от стыда и злости, слезы снова и снова застилали глаза, и она с трудом разбирала дорогу.
– Лене?
Она обернулась, едва различая силуэты.
Вернер стоял на другой стороне Хай-стрит, нетерпеливо ожидая, пока телеги и экипажи дадут ему возможность пересечь улицу без риска для жизни. На нем была помятая шляпа и темная куртка. Ветер трепал волосы, придавая ему вид авантюриста. К тому времени, как он, тяжело дыша, наконец подошел к ней, она успела утереть слезы и охладить щеки рукой. Нервно разглаживая передник, Лене заметила, что Вернер, кажется, не заметил ее состояния. Он сорвал с головы шляпу и неловко принялся мять в руках.
– Что ты имела в виду? – Он все еще был зол, но уже не выглядел таким ошеломленным. – Ты действительно хочешь занять место Софи и отправиться со мной?
– Это была просто мысль. Прости, я не хотела тебя ранить и уж тем более оскорбить память Софи.
Вернер нетерпеливо махнул рукой и огляделся. Взгляд его остановился на трактире возле причала Свон Уорф, одном из маленьких угольных доков. На суетившихся поденщиках были запачканные углем куртки, сажа въелась в морщины на лицах. Дул ветер, солнце снова скрылось за облаками.
– Садись.
Пастор указал на стол, который только что освободился. Он снял куртку и накинул Лене на плечи, после чего направился в трактир, чтобы взять пива – единственный напиток, который здесь подавали. Куртка все еще хранила тепло его тела. Лене глубоко вдохнула и попыталась успокоиться.
Когда Вернер вернулся с двумя кружками, некоторое время они молча созерцали открывающийся перед ними вид. Мачты и паруса теснились друг к другу, заполняя все пространство до самого горизонта.
– У нас с Софи были документы, позволяющие отправиться в Рангун, – наконец начал он. – В билетах не была проставлена дата, агентство собиралось этим заняться, когда станет ясно, когда отплывает следующий корабль и будет ли там место для нас. – Его голос звучал спокойно, он снова взял себя в руки. – Я и сам точно не знаю, когда отплывает следующий корабль…
– В понедельник, – тихо сказала Лене. – Я часто читаю объявления и корабельные сводки. А Рангун запомнился мне из-за вас.
– В понедельник… – Вернер повернулся к ней, в его глазах появилась решимость. – И ты хочешь быть на борту?
У Лене перехватило дыхание. Она смогла лишь кивнуть.
– Ну что ж, Лене. Смелости тебе не занимать.
– Это же только на время плавания! В Рангуне мы разойдемся. Ты напишешь в Мерзебург и…
– Сообщу, что Софи больше нет, – закончил Вернер ее мысль. – Это будет ложью.
– Но эта ложь никому не повредит, – ответила Лене, понюхав пиво – темное, как уголь, который здесь грузили. Она поставила кружку на стол и посмотрела Вернеру в глаза. – Ты сможешь осуществить свою миссию. Никто тебя не осудит. Что касается твоей вины за смерть Софи, то тебе придется держать ответ перед Богом, а не перед ее отцом.
Вернер кивнул, вид у него был такой, будто на плечах лежит тяжкая ноша.
– Все, что тебе нужно сделать, – это отложить сообщение до тех пор, пока ты не окажешься в Британской Бирме. Тогда никто уже не сможет тебя вернуть.
– Но семья захочет знать, где она похоронена.
Лене отвела взгляд и посмотрела на свинцово-серую воду.
– В море нет могил.
– Предлагаешь скрыть от них, что она похоронена в Лондоне? Нет. Этого я никогда не сделаю.
Вернер схватил кружку с пивом, сделал несколько больших глотков и с грохотом поставил ее обратно на стол.
– Тогда напиши им, как окажешься в Рангуне. Софи ведь хотела, чтобы ты туда отправился. Разве нет?
– Нет, не хотела. Она была бы счастлива в маленьком пасторском доме с розовым садом и детьми. Это я, поддавшись своим честолюбивым устремлениям, настаивал на поездке. Для меня этот мир всегда был слишком мал. Сама мысль о темной сельской церкви заставляла меня чувствовать себя похороненным заживо. – Вернер тяжело вздохнул. – Я хотел завоевать мир, а она мечтала о розовом саде.
Лене осторожно кивнула, понимая, насколько разными были их взгляды на жизнь.
Вернер осушил кружку одним глотком. Лене едва пригубила свое пиво: темное английское пиво ей не нравилось.
– Большинству мужчин было бы все равно, – сказала она. – Женщина делает то, что хочет муж.
– А чего хочешь ты?
– Я?
– Почему ты хочешь уехать?
– Оглянись вокруг, – кивнула она в сторону. – Здесь мне придется довольствоваться жизнью служанки.
– Ты замужем?
– Похоже, по-твоему? – неопределенно ответила Лене, не желая лгать священнику.
Вернер улыбнулся.
– Честно говоря, нет.
– А как тогда?
Лене мучило любопытство – что же Вернер думает о ней? Наверное, считает ее расчетливой, холодной особой, готовой извлечь выгоду из смерти его жены. Для одних она была блудницей, для других – бессердечным чудовищем.
Вернер окинул Лене взглядом, и впервые она почувствовала в нем слабый интерес, пусть и вызванный поиском ответа на ее вопрос.
– Как человек, который точно знает, чего хочет, – ответил он. – Чего же ты хочешь, Лене? Каков твой план? Рангун – не цель твоей жизни. Если там наши пути разойдутся, ты должна иметь представление, что делать дальше.
«Я куплю чай. Разбогатею. Вернусь и построю чайный дворец. Моя мечта станет моей путеводной звездой, а не иллюзией, которой греются в холодные голодные ночи».
Лене повернулась к Темзе, чтобы скрыть лицо. Но было уже поздно.
– Ты выглядела так, словно я первый, кто задал тебе этот вопрос, – негромко сказал Вернер. – Если у тебя нет плана, Лене, мы не сможем отправиться в это путешествие.
– Да, – ответила она, глубоко вдохнув. – У меня есть план.
– И в чем он заключается? Я должен знать. Я не хочу подвергать кого-то еще опасности. У тебя за океаном есть родственники? Друзья или семья?
Лене покачала головой:
– Нет. Но Рангун мне по пути.
Она уже несколько раз заходила в картографические магазины и теперь хорошо знала, какой маршрут выбрать. Из Рангуна – в Сингапур, а оттуда в Гонконг или в Макао. А затем лишь один шаг до Кантона, где она сможет купить чай…
– По пути? – с удивлением повторил Вернер. – Куда же ты собираешься?
– В Китай.
– Китай?!
Лене пододвинула Вернеру свою кружку. Он взял ее, сделал глоток, потом отставил в сторону и вытер рот рукой. По крайней мере, он не смеется над ней, как это делал Том. Том… Слабая, тянущая боль в сердце говорила о том, что она постепенно отпускает обиду, которую причинил ей матрос.
– Что ты собираешься делать в Китае?
– Торговать чаем.
– Торговать чаем? Ничего себе.
По Вернеру сложно было сказать, считает ли он ее безумной или просто наивной.
– Ты знаешь, что женщине даже просто попасть на торговое судно почти невозможно?
– По крайней мере, с Божьей помощью я доберусь до Рангуна. – Нелишне напомнить Вернеру о высшей инстанции. Ведь, если задуматься, именно Господь свел их вместе, пусть и при крайне трагических обстоятельствах.
– Да, но для меня там путешествие заканчивается. Достигнув Рангуна, ты больше не будешь находиться под моей защитой. Что же ты будешь делать?
Лене пожала плечами. В тюрьме Лера ее главной целью было избежать виселицы. В Эмдене она думала лишь о том, чтобы добраться до Лондона. Теперь же перед ней открывалась возможность пробиться до Британской Бирмы.
– Решу, когда придет время.
– Нет. Не решишь. Никто не может попасть в Китай, даже торговцы. Все они стоят со своими кораблями у Кантона, а переговоры ведутся в европейском квартале. Этот квартал состоит из нескольких пыльных улочек, где расположены торговые представительства – так называемые фактории. Именно там торговцы встречаются с китайцами и заключают сделки. Потом им приходится неделями и месяцами ждать товара. Все это время им запрещено покидать квартал. Если женщинам нельзя даже на корабль, то дорога в Кантон для них тем более закрыта. Туда и китаянкам вход запрещен. Это злачное место, как и любое другое, где собираются мужчины с избытком времени. И к тому же опасное.
– Почему?
Лене жадно ловила каждое слово, неважно, что сказанное могло означать конец ее мечтам.
– Опиум. Британцы зарабатывают на этом состояния. Опиум ввозят в Кантон, где его мгновенно раскупают, после чего он распространяется как чума. Долгое время это сходило британцам с рук, но теперь коррупция и торговля опиумом достигли таких масштабов, что китайский император ужесточил меры. Казни, тюремные заключения, порки. Иностранцев это тоже не обходит стороной. А что британцы? Только пожимают плечами и продолжают тайно ввозить яд в страну, ведь он приносит огромные прибыли. Все это происходит в Кантоне. Это место как пороховая бочка. И ты хочешь туда?
Лене все-таки взяла пиво.
– Откуда ты все это знаешь?
– Я читаю не только «Таймс», но и другие газеты.
– Понятно, – ответила она, сделав несколько глотков. – Я знала, что это будет непросто.
– Почему именно чай? Если хочешь заняться торговлей, купи несколько ящиков здесь, отвези во Фрисландию или Ганновер и начни свое дело.
– Для меня это слишком мелко, – сказала Лене. – Я не хочу стоять на рынке с весами и мешочками. Я хочу большего. Я хочу свое собственное торговое предприятие. Я хочу… – Она осеклась. Рассказывать Вернеру о дворце – о чайном доме по британскому образцу – она не собиралась.
Он примирительно кивнул.
– Чайная торговля находится в руках нескольких семей в Китае. Как ты думаешь наладить с ними деловые отношения?
Она вспомнила о монете Пу И.
– Я справлюсь.
– Лене, – простонал Вернер. – Ты даже не представляешь, как это сложно!
– Зато ты, конечно, представляешь и знаешь, как устроена жизнь! И куда это тебя привело?
В тот же миг Лене пожалела о своих словах. Лицо Вернера вновь омрачилось. Он задумался, затем поднялся.
– Я займусь билетами. Увидимся в понедельник. – Он надел шляпу и покинул террасу.
Мягкая, едва ощутимая мысль, как птица, расправила крылья в сознании Лене: «Я еду в Рангун!»
Всю дорогу до
В «Таймс» она прочитала, что топсельная шхуна под названием «Лорд Сандрингем» отчалит в понедельник днем.
Накануне Лене не сомкнула глаз. После того как рано утром последние посетители покинули «Кингс-холл» и все стихло, она надела платье Маргареты, достала из тайника письмо и мешочек Анны, карту Элизы, конечно же, монету Пу И, потом тихо выскользнула из заведения и направилась в пробуждающийся город.
На территории бывших болот, известной как Плейстоу-Марш, примерно тридцать лет назад, одновременно с развитием торговли, были построены доки Вест-Индской и Ост-Индской компаний. Рядом с доками быстро выросли торговые дома, склады, предприятия по оснащению судов и ремесленные мастерские. Уже с раннего утра перед таможенным управлением громоздились горы ящиков, бочек, мешков и корзин.
После недолгих расспросов Лене удалось найти Восточный док. Зрелище отсюда открывалось захватывающее: на якоре стояли не менее тридцати крупных британских парусников. Из-за складов места на набережной явно не хватало, и на первый взгляд тут царил полный хаос. Но при более внимательном наблюдении открывалась четкая, хорошо отработанная хореография морской торговли: погрузка, разгрузка, вход и выход судов; проверка, взвешивание, расчет, опечатывание. У таможни Лене заметила объявление с перечнем мест стоянки: «Лорд Сандрингем» бросил якорь слева за Северным причалом, рядом с кораблями, перевозившими табак, масло и ром.
Последние сто метров казались бесконечными. Наконец Лене остановилась, тяжело дыша и с бешено колотящимся сердцем, перед судном, которое должно было доставить ее в Рангун. Оно казалось огромным: мачты упирались в небо, корпус из темного дерева был бесконечным. Несколько грузовых люков были открыты. По широким трапам грузчики, которым в этот день повезло найти работу, катили бочки. На набережной их уже ждали грузовые повозки, наполненные ящиками, которым тоже предстояло исчезнуть в трюмах брига.
Лене обратилась к матросу, охранявшему трап. Ей пришлось сделать глубокий вдох и очень постараться, чтобы не начать заикаться.
– Я пассажирка, направляюсь в Рангун…
– Багаж? – спросил кривоногий моряк с узкими, недоверчивыми глазами.
– Багаж у моего… моего мужа.
Лене огляделась. Вернера нигде не было видно. Наверное, она пришла слишком рано.
Матрос отступил в сторону.
– Обратитесь к квартирмейстеру, у него список. Документы?
– У мужа.
Узкие глаза моряка превратились в щелочки. Он несколько раз провел рукой по коротко остриженной голове.
– Пойдемте со мной, миссис.
Покачивающейся походкой он поднялся по трапу. Лене последовала за ним. На верхней палубе матрос исчез на мостике и вскоре вернулся с обеспокоенным мужчиной, державшим в руках свиток.
– Будьте добры, назовите вашу фамилию?
– Бреннике, – ответила Лене. Она почувствовала, как горят корни ее волос, и надеялась, что не покраснела до ушей. – Софи Бреннике. Мой муж – пастор, миссионер. Он, наверное, уже на борту.
Квартирмейстер развернул свиток и начал внимательно изучать. Чем дольше это продолжалось, тем напряженнее становилась Лене.
– Простите, – наконец сказал он.
Свиток снова свернулся в трубочку.
– Что?
– Его имени нет в списке пассажиров.
– Но… – Лене беспомощно огляделась. – Это какая-то ошибка. У него билеты, паспорта и распоряжение от консистории.
К счастью, ей удалось вспомнить это слово.
– Это ведь «Лорд Сандрингем»?
Квартирмейстер кивнул и коротким жестом отправил матроса обратно на пост.
– Когда вы планировали встретиться с вашим мужем?
– Сегодня, – безжизненным голосом ответила Лене. – Здесь.
– Последние места были зарезервированы еще на прошлой неделе. Вы связывались с вашим агентством?
Лене покачала головой. Она не понимала, что происходит. Или, точнее, понимала: что-то пошло ужасно не так.
– Можно мне где-нибудь подождать?
Мужчина покачал головой.
– К сожалению, вам придется сойти на берег. Даже если ваш муж появится, места для вас уже не найдется.
Его взгляд выражал искреннее сожаление, которое Лене было невыносимо.
– Спасибо.
Она спустилась по трапу, придерживаясь за поручень, и отвергла протянутую руку матроса.
Следующие несколько часов она провела, стараясь не привлекать внимания и не мешать грузчикам и портовым рабочим, но при этом не спуская глаз с трапа. Наступил полдень, затем вечер. Вернер так и не появился. Погрузочные трапы убрали, люки закрыли.
Рабочие на причале подошли к швартовным столбам, готовые по команде отвязать канаты. Вскоре посадочный трап был убран. Якорная цепь заскрежетала, и судно протяжно вздохнуло, освободившись от пут. Паруса медленно распустились, и «Лорд Сандрингем» плавно отошел от берега.
Никогда раньше разочарование не казалось Лене таким бездонным. С горящими от слез глазами она смотрела вслед кораблю, который медленно прокладывал себе путь к выходу из Темзы. Казалось, он увозил с собой все ее мечты, спрятанные где-то в грузовом трюме.
Она отошла в боковой проход у складского здания и опустилась на колени, чувствуя, что ноги больше ее не держат.
Что дальше? Вернуться в
Мимо проходили рабочие, моряки и торговцы, им не было дела до сгорбленной фигурки в тени. Подъехала и остановилась повозка, но Лене не обратила на это внимания.
– Лене?
Она подняла затуманенные слезами глаза. Из повозки вышел Вернер и направился к ней с виноватой улыбкой, как школьник, забывший сделать домашнее задание. Охватившая Лене ярость вспыхнула с новой силой.
– Прости! Я не смог прийти раньше!
Лене вскочила на ноги.
– Где ты был? – закричала она. – Корабль ушел! «Лорд Сандрингем» ушел!
– Да, знаю. Я хотел встретиться с тобой в «Кингс-холле» и все объяснить, но ты уже ушла.
– Объяснить?! – Не сдержавшись, Лене набросилась на Вернера с кулаками. Застигнутый врасплох, он отступил на пару шагов. – Ты просто бросил меня! Бросил! Корабль ушел без нас!
Он перехватил ее руки и крепко сжал. Лене пыталась вырваться, но его хватка была железной.
– Успокойся.
– Не могу! Это был наш единственный шанс попасть в Рангун! А ты позволил ему уплыть! Я ждала! Смотрела судну вслед! Знаешь, каково мне было?! Убирайся!
Наконец Лене вырвалась, сделала несколько неуверенных шагов назад и ударила кулаком по стене. Но вместо облегчения почувствовала еще большую боль.
– Возвращайся в Бранденбург и оплакивай упущенный шанс всей своей жизни, который только что уплыл за горизонт!
– Лене… – Вернер медленно подошел ближе. – Послушай меня хоть минуту.
– Нет! – Она решительно вскинула подбородок. – Нет никакого оправдания тому, что произошло.
Лене подхватила подол юбки и попыталась пройти мимо Вернера, но тот преградил ей путь.
– Уйди. Я не хочу тебя больше видеть! – выпалила она, срываясь почти на крик.
Вернер сунул руку во внутренний карман куртки и достал пачку бумаг, которые показались Лене смутно знакомыми: письма, разрешение на поездку и билеты от агентства.
– Знаешь, что это?
– Бесполезные бумажки. Ты уже во второй раз упустил свой шанс. Езжай домой, Вернер. Путешествия не для тебя.
На лице пастора появилась улыбка. Он что, собирается насмехаться над ней после всего, что произошло?!
– Думаю, я дам себе еще один, третий шанс.
Вернер посмотрел на кучера своей повозки и подал знак разворачиваться. Потом снова повернулся к Лене:
– Мы не плывем в Рангун.
– Какая неожиданность, – холодно ответила Лене, скрестив руки на груди и сверкая глазами от гнева. – Это мне понятно лучше, чем тебе.
– Мы поплывем на Бинтан.
Лене опустила руки.
– Что?
– Мы поплывем на Бинтан, остров недалеко от Сингапура. Так решила Бранденбургская консистория, как только выяснилось, что мы с Софи опоздали на первый корабль. Мне поручено открыть там лечебницу и приступить к работе.
– Сингапур?..
Глаза Вернера блеснули, он схватил Лене за плечи и притянул к себе. Она снова ощутила его тепло, вдохнула его запах, почувствовала себя в безопасности и на мгновение чуть не потеряла сознание от облегчения.
– Не могу в это поверить… – прошептала она.
– Я тоже, – тихо ответил Вернер, качая ее в своих объятиях, словно ребенка. – После нашей встречи я отправился в агентство, чтобы переоформить билеты, – объяснил он. – Там и получил это письмо. В Рангун вместо меня отправился какой-то голландец. Похоже, было немало споров по поводу назначений, но теперь мое новое место – Бинтан. Ах, Софи…
Вернер вздохнул и крепко прижал Лене к себе. Та застыла, ее тело словно окатила ледяная волна. Вернер тоже осознал свою оговорку.
– Прости, привычка. Имя вырвалось…
Он отпустил ее. Смутившись, Лене провела рукой по лицу, а потом, не зная, куда деть руки, принялась разглаживать складки на юбке.
– Ничего страшного, – наконец произнесла она. – На борту тебе придется называть меня Софи, чтобы не вызвать подозрений.
Лицо Вернера помрачнело. Он решительно убрал бумаги в карман и протянул Лене руку.
– Пойдем. Корабль уже стоит в Западно-Индийском доке. Он отплывает на рассвете. У тебя есть багаж?
Лене молча покачала головой, позволила Вернеру проводить ее к повозке и села внутрь. Вернер сел рядом, закрыл дверь и постучал по крыше. Лошади дернулись, повозка тронулась с места. Лене охватило чувство, что начинается нечто великое и важное.
– Спасибо, – тихо сказала она.
Вернер напевал мелодию, в которой Лене смутно узнала мотив «Моя надежда – Иисус». Вдруг он замолчал и, улыбнувшись, ответил:
– Не за что.
Корабль назывался «Виктория» и представлял собой двухмачтовый бриг с относительно узким корпусом. Стоило Лене ступить на палубу, как она поняла: это решающий момент в ее жизни. Вернер передал бумаги квартирмейстеру – маленькому жилистому человечку с огромными, как у морского котика, усиками. Пока квартирмейстер проверял документы, Лене дотронулась до мачты и провела рукой по шероховатому, пропитанному соленой водой дереву. Закрыла глаза и глубоко вздохнула: она в пути. Теперь уже никто и ничто ее не остановит.
Каюта супругов Бреннике находилась на втором нижнем ярусе. Она была крошечной, немногим больше кровати, которую Лене рассматривала с некоторым сомнением. Маленький иллюминатор открывался только с усилием. Кроме них на борту находились еще двое пассажиров: индийский торговец мистер Амрит и модельщик из Ливерпуля Уильям Хаббард – он путешествовал по миру со своими миниатюрными копиями Парижа и Лондона. Еду им обещали подавать в офицерской кают-компании, правда, в ближайшие два дня это будет невозможно. Если Лене и удивлялась прикрепленным к стене каюты кожаным ремням, то, войдя в Ла-Манш, она поняла: они для того, чтобы держаться.
Отправление Лене наблюдала с палубы по двум причинам. Во-первых, чтобы попрощаться с Лондоном, который оказался к ней благосклонным. Она подумала о своей нетерпеливости и чувстве бессилия, о Зейтье и Ханне, о письме Анны и снова услышала голос Мэгги: «Господь дал, Господь и взял…» Прошло всего три месяца с тех пор, как Лене прибыла в Лондон, – и вот она уже покидает его на корабле. Когда последние огни маяков исчезли, а лоцманское судно повернуло назад, Лене сжала в руке монету Пу И и ощутила пылающее предвкушение грядущих приключений. Потом положила монету обратно в мешочек, намереваясь спрятать его под кровать.
Вторая причина заключалась в Вернере. Ей хотелось спать, но кровать была узкой. Конечно, не такой, как кровать в Хогстерварде, но им предстояло лежать совсем рядом. Мысль об этом вызывала не радость, а скорее тревожную неуверенность в том, что будет дальше. Лене никогда не спала с мужчиной – ни в буквальном, ни в библейском смысле. Вернер был привлекателен, и Лене не раз чувствовала исходящее от него притяжение, перед которым было трудно устоять. Если он захочет большего, если коснется ее, сможет ли она отказать?..
К тому времени, как она вернулась в каюту, Вернер уже спал глубоким сном. Его дыхание было ровным, и время от времени он тихо похрапывал. Лене не раздеваясь нырнула под шерстяное одеяло и повернулась к нему спиной.
У Ла-Манша она осознала всю опасность положения, в котором они оказались. С Атлантики надвигался шторм, и «Викторию» бросало то на один борт, то на другой. Крики и топот говорили о том, что на палубу вызвали даже тех, кто был свободен от вахты. При очередном ударе волны Вернер почти перекатился через Лене и проснулся.
– Что… – пробормотал он, растерянно осматриваясь вокруг. – Что, ради всего святого, происходит?
Следующая волна резко бросила корабль влево. Теперь уже Лене полетела на Вернера, но, к счастью, в последний момент успела схватиться за ремень. Однако они оказались так близко, что почти соприкоснулись. Вернер был одет лишь в тонкие бриджи, а от его обнаженной груди исходило тепло. Никогда прежде она не оказывалась в столь щекотливом положении.
– Извини, – прошептала Лене, испытывая чувство стыда и неловкость.
Неожиданно Вернер прижал ее к себе. Она была столь ошеломлена, что замерла, не зная, как реагировать. Вернер наклонился и нежно убрал растрепанные волосы с ее лица.
– У тебя морская болезнь? – спросил он.
Лене помотала головой. Сердце в груди стучало так громко, что он наверняка слышал.
Вернер с облегчением отпустил ее и сел. В тесной каюте едва хватало места: по обеим сторонам от кровати стояли ящики и мешки, и из-за качки они скользили туда-сюда по полу. Вернер поднялся и начал привязывать их.
– Хорошо, что я заметил. В такой тесноте это опасно.
– Да, – коротко отозвалась Лене.
Кому предназначалась эта мимолетная ласка – ей или Софи? Лицо Вернера ничего не выдавало. Он с решительным видом закрепил ящики, а мешки запихнул под кровать, оставив только один. Смерив его задумчивым взглядом, он спросил:
– У тебя ведь нет другой одежды?
Лене кивнула.
Вернер протянул ей мешок и сказал:
– Тогда выбери что-нибудь отсюда.
– Нет!
Он опустился перед Лене на колени и посмотрел ей в глаза. Теперь в его глазах читались решимость и печаль.
– Либо так, либо никак. Мы оба знали, на что идем.
– Я могу заказать что-нибудь у парусника.
– Лене, нам нужно быть заодно.
Очередная волна швырнула Вернера на кровать. Лене отодвинулась.
– Если мы хотим поддерживать эту легенду, то ты должна выглядеть как жена пастора. Тебе нельзя все время быть в одном и том же платье.
Она снова кивнула.
– И как ты собираешься… – Начать этот разговор оказалось невероятно трудно, и Лене захотелось вернуть время назад. – Как ты представляешь себе это… здесь, в этой каюте, как мы вдвоем… – промямлила она.
Вернер провел рукой по волосам. В тесной, душной каюте возникло настойчивое, тянущее желание. Что-то такое Лене почувствовала еще в первую их встречу, но боялась дать имя своему чувству. Они с Вернером уже пересекли одну черту. Дальше заходить нельзя.
Вернер неловко почесал подбородок, возможно, не осознавая, какое воздействие оказывает на Лене его близость.
– Как мы проведем здесь следующие месяцы, назвавшись мужем и женой? – Он огляделся. – Наверное, с помощью большого количества рома, чтобы заснуть побыстрее, – последовал тихий смех. – Ты удивишься, но можно привыкнуть спать рядом как брат и сестра.
«А как было у вас с Софи?» – чуть не сорвалось у Лене с языка. Она уже видела будущее, в котором спиртное становится ее постоянным спутником.
– Тебе не нужно меня бояться, – продолжил Вернер. – Но я могу узнать, найдется ли у матросов свободный гамак, если тебе так будет спокойнее. Что думаешь?
Лене промолчала. Ее пугала необходимость принимать такое решение.
– Тебе так будет проще, да, – вздохнув, сказал Вернер, натягивая на себя одеяло. – Но это вызовет разговоры. Поэтому будет лучше, если мы оба останемся в каюте.
К ее удивлению, через несколько минут Вернер снова заснул.
Море немного успокоилось, и Лене, положив голову ему на грудь, попыталась расслабиться. Быть может, ей и правда понадобится ром. Постепенно начало казаться, что это место – ее единственное убежище. Она прислушивалась к завыванию ветра и стуку сердца Вернера и не могла решить, что из этого вызывает у нее большее беспокойство.
Поколебавшись, она взяла несколько вещей из гардероба Софи. Все они ни разу не носились и явно были сшиты специально для путешествия. С этим совесть Лене готова была смириться.
Ни мистер Амрит, ни мистер Хаббард не проявляли особого интереса к окружающим, офицеры держались от пассажиров на расстоянии, обсуждая свои морские дела. Матросов Лене почти не видела. Никто не обращал внимания на то, что супруги Бреннике не проявляют друг к другу особой нежности. Впрочем, наверное, иного от миссионеров и не ждут?
К тому времени, как они, наконец, вышли из Ла-Манша, шторм успокоился. Лене стояла на палубе, когда к ней присоединился Вернер, держа в руках сборник стихов Августа фон Платена из корабельной библиотеки. Время от времени он читал ей вслух, что часто вызывало у обоих приступы смеха.
После нескольких неудачных попыток Лене прочитать эти строки Вернер решил дать ей уроки чтения и письма.
– Только не Платен! – простонала она.
– О странствий сладостных мечта, / Тобой живу я день и ночь! – торжественно продекламировал Вернер.
Лене схватила книгу и сделала вид, что собирается выбросить ее за борт.
– Отдай!
Он потянулся за книгой, но Лене быстро спрятала ее за спину и отскочила. Конечно, она не заметила лежащие на палубе канаты. Однако упасть не успела, так как ее подхватил Вернер.
– Отдай. – Его глаза блестели, словно отвечая на вызов.
Лене протянула книгу. Они оказались так близко, что между ними не нашлось бы места даже для самого короткого стихотворения Платена. Блеск в глазах пастора усилился, и Лене показалось, что она ощущает биение его сердца. Их руки сомкнулись на переплете, и она осознала, как сильно жаждет его прикосновения каждый раз, когда они оказываются рядом.
– Спасибо, – вымолвил Вернер с хрипотцой.
Потом он вернулся к борту корабля. Лене выпуталась из канатов и подошла к нему. Он не обернулся, его взгляд был устремлен куда-то вдаль. Лене украдкой взглянула на его профиль. Вернер выглядел напряженным, мышцы на лице подрагивали.
– Все это создал Бог, – тихо произнес он. – Каждая волна, каждое дуновение ветра – это Его творение.
Лене кивнула. Слова должны были принести облегчение, но вместо этого только усилили тяжесть на душе.
Этой ночью сон для нее стал настоящей пыткой. Разве женщина может испытывать подобные чувства? Разве должна испытывать жгучее желание сродни невыносимому голоду? Что, это тоже часть Божьего замысла? Или искушение дьявола? Ее рука так и тянулась коснуться обнаженной груди Вернера, которая равномерно поднималась и опускалась во сне. Лене знала почти каждую деталь его тела: длинные, крепкие ноги, больше похожие на ноги бегуна, чем священника, узкие бедра… Она запретила себе думать дальше. Ведь этот мужчина принадлежал другой – она всего лишь взяла его взаймы.
Лене со стоном перевернулась на другой бок и, видимо, тем самым разбудила Вернера. Через несколько мгновений до нее долетел шепот:
– Не получается заснуть?
Она застыла от испуга. Мог ли он услышать ее мысли? Догадывается ли о том, какие мучения терзают ее душу… и тело?
Лене прочистила горло и выдавила:
– Да.
Вернер положил руку ей на талию. Простой, почти невинный жест, вызванный стесненными условиями, но это оказалось испытанием.
– Ты когда-нибудь… – начал было Вернер, но замолчал.
Сердце Лене билось так сильно, что этого нельзя было не заметить. Ладонь Вернера покоилась у нее на животе, как будто там ей было самое место.
– Нет, – прошептала она едва слышно.
Вернер немного изменил положение, и Лене ощутила теплое дыхание на шее. Казалось, ее кожу одновременно обдало и холодом, и жаром. Она прикусила губу, чтобы не выдать своих чувств.
Вернер убрал волосы с ее лица, скользнул рукой вдоль шеи и остановился на плече. Ей показалось, будто его пальцы оставляют за собой огненный след.
– Спи.
С этими словами он отвернулся, и вскоре послышалось его тихое посапывание.
Погода, однако, ухудшалась с каждым днем. Мистер Амрит перестал появляться на палубе, и вскоре мистер Хаббард последовал его примеру. Кок подавал кислое мясо и утром, и днем, и вечером. Единственное разнообразие заключалось в соусе: утром он был белым и густым, вечером – коричневым.
– Мы идем галсами, – сказал капитан, коренастый валлиец с румяными щеками. Он ненадолго заходил в кают-компанию к пассажирам, чтобы отметиться. Звали его Джон Бикон, и каждый раз он бросал свою мокрую куртку перед Лене на стол. После третьего раза она просто отодвинула куртку в сторону, вместо того чтобы встряхнуть и повесить, как от нее ожидали. – Не хотелось бы оказаться в Бискайском заливе в такую погодку.
Лене проводила много времени за изучением морских карт. Бискайский залив омывал берега Франции и Испании. В хорошие дни «Виктория» проходила девять морских миль в час, что впечатляло, конечно же, но море не давало никаких ориентиров, и горизонт оставался неизменным. Увидеть, какой путь они уже проделали, можно было только на картах.
В один из дней даже непробиваемый Вернер остался в каюте, а Лене вновь восхитилась тем, что все, что могло сдвинуться с места, было закреплено им так, чтобы избежать угрозы. Офицерская кают-компания была полупустой, кислое мясо подали холодным. На палубе оставаться было нельзя: несколько бочек с водой смыло за борт – серьезная потеря, как она вскоре осознала. Вдруг раздался такой ужасающий грохот, что Лене в испуге подбежала к двери и, преодолев сопротивление ветра, распахнула ее. Одна из спасательных шлюпок была сбита огромной волной и угодила в матроса, который теперь корчился на палубе, истекая кровью и крича. Следующая волна уже надвигалась: оглушительный вой, рев, треск и звон заполнили все вокруг. В этом хаосе появился кок, который велел матросам немедленно переложить припасы в продовольственном трюме, где вода, по его словам, уже доходила до пояса.
Шторм утих лишь через несколько дней. После того как раненым оказали первую помощь, стали подсчитывать убытки. Больше всего пострадали запасы сахара и кофе. Поскольку дождь все еще продолжался, на палубе расставили всевозможные емкости, чтобы собирать дождевую воду и хотя бы частично компенсировать потерю трех бочек. Дождевую воду использовали не только для питья, но для стирки и умывания.
И вот, наконец, наступил первый ясный день.
Небо было неправдоподобно синим, словно нарисованным. Вокруг корабля кружились дельфины и летучие рыбы, но на завтрак им подали последние яйца.
– Пополнение будет только на Канарах, – сухо объявил стюард, готовя собравшихся в кают-компании к предстоящим неделям кислого мяса.
Экипаж занимался своими делами. Матросы стирали робы, квартирмейстер чистил топоры, ружья и переговорные трубы, висящие на стенах кубрика. Парусный мастер латал поврежденные во время шторма паруса. По всей палубе раздавался стук молотков и скрип пил: ремонтировали разбитые части корабля и восстанавливали спасательную шлюпку.
«Виктория» переживала и не такие шторма, и мистеру Амриту, который впервые за несколько дней вышел на палубу, кто-то из офицеров небрежно заявил, что «это еще цветочки, пустячок», отчего тот заметно побледнел под своей темной кожей.
Лене и Вернер нашли укромное местечко на корме, защищенное от ветра. Она читала вслух, иногда сбиваясь, а он время от времени ее поправлял. Постепенно день угас, уступив место невероятно красивому закату.
Лене поймала себя на том, что украдкой смотрит на Вернера. Ей нравилось, как он наклоняется вперед, переворачивая страницы длинными пальцами. Нравилось, что его отросшие волосы касаются ее лба. Нравилось, как он расслабленно откидывается назад, закрывая глаза и подставляя лицо последним лучикам солнца. Лене нравился его профиль: высокий и чистый лоб, прямой нос, тонкие губы, решительный подбородок. Она никогда не была так близка с мужчиной и не знала, что делать с чувствами, которые вызывала в ней эта близость. Нежели она влюблена? Это совсем не походило на полудетские увлечения деревенскими парнями из Хогстерварда. Нет, это было что-то глубже, серьезнее, как течение реки с двумя рукавами, которые однажды соединятся…
– О чем ты думаешь? – спросил Вернер, не отрывая глаз от горизонта. Должно быть, он почувствовал ее взгляд.
Лене торопливо открыла книгу и стала искать место, на котором остановилась.
Вернер изменил позу и посмотрел ей в глаза.
– Что с тобой?
– Ничего, – ответила она и глубоко вдохнула, чтобы продолжить чтение. Вернер на сей раз выбрал Илиаду Гомера, и ей пока что не удалось прочитать ни одного стиха без запинки. Однако он перебил ее, не дав дочитать.
– Думаю, всем влюбленным стоит отправиться в путешествие перед свадьбой, – сказал он, глядя на закатное солнце. За последние дни мелкие морщинки вокруг его глаз стали заметнее, на прежде гладко выбритых щеках появилась легкая щетинка, придававшая ему смелый, почти авантюрный вид, мало соответствующий образу проповедника. – Во время такого путешествия можно по-настоящему узнать друг друга. Например, я понял, что ты немного волнуешься.
– Вот как?
– Что совершенно естественно. Любая женщина на твоем месте испытывала бы то же самое. Впереди тебя ждет что-то новое, неизвестное. Ничего удивительного, что это вызывает страх.
Лене сглотнула. Похоже, все ее мысли и чувства написаны у нее на лице. Щеки запылали, по шее распространился жар.
– А ты? Ты испытываешь страх? – спросила она, собравшись с духом.
Вернер пожал плечами.
– Зачем мне бояться того, чего я с нетерпением жду? Все мои мечты и желания сбываются. И твои тоже, Лене.
О чем он?
Видимо, его мечты и желания были совсем иными, нежели те, что мучили Лене по ночам, когда она лежала рядом с ним.
– Да, может быть, – осторожно ответила она. – И что мне делать, чтобы справиться с волнением?
– Нам стоит меньше читать поэзию и больше Библию, – улыбнувшись, предложил Вернер. – Я тут подумал, что на корабле можно было бы устраивать вечерние богослужения. Что скажешь?
– Хорошая идея. Очень хорошая.
Корабельный колокол возвестил об ужине. Лене встала и протянула Вернеру книгу.
– Думаю, экипаж будет в восторге.
Ей нужно взять себя в руки, иначе предстоящие месяцы плавания станут настоящей пыткой. По ночам они с Вернером лежали рядом как «брат и сестра», а днем она старалась держаться от него подальше. Поэтому, когда на горизонте показалась извилистая береговая линия Лас-Пальмаса[40], это стало долгожданным разнообразием. Капитан Бикон планировал пополнить запасы сахара и кофе, а также загрузить на борт яйца, апельсины и свежие овощи. К радости Лене, он также распорядился приобрести двух поросят, которые, как подумала девушка, скрасят следующие недели, пока не попадут в кастрюлю.
Серые скалы, красные горы, небольшой порт и ряды домиков, поднимающихся вверх: так Лене впервые столкнулась с далекой экзотикой. На берегу она быстро поняла, что местные портовые рабочие и рыночные торговки столь же предприимчивые и жадные, как в Лондоне или в Эмдене. Толпы босоногих детей бегали вокруг новоприбывших, выкрикивая:
И воздух здесь был другим: словно бархат и шелк. Гораздо теплее, чем дома, где даже лето могло быть по-зимнему холодным. Вместо лошадей телеги тянули ослы. По дороге к собору Лене не могла насмотреться на вышитые ткани, веера и яркие наряды, выставленные на продажу. Некоторые женщины носили великолепные шали или черные покрывала, которые здесь называли мантильями. Пока Вернер изучал алтарные картины, она сидела на площади у фонтана, наслаждаясь атмосферой и слушая пение маленьких птичек, которых тоже продавали на каждом углу.
Счастье, однако, было похоже на воздушный шар, который вот-вот лопнет. «Я на Канарах, – думала она. – Я свободна. Мне больше не нужно сидеть в клетке. Я – Лене Воскамп, будущая торговка чаем, направляющаяся в Китай». Она могла бы расплакаться от радости, но одновременно ощущала свинцовую тяжесть в груди. Неужели в Сингапуре они с Вернером действительно расстанутся? Можно ли преследовать свою цель и при этом остаться его женой? Фиктивной женой. Каждый раз, когда к Лене обращались «миссис Бреннике», она чувствовала укол в сердце и одновременно греховное удовольствие оттого, что находится рядом с ним, под его защитой и ночами ощущает его тепло… Лене понимала, что слишком быстро вжилась в роль Софи. Она носит ее платья. Путешествует под ее именем. Спит с ее мужем. Как неправильно, глубоко и бесповоротно неправильно… Но сейчас это было единственно возможным.
После возвращения на корабль Вернер приготовил для Лене сюрприз: плетеную бутылку испанского вина и два бокала, которые, видимо, позаимствовал в кают-компании под пристальным взглядом стюарда.
– Попробуй.
Он протянул Лене бокал, в котором вино переливалось глубокими оттенками красного цвета. Их пальцы соприкоснулись. Лене показалось, что по ее коже пронеслись тысячи огненных искр. Осторожно глотнув, она ощутила терпкий и одновременно сладкий вкус. Вернер внимательно наблюдал за ее реакцией, и, когда она улыбнулась, из его груди вырвался облегченный вздох.
Они сидели на кровати. Корабль почти не качался, поэтому Вернер смог поставить свой бокал на ближайший ящик, не опасаясь, что бокал опрокинется.
– Лене… – Его голос прозвучал хрипло, и Лене торопливо сделала еще один глоток. – Думаю, я все-таки позаимствую гамак у матросов.
– Почему? Я тебя чем-то рассердила? Или мешаю тебе спать?
Вернер провел рукой по растрепанным волосам.
– Нет, не мешаешь. Или… да, мешаешь. Ты сбиваешь меня с толку. До женитьбы мне доводилось бывать с другими девушками… Если ты понимаешь, о чем я.
Лене опустошила бокал, но не осмелилась повернуть голову и взглянуть на Вернера. Вино было крепче, чем то, которое она пила с Анной. Оно согревало ее легким, невесомым теплом, которое, возможно, делало такие разговоры проще.
– Понимаю, – сказала Лене, все еще не поднимая глаз, и протянула Вернеру пустой бокал. Он налил еще вина, и она почувствовала исходящий от его одежды запах моря и соли. Когда он коснулся ее плеча, она машинально дернулась и пролила немного вина на платье.
– Прости меня! – пробормотала она. – Это ведь платье Софи, и я не должна его носить, не говоря уже о том, чтобы…
Вернер забрал бокал у нее из рук и поставил на пол. Потом наклонился и поцеловал ее.
Поцелуй был нерешительным, как вопрос, на который не знаешь, какой ответ получишь. Но, когда отказа не последовало, он стал решительнее, настойчивее. Медленно скользнул руками под платье, провел вверх по ногам, затем к животу и груди. Мягкие и в то же время пылкие руки изучали ее тело – или, скорее, сложности одежды, которая, казалось, была создана лишь для того, чтобы препятствовать такой близости.
Неожиданно Вернер отстранился, тяжело дыша.
– Прости. Я не хотел давить на тебя.
Лене знала одно: она не хотела, чтобы это заканчивалось.
– Ты не давил, – прошептала она. Взяла бутылку и сделала глоток прямо из горлышка.
Вернер улыбнулся:
– Значит, ты этого хочешь?
Лене вытерла рот тыльной стороной ладони и кивнула. В каюте было темно. Последние закатные лучи проникали через иллюминатор, золотя очертания его тела. Она сделала еще один глоток и протянула ему бутылку. Ей стоило бы бояться, ей стоило бы защищать свою невинность, однако каждая клеточка ее тела стремилась к нему и жаждала прикосновений.
Вернер наклонился и поцеловал Лене в шею, отчего она едва не потеряла рассудок.
– Я буду осторожен, – тихо пообещал он, поднялся и поставил бутылку на пол. – Иди ко мне.
Он протянул Лене руку. С бесконечным терпением находил и расстегивал пуговицы, развязывал ленты и узлы, и делал это с куда большей ловкостью, чем смогла бы Лене своими дрожащими руками. Потом он осторожно стянул платье с ее плеч. Лене закрыла глаза, когда платье упало на пол, оставив ее перед ним лишь в тонкой сорочке. Ее внезапно охватил озноб, но внутри разгорался огонь.
– Теперь ты.
Вернер взял ее руку и положил себе грудь. Лене хотела отшатнуться, но он не дал. Через мгновение она ощутила, как под тонкой тканью бьется его сердце, услышала, как он проглотил стон. Вернер желал ее, и то, как он неспешно вводил ее в это новое для нее путешествие, придало ей смелости. Лене начала расстегивать пуговицы одну за другой.
Наконец Вернер вытащил рубашку из брюк, сбросил на пол и притянул Лене к себе. Она прижалась щекой к его шее и впервые почувствовала обнаженную грудь мужчины, который ее желал. Осторожно обняла его и ощутила, как напряглись под ее прикосновением мышцы.
Руки Вернера мягко заскользили по ее спине, приподнимая ткань сорочки. Он больше не смог сдерживать стон. Лене также заметила, как определенная часть его тела начала жить собственной жизнью.
– Ты знаешь, как все происходит? – тихо спросил Вернер, почти касаясь ее уха губами.
Лене кивнула, мысленно молясь, чтобы он не спросил откуда. То, что происходило здесь, между ними, не имело ничего общего с продажной любовью, которую она видела у Анны.
– Вино еще осталось?
Вернер со смехом отстранился, поднял бутылку и протянул Лене.
– Недостаточно для того, чтобы напиться.
– Недостаточно, – отозвалась она, взяла вино и сделала глоток. Она пила, пока не опустела вся бутылка.
Это не было попыткой соблазнить беззащитную девушку. Она, Лене Воскамп, вот-вот вступит в порочный союз, полностью осознавая, что делает и чего хочет. Единственное, что ее сейчас пугало, – это безоговорочная сила желания, с которой она хотела его.
Вернер нежно распустил ей волосы, скользнул пальцами сквозь пряди. Потом наклонился и заскользил губами вниз по шее к ложбинке между грудями. Лене почувствовала, как у нее задрожали коленки. Он тоже это почувствовал и отстранился. Взгляд его стал решительным.
– Иди в постель.
Лене кивнула и первой забралась на кровать. Сняв брюки, Вернер последовал за ней и снова поцеловал.
– Я буду нежен.
Лене выскользнула из объятий и, склонившись над Вернером, попыталась разглядеть в полумраке его лицо. То ли вино делало ее такой смелой, то ли обеспокоенный взгляд Вернера выдавал, что он… не так уверен в себе, как хочет казаться… Она пальцами проследила линию его скул и подбородка. Интересно, когда она научилась быть такой нежной?..
– Просто будь собой, – прошептала она и поцеловала его.
Было нелегко скрывать события прошлой ночи. Мистер Амрит, чья каюта находилась рядом, избегал встречаться с ней взглядом. А мистер Хаббард тихо заметил, что Лене перепутала сахар с солью и едва ли может поддержать простую беседу: что с вами, милочка? Вернер за завтраком выглядел собранным, как всегда, а Лене казалось, что ее переживания видят все.
Каждую свободную минуту, а скорее каждую секунду, ее мысли ускользали к воспоминаниям, которые вновь и вновь вставали перед глазами. Их переплетенные тела, тот момент, когда он запрокинул голову и простонал. Ее изумление, когда он, еще не оправившись от усталости, продолжал изучать ее тело и…
– Вам нехорошо, миссис Бреннике? – обеспокоенно спросил стюард, подходя с чайником, когда Лене едва сдержала стон, держа чашку в руках.
– Все в порядке, – поспешно ответила она.
Капитан как раз говорил о своей надежде поймать пассатные ветры. Один из матросов гарпунировал дельфина… Кто-то в Лас-Пальмасе украл ящик сгущенного молока… Лене слушала, механически отвечая: «Да» и «О», но в тот же момент ее мысли вновь возвращались к ночи с Вернером.
Когда она подумала, что эта ночь наконец-то успокоит ее терзающуюся душу, она быстро осознала свою ошибку. Тоска не исчезла, а стала еще сильней. На рассвете она отмыла маленькое пятно крови, но в ее сердце случившееся оставило более глубокий след. Ее преследовало чувство вины. Ее как будто разрывало на части: одна часть – Лене Воскамп, та, которая ясно видела невозможность общего будущего с Вернером, другая – София Бреннике, жена миссионера, мечтающая о том, как будет строить вместе с супругом больницу в далеком Сингапуре и воспитывать многочисленных детей.
Слово «дети» каждый раз вызывало у нее жар и холод в груди. Она понимала, что ночь с Вернером могла иметь последствия. Пока он совершал обход палубы, она спустилась в каюту и достала монету Пу И, спрятанную под кроватью вместе с серебряными талерами Анны. Ее тайна. Ее клятва. Ее предназначение. Сжав в руке металлический кругляшок, она вновь ощутила себя Лене Воскамп. У нее была цель: купить чай в Кантоне и вернуться. Возможно, первая поездка не принесет большого успеха. Но можно заработать достаточно, чтобы отправиться снова. В этот раз с настоящими документами и билетом на ее имя.
Когда монета вновь исчезла в мешочке, а тени ночи стали обволакивать корабль, она снова была Софи. Женщиной, чье тело муж все глубже и глубже изучал, раскрывая перед ней неизведанные тайны.
– Откуда ты все это знаешь? – спросила она его в третью подряд ночь, когда сон и не думал приходить.
Вернер, пылающий отнюдь не только из-за нарастающей жары по мере их приближения к экватору, с озорной улыбкой нырнул под простыню.
– Я же говорил тебе, что у меня были и другие женщины.
– Но чтобы так? – Она с шутливым ужасом потянула на себя простыню, прикрываясь. – Ты же священник. Разве об этом говорится в Библии?
Он пожал плечами. Их тела источали запах страсти, и, когда его губы коснулись ее, они были влажными.
– «Шея твоя – как башня Давидова, груди твои – как два олененка, пасущиеся среди роз. Пусть тебя всегда насыщает ее любовь, и упивайся ее ласками. Ибо через ее любовь ты будешь в постоянном упоении».
– Это действительно написано в Библии?
– Ну, есть разные переводы, – сказал Вернер, протянув руку к бокалу с пуншем. Вино и пиво на борту не подавали, только ром, который требовал меньше места. – Об этом можно прочитать в Песни песней Соломона. «Чресла твои – как чаша, всегда полная. Бедра твои – как два кольца…» – продекламировал он.
Измученный жаждой, Вернер пил так жадно, что пунш стекал с его подбородка, капая на грудь. Теперь лицо его заросло бородкой, волосы ниспадали на плечи, а прежняя бледность затворника сменилась живым загаром. Когда он наклонился к ней, его поцелуй был пропитан вкусом пунша и запретного наслаждения. Казалось, они вместе распахнули дверь и ступили на порог, который им не следовало переступать.
Позже, когда первые проблески рассвета проникли в каюту через маленький иллюминатор, она спросила:
– Ты все еще молишься?
Молитвы оставались единственным, что напоминало ему о его предназначении.
– Каждый день. Каждый час. Каждую секунду, – ответил Вернер, нежно поднося ее руку к своим губам. – Я молюсь о том, чтобы это путешествие никогда не заканчивалось.
– Но рано или поздно оно закончится. – Она осторожно отстранилась. – Мы прибудем в Сингапур, а что потом?
Нахмурившись, Вернер с досадой откинулся на кровать.
– Потом мы будем в Сингапуре.
– И? – Ее голос стал чуть менее уверенным, в нем словно появилась крохотная, едва уловимая трещинка.
– Мы построим больницу и обратим язычников. Через несколько лет я смогу перевестись, – сказал Вернер, приподнимаясь на локте. Его мышцы, ежедневно тренируемые на палубе подтягиваниями и отжиманиями, четко выделялись под загорелой кожей. Каждый раз, когда она спрашивала, что привело его к изучению Библии, он отвечал уклончиво.
– Потом мы можем поехать в Британскую Бирму, Батавию или даже Китай.
– А как же Софи?
Свет за окном усиливался, и раздражение Вернера стало заметнее.
– Давай решим после прибытия?
– Мы не сможем ничего решить, если то, что мы делаем, приведет к последствиям.
Вернер положил руку Лене на живот. Тепло его ладони будто стремилось защитить ее от всех тревог, что мучили сердце.
– Тогда это будет воля Божья.
Софи бы смирилась с таким ответом, но не Лене. Что-то в глубине ее сознания протестовало, хотя она не могла точно сказать, что именно. Безоговорочная уверенность и спокойствие Вернера лишь усиливали ее тревогу.
– Прости, но я не смогу поехать в Китай с ребенком.
Вернер резко убрал руку.
– Ты все еще не отказалась от этой затеи? Ты моя жена. Ты не можешь просто так уйти.
Лене натянула на себя одеяло, не от холода – ночь была такой же душной, как все остальные, – а чтобы прикрыть свое тело, которое теперь казалось ей постыдным.
– Я не твоя жена, – произнесла она почти шепотом.
Они с Вернером слишком долго избегали этой темы, но теперь она встала между ними, как нежеланный гость, которого нужно либо впустить, либо выгнать.
– Мы путешествуем вместе, но в Сингапуре наши пути разойдутся.
Эти слова разрывали Лене сердце, особенно когда она увидела, как по лицу Вернера пробежала тень и как потемнели его глаза.
– Нет другого выхода, – продолжила она, еле сдерживая слезы. – Тебе придется сообщить своему начальству о том, что произошло в Лондоне.
Вернер упрямо покачал головой.
– Но потом я смогу на тебе жениться! Разве ты не понимаешь, что нас свела сама судьба? Я всегда мечтал о такой жене. Ты помнишь, как мы познакомились?
– Конечно…
– И когда мы оказались в том заведении, когда ты стояла рядом со мной… О Господи… – простонал Вернер. – Я думал: что со мной происходит? Как может женщина, которую я совсем не знаю, вызвать такое чувство близости? Мне тогда захотелось, чтобы рядом со мной находилась ты, а не она.
– Перестань!
– Софи удерживала меня на земле, а ты даешь мне крылья! Лене, я…
– Замолчи! – вскрикнула она. – Я не хочу это слышать! Ты выбрал не ту женщину? Тогда тебе следовало искать ту самую, а не хватать первую попавшуюся, которая была для тебя всего лишь билетом в Рангун или Сингапур!
Вернер с раздражением упал на спину и уставился в низкий, изрезанный потолок.
– Это было невозможно, – с горечью сказал он. – Я третий сын. Первый получает дом и землю. Второму позволено учиться. А третий идет под покровительство Матери Церкви. У меня не было выбора. Как и у тебя.
– Ты мог стать моряком, а потом офицером. Может быть, даже капитаном корабля.
– Не самое очевидное решение для того, кто вырос в Бранденбурге.
– Тогда почему ты не уехал? Почему не эмигрировал в Америку или на Карибы?
– Проклятье! – вскричал Вернер, ударив ладонью по стене. – Пруссия никогда бы не отпустила меня! Церковь была моим единственным выбором. И, надеюсь, будет твоим.
Он резко притянул Лене к себе, не обращая внимания на ее слабое сопротивление. Дыхание стало прерывистым.
– Будь благоразумной, Лене. Ты не справишься одна. Но вместе мы сможем добиться многого!
Вернер поцеловал ее в лоб, в веки и, наконец, в губы. Все существо Лене жаждало забыться и никогда не покидать кровать. Он коснулся ее грудей, потом скользнул ниже и добрался до местечка, которое ожило под его прикосновением. Лене тихо застонала. И тут же, отстраняясь, прошептала:
– Нет. – Никогда прежде она не чувствовала такого отчаянного желания и одновременно такого внутреннего протеста. – В Сингапуре я тебя покину.
– Лене… – выдохнул Вернер.
Не обращая на него внимания, она торопливо выбралась из постели.
– Спасибо за все, что ты для меня сделал. Думаю, моей благодарности было достаточно.
Вернер смерил ее недоверчивым взглядом, и она почувствовала себя так, будто собственными руками вонзила ему нож в сердце.
– Благодарности? – хрипло переспросил он. – То есть все это было… благодарностью?
– Да, – холодно ответила Лене. Иначе никак. Единственный выход – разрушить все мосты, ранить Вернера настолько сильно, чтобы пути назад больше не было. – Я отдала тебе самое дорогое, что у меня было. Этим я заплатила за свое место на корабле.
– Ты заплатила? Ты…
Блеск в его глазах мгновенно погас, уступив место отчужденности, которую Лене никогда прежде не видела. Она отвернулась, не в силах вынести этот взгляд. Потом натянула на себя сорочку, подняла с пола одежду Вернера и швырнула на кровать, сохраняя на лице маску безразличия.
– Одолжи у матросов гамак и скажи квартирмейстеру, что мы поругались. Даже лгать не придется.
Вернер молча натянул рубашку и встал. Лене прижалась к стене, стараясь не касаться его. Одевшись, Вернер повернулся к ней и с нескрываемым презрением сказал:
– Я в тебе ошибся. Ты достигнешь всего, что задумала. – Он хотел добавить что-то еще, но передумал и вышел из каюты.
Лене задержала дыхание, прислушиваясь, пока его шаги не затихли вдали. Потом упала на кровать и закусила костяшки пальца, чтобы сдержать крик. Потеря Вернера была не менее болезненной, чем осознание: ей никогда не найти мужчину, который полюбит ее такой, какая она есть.
Долгие недели в море растянулись в мучительную вечность. Лене и Вернер избегали друг друга и даже за столом садились на противоположных концах. Она завязала дружбу с мистером Амритом, насколько это было возможно: индиец держался на расстоянии, пока Вернер находился поблизости, и выглядел так, словно готов был напасть на любого, кто скажет ему лишнее слово. Мистер Хаббард, еще один пассажир, выходил на палубу до рассвета, ел наспех и почти не разговаривал. От него исходил неприятный запах, что сильно контрастировало с мистером Амритом, источавшим ароматы кардамона, пачулей и неизвестной Лене субстанции, о которой она слышала лишь краем уха. Он был парс[41] из индийского Гуджарата и направлялся в Кантон. Лене была взволнована, узнав, что мистер Амрит уже несколько раз посещал европейский квартал. В основном он подтвердил то, что Вернер уже рассказывал: Китай практически закрыл свою торговлю с внешним миром, оставив ее только в Кантоне. Европейский квартал напоминал огромный тюремный двор, из которого не позволялось выходить. Всего-то несколько улиц на берегу Жемчужной реки, вдоль которых располагались
– Но почему из этого района нельзя выйти? – спросила Лене однажды в полдень, после того как Вернер, угрюмо пообедав жареным поросенком, покинул кают-компанию.
– Время взаимного интереса прошло, – пояснил мистер Амрит на своем изысканном английском. – Китайцы решили больше не выпускать рынок из своих рук. Если кто-то осмелится войти в другие порты страны, то им будет грозить опасность.
Мистеру Амриту было около пятидесяти, он был полноват, всегда носил высокий головной убор без полей и внимательно следил за тем, чтобы его одежда оставалась безупречно чистой. Обычно на нем была расшитая до колен рубашка и брюки до щиколоток. Особенно примечательными в его облике были глубокие тени под глазами, и у него постоянно менялось настроение: то он выглядел возбужденным, то засыпал на ходу. Возможно, это было связано с благовониями, которые он возжигал несколько раз на дню. На двери его каюты висела занавеска из бусин, и каждый вечер мягкий, едва слышный перезвон стеклянных шариков, сталкивающихся друг с другом, сопровождал Лене в сон. Этот странный звук был как небесная музыка, дополненная ароматом, который погружал ее в дремотное состояние, а потом дарил причудливые сновидения.
– Опасность? – переспросила она, взяв апельсиновую дольку.
На острове Святой Елены они собирались снова пополнить запасы воды и провизии, но Лене не стала сходить на берег, увидев, что Вернер уже занял место в лодке.
– Китай и Великобритания расходятся в понимании свободной торговли. Конфликт нарастает. Я надеюсь успеть до того, как… – Его прервал стюард, убирающий посуду. Амрит подождал, пока тот не отошел достаточно далеко, чтобы не слышать их разговора. – Вы весьма любознательны, миссис Бренни, – сказал он, слегка сократив ее имя, вероятно считая полную форму слишком сложной для произношения. – Почему вас это так интересует, если вы жена пастора?
– А почему я не должна интересоваться?
– Торговля – мужское дело.
Лене рассмеялась.
– Вам стоило бы увидеть женщин на рынке в Эмдене. Но что вы все-таки опасаетесь встретить в Кантоне?
Мистер Амрит начал подниматься, что требовало от него такого же тщательного внимания к одежде, как и когда он садился.
– Плохая погода, крысы, грубые ворующие грузчики… – Он повернулся к двери.
– Мистер Амрит! – Лене вскочила и пошла за ним. Под его испуганным взглядом она залезла в вырез своего платья и достала рисунок монеты Пу И. Развернув бумагу, девушка хотела передать ее торговцу, но он поднял руки и отступил на шаг, словно сам факт того, где эта бумага находилась, шокировал его. Казалось, это ставило под вопрос его нравственную выдержку.
– Вам это знакомо? – Она показала ему рисунок, но он только покачал головой.
– Я срисовала это с монеты. Вы можете сказать, что это значит?
Темные глаза Амрита лишь мельком взглянули на листок и снова устремились в потолок.
– Нет.
– Посмотрите внимательно! Мне сказали, что с такой монетой я могла бы торговать чаем. Я, конечно, не уверена, так ли это. Это правда, что с ее помощью можно наладить контакт с китайскими семьями?
Мистер Амрит наклонился вперед, скрестив руки за спиной, чтобы не касаться ее. И вдруг его выражение изменилось. Глаза на мгновение вспыхнули, и на лице промелькнул едва сдерживаемый жадный блеск, но он тут же взял эмоцию под контроль.
– Откуда у вас это?
– От китайца.
– А сама монета? Ведь это только рисунок.
Лене медленно сложила бумагу.
– Он сказал мне, что и этого достаточно.
Теперь на губах мистера Амрита заиграла едва заметная, почти презрительная улыбка.
– Он обманул вас. Да, я знаю эти иероглифы и могу подтвердить, что такие монеты действительно дают доступ к определенным семьям. Монеты вручают избранным торговым партнерам, с которыми установлены доверительные отношения. Но рисунок ничего не стоит. Это все равно что нарисовать гинею на бумаге и думать, что бумажка будет иметь такую же ценность.
– А какую ценность имеет сама монета?
– Неоценимую. Ее и с золотом не сравнить. Особенно в нынешние времена. Такая монета может спасти жизнь, когда наступают тяжелые времена, и чем напряженнее все становится, тем важнее связи с нужными семьями.
– А что сейчас происходит в Кантоне? – Она подошла ближе. – Речь идет об опиуме?
Мистер Амрит лихорадочно искал путь к отступлению, но Лене ловко преградила ему дорогу, встав между ним и дверью. Он вытер пот со лба.
– Вы торгуете опиумом? У вас есть корабль в Сингапуре, который привозит опиум в Китай?
– Нет! – резко выкрикнул он. – Конечно нет!
– Если бы вы взяли меня с собой…
Амрит бесцеремонно оттолкнул ее в сторону, распахнул дверь и бросился через палубу к трапу, словно его преследовал сам дьявол.
Лене спрятала бумагу обратно. Тяжелый аромат, исходивший из каюты индийца, его потные приступы, его нервозность, сменяющаяся почти сонливой апатией, – она уже встречала такие симптомы у зависимых в «Кингс-холле». Яд попадал в город с моряками и распространялся с угрожающей скоростью. Все, что Вернер рассказывал о планах Британской империи, а именно наводнить Китай опиумом, сложилось в ясную картину: мистер Амрит был контрабандистом, скрывающимся под маской добропорядочного торговца.
В последующие недели он тоже избегал ее.
Попутный ветер позволил им обогнуть мыс Доброй Надежды к концу сентября, спустя два месяца после отплытия. Летучие рыбы и редкие альбатросы были единственными спутниками Лене. Вернер здоровался с ней в кают-компании и при встречах на палубе. Иногда между ними завязывались пространные беседы о погоде или однообразной пище, которая тяготила всех. Матросы, набив соломой свои поношенные башмаки, чтобы не рассыхались, играли в шахматы, а в дождливые ночи выбегали на палубу собирать драгоценную воду. Их жизнь колебалась между праздностью, скукой и нервным напряжением.
Лене уже дважды перечитала книги из офицерской библиотеки. В первый раз она с трудом пробиралась через буквы и слова, но во второй чтение становилось для нее настоящим чудом, проникавшим прямо в сердце. Стихи Байрона и Китса, описания природы Гумбольдта, «Том Джонс» Филдинга, нашелся даже старый, потрепанный экземпляр «Путешествий Гулливера»! Приключенческие романы, путевые заметки, письма… Мир раскрывался перед ее удивленными глазами. Она с жадностью впитывала все, что смогла найти об Азии, – флора, фауна, география. Чтение значительно улучшило ее английский, но самое ценное – это, конечно, то утешение, которое она находила, оставаясь в одиночестве в постели с книгой.
Прошло еще несколько недель, прежде чем на горизонте наконец появились горы Суматры. Пришли и акулы, и Лене стала еще более осторожной, стараясь не поскользнуться на мокрой палубе. Еда теперь сводилась к бобам, солонине и луку. По утрам давали несколько сморщенных вареных картофелин, но всем было понятно, что путешествие при благоприятном стечении обстоятельств должно закончиться быстрее, чем окончательно иссякнут запасы. По крайней мере, Вернер стал разговаривать с ней чуть дружелюбнее. А мистер Амрит, казалось, либо забыл их разговор, либо не успел вовремя скрыться, когда в один из штормовых вечеров столкнулся с Лене в коридоре, ведущем к каютам. Он как раз закрывал свою дверь, но в воздухе витал знакомый тяжелый аромат.
– Добрый вечер, мистер Амрит.
Торговец замер. Всем на корабле было известно, что Лене и Вернер больше не спят вместе. В коридоре они были одни, и это явно не нравилось индийцу. Лене могла бы отойти в сторону и пропустить его, но вместо этого осталась стоять посреди узкого прохода. За его дверью продолжал звучать нежный перезвон стеклянных бусин.
– Вы обдумали мой вопрос?
Он провел языком по своим пухлым губам, но выглядел скорее озадаченным, чем испытывающим явное желание.
– Какой вопрос? – осторожно переспросил он.
– Возьмете меня с собой в Кантон?
– Это исключено, миссис Бренни. Ни одна иностранная женщина не может войти в Кантон, тем более в Фан Ци Таун[42].
– Фан Ци Таун?
– Так называется район для иностранцев. Простите…
Он прижался спиной к стене и попытался протиснуться мимо Лене, но она снова встала у него на пути. Глаза мистера Амрита заметались в поисках выхода.
– А если вы возьмете меня как вашего слугу? Как секретаря? Я бы могла переодеться…
– Нет! Это невозможно. Вы замужем! Что вы хотите?
– Я хочу купить чай, много чая.
– Тогда вам придется найти других торговцев и приобрести или нанять судно. Так это не делается!
– У вас есть судно, мистер Амрит. Вы везете опиум в Кантон, а в Лондон – шелк и специи. Мне понадобится не так много места для груза в вашем трюме.
– Для какого груза?
Лене глубоко вздохнула и с трудом сдержала себя, чтобы не произнести по буквам:
– Для чая.
– Ладно, ладно, миссис Бренни. – Он поднял руки, словно сдаваясь. – Я понял. У вас есть деньги?
– Да.
– А… монета? У вас есть монета?
Лене промолчала, а мистер Амрит бросил взгляд на трап, чтобы убедиться: не подслушивает ли их кто?
– Где она?
Лене подумала, что либо она сейчас совершает величайшую ошибку в своей жизни, либо перед ней открывается крошечная, абсурдно маленькая, но все же возможность.
– Где-то, – ответила она.
– Мы… – Мистер Амрит поискал платок, наконец нашел его в кармане своей рубашки и вытер пот со лба. – Мы могли бы объединиться.
– Возможно, – осторожно ответила она.
– Если у вас есть монета, я могу привести вас в нужную семью и организовать сделку. Сколько вы готовы вложить?
– Половину.
Он посмотрел на нее непонимающе.
– Я хочу половину от того, что вы закупите.
Мистера Амрита затрясло. Тряска началась в районе живота и поднялась к горлу, его второй подбородок начал подрагивать. Потом губы растянулись в широкую улыбку, и из нутра вырвался смех, который он уже не мог сдерживать.
– Половину! – Задыхаясь, он вытирал слезы на глазах. – Мадам, вы сошли с ума!
– Ничуть.
Он еще немного посмеялся, прежде чем снова обрел контроль над собой. Глаза стали холодными и ясными.
– Вы хотите поехать со мной в Кантон, в мужской одежде разумеется, воспользоваться моей репутацией и знаниями местности, а затем претендовать на половину моего груза? Вы в своем уме?
Лене сохраняла непроницаемое выражение лица, хотя это давалось ей с трудом. Она понимала, что поставила слишком много на кон.
Амрит убрал платок обратно в карман.
– Я приведу вас в нужную семью, но на большее не рассчитывайте.
– У меня есть монета. Я вправе ожидать, что получу что-то серьезное взамен, если вы захотите укрыться под ее защитой.
В темных глазах снова мелькнула опасная искорка. Лене снова задумалась. Возможно, она совершила ошибку, рассказав ему о своем сокровище. Но с другой стороны, она не могла надеяться на помощь Вернера в Сингапуре. Рано или поздно ей все равно пришлось бы раскрыть свою тайну, чтобы найти союзников.
– Ну что ж, – мистер Амрит вздохнул, – я могу предложить вам немного места на своем судне, когда оно будет возвращаться в Лондон. Но чай вам придется покупать самой.
– Так вы возьмете меня с собой?
Из его груди вырвался глубокий вздох.
– Я торговец, вся моя жизнь связана с риском. Вы умеете писать?
– Да.
– Читать тоже?
– Да.
– По-английски?
– Да, и по-немецки.
– Хм. Может, вы могли бы стать
Он внимательно осмотрел ее, но не с похотливым интересом – если такие мысли и были, он их мастерски скрывал, – а скорее просто оценивая фигуру. Она все еще была худощава, хотя не такая истощенная, как раньше, в Хогстерварде. Широкая рубашка, плотный жилет и куртка смотрелись бы на ней, не вызывая вопросов. К этому шляпа, брюки, сапоги… волосы убрать назад, и лицо достаточно молодое, чтобы обойтись без бороды.
– Кто такой мунши? – спросила Лене. Это звучало не так солидно, как ей бы хотелось.
– Писец. Тот, кто ведет переписку. Многие индийские торговцы нанимают для этого англичан, – пояснил мистер Амрит.
Лене тихо выдохнула:
– Конечно, разумеется.
– Я подумаю об этом.
Она отошла в сторону.
– Подумайте. Торговать чаем сейчас безопаснее, чем опиумом.
Мистер Амрит скрылся в облаке аромата пачулей и надежды.
«Виктория» проплыла Суматру, и уже на следующий день вдалеке показались первые корабли, которые, как и они, держали курс в сторону Сингапура. Все были охвачены радостным ожиданием, и каждый с нетерпением думал о своем первом дне на суше. Ливерпулец мечтал составить подробную карту Сингапура, чтобы потом сделать маленькую копию города. Стюард с воодушевлением рассказывал о местных портных и качестве манжетных рубашек и белых брюк, которые здесь носили. Даже мистер Амрит, казалось, почувствовал что-то похожее на нетерпение, размышляя, прибыл ли его корабль в порт. Только Вернер хранил молчание. Однажды их с Лене взгляды пересеклись, но его лицо осталось непроницаемым.
Острова и горные цепи то появлялись на горизонте, то исчезали. К кораблю подплывали лодки с фруктами и рыбой, матросы вылавливали чернильных каракатиц. Вечером стюард подал на стол колючий плод с сочной и сладкой желтой мякотью, и Лене впервые попробовала ананас. Воздух был влажным и теплым, и днем находиться на палубе было совершенно невозможно. Иногда небо затягивалось грозовыми тучами, и дождь низвергался такими библейскими потоками, что из драгоценного ресурса быстро превратился в надоедливую проблему. По ночам судно освещали факелы. Их сопровождали китайские угольные джонки и местные лодки, воздух все чаще наполняли крики торговцев, предлагающих свой незатейливый товар.
И вот перед ними возник город у подножия холмов. Сердце Лене забилось быстрее, когда из тумана начали проявляться очертания: портовые здания, флагштоки, холмы и сады.
– Мечта Стэмфорда Раффлза.
Лене резко обернулась. Позади стоял Вернер. Рукава его рубашки были закатаны, верхние пуговицы расстегнуты, ветер трепал волосы. Прежде бледная кожа за долгие дни плавания приобрела глубокий бронзовый оттенок. Он излучал мощную мужскую силу, которая продолжала смущать Лене. Взгляд Вернера был прикован к ней, но она не могла понять, о чем он думает.
– Город Льва. Пятнадцать лет назад здесь жили несколько рыбацких семей, а теперь это столица британских колоний.
Он встал рядом с Лене у перил. Море было неспокойным, и вход в порт был затруднен.
– Раффлз купил этот остров у султана Джохора и превратил его в настоящую золотую жилу. Мир его праху: Раффлз умер довольно молодым.
– Мне жаль, – сказала Лене, просто чтобы не молчать. Близость Вернера заставляла ее щеки гореть. Руки, лежащие на перилах, когда-то касались ее тела в самых интимных местах. Все снова всплыло в памяти: страх перед тем, что должно было произойти, как он избавил ее от этого страха и какая страсть проснулась в ней…
– Значит, наши пути расходятся. Что будешь делать?
Ей пришлось прочистить горло, прежде чем ответить.
– Я поеду на опиумном судне, которое направляется в Кантон.
– С Амритом?
– Да.
– Каким же образом?
– Я буду кем-то вроде писца или секретаря.
– Ты собираешься довериться этому наркоторговцу? – Вернер убрал руки с перил и повернулся к Лене. На лице его была смесь раздражения и удивления. – Когда вы успели договориться?
Лене пожала плечами.
– В последние дни. Амрит видит во мне возможность войти в чайную торговлю. А я вижу возможность в нем. Он понимает, что политическая ситуация становится все более нестабильной и что долго так продолжаться не может.
– Значит, ты снова Лене Воскамп?
Она кивнула, обхватив себя руками, – теплый ветер внезапно вызвал дрожь. Вокруг появлялось все больше лодок, нагруженных различными товарами. Крики торговцев становились все более настойчивыми, а запахи с лодок, где готовили еду, манили, хоть и были незнакомыми.
– А ты – вдовец Вернер Бреннике.
Он глубоко вздохнул.
– По прибытии я первым же делом напишу в консисторию и отцу Софи. Признаюсь, что отправился в путь из чистого эгоизма и что надеюсь, церковь простит мне мою дерзость.
– Нет! – Подавшись порыву, Лене схватила Вернера за руку, но тут же отшатнулась, словно обжегшись. – Не делай этого.
– А что мне остается? Написать, что моя жена утонула? Или что я стал косвенной причиной ее смерти? А потом заменил ее другой женщиной, которая вскоре оставит меня в Сингапуре ради торговца опиумом? – В голосе Вернера снова прозвучала горечь, отчего сердце Лене болезненно сжалось.
– Это не так!
Он наклонился к Лене, его глаза потемнели. На мгновение показалось, что он собирается ее поцеловать, но по решительному лицу стало ясно, что скорее хочет причинить ей боль.
– Мистер Амрит презирает меня. Думаешь, я ничего не понимаю? Моя жена собирается уехать с ним – неважно, по какой причине. Я скажу тебе одно: для таких мужчин, как Амрит, причина всегда одна.
Лене торопливо огляделась. Несколько матросов карабкались по канатам, но поблизости никого не было. Внизу стукались о корпус лодки, в воздухе звучали выкрики на чужом языке, потом послышался лязг тяжелой цепи. Лене все еще сложно было осознать, что она находится на другом конце света.
– Я не могу иначе. – Если бы только он не смотрел на нее так! – И ты тоже не можешь. Ты никогда не осмелишься пойти против воли своей Церкви. Ты думал, что свободен? Ты останешься ее пленником навсегда!
Вернер притянул Лене к себе и поцеловал – грубо и властно. Ей потребовались невероятные усилия, чтобы сопротивляться желанию и оттолкнуть его.
Вернер сделал два шага назад и вытер рот.
– Я понимаю.
– Бросить якорь! – закричал капитан, и несколько десятков голосов подхватили:
– Бросить якорь!
Она, Лене Воскамп, прибыла в Сингапур.
Хорошо, что они с Вернером больше не пересекались. После бесконечных дней в море казалось, что близость земли сводит всех с ума. Матросы чуть не подрались из-за того, что некоторые почувствовали себя обманутыми из-за сокращения свободных от вахты часов. Проворные малайцы в коричневых халатах поднялись на борт и принялись торговаться с изголодавшимися путешественниками за свои сокровища. Принесли почту. Появился лоцман – угрюмый англичанин, который сразу же удалился с капитаном в штурманскую. Лене с грустью складывала последние платья Софи, когда раздался стук в дверь.
–
Вошел мистер Амрит. Он выглядел так, будто делает что-то запретное, что в какой-то мере соответствовало действительности.
– Миссис Бренни, – начал он, тщательно прикрыв за собой дверь. – Завтра утром мы причалим в доках. Я все обдумал и предлагаю вам остаться в Сингапуре и дождаться моего возвращения. Я знаком с английскими семьями с безупречной репутацией, где вы будете в полной безопасности.
– Простите, я отправилась в это путешествие не для того, чтобы быть в безопасности, – ответила Лене сдержанно.
– Конечно, конечно, миссис Бренни. Я вас понимаю. Но поймите и меня. Риск слишком велик. Если станет известно, что я провез в Кантон женщину-европейку…
Лене с трудом сдержала вздох раздражения.
– Неужели это преступление серьезнее, чем торговля опиумом?
Его беспомощная улыбка подтвердила: именно так.
Лене убрала с сундука стопку платьев.
– Садитесь. Нам нужно поговорить.
– Но вы же замужем!
– Ненадолго.
Глаза мистера Амрита расширились от удивления.
– Что вы хотите этим сказать?
– Мы решили расстаться.
– Решили расстаться?
– Мистер Бреннике останется в Сингапуре, а я отправлюсь в Кантон.
– И это окончательное решение, не имеющее ко мне никакого отношения?
– Да, – твердо произнесла Лене. – Совершенно никакого.
Мистер Амрит осторожно приподнял свое длинное одеяние и сел. Потом засунул руку в боковой карман и достал письмо.
– Это письмо из британской фактории в Кантоне. Новости очень плохие. В устье Жемчужной реки произошло сражение. Некоторые суда были задержаны, контрабандисты жестоко наказаны. Император Китая назначит неподкупного губернатора – Дэн Тинчжэня. За употребление опиума самих китайцев будут карать смертной казнью, а торговцев арестовывать.
Побледнев, мистер Амрит полез в другой карман, достал платок и вытер проступивший на лбу пот. Его глаза забегали от волнения.
– Я должен доставить свой груз в Кантон и продать его, иначе я разорен. Теперь понимаете, что я не могу рисковать?
Лене присела на кровать.
– Почему вы связались с опиумом?
– Потому что это прибыльное дело. Спросите у своего правительства, почему в Кантоне лежат двадцать тысяч ящиков опиума – это стоимость годового бюджета короны!
– Сколько?! – с ужасом переспросила Лене и указала на письмо в его руке, которое уже стало влажным и помятым. – Звучит так, будто китайцы собираются начать войну, а вы направляетесь прямо на передовую.
– Я знаю, миссис Бренни, – с тяжелым вздохом Амрит сложил письмо и убрал обратно в карман, – но если я не продам груз, то не смогу купить новый товар.
Лене вспомнила жертв опиума, которых видела в «Кингс-холле». Неужели она собирается связаться с человеком, который этому способствует? Но если она не хочет застрять в Сингапуре и в одиночку искать корабль, то у нее просто нет выхода.
Мистер Амрит встал и направился к двери, но потом замер.
– Покажите ее мне.
– Монету? – Лене ожидала этого вопроса и уже подготовила ответ: – Ее здесь нет.
– А где она?
– В Кантоне.
В глазах мистера Амрита вспыхнул холодный блеск.
– Надо же. Вы никогда не были в Кантоне, но утверждаете, что монета спрятана именно там?
– Ее спрятала не я, а человек, который мне обязан. И который даже не знает, что хранит для меня.
– Обязан за что?
– Мистер Амрит, вы переходите границы. – Лене поднялась, отчего оказалась ближе к торговцу, чем ей бы хотелось. – Если вы не согласитесь на мои условия, я просто найду другое судно. В Сингапуре это не так уж сложно.
Индиец снова скользнул по Лене взглядом, но на сей раз – с явно двусмысленным интересом.
– Вы вовсе не жена пастора. Вы шантажировали этого беднягу так же, как пытаетесь шантажировать меня. Что вы предложили ему за проезд?
С этими словами он неожиданно крепко схватил Лене за руку. Она попыталась вырваться, но Амрит оказался сильнее, чем казался. Он притянул девушку к себе, и она ощутила запах его дыхания.
– Мы можем и об этом поговорить, – прохрипел он и прижался своими губами к ее… И в следующую секунду закричал, согнувшись от боли: Лене ударила его коленом между ног, как когда-то научила ее Паула. Потом отошла настолько, насколько позволяла тесная каюта, и, с презрением поправив одежду, посмотрела на мужчину.
Выпрямившись, мистер Амрит сдержанно улыбнулся.
– Простите, миссис Бренни. Это на меня совсем не похоже. Но, признаться, вы меня изрядно спровоцировали.
– Я? – возмущенно воскликнула она. Инстинкты кричали, что следует оставаться начеку. В этот раз ее спасла неожиданность, но лучше, чтобы следующего раза не было.
Мистер Амрит примиряюще поднял руки:
– Простите меня. Я слабый человек и не привык… эмм, к женщинам… особенно таким, как вы.
Он сбился и потянулся к воротничку рубашки, пытаясь его ослабить.
– Это не дает вам права. У меня нет к вам интереса такого рода, мистер Амрит. Я просто хочу добраться до Кантона.
Индиец поспешно и неловко поклонился.
– Я понял вас, миссис Бренни. Простите. Могу ли я, так сказать, дать вам совет?
Лене меньше всего хотела услышать, что еще может сказать торговец опиумом, который только что ясно дал понять, какого мнения о ней.
– О, конечно, – произнесла она с ледяной улыбкой.
– Лучше говорите, что вы вдова. Это вызывает уважение. Иначе, к сожалению, такие недоразумения будут происходить снова и снова.
Под звон стеклянных бус мистер Амрит скрылся в своей каюте. Лене тихо выругалась и захлопнула дверь.
Следующим утром корабль с первыми лучами солнца встал на якорь в порту Сингапура. Лене надела легкое льняное платье – единственную вещь из гардероба Софи, которую она решила оставить себе. Платье Маргареты осталось в сундуке Софи, здесь оно было ненужным. Вернер уже стоял на причале с небольшим багажом, его и мистера Хаббарда окружали маленькие попрошайки.
Воды порта пересекали сотни джонок с навесами, напоминающими палатки, они были похожи на плавучие хижины. На суше повсюду поднимался дым, наполняя влажный воздух ароматами древесного угля и жареного мяса. Везде царила суета. Рабочие в широкополых шляпах, из-под которых торчали длинные косички, в просторных куртках, а то и вовсе полуобнаженные тянули за собой тележки, груженные самыми разными товарами. Мелькали мужчины в ярких тюрбанах и одеждах, которые вроде бы назывались
Раздался свисток, и рабочие бросились к погрузочной рампе. Пока Лене спускалась по сходням, судно уже с рвением принялись разгружать.
Вернер подошел к ней и протянул руку, помогая преодолеть последние крутые ступени. Стоило Лене оказаться на причале, как перед глазами все закружилось.
– Это быстро пройдет, – успокаивающе сказал Вернер, взглянув на ее побледневшее лицо. – Надо просто привыкнуть снова стоять на земле, которая не качается.
– Да, – коротко ответила Лене, убирая руку и оглядываясь по сторонам. Мистера Амрита нигде не было видно.
К ним подошел ливерпулец и протянул огромную руку для рукопожатия.
–
– Удачи, – сердечно улыбнулась Лене. Мистер Хаббард был довольно приятным человеком, когда не свешивался за борт с позеленевшим лицом.
– А вы? – обратился он к Вернеру.
– Меня встретят, – последовал краткий ответ.
Мистер Хаббард дружелюбно кивнул им обоим и удалился. Два жилистых грузчика с кофейно-коричневой кожей, оба в остроконечных шляпах, подняли его багаж в коляску рикши. Лене смотрела ливерпульцу вслед, пока не потеряла из виду его темный цилиндр.
Ее нетерпение росло. Полдюжины деревянных ящиков и чемоданов, богато украшенных латунными накладками и яркими орнаментами, ожидали на причале своего владельца. Что же так задержало Амрита на борту?
– Кажется, вот и они.
Сквозь толпу пробиралась повозка с высокими колесами. Внутри сидели двое мужчин-европейцев, что легко было определить по светлым бакенбардам и белым костюмам. Повозку тащил сильный молодой парень, чья кожа блестела от пота. Остановившись, он помог пассажирам выйти и тут же начал загружать багаж Вернера. Мужчины тем временем с сияющими лицами подошли к пастору и сняли шляпы.
– Господин Бреннике! Наконец-то! Я – Людвиг Ангермюллер, легационный советник миссии, а это господин Цейссиг, торговый консул. Как прошла ваша поездка?
Вернер вежливо пожал им руки.
– Спасибо.
Они перевели взгляды на Лене.
– А это ваша уважаемая супруга?
– Нет. Это Лене Воскамп, она тоже из Германии.
Лене сделала реверанс. Было странно снова слышать свое имя от других, особенно от Вернера. Тем самым он словно давал понять, что между ними все конечно – раз и навсегда. Лене захотелось расплакаться, но она заставила себя оставаться спокойной: расправила плечи и непринужденно включилась в разговор.
– Моя жена… Софи… – Вернер опустил взгляд. – Она умерла в Лондоне от заражения крови незадолго до отплытия.
Ангермюллер снял шляпу.
– Примите наши искренние соболезнования. – Лицо советника выражало глубокое сочувствие. – Это, должно быть, стало для вас ужасным потрясением.
Вернер кивнул.
– В Лондоне у меня не было времени сообщить семье. Это первое, что я должен сделать.
– Конечно! Наше конторское помещение всегда к вашим услугам.
Тем временем багаж был загружен, и Лене с нетерпением ждала прощания, чтобы оставить историю с Вернером позади.
– Ах, кстати, – Вернер вдруг приложил руку ко лбу, как будто вспомнил что-то. – Во время обрушившегося на нас шторма госпожа Воскамп потеряла свои документы. Как ей быть?
Сердце забилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Ей хотелось броситься Вернеру на шею за неожиданную помощь.
Ангермюллер оглядел ее с легкой смесью скепсиса и доброжелательности.
– Откуда вы родом, фрейлейн?
– Из Хогстерварда, – ответила Лене и, осознав, какую глупую ошибку только что совершила, добавила: – Это во Фрисландии.
На лбу Ангермюллера появились морщины сожаления.
– Там же теперь Королевство Ганновер, не так ли? Это будет сложно, фрейлейн. В лучшем случае получится что-нибудь сделать через прусских торговцев, но обещать ничего не могу. Да и это займет много времени.
Лене одарила Ангермюллера самым наивным и самым невинным взглядом. Она понятия не имела, что происходит у нее на родине, но вполне могла предположить, что ее уже ищут, – от семьи Грот можно всего ожидать. Чем меньше внимания вызовет запрос, тем лучше.
– Ну… Я как-нибудь справлюсь.
Ангермюллер и Цейссиг обменялись понимающими взглядами, они явно сталкивались с подобными проблемами не впервые.
– Куда вы направляетесь? – спросил Цейссиг.
– В Китай, – честно ответила Лене. Заметив их удивление, добавила: – В сестринскую миссию. Хочу присоединиться к ним на год или два, а потом, возможно, вернусь на родину.
Ангермюллер кивнул.
– Китай… Без документов вас не возьмут ни на прусское, ни на британское судно. Я посмотрю, что можно сделать. Приходите завтра днем на чай. У нас есть офис во дворце британской администрации. Скажите кули, возчику, что вам нужно в Букит Ларанг, он поймет.
– Спасибо! – Лене повернулась к Вернеру с благодарной улыбкой. – И вам спасибо. За все.
Вернер задержал ее руку на мгновение дольше, чем было уместно.
– Прощайте, – хрипло произнес он, и в его глазах отразилась глубокая боль. Лене же хотелось никогда больше не отпускать его ладонь.
Ангермюллер и Цейссиг, понимая, что это прощание слишком личное, отошли к рикше, проверяя багаж.
Вернер убрал с лица Лене прядь волос – жест, полный такой нежности, что девушке едва удалось сдержаться. Казалось, все их ссоры были забыты. Она хотела сказать: «Поехали со мной», но твердо знала, что он ответит, и не хотела разрушить момент расставания последним отказом.
– Желаю тебе счастья, – тихо сказал он, – и чтобы ты нашла то, что ищешь.
Она кивнула. Ей было трудно говорить. Вокруг шумела толпа, но она не замечала ничего, кроме лица Вернера, на котором отражалась ее собственная безграничная печаль.
– Я тебе желаю того же, – наконец прошептала она и сделала шаг назад, чтобы выйти из его притяжения. – От всего сердца.
Вернер стиснул зубы и снова провел рукой по волосам. Как же она любила эту его привычку! Жизнь казалась такой простой, когда она видела в Вернере лишь спутника на пути к великим приключениям. Но в этот момент она поняла, что их связывает нечто большее. Она запретила себе думать об этом.
«Четыре раза влюбишься, трижды потеряешь, а четвертый будет последним…»
Вернер развернулся и направился к повозке. Ангермюллер и Цейссиг уже забрались внутрь, и Вернер последовал их примеру. Молодой кули, нарушая все законы естественных наук, потянул тяжелую повозку за собой.
– О! Я опоздал. А ведь так хотел попрощаться… – Мистер Амрит, незаметно спустившийся по трапу, встал рядом с Лене. – Ну, миссис Бренни, что нам теперь с вами делать?
Лене с трудом удавалось контролировать свои эмоции.
– Вы сделаете меня своим мунши, мы сядем на ваше судно и отправимся в Кантон.
– Да-да, – пробурчал он, свистом подозвал рикшу, резко отдал ему приказания на незнакомом языке, и вскоре появились еще две повозки, на которые начали загружать багаж. После этого торговец велел Лене следовать за ним и вернулся к первому рикше.
– Мы едем на
Лене послушно убрала прядь за ухо. Похоже, он уже начал наслаждаться ролью хозяина.
– Хм… Посмотрим, что будет, когда вы переоденетесь. Сегодня вечером мы поднимемся на «Мэдди», там вас никто не увидит. А как только выйдем в море… – его лицо исказила неприятная ухмылка, – это никого не будет волновать.
– Когда отплытие?
– Уже сегодня вечером.
– Но…
Мистер Амрит с театральным поклоном указал на повозку. Лене молча приподняла подол и села. Она решила, что займется паспортом, когда вернется из Китая. Торговец опиумом явно не настроен чаевничать с британскими чиновниками.
Когда он уселся рядом, хрупкая повозка заскрипела. Кули напряг мышцы, и они медленно тронулись с места. Ощущая теплый запах нескончаемого летнего дня, Лене смотрела на толпу людей, на пальмы, на лавки, забитые товарами, которых раньше никогда не видела. В открытых мешках на обочинах лежали специи. Взгляд не упускал ни одной детали на белоснежных фасадах с колоннами и темными ставнями, и сердце устремилось вперед по прямым улицам, построенным британцами по образцу привычных им европейских городов.
Лене с удивлением отметила, что по улицам ходит много мужчин-европейцев, но почти не видно женщин.
– Европейки появляются только после пяти вечера, – раздраженно ответил Амрит.
Она молча бросила взгляд на корабли, отправляющиеся отсюда во все уголки мира.
Кули потянул повозку влево, и они съехали на дорогу, ведущую, как пояснил Амрит, к другим причалам. Все дальше от города, дальше от «Виктории», дальше от всего, что еще связывало Лене с прошлым.
«Мэдди» оказался проворным трехмачтовиком, построенным в Бомбее специально для того, чтобы как можно быстрее доставлять опиум в Китай. И, как Лене уже знала, для этого требовались поддельные накладные, неправильно маркированные ящики, а еще команда, которую, за исключением офицеров, меняли почти в каждом порту.
Большинство матросов в этом рейсе были ласкары – суровые, выносливые люди с мрачными лицами; многие из них были истощены многомесячными лишениями в море. Их родина находилась у подножия гор Северного Бенгала и в Ассаме. Уважение Лене к Амриту немного возросло, когда она узнала, что этим мужчинам по крайней мере дают достаточно еды перед тем, как избавиться от них по завершении рейса.
Каюта Амрита была роскошно обставлена – Лене видела такую роскошь разве что в особняке Рэлея в Лондоне. Изящная резная мебель с перламутровыми инкрустациями стояла даже там, где в ней не было необходимости. Подушки и занавески отливали яркими красками, ковры лежали в несколько слоев, как будто хозяин не знал, куда бы еще их положить. Но Лене не впечатлили ни ковры, ни лампы, украшенные настоящими драгоценными камнями, ни богатая резьба на мебели. Даже изысканные письменные принадлежности – чернильница из горного хрусталя и золотое перо – не привлекли ее внимания.
Ее поразили рубашка и брюки, купленные для нее.
Рынок за пределами Сингапура – единственное, что осталось в ее памяти, остальную часть города она почти не видела. Он располагался на берегу мутно-бурого притока реки Сунгай. Трущобы здесь отличались от лондонских. Друг к другу теснились домишки на сваях, а палаточные городки принимали тех, кто не мог позволить себе скромное убежище под крышей из пальмовых листьев. Вдоль реки жили люди, строившие Сингапур, снабжавшие его и очищавшие от грязи. Они носили яркие африканские кафтаны или белые бенгальские курты. Женщины заворачивались в саронги разных цветов или носили просторные платья
Индиец энергично пробирался сквозь плотную сеть торговцев, Лене следовала за ним. На земле лежали горы одежды: рваные солдатские мундиры неизвестно каких армий, поношенная матросская одежда, старые плащи, грязные европейские женские платья, выцветшие саронги и разных размеров пятнистые шелковые платки, дырявые ботинки и заплесневелые пояса, сумки, мешки, ленты, африканские юбки из коры и даже побитые молью парчовые кимоно. Многие из этих вещей выглядели так, словно их носили веками, но, если поискать внимательно, можно было найти что-нибудь в приличном состоянии.
– Вот. – Амрит протянул Лене штаны, вытащив их из вороха одежды со странным запахом. – Эти должны подойти.
За штанами последовало несколько рубашек и простая куртка, почти неношеная шляпа и, наконец, пара туфель с пряжками. За поспешно поднятыми занавесками Лене смогла переодеться. Когда она снова предстала перед Амритом, он принялся изучать ее столь же внимательно, как на корабле: оценивал, как сидит одежда и удастся ли обман, но остальное его вроде не интересовало.
– В штанах есть дырки? – спросил он.
– Нет, кажется, нет, – ответила Лене.
Штаны, по всей видимости, когда-то принадлежали довольно состоятельному европейцу: швы были аккуратными, и ткань мягко облегала ноги. Лене никогда прежде не носила мужской одежды, и ощущение было, словно она внезапно стала выше на полголовы. Единственная проблема заключалась в том, что она всегда носила с собой мешочек со своими богатствами, а в штанах его оказалось непросто скрыть от посторонних глаз. К счастью, в них было несколько карманов. Если надеть рубашку навыпуск, мешочек не будет заметен.
– Ну… – Лене прочистила горло и поправила шляпу, надеясь, что ее прежний хозяин здравствует и по сей день. – Как я выгляжу?
– Сойдет для начала, – буркнул Амрит. – Как насчет вкусного рыбного супа?
Трехмачтовик, покинув гавань, направился в Южно-Китайское море, а затем – в Малаккский пролив. Кормили куриным бульоном и рисом. Еда сносная, но Лене все равно было плохо два дня. У нее было много времени, чтобы как следует осознать: началась новая глава ее жизни, но желудок отставал от этого осознания.
На борту «Мэдди» все было чуждым: язык, пища, ее новое существование как мужчины. Она старалась сделать голос ниже, училась ходить по-другому – более размашисто, более уверенно.
Однажды Амрит заметил, как она упражняется, расхаживая по палубе взад-вперед.
– Прекратите, – резко окликнул он. – Что подумает команда? Вы просто маленький, не в меру худой англичанин с женоподобными чертами. Таких полно.
– Хорошо, – пробормотала Лене.
Маленький и худой, женоподобный. Ей и в голову не приходило, что мужчин можно описать подобными словами.
Она была полна тревоги. Возможно, причина крылась в том, что экипаж не отличался лояльностью, зная, что в ближайшем порту их все равно заменят. Возможно, в роях комаров и моли, вылетающих из бочек с водой. Возможно, в любопытных взглядах штурмана, в которых читался плотский интерес. По ночам она запиралась в своей каюте и пододвигала комод к двери. И не зря: не раз кто-то пытался пробраться внутрь, но она так и не узнала, кто именно.
Рядом с Амритом ей не становилось легче. Разве он защита для нее? Работа, однако, была простой. Он диктовал письма, которые предстояло отправить в Кантон представителям тамошних
– Китай хочет, Китай получит, – бросил индиец с небрежной уверенностью. – Нет товара, которого эта страна жаждала бы так сильно, как опиума. – При свете керосиновой лампы его лицо сияло в предвкушении. – Мы встанем на якорь у Ваньпу, острова в устье Жемчужной реки. Ближе иностранным судам подходить к Кантону запрещено. К нам пришлют лодки, загруженные серебром. Сделка состоится прямо на борту. – Аккуратно положив шар обратно в ящик, он продолжил: – С этим серебром мы с вами сойдем на берег и установим связь с торговцами чаем. Мне нужна монета. Я хочу проверить, правду ли вы мне рассказали, иначе ваше путешествие может окончиться печально.
Амрит не уточнил, что имел в виду, однако Лене усилила меры предосторожности: при первой же возможности она стащила маленький нож для бумаги и по ночам клала его рядом с собой на подушку, чтобы был под рукой.
Через две ночи ее разбудил сильный удар о борт корабля, за которым последовали приглушенные крики и топот босых ног по палубе. Торопливо надев рубашку, штаны и куртку, Лене заплела волосы в косу, убрала ее под шляпу и не забыла взять с собой свой мешочек.
Амрит стоял на палубе и отдавал приказы резким голосом. Мужчины торопливо носили ящики и грузили их в узкую весельную лодку, привязанную у левого борта. Тяжелые облака закрывали луну, воздух был влажным и теплым, словно сразу после грозы. Вдали горели костры, и бледный рассвет медленно обнажал зубчатую линию берега.
Лене держалась в тени, наблюдая, как в обмен на опиум на корабль грузят ящики с серебром. Следом появился высокий человек в темно-серой одежде, из-под шляпы которого свисала коса. Под мышкой он держал нечто, что в темноте напоминало доску для игры.
– Мистер Бренни? – Голос Амрита прозвучал над палубой.
– Да, Амрит-джи, – тут же ответила Лене; Амрит настаивал, чтобы она называла его так в присутствии других.
Гость возвышался над Лене на целую голову и изучал ее пронизывающим взглядом. Определить возраст китайца было непросто: худой, с узкими, почти впалыми щеками, он скорее напоминал аскета, чем человека, связанного с опиумом.
Амрит сделал знак, и они, все втроем, направились в салон. На письменном столе одиноко горела лампа, и торговец недовольным жестом велел Лене прибавить света, а сам принялся доставать поддельные грузовые документы и раскладывать перед собой.
– Мистер Шань, распишитесь за получение, – попросил он.
Китаец положил на стол предмет, который Лене сначала приняла за игровую шкатулку. На самом деле это оказался миниатюрный секретер с перьями, чернилами, сургучом и печатями. Пока мистер Шань ставил печати на фальшивые документы, Амрит достал рисунок монеты Лене – уж рисунок-то она ему отдала.
– Можете взглянуть и на это?
Мистер Шань поднял глаза и взял протянутую бумагу. Его узкие глаза сузились еще больше, и он издал тихий звук удивления.
– Да? – внимательно наблюдая за ним, спросил торговец.
Лене поставила лампу рядом с китайцем, и тот поднес бумагу ближе к свету.
– Откуда белый человек это видеть?
– Рисунок сделал мой мунши. Оригинал у меня, – ответил Амрит.
– Оригинал? – Мистер Шань опустил бумагу. – У белый человек есть монета?
Амрит многозначительно пожал плечами.
– Мне бы хотелось узнать ее настоящую цену.
– Сложно, – задумчиво сказал мистер Шань, проводя рукой по подбородку. – Монета не для
– Пропуск? – переспросила Лене.
Амрит бросил на нее раздраженный взгляд, но она слишком долго ждала, чтобы не получить немедленно ответ.
– Да-да. Мандарины принимают только письма, и только на китайском. Но монета – пропуск для человека. Для торговли. У Ма И много чая. Это лучший чай в Кантоне и лучший чай для императора. – В его голосе звучало почтение и уважение. – Ма И не иметь дел с опиумом. Он друг императора и борется с британцами. Хочет выгнать опиум из Китая. Монета годится только для чая. Ты хотеть покупать чай?
Амрит натянуто улыбнулся.
– Чай Ма И – настоящая легенда. Он настолько дорогой, что доступен только в кругу избранных. Людям вроде меня туда не пробиться. Но с этой монетой и тремястами ящиками…
– Тремястами? – Мистер Шань широко раскрыл глаза. – Значит, опиум конец?
– Опиум конец, если я доберусь до Ма И. Сможешь нас провести?
Китаец задумчиво погладил подбородок.
– Трудно, трудно. Опасный путь. Много гор и узкая тропа.
– Я заплачу, – заверил Амрит.
Мистер Шань взял печать, окунул в чернильную подушечку и осторожно прижал к верхнему листу грузовых документов.
– Завтра вечером приходить к лодке Хайтао, к уличной кухне. Тогда отправимся. Ночь – наш друг.
Он закрыл шкатулку, встал и поклонился сначала Амриту, затем Лене.
– Подождите… – Лене вскочила. – Кто такой Пу И?
– Пу И… Пу И – сын Ма И. Он очень опасен для опиума и очень, очень суров.
– Он против контрабанды?
Мистер Шань глубоко вздохнул.
– Люди хотеть опиум. Император не хотеть. Поэтому опиум… – он искал слова, – становится вопросом: за императора или против? Кто против императора – жить плохо и недолго. Поэтому тут быстро заканчиваем. Чин-чин.
– Спасибо, – сказала Лене.
Мистер Шань тихо покинул комнату, казалось, его ноги едва касаются пола. Амрит вскочил и с гневом двинулся к девушке.
– Кто дал вам право открывать рот?
– Я просто хотела…
– Хотела? Здесь никто ничего не хочет, кроме меня! И хватит оправданий. Отдайте монету!
– Нет! – твердо ответила Лене.
Амрит схватил ее за руку и рывком притянул к себе.
– Достаточно с меня твоих игр. Думаешь, ты не заплатишь?
Торговец попытался прижаться губами к ее лицу, но она успела отвернуть голову.
– Мистер Амрит! Что вы себе позволяете?!
Лене отчаянно попыталась вырваться, что еще больше разозлило торговца.
– Не строй из себя недотрогу. Почему ты пошла со мной? Ты же тоже этого хочешь!
– Нет! – Наконец Лене смогла его оттолкнуть. – Я не испытываю к вам никакого желания.
– Ты одинока, ты без мужчины. И тебе нужен мой мощный жезл, – пропел Амрит с маслянистой улыбкой. – Моя мужская сила.
Лене холодно покачала головой:
– Ошибаетесь. Это вы нуждаетесь во мне, потому что хотите добраться до Ма И. Так что советую следовать моим правилам.
– Иначе что? – Амрит пытался говорить презрительно, но Лене понимала, что уязвила его гордость.
– Иначе потеряете меня, – сказала она уже мягче. Нападение было слишком слабым, чтобы воспринимать его всерьез. Вероятно, Амрит пытался доказать свою мужественность самому себе. – Так когда мы прибудем в Кантон?
Амрит вернулся к письменному столу, все еще смущенный и раздраженный, и начал упорядочивать бумаги.
– На рассвете, – резко ответил он.
Лене кивнула и быстро вышла.
Фан Ци Таун, европейский квартал Кантона, состоял из нескольких улочек, расположенных прямо у гавани. На воде стояли сотни, а может, и тысячи лодок, но среди них не было ни одного иностранного судна. Из множества лодок, круживших вокруг «Мэдди» подобно рою, Амрит выбрал узкую быструю джонку. Джонка стремительно двигалась навстречу восходящему солнцу. Окруженный крепостными стенами город возвышался на холме, погруженный в утренний туман. Вдоль берега тянулись пальмы, и Лене могла разглядеть пагоды и богатые дома, рядом с которыми колониальные постройки европейцев казались почти… скромными. Там же были и склады, и низкие бараки, и лавки, где продавали съестное.
Как только они причалили в специально отведенном для иностранцев месте, Амрит стремительно зашагал по пыльной улице, окруженный зазывалами, попрошайками и сутенерами, которые не обошли вниманием и Лене, делая ей недвусмысленные предложения. Темные переулки, куда пытались ее завлечь, пугали. И все же здесь она чувствовала себя уютнее и спокойнее, чем на борту «Мэдди», куда она больше не собиралась возвращаться. Возможно, дело было в запахах – смесь соленой воды, рыбы и тлеющего угля. Или в звуках: гуле голосов, скрипе тележек и крике чаек. Она привыкла к этому.
Главная улица Фан Ци Тауна была не больше трехсот метров, вдоль нее стояли магазины и галереи, где продавались ремесленные изделия, ковры, шелк, специи и чай. Лавки были укрыты от солнца и дождя навесами – соломенными матами, с которых свисали стеклянные шары, пучки трав, резные изделия из слоновой кости, вышитые ткани и колокольчики. Рядом с лавками сидели уличные торговцы, разложив свой товар прямо на земле. Бойко предлагали свои услуги точильщики, лудильщики и портные. По улице катились повозки и экипажи, и казалось чудом, что в этом хаосе никто не попадает под колеса.
Чем ближе они подходили к факториям, тем дороже становились предлагаемые товары. Серебряные украшения, вино в кувшинах, изделия из нефрита, зонты, книги в заплесневелых кожаных переплетах. Лица торговцев напоминали о вавилонском столпотворении: тут были индийцы, малайцы, армяне, китайцы, говорили они на разных языках, но единственным средством общения был пиджин – упрощенный английский. Им владели и опиумные торговцы, и сутенеры, ну и, конечно, сами британцы.
– Что это? – спросила Лене, указывая на двуглавого орла над входом одного из зданий.
– Имперская фактория Габсбургов, – быстро ответил Амрит, уворачиваясь от носильщика с горой хлеба на голове. – А вон там –
Здание имперской фактории казалось большим и гостеприимным, но его странным образом избегали как торговцы, так и прохожие. Другое дело британская и датская фактории: белые здания были плотно окружены продавцами и покупателями. А вот префектура выглядела бы совершенно заброшенной, если бы не несколько экипажей перед ней. Открытые, с легкими навесами из ткани, они были шире, чем те, которые Лене видела в Европе. У входа в префектуру, выстроившись в ряд, в круглых шляпах и длинных халатах, стояла охрана, и Лене подумала, как им не жарко в таких одеяниях.
– Бренни? – крикнул Амрит с другой стороны улицы, куда он успел перейти, пока девушка рассматривала все это.
Она быстро подбежала к нему.
– Сюда, – сказал индиец, останавливаясь перед белым зданием напротив префектуры. Оно было самым большим и самым впечатляющим на всей улице, и к тому же за оградой был разбит небольшой сад.
Амрит достал платок и промокнул лицо, прежде чем позвонить в колокольчик у двери. Вскоре появился дворецкий в ливрее и поинтересовался, с чем они пожаловали.
Индиец взял у Лене папку.
– У меня назначена встреча с мистером Эллиотом.
Дворецкий величественно кивнул и поднес серебряное блюдо для визитной карточки.
– Что там происходит? – спросил Амрит, указывая на китайскую префектуру. – Снова военный совет?
Дворецкий взглянул на карточку.
– Да, мистер Амрит. Торговые отношения между Китаем и Великобританией ухудшаются с каждым днем. Мандарины требуют повышения пошлин на некоторые товары повседневного спроса. Если вы понимаете, о чем я.
Амрит помрачнел.
– Понимаю.
– И они сейчас там? – спросила Лене. – Мандарины?
Освобождая проход, дворецкий молча кивнул.
Амрит обернулся:
– Вы найдете, чем заняться, Бренни?
–
– Куда направитесь?
Она уже подготовилась:
– В голландскую… голландскую…
– Факторию, – нетерпеливо подсказал он. – Тогда увидимся в полдень в Британском клубе. И не опаздывайте.
На мгновение Амрит замер, потом вернулся к Лене.
– И не вздумайте водить меня за нос. Без меня и моих связей вы не покинете Кантон живой.
–
Торговец последовал за дворецким в прохладное здание. Лене дождалась, пока за ним закроется дверь. Еще одно прощание.
Она пересекла улицу и направилась к
– Стоять!
К ней подошел кучер.
–
Лене ничего не поняла.
– Простите?
Он указал на нее пальцем:
– Английский человек. Приходить из английского хун. Я видеть.
–
– Не рикша! – Китаец энергично потряс головой. – Большой экипаж для важного господина!
– А… – Лене с уважением кивнула. – Как его зовут?
– Шуньфу Бо Тинь, – сказал кучер, сложил ладони перед грудью и поклонился, отдавая дань уважения отсутствующему хозяину.
– Он мандарин?
– Да, да!
– А мистер Шуньфу знает других почтенных господ, которые сейчас внутри?
Охранники так же неподвижно стояли у входа. Другие кучеры не отходили от своих экипажей. Никто не осмеливался сесть в тени и завести беседу, как это обычно бывало в Англии.
Китаец с усердием принялся чистить лошадь, и Лене сделала несколько комплиментов животному и экипажу, что говорить дальше, она не знала.
Наконец она спросила:
– Вы знаете уважаемого господина Ма И?
Мужчина вздрогнул, словно услышав угрозу.
– Ничего не знать.
– Он тоже мандарин. Где я могу его найти?
– Ничего не знать.
Он чистил лошадь с таким рвением, будто от этого зависела его жизнь.
Вздохнув, Лене направилась к следующему кучеру.
– Уважаемый господин Ма И… Где его можно найти? – спросила она.
Ответом было яростное мотание головой. То же повторилось со следующим кучером. И с тем, кто был после следующего. Никто не хотел с ней разговаривать, никто не давал ответов.
Окончательно разочаровавшись, Лене пошла по улице и в конце концов оказалась на оживленном перекрестке. Таблички на английском показывали, что здесь встречаются Старая Китайская улица и Новая Китайская улица; стертое название площади, которую они образовывали, она не разобрала. От площади расходились узкие переулки, где царила полная неразбериха. В нос ударил аромат жареного мяса. Каждые несколько шагов уличные кухни предлагали экзотические блюда: кипящие супы, пряные бульоны, мясо на вертелах. Лене опустилась на деревянный табурет, заказала что-то наугад, и вскоре добродушный продавец принес ей маленькие миски с рисом, жареными овощами и небольшими клецками в соусе. Она осторожно попробовала и обнаружила, что еда восхитительно вкусная, но такая острая, что через несколько укусов горло стало гореть. Предвидя ее реакцию, продавец принес лепешки и воду. Лене ела, наблюдая за суетой вокруг, и впервые за все путешествие поняла, что не знает, что делать дальше.
Этот чертов Таун оказался совсем маленьким. Намного меньше, чем она представляла, и Амрит без труда найдет ее. Ему всего лишь нужно расспросить людей о молодом безбородом немце, и она окажется в его руках. И нет никаких шансов пробраться в глубь страны. Китай закрыт для иностранцев, и причина заключается скорее в самих иностранцах, которые наводнили страну опиумом, нежели в китайцах.
Среди уличного шума вдруг послышался звон колокольчиков, и Лене подняла голову. От префектуры отъехали экипажи. Большинство прохожих с уважением уступали дорогу, только французы, датчане и англичане шли медленно, как будто были уверены в том, что их все равно не собьют. Лене невольно залюбовалась зрелищем: великолепные ухоженные лошади, красивые кареты… В них сидели мужчины в традиционных китайских одеяниях и равнодушно наблюдали за суетой улицы.
Передний экипаж замедлил ход – трое пьяных мужчин не спешили уступать дорогу.
Вот ее шанс.
Лене бросила на столик несколько пенсов, вскочила и протиснулась сквозь толпу.
–
Карета остановилась, хотя не из-за нее. Мандарин сидел с каменным лицом. На нем был круглый головной убор, расширяющийся кверху, довольно простая куртка до колен, а поверх нее – длинные бусы из темного нефрита. Он раздраженно вздохнул, когда заметил, что кто-то из европейцев пытается привлечь его внимание.
– Сэр! Пожалуйста! – Лене вытащила мешочек из кармана. – Вы знаете уважаемого господина Ма И? Мне нужно с ним поговорить!
Наконец она нащупала монету, но трое пьяных уже отошли в сторону, и экипаж снова двинулся.
– Сэр! Пожалуйста! – Лене побежала рядом, но вельможа даже не повернул головы. – Сэр, я знаю его сына, Пу И. Мне нужно с ним поговорить!
Она подняла монету, но тут ее схватили двое крепких китайцев в черных куртках и длинных юбках и оттащили в сторону. Один из них все время похлопывал по мечу у пояса и кричал. По его тону было ясно: «Убирайся отсюда и не смей возвращаться!»
– Да, да! – Лене вырвалась и, спотыкаясь, отошла.
Экипажи тем временем скрылись.
– Неплохая попытка, – заметил внезапно оказавшийся рядом с ней мужчина, провожая взглядом кавалькаду. Каштановые волосы с выцветшими от солнца концами, густые темные бакенбарды и акцент выдавали в нем шотландца. Его одежда была изрядно помята, будто он провел в ней ночь, но глаза, ярко-синие и внимательные, мгновенно оживляли образ. Он мельком взглянул на Лене. – В этом костюме вы обманете только азиатов, для которых все европейцы на одно лицо. Но никак не шотландца, который знает, как выглядит девушка.
Лене отвернулась, пытаясь спрятать монету.
– Что там у вас?
– Ничего, – ответила она поспешно, засунув мешочек поглубже в карман.
Мужчина огляделся по сторонам.
– Если это то, о чем я думаю, вы здесь долго не протянете. Идемте.
Он спокойно взял Лене за руку, не ожидая сопротивления, и увел с проезжей части улицы.
– Стойте! Стойте! – запоздало запротестовала она. – Что это значит?
Мужчина уселся за столик, где она только что сидела. Тарелка с ее недоеденной едой все еще стояла на месте.
– Вы не против? – Он оторвал кусок лепешки и начал жевать. – Присаживайтесь. Я Роберт Стерлинг из Берик-апон-Туида. Это маленький городок, почти деревушка, вряд ли вы о нем слышали. А вас как зовут?
– Бренни, – ответила Лене с осторожностью и села так, чтобы в любой момент можно было вскочить и исчезнуть. – Просто Бренни.
– Бренни, – повторил Роберт, макая хлеб в соус и пододвигая к себе тарелку с овощами. Лене не могла поверить своим глазам, когда он подозвал индуса и попросил принести еще мисочек с пугающе острым содержимым. – Я наблюдал за вами с тех пор, как вы сели за этот стол. А вы этого даже не заметили.
Лене уставилась на него.
– Вы здесь новенькая. Вероятно, только что прибыли, может, прошлой ночью. Ведете себя, как слон в посудной лавке.
– Вот как, – холодно отреагировала она.
– Вам нужно научиться быть незаметной. Прятаться. Сливаться с толпой. Ведь вы не хотите, чтобы вас узнали, не так ли?
Лене нехотя кивнула.
– Ну, я так и подумал. Откуда вы прибыли?
– Из Хогстерварда, это во Фрисландии.
Роберт удивленно поднял брови, продолжая есть.
– А потом через Лондон и Сингапур – сюда.
Он пробормотал что-то непонятное, взял бутылку с водой и запил съеденное.
– Что это за жалкое представление с попыткой наброситься на мандарина прямо посреди улицы?
Ему было чуть за тридцать, и морщинки вокруг глаз указывали на то, что либо он много времени проводит на свежем воздухе, либо часто смеется. Лицо, совсем не отталкивающее, выглядело дерзким из-за небрежной растительности. Широкие скулы, немного кривой нос – должно быть, сломан в драке – и узкий шрам, пересекающий правую бровь, выдавали человека, повидавшего многое. Он был похож на земледельца или моряка, но уж точно не на опиумного торговца. Правда, Лене не могла судить точно – она знала лишь одного.
Тем не менее осторожность не помешает.
– А вы сами что скажете? – Лене скрестила руки на груди и выпрямилась, пытаясь выглядеть мужественно и решительно, чтобы он не подумал о ней что-то не то. Она не беспомощная девчонка. Она знает, чего хочет, только не знает, как этого достичь.
– Хм… У вас есть торговая монета. И вы хотите встретиться с господином Ма И, чтобы, наверное, купить чай и привезти его в Европу. А еще вы знакомы с его сыном.
Лене не шевельнулась.
– Вы так кричали, что любой человек в радиусе ста метров понял, чем с вас можно поживиться.
– Чем можно поживиться… – повторила Лене, чтобы выиграть немного времени. Ее сердце стучало все громче, тело напряглось в готовности к бегству. Монета и серебро Анны, единственное, что у нее есть.
– Ма И владеет лучшим чаем в мире. Люди готовы отдать состояние, чтобы получить хотя бы один чайный куст из его сада. Если не заплатить, так украсть. Не секрет, конечно, что монополия китайцев уже на исходе. Вопрос не в этом. – Роберт наклонился ближе, его голос стал тише. – Вопрос в том, кто первым вырастит чай за пределами Китая.
– Я ничего не собираюсь красть, я хочу торговать.
– Британское садоводческое общество заплатило бы огромные деньги за несколько чайных кустов или семена. Как и Ост-Индская компания. То, что у вас есть, – это ключ к миру, в который нам, простым смертным, доступ закрыт. Откуда она у вас?
– Что?
Роберт придвинулся так близко, что Лене почувствовала напряжение.
– Откуда у вас эта монета? Ее чеканят в количестве всего двенадцати экземпляров для одной семьи и вручают только самым доверенным лицам. Никогда прежде она не попадала в руки белого человека. И уж тем более… – он резко схватил Лене за запястье, – в руки женщины.
Она хотела вскочить, но его хватка стала железной.
– Ответьте же.
– Отпустите меня!
Шотландец убрал руку, и Лене потерла место, где осталось болезненное ощущение.
– Монета моя, и этого должно быть достаточно.
– К сожалению, нет. Кража, ограбление, убийство… Есть множество способов заполучить эту монету, которые ее предыдущему владельцу явно не понравились бы.
– Не волнуйтесь, ни одно из ваших предположений не верно.
– Тогда…
Взгляд Роберта скользнул ниже, к шее и ямочке между ключицами, которая была видна из-за расстегнутой верхней пуговицы рубашки.
– Это предположение тоже не верно, – холодно ответила Лене, застегивая пуговицу.
– Ладно, – сказал Роберт, взял последний кусок лепешки и вытер им тарелку, перед тем как отправить в рот.
– Я получила эту монету в знак благодарности. Больше вам знать не нужно.
Мужчина кивнул, прожевал хлеб, проглотил и вытер руки о брюки.
– Послушайте. Нам нужно составить план.
– Нам нужно встать и разойтись. Причем в разные стороны.
Откуда-то донесся крик:
– Бренни? Бренни!
Лене вздрогнула и поспешно осмотрелась. На другой стороне улицы стоял Амрит. Приподняв полы своей одежды, он отчаянно оглядывал лужи, через которые ему предстояло перейти, чтобы добраться до нее.
– Кто это? – спросил Роберт.
Лене посмотрела на него в отчаянии.
– Мне надо исчезнуть. Сейчас же!
Роберт все понял без слов. Протянул руку и помог Лене встать.
– Бренни! – завизжал Амрит. – Держите ее! Хватайте эту женщину!
Роберт потащил Лене в ближайший темный переулок, изгаженный мусором. Воздух был насыщен таким смрадом, что дышать стало невыносимо. На уровне груди были натянуты какие-то веревки. Из окон и дверей к ним тянулись руки, в уши назойливо лезли шепотки и возгласы.
–
Пьяные мужчины, пошатываясь, шли им навстречу, и приходилось прижиматься к покрытым плесенью стенам, чтобы избежать столкновений.
– Где мы? – с ужасом спросила Лене.
– В Черном переулке. Не волнуйтесь, я…
– Бренни! – донесся до них голос. – Я отдам тебя под арест! Хватайте эту мерзавку!
Роберт потянул Лене в низкий проем, завешанный занавесом из бусин. Запах, ударивший в лицо, был самым отвратительным из всех, что она когда-либо чувствовала, – смесь опиума, рвоты, пряностей и разложения. В углу тускло мерцала маленькая лампа. На полу лежали люди, по которым нельзя было понять, живы они или уже мертвы. Лене еще крепче вцепилась в руку Роберта, надеясь, что он не собирается ограбить ее прямо здесь, приставив нож к горлу.
– Бренни! – Голос Амрита, хоть и бил в уши, явно не приближался. Страх перед кошмарной улицей, казалось, удерживал торговца. – Бренни, ты покойница, слышишь? Никто не смеет меня обмануть!
Из темноты, пошатываясь, к ним приблизилось иссохшее бледное существо с горящими глазами, похожее на скелет.
–
Роберт полез в карман и дал существу несколько пенсов. Оно удалилось и вскоре вернулось с трубкой.
– Хочешь? – спросил мужчина.
– Что? Нет! – Отпустив его руку, Лене прижала подол рубашки к носу, задыхаясь от затхлого, гнилого воздуха.
К ее удивлению, Роберт тоже не взял трубку. Существо обнажило беззубую улыбку и вернулось в темноту.
– Это опиумная курильня? – спросила Лене.
– Одна из самых страшных. То, что мы сделали с этими людьми, – позор. – В его голосе звучал настоящий гнев.
Они встали в угол, откуда могли видеть вход.
– Кто за тобой гонится? – спросил Роберт.
– Опиумный торговец. Он и привез меня в Кантон. Теперь он собирается заняться чаем и хотел поехать со мной к Ма И.
– Опиумный торговец? Как тебя угораздило связаться с таким человеком?
– Я не связывалась. Но иначе я не смогла бы сюда попасть.
– Война уже на пороге. Китайцы не станут больше терпеть. Говорят, император приказал одному из самых строгих своих чиновников навести порядок. Опиум разрушил не только людей, но и страну. Китайцы хотят устроить показательную порку, и Британия не останется в стороне. Ты просто оказалась здесь не ко времени. Тебе нужно как можно скорее покинуть Кантон, и лучше всего вернуться в Европу.
– Я не могу. – Лене подумала об Анне и о своих сестрах, одной из которых уже нет. О своих обещаниях и том, как далеко зашла. – Мне нужно к господину Ма.
– Ни один европеец не может покинуть этот район, если только не имеет намерения, завершив дела, вернуться на свой корабль. Даже если тебе удастся сделать невозможное, то что дальше? Чайные плантации Ма И находятся примерно в дне хода. Тебе понадобятся лошадь и проводник. И опять – что дальше? Хочешь купить чай?
Последний вопрос прозвучал со странной интонацией.
– Да, именно. А что?
В полумраке глаза Роберта казались темно-аквамариновыми. Он выглядел отстраненным, словно обдумывал что-то важное. Лене была готова к очередным отговоркам и ожидала услышать что-то вроде «ты женщина» или «торговля – это мужское дело».
Но он посмотрел ей прямо в глаза и сказал:
– Тогда тебе опять не повезло. Третья уборка урожая уже завершена, и те немногие ящики, что не ушли к императору, давно поделены между торговцами. Иди в британскую факторию, может, получится что-то перехватить. Но, боюсь, много ты с этого не настрижешь.
Слова Роберта словно выбили почву у Лене из-под ног. Она опоздала, потому что не подумала о сроках сбора урожая и продажи чая. Откуда ей это было знать – она совершенно неопытна.
– Я пойду проверю, безопасно ли там, – сказал Роберт, оттолкнувшись от стены и протискиваясь мимо. – Потом вернусь за тобой. Где ты остановилась?
– Нигде.
Он удивленно хмыкнул.
– У тебя нет жилья?
– Нет.
– А деньги есть?
Рассказывать о своем положении в самой мрачной опиумной курильне Фан Ци Тауна было рискованно, но Роберту она почему-то все больше доверяла.
– Два фунта стерлингов, несколько шиллингов и пенсов.
– С этим ты далеко не уедешь.
– Я и не собиралась надолго задерживаться.
– Придется, если не придумаешь что-то получше. Подожди. Я скоро вернусь, – сказал он и исчез.
Следующие пятнадцать минут Лене старалась дышать как можно тише и не вздрагивать всякий раз, когда кто-то касался ее лодыжек или просто проходил мимо. Что же ей делать, если Роберт не вернется? Пойти к Амриту? Исключено. Он знал о монете, и хотя она не считала его способным на убийство, у него были все шансы заполучить драгоценность.
– Бренни?
Она осторожно переступила через лежащие тела и направилась к выходу. Роберт отодвинул занавес из бусин.
– Он все еще бродит по Старой Китайской улице и предлагает десять фунтов тому, кто тебя выдаст.
– Десять фунтов! Даже на маленький бочонок рома не хватит.
Роберт посмотрел на нее с недоумением.
– Пойдем ко мне. У меня маленькая комната над складом в британском хуне. Мы сможем незаметно добраться до порта, не выходя на главную улицу.
– И… что ты хочешь взамен?
Он бросил на нее дерзкий, оценивающий взгляд.
– Немного развлечения.
– Это не обсуждается. Нет.
Лене резко развернулась и зашагала прочь, но спустя несколько шагов Роберт уже догнал ее и крепко схватил за руку.
– Нам в другую сторону.
– Отвали, – сказала она, понимая, что далеко не уйдет одна.
– Развлечение не обязательно должно быть… – Роберт осекся, словно подбирая слова. Неужели она смутила его? Похоже на то. – Оно ведь не всегда бывает физическим. Можно просто поговорить.
– Поговорить, – насмешливо повторила Лене, ускоряя шаг.
– Слушай, Бренни. Подожди! У меня есть идея. Если мы объединимся…
– Объединимся? – огрызнулась она. – Спасибо, что вытащил меня из переделки. Но мы не знаем друг друга, и что бы ты обо мне ни думал, я не из тех, кто после часа знакомства объединяется с первым встречным!
– Я не то имел в виду! Бренни!
До оживленной улицы оставалось всего несколько шагов. Роберт встал перед ней, преградив дорогу.
– Подожди! Что ты собираешься делать?
– Найму проводника и поеду к Ма И.
– А потом? Ты не знаешь языка, не разбираешься ни в торговле, ни в чае, иначе бы не оказалась здесь не в сезон. Как ты собираешься прожить полгода в Кантоне, имея на руках всего два фунта?
Лене снова подумала о серебре Анны, понимая, что неудача станет поражением, от которого она, возможно, никогда не оправится.
– А ты? – насмешливо спросила она. – Ты все это знаешь и во всем разбираешься?
– Да, – просто сказал Роберт, отходя в сторону.
– Ты говоришь по-китайски?
– На мандарине, пиджине и кантонском диалекте.
– И был уже… за городом?
– Не раз.
– И разбираешься в чае?
– Я по крайней мере знаю, как выглядят чайные кусты.
Взгляд Роберта был честным и открытым. Он мог ограбить ее в этом переулке или даже убить, но вместо этого защитил.
– Так почему ты… – Лене не договорила, но Роберт понял, что она имеет в виду.
– Я на мели, – спокойно признался он. – У тебя есть сокровище. Ты не знаешь, что с ним делать, а я знаю, но у меня такой монеты нет. – Улыбка скользнула по его лицу, сделав на годы моложе. – Думаю, мы прекрасно подходим друг другу. – Он поднял руки. – Не в физическом смысле, конечно. Для меня ты слишком маленькая и худенькая. Я предпочитаю настоящих женщин.
– Вот как, – раздраженно ответила Лене. Почему это задело ее? Разве она не настоящая женщина?
– Нам нужно убираться отсюда. Этот торговец опиумом вот-вот откроет на тебя охоту. Ну так что?
Лене глубоко вздохнула.
– Да, ты прав. Нам нужно убираться отсюда.
Порт Кантона не был предназначен для больших судов – те вынуждены были бросать якорь в устье Вампоа. Императорский флот стоял еще дальше, как вскоре узнала Лене. Но тем не менее порт был оживленным местом торговли, огромным рынком на воде. Большие и маленькие лодки служили для короткого сна, готовки и заключения сделок. Они теснились так плотно, что между ними едва ли оставалось пространство, и казалось, можно было, не замочив ноги, перейти с одного берега Жемчужной реки на другой. Тут были своеобразные водные улицы – узкие проходы, по которым медленно проплывали джонки. Везде царила суета: женщины стирали белье, мужчины чинили сети, скоблили и красили борта, стучали молотками, все кричали, смеялись. На носах многих лодок были нарисованы огромные глаза: предполагалось, что они смогут высмотреть пиратов и рифы, предостерегут от бурь. На берегу дети играли среди корзин с рыбой и крабами, поденщики, предсказатели, продавцы фонарей и фокусники предлагали свои услуги, и хотя был день, в воздухе раздавался треск и рассыпались огни фейерверков.
Лене следовала за Робертом, который с уверенностью вел ее через лабиринт развешанных сетей, хаотично построенных деревянных лачуг и дымящих кухонь. Когда к нему обращались, он отвечал по-китайски. «Ши» означало «да», «мэйоу» – «нет». Или наоборот, ведь кивок у китайцев, как поняла Лене, не означал согласие. Это сбивало с толку. Со всех сторон слышались приветствия и шутки. Роберт был хорошо известен, по крайней мере среди тех, кто имел дело с иностранцами в Фан Ци Тауне.
Наконец впереди показались склады британской фактории, и вскоре они стояли перед скромной дверью на втором этаже довольно дряхлого строеньица.
Тесная комната была обставлена лишь самым необходимым: шаткий стол, один стул, узкая кровать. Очень просто и изрядно потрепано.
– Зато дешево, – сказал Роберт, словно читая ее мысли. Он поднял руки в извиняющемся жесте. – Но я прихожу сюда только спать. Не переживай по этому поводу, – быстро сказал он, разглаживая скомканное пятнистое покрывало. – Я могу лечь и на полу.
– С чего тебе вообще пришла в голову такая мысль? – спросила Лене. У нее при себе был маленький ножик, но судьбу испытывать не хотелось. – Я не собираюсь здесь оставаться. Мне нужно уйти.
– Что ж, тогда нам следует отправиться в путь с наступлением темноты. Я соберу свои вещи. У тебя все с собой?
Лене промолчала – глупый вопрос. События бесконечного дня накатывали на нее волной. Только утром она сошла с корабля Амрита, и вот уже замаячил последний этап ее путешествия. Но ей следует быть осторожной. Нельзя полагаться только на слова Роберта. И тот уверенный оптимизм, с которым он собирал свои пожитки, должен был иметь какой-то веский повод.
– У тебя деньги с собой? И монета? – уточнил он.
Сердце Лене снова учащенно забилось: путь к бегству был отрезан – Роберт стоял прямо у двери, складывая в мешок мятую одежду. Беспокойство Лене не ускользнуло от его внимания.
– Тебе нечего бояться.
– Сказала кошка мыши, прежде чем съесть.
Она подошла к окну. Второй этаж, и довольно высокий. Если прыгнуть, можно переломать ноги. Она услышала, как Роберт подошел сзади.
– Повторю, что только вдвоем мы сможем чего-то добиться.
Лене повернулась к нему, и он посторонился, освобождая ей путь.
– Ну?
– Сначала я хочу узнать условия.
Роберт кивнул.
– Я приведу тебя к Ма И, а ты представишь меня ему.
– Это все? – удивилась Лене. – Зачем тебе нужно попасть к нему, если ты не собираешься покупать чай?
Роберт задумчиво потер подбородок. Похоже, он все еще сомневался, может ли ей доверять.
– Мне нужны чайные кусты, – сказал он после молчания. – Или семена.
– Чайные кусты? – переспросила Лене, сбитая с толку. – Зачем? В Англии слишком холодно, к тому же они погибнут еще на корабле.
– Я не собираюсь везти их в Англию, – ответил Роберт, бросил мешок на кровать и подошел ближе к ней; его глаза загорелись. – Я думал об Индии. Там идеальные климатические условия. Некоторые уже пытались вырастить чай из украденных растений, но им не хватает знаний о том, как их культивировать. Я ботаник-садовник и многое повидал, но настоящую чайную плантацию видел лишь несколько раз за все эти годы. Близко подбираться опасно. Но только представь: можно было бы создать чайную плантацию за пределами Китая! Монополия рухнет, и мир наконец получит столько чая, сколько ему нужно! Чай перестанет быть роскошью для богатых, каждый сможет его себе позволить.
Роберт сел на кровать, прислонился к стене и мечтательно уставился в потолок.
– Ассам идеально подойдет. Я был в Индии в прошлом году и все изучил. В Калькутте уже ведутся исследования по выведению новых сортов, а землю там можно купить почти даром. Да и рабочих рук предостаточно.
– Подожди, ты хочешь заполучить чайные кусты? Украсть их? Тебе никто их не даст!
Роберт оторвал взгляд от потолка и посмотрел на нее.
– Я хочу создать нечто, что сохранится в будущем. То, что будет значимо не только для меня, но и для следующих поколений. Вы, мелочные торговцы, этого не понимаете. Вы покупаете чай по тем ценам, какие вам диктуют. Надеетесь, что он прибудет в порт и вы получите свою прибыль. Вами движет лишь жажда выгоды. А я думаю на десятилетия вперед, Бренни. Я хочу работать на своей собственной плантации, выращивать и продавать чай, который смогут позволить себе все. Может, это лишь маленький шаг на пути к справедливости, но разве хорошие вещи не должны быть доступны каждому?
Лене кивнула, пусть и неуверенно. Идея была смелой и напоминала ее собственные мечты.
Роберт вытянулся на кровати, похлопал по месту рядом с собой, и она села.
– У меня с собой нож, – на всякий случай предупредила она, нащупывая успокаивающий контур рукояти. – Чтобы ты не подумал, что раз я рядом с тобой…
Роберт раздраженно вздохнул и подвинулся к стене.
– Я уже говорил, ты не в моем вкусе.
Ну разумеется, она не настоящая женщина, а душа у нее – как у мелочной торговки.
Он скрестил руки под головой и снова устремил взгляд в потолок.
– Ложись уже. Нам нужно отдохнуть, если мы собираемся уходить сегодня ночью.
Лене помедлила, но все-таки легла, готовая в любой миг вскочить. Кровать пахла затхлостью, а Роберт, судя по всему, давно не мылся. Но спустя короткое время ее натянутые нервы стали успокаиваться, и она попыталась устроиться поудобнее.
– Чего ты хочешь? – вдруг спросил Роберт.
Лене вздрогнула. Что он имеет в виду? Она стиснула ноги, готовая защищать свою честь ножом, если потребуется.
– Я про чай, – продолжил он. – Вот купишь ты его дешево и продашь дорого. Потом снова купишь и снова продашь. И так год за годом. Тебе деньги нужны?
Вот он о чем… Лене незаметно выдохнула с облегчением.
– Я хочу чайный дворец.
– Что?
Матрас зашевелился: Роберт повернулся к ней и оперся на локоть.
– Да, чайный дворец. В детстве я представляла, что там будут чайники из золота, а чашки из драгоценных камней. – Ее сердце болезненно сжалось при воспоминании о сестрах и о тех многих историях, которые они рассказывали друг другу, играя. – На самом деле это просто чайный дом, может, не один. И в этот дом смогут ходить не только люди из высшего общества.
Лене осторожно повернулась на бок. Но матрас был настолько продавлен, что она случайно задела Роберта бедром.
– Извини! – Она быстро отодвинулась и услышала сдержанный смешок.
– Похоже, ты пытаешься добиться своего любыми путями, – весело сказал он.
Девушка возмущенно попыталась сесть, но Роберт мягко уложил ее обратно.
– Мне ничего от тебя не нужно, – прошептал он.
У нее по спине пробежала дрожь. Но это был не страх, а что-то другое, не менее тревожное, потому что реакция ее тела была совсем не такой, как у человека, загнанного в угол.
– Надеюсь.
– А если нет?
– Тогда я тебя убью.
Если угроза и напугала его, он не подал виду. Какое там напугала – насмешила. Но, по крайней мере, он откатился от Лене и прижался спиной к стенке.
– Значит, ты хочешь открыть чайный дом?
Лене легла на спину и тоже уставилась в потолок.
– Да. Такой, чтобы туда могли прийти все. Зимой там бы подавали чай с ромом, а летом – чай со льдом. И никто не будет стоять снаружи, прижав нос к стеклу.
– Твой чайный дворец… – Лене услышала, как он почесал грудь. – Знаешь, тебе лучше выбрать что-нибудь простое и крепкое. Улун слишком дорогой, и большая часть урожая идет прямо к императору. Пуэр – получше. Этот чай легко транспортировать и хранить, ведь он спрессован в кругляшки и кирпичики, но придется долго ждать, по меньшей мере три-четыре месяца, пока его привезут с Меконга. К тому же в Калькутте пуэр можно достать дешевле. Так что тебе надо закупать его именно там. Все равно обратно в Европу корабль пойдет через Индию.
– В Калькутте? – недоверчиво переспросила Лене. – А какой чай продается в Кантоне?
– В основном зеленый. «Лун Цзин» с юга или «Нефритовая весенняя улитка».
– Нефритовая что?
Роберт повернул к ней голову. В свете дня его глаза казались светло-голубыми и резко контрастировали с темно-каштановыми волосами. Кривой нос слегка подрагивал, словно он сдерживал улыбку.
– Цяньлун, предпоследний император династии Цин, при которой мы живем, однажды отправился в путешествие из Запретного города в Пекине на юг. Там, в Сучжоу, его поразил яркий аромат чая. Местные крестьяне его так и называли: «чай страшного аромата», но императору это название показалось слишком приземленным, и он захотел придумать что-то более поэтичное.
– «Нефритовая весенняя улитка», – кивнула Лене.
– Да. Но не волнуйся, на вкус он совсем не похож на улитку.
– А какой чай продает Ма И?
Молчание было недолгим, но Лене почувствовала, что Роберт что-то скрывает.
– Довольно дорогой. Тебе придется выложить немалую сумму.
– Сколько стоит один ящик?
– Не знаю. В серебре?
Она и не собиралась говорить ему, что носит при себе десять серебряных талеров.
– Монета поможет?
Его лицо выразило сожаление.
– Не знаю.
Он приподнялся и посмотрел в сторону окна.
– Спи, Бренни. Никогда не знаешь, когда снова выпадет такая возможность.
Лене свернулась калачиком, тщательно следя за тем, чтобы не коснуться Роберта. В полусне она почувствовала, как под Робертом прогнулся матрас, и на нее легло колючее одеяло.
Странное чувство. Последний раз ее укрывала мама, а это было так давно, что она и не помнила. Но сейчас на нее нахлынуло ощущение безопасности и тепла, словно она снова стала ребенком, которого бережно защищают от всех опасностей ночи.
Однако она не забыла о том, что Роберт ей солгал. Он прекрасно знал цену ее монеты. Сокровище не будет давать ему покоя, и только время покажет, чем все закончится.
Лене нащупала нож и вскоре окончательно провалилась в сон.
Ее разбудил грохот и ругательства на языке, на котором говорили самые грубые моряки в «Кингс-холле»: гэльском. Комната утопала в темноте; лишь слабые отблески огней на берегу пробивались сквозь мрак. Через открытое окно врывались знакомые запахи портового города: соль, рыба, уголь, смола и разложение.
Роберт зажег спичку, и вспышка ослепила Лене так, что перед глазами заплясали яркие точки.
– А, ты проснулась.
– Который час?
Роберт был в одних штанах. Он похлопал по карманам, словно пытаясь что-то найти, после чего с извиняющимся видом посмотрел на нее.
– Боюсь, я потерял свои карманные часы.
– У тебя их никогда и не было, – возразила Лене, отбросив одеяло, и пригладила волосы.
Ленту она нашла только после того, как тщательно осмотрела каждую складку пятнистой простыни. При виде обнаженного торса Роберта она почувствовала себя неуютно. Кожа была покрыта татуировками – странными знаками и мифическими существами, которые, казалось, оживали при каждом его движении.
– Немного за полночь. Башенные часы только что соизволили пробить, – произнес он с легкой насмешкой.
Подпалив фитиль свечи, Роберт задул спичку и выбросил ее в окно. Потом поднял с пола миску с мылом, которую только что уронил, и принялся бриться.
– Это совсем не обязательно, – сказала Лене и глубоко вздохнула. Ей хотелось думать о Вернере, по которому она скучала и который, пусть на время, был для нее надежной опорой. Но присутствие этого полуобнаженного мужчины с его странными татуировками вытесняло любые воспоминания.
Роберт приподнял левую бровь, натянул кожу на щеке и провел по ней лезвием.
– К божеству следует подходить с трепетом и благоговением, а также с чистым лицом.
Лене натянуто хихикнула.
– Наконец-то кто-то признал мои истинные достоинства.
– Я говорю о Ма, а не о тебе.
– Понятно. Трепет и бритье – опасное сочетание.
– Это… – Роберт провел лезвием по щеке и продолжил: – Это одна из многих протокольных формальностей при дворе, которые охотно перенимаются.
Лене старалась не смотреть на него слишком открыто. Роберт был худощавым, что скорее было следствием местных условий жизни, нежели природной конституцией; плечи и руки у него были крепкими, а костяк более массивным, чем можно было бы предположить по его легким движениям.
– Ну как?
Бритье изменило его облик: лицо стало четче, линия подбородка плавной дугой уходила к ушам. Он убрал волосы назад, отчего кривой нос стал еще больше бросаться в глаза. В любом случае результат был поразительным: из неряшливого оборванца ее новый знакомый превратился в искателя приключений.
– Все так плохо? – с тревогой спросил он.
Лене покачала головой и отвернулась.
– Нет. Думаю, Ма И будет в восторге.
Он с облегчением засмеялся.
– Нельзя выбирать себе предмет поклонения. Хотя в этом случае я бы с удовольствием сделал исключение.
Роберт не стал объяснять, что имеет в виду, и просто задвинул миску под кровать.
Пока он застегивал рубашку и заправлял ее в штаны, Лене аккуратно свернула одеяло и положила в изножье кровати. Ее все еще терзал один вопрос, и лучше было решить это раз и навсегда.
– Значит, ты приведешь меня к Ма И.
Он рассеянно кивнул, пытаясь справиться с непослушной пуговицей, которая упорно не поддавалась не слишком изящным пальцам.
–
Лене подошла к нему и помогла застегнуть пуговицу. Это оказалось ошибкой: Роберт тут же накрыл ее руки своими, и Лене раздраженно сбросила их.
– Для начала нужно дойти до него. А дальше посмотрим, – сказал он, схватил по дороге к кровати сапоги, сел и с трудом в них влез.
– И поэтому ты готов отвести меня к нему?
– Придется смириться, – с усмешкой ответил Роберт, вставая. – Так. У меня осталось всего четыре фунта. На них мы сможем арендовать двух лошадей, но еще нам понадобится проводник.
– Сколько он стоит?
Он задумался.
– Еще два фунта. С лошадью.
Его голубые глаза сверкнули ярче, и Лене внезапно поняла, что видит перед собой мужчину, чьи планы ей понравились. Это было для нее в новинку. Роберт не был маменькиным сынком, как Каспер. Не был моряком, как Том, чье сердце принадлежало только морю. Не был священником без призвания и уж тем более торговцем опиумом.
Но он все равно был вором. Чайным вором. Или, по крайней мере, намеревался им стать. Связавшись с ним, Лене рисковала потерять все. Или…
– Хорошо, – сказала она.
Роберт схватил мешок, распахнул дверь и сделал приглашающий жест рукой:
– Тогда вперед.
Они нашли Хан-Хана в гавани Фан Ци Тауна. «Мы с ним знакомы по одному делу», – с обворожительной улыбкой пояснил Роберт и так сильно хлопнул китайца по плечу, что тот едва не рухнул.
Хан-Хан был не старше Лене. Как и многие жители плавучего городка, он с детства привык к тяжелой работе: его руки были покрыты мозолями, а на левой недоставало двух пальцев.
Несмотря на лишения, которые выпали на долю Хан-Хана, в его лице сохранилось что-то детское. Лицо было округлым, с большими раскосыми темными глазами и маленьким курносым носом. Он застенчиво улыбнулся Роберту, прикрывая рот рукой, – ему не хватало нескольких зубов. Несмотря на легкую хромоту, Хан-Хан двигался по шатким доскам между лодками с грацией танцора.
Когда он наконец показал им свою лодку, его взгляд был таким же гордым, как у самого богатого лондонского судовладельца.
– Это твоя джонка? – с недоверием спросил Роберт.
Джонка выглядела так, будто вот-вот развалится. Полуразбитое, изрядно прогнившее суденышко с крошечной надстройкой, казалось, держалось только за счет давления воды снизу. Выцветшие флаги и вымпелы уныло висели по бокам.
– Хороший лодка, – бодро прокомментировал Хан-Хан и крикнул что-то соседу, который с любопытством наблюдал за ними, потроша рыбу. – Хороший лодка, – повторил он и прыгнул на борт. Потом протянул руку Лене, которая даже не успела бросить на Роберта беспомощный взгляд.
Удивительно, но маленькая джонка выдержала всех троих. Хан-Хан зажег фонари на корме и носу, ловко развязал узлы канатов и энергичными гребками вывел хрупкое суденышко на середину реки, где, несмотря на довольно поздний час, кипело движение.
– Мы пойдем вверх по течению, – сказал Роберт, ненадолго исчез в задней части лодки и вернулся с курткой и шляпой. – На, возьми.
Лене без возражений натянула куртку и надела круглую шляпу, но все равно пригибалась к борту в надежде остаться незамеченной.
– Как только мы пройдем Кантон, нам нужно будет высадиться на берег. Плантация Ма расположена у подножия горы Байюнь в горах Белых Облаков. Там у Хан-Хана есть знакомые, которые дадут нам лошадь, – сказал Роберт.
Услышав свое имя, юноша широко улыбнулся.
– Хан-Хан знать всех, – подтвердил он.
– Даже Ма И? – спросила Лене.
Улыбка Хан-Хана стала еще шире.
– Большой господин, большой человек. Сестра работать там.
– На плантации Ма?
Юноша энергично кивнул и бросил быстрый взгляд через плечо, чтобы немного скорректировать курс. Постепенно Кантон, сверкающий огнями, остался позади.
– Красиво, правда? – спросил Роберт, проследив за ее взглядом. – Когда-то Кантон был самым гостеприимным городом, какой только можно представить. Отсюда корабли отправлялись по морскому Шелковому пути в Индию и Аравию. Согласно легенде, когда в городе царили голод и нищета, из облаков появились пятеро небожителей и подарили людям колосья пшеницы и коз. С этого начался расцвет Кантона. Торговля сделала город невероятно богатым. А теперь торговля грозит разрушить не только Кантон, но и всю империю.
– Я знаю, – кивнула Лене. – Как думаешь, Ма И нас выслушает?
Роберт пожал плечами:
– Возможно. Все зависит от того, насколько убедительно ты расскажешь свою историю с монетой.
Лене посмотрела на Хан-Хана, который греб, внимательно слушая их разговор.
– Я ему доверяю, – сказал Роберт, словно читая ее мысли. – Он буквально в одной лодке с нами. В конце концов, он помогает двум иностранцам выбраться отсюда – одно только это может стоить ему жизни. И он ведет нас к мандарину, что тоже запрещено. Единственное, что нас защищает, Бренни, – это твоя монета. Надеюсь, она у тебя с собой.
Его слова прозвучали искренне. Лене кивнула. У нее не было другого выбора. Если бы Роберт с Хан-Ханом собирались убить ее и ограбить, они бы сделали это уже давно.
– Мне важно знать, как монета попала к тебе. От этого зависят наши жизни. Расскажи свою историю так, чтобы я поверил. И Хан-Хан тоже.
Юноша закивал, и Лене глубоко вздохнула.
– Я получила ее от Пу И, сына Ма И.
Хан-Хан удивленно выдохнул.
– Пу И?
– Да. А что с ним?
Юный лодочник сплюнул в воду, но промолчал. Лене обеспокоенно взглянула на Роберта.
– Ты что-нибудь знаешь?
– Нет. Почему Пу И доверил тебе такую ценную вещь?
– Потому что я спасла ему жизнь. – Лене незаметно ощупала мешочек в кармане штанов. – Я из Хогстерварда, маленькой деревушки, которая промышляет рыболовством и пиратством. Однажды ночью деревенские жители погасили маяк. Мы с отцом были в море. Отец увидел это и повернул назад, потому что не хотел участвовать в грязных делишках…
Лене подыскивала слова, чтобы как можно проще рассказать о том, что произошло. Она давно не вспоминала ту ночь, но вопрос Роберта вскрыл давно забытые переживания.
– Британский корабль попал в беду. Пу И, кажется, направлялся в Бремен. Он тонул, и я его спасла.
– А твой отец?
– Утонул той ночью. Господь дал, Господь взял, – горько произнесла она.
Роберт покачал головой.
– Не повезло…
Хан-Хан тоже бросил на нее взгляд, полный сочувствия. Это было невыносимо. Лене привыкла разбираться со всем сама. Раскрывать свою боль перед чужими людьми казалось ей неправильным.
Тем не менее она сказала:
– Спасибо. Так я и получила эту монету. Пу И подарил ее мне на прощание. Ему удалось добраться до Лондона, где он обратился в Адмиралтейство и дал показания о той ночи. Это спасло мне жизнь.
Лене посмотрела на маленькие волны от лодки и почувствовала на себе взгляд Роберта. Чтобы опередить следующий вопрос, она решила рассказать все сама:
– Меня обвинили в пиратстве и выдали дросту. – Использовав немецкое слово, она задумалась, подбирая английский эквивалент. – Чиновнику. Меня приговорили к смерти. О показаниях Пу И стало известно, когда я уже собиралась на виселицу. Но было ясно, что в родной деревне жизни мне не будет. Мне пришлось уехать, бежать… После того как я узнала о том, насколько ценна эта монета, она стала моей единственной возможностью.
– Понимаю, – мягко произнес Роберт. – А что случилось с твоей семьей?
Лене сглотнула.
– Осталась только моя сестра Ханна. Она в приюте для бедных. Торговля чаем – мой единственный шанс вытащить ее оттуда.
Хан-Хан и Роберт переглянулись.
– Что такое? – Лене выпрямилась. – Что-то не так?
Роберт вытянул ноги. Легкий ветерок растрепал его волосы, и пряди, не скрепленные тонким шнурком на затылке, закружились в воздухе.
– Ты очень смелая. Ну, для девушки.
– Я не родилась смелой. Меня такой сделали.
– Сколько тебе лет?
– Не знаю, – впервые солгала она. Она понимала, что чем моложе казалась, тем уязвимее становилась. – Где-то между пятнадцатью и двадцатью пятью.
– Не знаешь? Ты что, жила в дремучем лесу?
– В Нордмарше, – холодно ответила Лене. Как бы ни обошлась с ней ее родина, она не позволит ее оскорблять. – А как обстоят дела в Берик-апон-Туиде?
– Это маленький городок прямо на границе Шотландии и Англии.
– Ты, похоже, не особо любишь англичан.
– Скажем так: симпатий к колониализму у меня немного. Теперь дело дошло до Китая, и их методы ведения войны никакие законы мира не могут оправдать.
– Наркотики?
– Наркотики гораздо эффективнее пушек, и при этом не нужно пачкать руки. Для англичан это способ поставить империю на колени.
Роберт посмотрел куда-то в темноту. Не потому, что там было на что смотреть, кроме огоньков деревень, а потому, что из темноты поднимались воспоминания, и он видел что-то, что оставалось скрытым от всех остальных.
– У меня была девушка…
Он сжал руку в кулак, но сразу же разжал и глубоко вздохнул.
– Она умерла старухой в двадцать четыре года. Ее звали Чэнь Лу, Утренняя Роса. Я не смог ее спасти. Кто раз попадет в лапы опиумного яда, тот уже не освободится.
– Ужасно, – тихо сказала она.
Роберту понадобилось мгновение, чтобы вырваться из воспоминаний и вернуться в реальность.
– Что ты собираешься делать дальше? – спросила Лене.
Он подтянул колени к груди и посмотрел на нее. Казалось, у него в голове начал формироваться некий план, который, чем больше он его обдумывал, тем больше ему нравился.
– Я хочу испытать удачу. – В темноте его глаза приобрели странный оттенок: темно-синий, почти фиолетовый. Кожа под сбритыми бакенбардами была совсем светлой. – Как и ты. И разве не говорят, что счастье, разделенное с кем-то, больше вдвойне?
– Что ты имеешь в виду? – настороженно спросила Лене.
Роберт, казалось, понял, что зашел слишком далеко, и с усмешкой откинулся назад.
– У тебя есть монета и есть шанс, Бренни.
Остаток пути прошел в тишине. Вскоре река стала уже. Наконец, за очередным поворотом, Хан-Хан погасил фонари и направил лодку к берегу.
Вода, в которую пришлось спрыгнуть, была довольно прохладной. Из густых зарослей доносились тревожные звуки: голоса птиц, крики животных, шелест и скрип деревьев. Воздух стал более насыщенным и сладким.
Пока Хан-Хан привязывал свою джонку, они добрались до тропинки, ведущей в гору через джунгли. Луна и звезды скрылись за пеленой облаков, подкрашенных тусклым, едва заметным свечением. Деревья были огромными, с мощными корнями, переплетенными в узлы, в которых, как подумала Лене, прячутся опасные твари. Она искренне порадовалась, что на ней штаны, а не юбка: в юбке она была бы совершенно беспомощна.
– Сюда, сюда, – прошептал Хан-Хан, легко обогнав их на узкой тропе, и они молча последовали за ним.
Крутой берег постепенно выровнялся. Тропа стала шире. Судя по глубоким колеям, днем по ней ездили многочисленные телеги, и идти стало легче.
Потом они свернули с тропы и пошли по острой как бритва траве, резавшей ноги.
– Еще далеко? – прошептала Лене.
– Далеко нет, – прозвучал тихий ответ проводника.
Вдруг ветер донес до них еле слышный звон колокольчика, потом еще одного и еще. Послышалось блеяние коз, почувствовался резкий запах животных. Впереди была крошечная деревушка из нескольких хижин. Они были похожи на дома в Нордмарше и отличались лишь необычными крышами, загибавшимися вверх. У одной из хижин Хан-Хан остановился и поднял руку:
– Тсс…
Лене затаила дыхание. Юноша постучал так тихо, что казалось, внутри никто и не услышит. Но раздались шаги. Деревянный засов отодвинулся, и дверь с протяжным скрипом, который, казалось, проникал прямо в кости, медленно открылась. В проеме появился силуэт мужчины, лицо оставалось в тени.
Завязалась тихая, напряженная беседа. Мужчина явно не хотел соглашаться, но Хан-Хан не отступал – это легко угадывалось по его настойчивому тону. Лене, дрожа от холода, оглянулась: деревня выглядела темной и неприветливой.
– Он хочет больше, чем у нас есть, – прошептал Роберт, отчего она вздрогнула. – Черт, нам не хватает ровно одного фунта.
Хан-Хан обернулся к ним и что-то прошипел, затем вновь продолжил уговаривать мужчину.
– Я думала, Хан-Хан приведет нас прямо к цели?
– Нужен человек, который доведет нас до владений Ма. Приближаться к плантациям запрещено.
Хан-Хан и незнакомец выжидающе уставились на них.
– У меня есть один фунт, – прошептала Лене, сунула руку за пояс и нащупала в потайном кармане последнюю купюру. Достала ее и передала Роберту.
– Спасибо.
Он торопливо схватил деньги и протянул Хан-Хану.
Дверь открылась чуть шире, и они вошли в низкое помещение, освещаемое чадящей свечой. На деревянном топчане лежали изношенные рисовые циновки, между ними – несколько соломенных подушек.
Хозяином оказался мужчина средних лет. Его широкое лицо испещряли морщины, похожие на расселины в горах. Густо пронизанные седыми прядями волосы были собраны на затылке в длинный хвост, свисающий до пояса. Время от времени мужчина раздраженно откидывал его назад.
Некоторое время он возился у очага, разжигая огонь. Дым заполнил хижину, не находя выхода. Наконец вода в котелке закипела, и мужчина бросил в воду горсть трав – Лене с надеждой подумала, что это чай. Все это время хозяин и Хан-Хан о чем-то тихо говорили, их тон был таким спокойным, словно они обсуждали погоду или урожай. Роберт, слушая их, одобрительно хмыкал.
– Что они обсуждают? – шепотом спросила Лене.
– Да вот решают, можно ли тебе доверять или лучше сразу перерезать горло.
– Что?! – ужаснулась она.
Хан-Хан обернулся и приложил палец к губам.
Хозяин взял с полки несколько маленьких чашек и поставил их на ящик, который до этого вынес из темноты хижины.
– Хан-Хан говорит, что ты заслуживаешь доверия.
– Очень успокаивает, – прошептала Лене, бросив на юношу благодарный взгляд.
– Но Гайдун, наш проводник, еще сомневается.
Мужчина что-то пробурчал, разливая отвар по чашам, и неловким движением руки пригласил их к ящику. Руки у него были узловатыми, словно корни дуба. Да он и сам напоминал дерево: смуглый, с бороздками морщин, согнутый годами тяжелого труда. Темные глаза смотрели настороженно, словно жизнь научила его, что от чужаков добра не жди.
Несмотря на свою кажущуюся неповоротливость, он удивительно ловко уселся на пол в позу лотоса, взял чашку и громко отпил.
Лене, Роберт и Хан-Хан устроились на рисовых циновках. Гайдун пристально посмотрел на них поверх своей чашки, но ничего не сказал. Казалось, все чего-то ждут, и этим «чем-то» оказалось бритвенное лезвие, которое Роберт достал из кармана и положил перед хозяином на пол.
Поставив чашку, Гайдун взял подарок. Неловко попытался раскрыть лезвие, но потом позволил Роберту помочь. Когда он понял предназначение предмета, его глаза расширились от удивления и восхищения.
– Настоящее английское, – пояснил Роберт, обращаясь к Лене. – Не серебряное, конечно, а только посеребренное. Просто нужно было что-то, чтобы наше предложение выглядело как дружеский жест, а не банальная сделка. Сделка все равно остается сделкой, но подарки придают встрече чуть больше… тонкости.
Лене не совсем поняла про «тонкость», но если это то, о чем она подумала, то такой подход был удивителен для Роберта. Да и Гайдун выглядел не слишком утонченным, что, однако, не умаляло церемониальности момента.
Гайдун уже поднес лезвие к щеке, но Роберт вовремя остановил его и объяснил, как обращаться с инструментом, чтобы не пораниться. Мужчина кивнул и снова указал на чашки с чаем.
Роберт передал чашечку Лене. Она была сделана из коричневой глины и имела неровную форму. Девушка осторожно поднесла ее к носу и была приятно удивлена: запах оказался нежным и сладким, с нотками белых цветов и легким оттенком мха.
– Что это?
– Чай, – ответил Гайдун. Очевидно, он понимал их больше, чем хотел признаться.
– Самый дешевый сорт, – пояснил Роберт, тоже вдыхая аромат. – Сборщикам платят натурой.
– Самый дешевый?! Какие же тогда остальные?
Чай был поразительным. Гораздо светлее того, что Лене пробовала во Фрисландии, но при этом с насыщенным и глубоким вкусом.
– Откуда он?
Гайдун что-то сказал, и Роберт перевел:
– Это новый сорт. Дикорастущий чай из гор Тай-Му-Шан. Чайные мастера привезли его почтенному господину Ма, и тот теперь пытается его культивировать.
Роберт задал еще один вопрос, на который Гайдун тут же ответил:
– Чай изначально из провинции Фуцзянь, но мастера еще не успели его достаточно изучить.
– Он просто великолепен! – воскликнула Лене, ее глаза засияли от восхищения. – Как он называется?
– «Бай Му Дань» – «Белая роза». Это цветочные бутоны, которые сушат и почти не ферментируют, – пояснил Роберт шепотом. – Скорее всего, этот чай нам не подойдет. Лучше подыскать более устойчивые сорта.
– Черт побери, Роберт! – Лене с трудом сдерживалась, чтобы не ударить его. Она хотела купить этот чай, а не украсть для культивирования!
– Хорошо, хорошо, – примирительно кивнул он и вновь обратился к Гайдуну.
Было странно слышать китайские слова из его уст. Роберт растягивал гласные, делал ударения, произносил самые немыслимые звуки, наполненные шипящими сочетаниями. Но самым удивительным было то, что Гайдун его понимал – пусть и с помощью Хан-Хана, который имел больше опыта общения с чужеземцами. Впрочем, когда смысл речи Роберта стал ясен, Гайдун решительно отказал:
– Никакого чая, и уж тем более этого.
– Я же тебе говорил: ты попала сюда не в то время, – добавил Роберт. – На твоем месте я бы вернулся в Кантон и провел там несколько месяцев до нового сбора.
– Ага, в Кантон. Нет!
– А почему бы тебе не заняться выращиванием чая? Правда, до сих пор это толком никому не удавалось, но вдруг тебе повезет?
Гайдун что-то сказал, и было легко догадаться, что он говорит о Лене.
– В прошлом году в Китае вышел указ, запрещающий путешествовать в чужом обличье, – перевел или просто предупредил Роберт. – Кстати, ты должна знать, – продолжил он, – не так давно была раскрыта британская экспедиция, которая пыталась выведать секреты выращивания чая в провинции Фуцзянь. Китайские военные обстреляли их, арестовали и выслали из страны.
Гайдун поднялся с той же грацией, с какой садился, чтобы подлить им еще чая.
Лене не знала, как реагировать на слова Роберта.
– Но… Господи! Где мне выращивать чай? Как? С кем? Я совершенно ничего в этом не понимаю! Я хочу торговать. Именно для этого я сюда и приехала!
Роберт протянул свою пустую чашку Гайдуну.
– Тебе нужен чайный мастер, который согласится поехать с тобой. Это можно решить с помощью денег. Лучше найти того, кто коррумпирован и зависим от опиума.
Лене бросила взгляд на Гайдуна, но Роберт нахмурился.
– Этот не подойдет. Он крестьянин, а не мастер.
Темные глаза Гайдуна внимательно изучали ее. Он смотрел поверх своей чашки, прищурившись, будто пар от кипятка мешал ему видеть. Затем он задал вопрос, и, к удивлению Лене, Хан-Хан обратился к ней напрямую:
– Добрый друг Гайдун хочет увидеть монету.
До этого в комнате царила атмосфера настороженности, но теперь к этому добавилось что-то новое, отчего у Лене побежали мурашки по коже. Она вопросительно посмотрела на Роберта, но тот сделал вид, будто полностью поглощен чаем. Однако Лене почувствовала, как он напрягся, словно в любой момент мог вскочить и броситься вон из хижины. Ей оставалось надеяться, что он возьмет ее с собой.
– Хорошо, – сказала она медленно. – Но вам всем придется отвернуться и закрыть глаза.
Роберт перевел. Мужчины поставили чашки, поднялись и повернулись к Лене спиной. Лене нащупала в кармане мешочек и вытащила монету.
– Можете поворачиваться.
Роберт и Гайдун повернулись так быстро, что стукнулись лбами. Едва Гайдун протянул руку к монете, как Лене сжала ее в ладони и спрятала за спину.
– Спокойно, господа. По очереди.
Гайдун открыл рот и выплеснул поток слов. Хан-Хан вмешался, и Роберт поднял руку. После этого он обратился к Лене:
– Покажи ее нам.
– Я не хочу ее потерять. Не сейчас, когда цель так близка.
– Никто не отнимет у тебя монету. Ты получила ее от Пу И, и только ты можешь явиться с ней к Ма. Эта монета – твоя защита. Тот, кто ее украдет, ничего не сможет с ней сделать, больше того, навлечет на себя смертный приговор. Это делает монету одновременно бесценной и бесполезной.
– Но почему тогда все так переполошились?
– Потому что никто не знает, правдива ли твоя история. А вдруг ты украла ее у какого-нибудь торговца во время… любовных утех.
– Я прошу воздержаться от таких намеков!
Роберт с усмешкой наклонил голову.
– Подобные сомнительные истории, как ни странно, действительно случаются.
– Но не со мной!
– Значит, ты отрицаешь участие в подобных аморальных делах с торговцами…
– Я ничего не собираюсь подтверждать или отрицать! – прошипела она. – Я получила монету от юноши по имени Пу И. В благодарность за то, что спасла ему жизнь. Наша встреча была слишком короткой, мы были мокрыми и промерзли до кишок, так что тут не до «утех».
Роберт рассмеялся, подняв руки.
– Успокойся! Я тебе верю. И Хан-Хан, насколько я понимаю, тоже.
Юноша энергично кивнул, допивая свой чай.
– А Гайдун? – спросила Лене.
Мужчина протянул руку, и Лене нехотя отдала ему монету. Он внимательно осмотрел ее, повертел в руках, потом поднес к свече, чтобы разглядеть лучше. Пробормотал что-то себе под нос и даже укусил, прежде чем вернуть Лене. Сказав несколько слов, он посмотрел на Хан-Хана, который многозначительно кивнул, словно мясник, оценивающий вес коровы. Лене встревоженно повернулась к Роберту, и у нее внутри все похолодело: его лицо потемнело, губы превратились в тонкую линию, рука, лежащая на колене, сжалась в кулак. Легкость, с какой он вел переговоры, исчезла. Что-то изменилось – и явно не в их пользу.
Он прочистил горло и сказал:
– Пу И впал в немилость.
– Что? Почему?
Роберт перевел вопрос на китайский, и Лене догадалась, что Гайдун отвечает уклончиво.
– Судя по всему, между отцом и сыном случилось разногласие, – перевел Роберт.
– Какое?
– Никто не говорит. Но похоже, это связано с опиумом, – задумчиво сказал шотландец, крутя в руках чайную чашку. – Сейчас все так или иначе связано с опиумом. Может, Пу И оказался замешан в торговле опиумом?
– Не думаю. – Лене почувствовала, как ее оптимизм начал стремительно угасать. – Мы не так много времени провели вместе. Но… – Вспышки воспоминаний пронеслись перед глазами: смотритель, пытавшийся затащить ее в кусты, нападение, рука, боль. Все это нахлынуло за долю секунды. Роберт поставил чашку.
– Что с тобой?
– Ничего.
– Выглядишь так, будто только что увидела привидение.
Лене пожала плечами, надеясь, что это выглядит достаточно непринужденно, чтобы избежать дальнейших вопросов.
– Ничего. Я спасла Пу И жизнь, а он помог мне выбраться из довольно неприятной ситуации. Я уверена, что он отправился из Бремена в Лондон, чтобы вести там переговоры по делам своей семьи.
– Было бы неплохо узнать, о каких переговорах шла речь, – сказал Роберт и задал китайцам вопрос, на который ему ответили с явной неохотой. – Кажется, его миссия не увенчалась успехом. Он вернулся несколько недель назад, и сразу после этого все случилось.
– Что именно? Как это происходит, когда кто-то попадает в немилость?
Роберт понизил голос:
– Лучше тебе этого не знать.
Холодный страх сжал сердце Лене.
– Я должна найти его. Я в долгу перед ним.
– Ты никому ничего не должна. Наоборот, если ты попробуешь вмешаться, это только усугубит его положение и, что еще хуже, заденет его гордость. Нет, лучший выход – обратиться к его отцу. У него есть чай, и именно к нему тебе нужно отправиться с монетой. Она – символ обещания, вне зависимости от того, каковы отношения между отцом и сыном. Честь Ма И обязывает его хотя бы встретиться с тобой.
– Значит, Гайдун нас поведет?
Все посмотрели на Гайдуна, который гасил огонь остатками воды из котелка. Он взял свечу и, кивнув, пригласил их следовать за ним.
– Ладно. – Лене глубоко вздохнула. – Отворачивайтесь.
Ночь была в разгаре, когда они наконец двинулись в путь. Вместо лошадей Лене с удивлением увидела ослов. Они были выше, и ноги у них были длиннее, чем у европейских сородичей, а взъерошенная шерсть вместо привычного серо-коричневого цвета имела светло-бежевый оттенок. Но все же это были ослы.
Выражение лица Роберта говорило само за себя.
– Это шутка, правда? Хан-Хан?
Он оглянулся, но юноши не было видно.
– Хан-Хан!
Роберт бросился мимо Лене в темноту. Судя по крикам и проклятиям, он на изрядное расстояние углубился в лес. Тем временем Гайдун спокойно подбирал седло и упряжь. Вскоре Роберт вернулся.
– Сбежал, мерзавец!
Лене почти не удивилась. Юноша получил свои деньги, передал путников следующему провожатому и дал деру.
– Значит, теперь нас трое, – сказала она. – Это повлияет на стоимость поездки?
– Увы, нет, – пробурчал Роберт.
– А как далеко ехать?
Гайдун что-то пробормотал.
– Гайдун говорит, что к вечеру будем на месте, – перевел Роберт.
Перспектива провести остаток ночи и весь следующий день на спине осла не слишком подняла настроение Лене.
– Эти ослы хотя бы объезжены?
Осел, стоявший рядом с ней, мотая головой, отчаянно пытался сбросить с себя седло и уздечку.
– Гайдун говорит, что им просто нужна твердая рука.
– Гайдун говорит… – пробормотала Лене, не скрывая своего скептицизма по поводу экспедиции.
Как бы то ни было, проводник занял место впереди, Роберт – позади, и Лене каким-то чудом удалось оседлать упрямое, вырывающееся животное. Они въехали в темный лес, который сразу же сомкнулся позади них.
На рассвете они сделали первую остановку. Гайдун подвел своего осла к покрытому мхом и лишайниками каменному откосу, служившему естественной преградой от возможных опасностей. До этой минуты Лене казалось, что она ехала через царство призраков. Листья шелестели, будто за деревьями прятались люди со злыми намерениями. Мокрые, скользкие лианы касались щек, гибкие плети цеплялись за лодыжки. Время от времени раздавались тихие крики зверей, вокруг слышалось шуршание, шипение, стрекот и жужжание, как будто лес громко обсуждал, как бы поступить с незваными гостями.
– Как ты? – спросил Роберт, присаживаясь рядом с Лене.
– Хорошо, – солгала она. Ягодицы и внутренняя сторона бедер горели от боли. А еще она чувствовала, что стала лакомым кусочком для всех местных комаров и прочих кровососов. – А ты?
– Спина вот-вот треснет, – простонал Роберт. – Хан-Хан поплатится, когда я его найду.
Гайдун протянул им калебас, наполненный водой. Лене сделала несколько больших глотков и передала калебас Роберту.
– Где мы?
Роберт перевел вопрос проводнику, и тот разразился длинной речью.
– У подножия гор Белых Облаков. Весной облака поднимаются и закрывают вершины. Говорят, это невероятное зрелище.
Гайдун кивнул. Вокруг все еще было темно, но над деревьями уже пробивался слабый свет зари, рассеивая ночные страхи. Звуки леса тоже изменились: птичьи голоса были бодрыми и звонкими, насекомые жужжали не так громко, а шуршание сменилось шорохом капель, стекающих с листвы. Воздух был настолько влажным, что казалось, они находятся в воде. Вокруг разливался восхитительный аромат – густая сладость, смешанная с запахами свежей древесины и папоротников.
– А где находятся плантации достопочтенного господина Ма И?
После некоторого обмена репликами на китайском Роберт ответил:
– На северном склоне гор, в долине. По дороге мы добрались бы туда за несколько часов, но так… – Он указал на их грязные штаны.
Лене кивнула. Ее желудок заурчал, но Гайдун, похоже, не имел при себе ничего, кроме воды. Однако Роберт, кажется, догадывался о ее состоянии.
– Вот, возьми. Это финики. Ты знаешь, что такое финики? – Он протянул Лене горсть, достав финики из своего мешка. Лене торопливо взяла угощение – пожалуй, даже слишком торопливо. Роберт тихо засмеялся, когда она уронила один финик и принялась отчаянно искать его на земле.
– Мы ели финики на Рождество, – объяснила Лене, отказавшись от дальнейших поисков. – Когда я была маленькой. А еще яблоки, орехи и миндаль… Отец привозил с рынка. И сушеный инжир, и специи для хлеба, который пекла мама.
Лене положила финик в рот, и на нее нахлынула волна воспоминаний. Вот они с Ханной и Зейтье жмутся друг к другу при свете свечей, вот Генри читает рождественскую историю из Библии – медленно, запинаясь, стараясь найти смысл. В комнате тепло, в печи потрескивают дрова, и в воздухе витает запах жареного мяса…
Роберт заложил руки за голову.
– Расскажи мне, Бренни, почему ты все-таки хочешь торговать чаем?
Она выплюнула косточку.
– Я больше не хочу быть бедной. Я же говорила тебе: хочу открыть чайный дворец. Как у англичан, но во Фрисландии.
– Тогда выходи замуж.
Лене сунула в рот финик, чтобы не отвечать.
– Понял. Ты ждешь того самого. И какой же он?
– Молодой, – сразу осадила его Лене. Если для Роберта она была слишком маленькой и худой, то он для нее был слишком старым. – Красивый, умный и с коммерческой жилкой.
– Иными словами, торговец.
Косточка полетела на землю.
– А ты? – спросила она. – Ты женат?
– Не уверен. В некоторых культурах мужчина считается женатым, если проводит ночь под одной крышей с девушкой. Но если ты спрашиваешь, стоял ли я когда-либо у алтаря, – нет. Думаю, я все еще свободен. – Роберт взглянул на нее с лукавой ухмылкой, как будто совершил нечто достойное похвалы.
– И какой же должна быть твоя жена?
– Хм-м-м… Богатой. Думаю, она должна быть очень богатой. Так что между нами, Бренни, ничего не выйдет. По крайней мере, пока.
С этими словами Роберт поднялся и пошел за ослами. Лене захотелось громко рассмеяться от его самоуверенности, но раздражение пересилило. Что он о себе воображает? Уж не думает ли, что она вышла бы замуж за такого проходимца?
Привал закончился. Лене встала на поваленное дерево, чтобы забраться на осла, и они снова тронулись в путь.
С восходом солнца мир преобразился. Ничто больше не пугало Лене, напротив, она наслаждалась видом сочной зелени. Они проезжали мимо сказочной красоты водопадов и полян, где росли цветы, которых она никогда раньше не видела.
– Дереза, – пояснил Роберт, указывая на кусты с фиолетовыми цветами и красными ягодами.
Спустя несколько минут он громко присвистнул и спешился.
– Хризантемы.
Сорвав несколько цветков, похожих на огромные ромашки, он протянул их Лене.
– Понюхай. Из них тоже делают чай.
Лене растерла лепестки, поднесла их к носу и почувствовала свежий и пряный аромат.
– Держи.
Роберт ссыпал ей в ладонь оставшиеся лепестки.
– Будешь вспоминать обо мне, когда однажды найдешь это среди старых вещей.
Шотландец направился к своему ослу, но Лене заметила, что он украдкой следит, не выбросит ли она цветы. Она положила их в нагрудный карман.
Постепенно они покидали горы, лес уже не был таким густым, и им то и дело приходилось останавливаться, потому что Роберт хотел показать ей новые растения. Особенно его завораживали хризантемы.
– Для древних греков хризантемы были самыми лучшими из цветов. Название переводится как «золотой цветок». Ты слышала о Карле Линнее?
– Нет.
Теперь он ехал рядом, и с некоторой фантазией можно было бы представить, что это обыкновенная прогулка по лесу.
– Да? Ну ладно. Он был шведом, натуралистом. Систематизировал растения, дал им названия и разделил по семействам. Ты правда никогда о нем не слышала? Ты ведь ходила в школу?
– Нет, – холодно ответила она. – Во Фрисландии мы еще живем на деревьях.
– Если бы у вас были деревья…
Лене замахнулась, чтобы ударить его, но он, смеясь, спешился и сорвал еще один цветок. На его лице отразилась такая глубокая любовь и радость, что Лене почувствовала странное волнение. Это была другая сторона Роберта, которую она не видела прежде. Но едва он спрятал цветок в свой узелок, где тот, без сомнения, завянет и рассыплется, как снова стал самим собой.
– Хризантемы не приносят прибыли. Нам нужны настоящие чайные кусты.
– Нам?
Роберт вновь оседлал своего осла и кивнул обернувшемуся Гайдуну. Китаец терпеливо ждал их, а потом стал подгонять своего осла, чтобы наверстать потерянное время.
– Нам, Бренни. Думаю, мы отлично дополняем друг друга. Разумеется, чисто в деловом плане.
Лене вовсе не разделяла это мнение. Единственной целью Роберта, как она считала, была кража чайных кустов. Она не верила, что ее появление подтолкнуло его к авантюре. Скорее всего, Роберт уже давно думал об этом и просто ждал подходящей возможности. То, что этой возможностью оказалась она, ставило ее в затруднительное положение. Без него она бы не проделала последнюю часть пути. Но она не была уверена, что с ним у нее будет шанс вернуться обратно…
– Тсс! – Гайдун поднял руку и остановил своего осла.
Роберт беззвучно соскользнул на землю, передал Лене поводья и раздвинул густые лианы, закрывавшие вид на то, что первым заметил их проводник.
Впереди расстилалась широкая долина. Казалось, она светится насыщенным зеленым цветом и, словно шелковая лента, обвивает подножье гор.
Лене легонько подтолкнула своего осла и подъехала к мужчинам. Теперь они втроем стояли бок о бок, глядя на открывшуюся картину.
По зеленой долине бродили сотни мужчин и женщин. Лене не могла понять, что они делают, – со стороны казалось, что проверяют или осматривают растения.
– Плантации Ма, – тихо сказал Роберт. – Мы у цели.
– Еще нет, – ответила Лене и осторожно спешилась. Она старалась не тревожить свои больные места. – Нам еще нужно добраться до самого Ма И.
Роберт тихо обсуждал что-то с Гайдуном. Тот несколько раз кивнул, но было неясно, согласен ли он с планом. В конце концов шотландец повернулся к Лене и посмотрел на нее своими пронзительными голубыми глазами.
– Гайдун уходит.
– Что?!
– Тсс! – шикнул на них проводник.
Лене вздрогнула.
– Он не может так поступить! – возмутилась она, понизив голос. Впрочем, такая осторожность казалась ей излишней, ведь их скрывали густые заросли. – Он должен довести меня до почтенного господина Ма!
Роберт попытался переубедить Гайдуна, но даже Лене поняла, что тот ничего и слышать не хочет. Взяв осликов за поводья, китаец двинулся в обратном направлении.
– Гайдун! – позвала Лене, но без толку: проводник скрылся.
Лене растерянно посмотрела на Роберта, но он лишь пожал плечами.
– Нельзя удержать того, кто хочет уйти.
– Но мы даже не знаем, как добраться до дворца Ма И!
Роберт бросил взгляд на долину и нахмурился.
– Гайдун сказал, что можно просто спросить у кого-нибудь.
– И ты поверил?!
Шотландец отвел взгляд от долины и снова посмотрел на Лене.
– Мне тоже не по душе этот план, – признал он. – Но другого у нас нет.
В следующее мгновение произошло несколько событий одновременно.
Оглушительный крик заставил Лене вздрогнуть. Ослы, громко и пронзительно ревя, выскочили из леса без Гайдуна и исчезли в густых зарослях. С разных сторон к ним с Робертом бросились мужчины, которые, судя по всему, прятались в ветвях деревьев. Именно так – в ветвях. Один из мужчин приземлился прямо перед Лене. Он был невысоким, жилистым. Природа и так не одарила его красотой, а сейчас его лицо с широко раскрытыми глазами и искривленными от ярости губами напоминало зловещую маску. В руке сверкнул нож. Роберт мгновенно исчез под кучей тел. Еще страшнее был его крик, который вдруг резко оборвался.
Лене попятилась и уперлась спиной в ствол дерева. Из зарослей с дикими воплями выскакивало все больше мужчин. Лене схватилась за нож, но его сразу вырвали. Она изо всех сил пыталась отбиваться от десятков жадных рук.
– Помогите! – закричала она, зная, что никто ее не услышит. – Отпустите меня!
Трое мужчин заломили Лене руки и толкнули вперед. Навалившаяся на Роберта толпа начала рассеиваться – разбойники, или кто они там, неторопливо поднимались на ноги. Лене показалось, что она услышала слабый стон, но Роберт лежал неподвижно. Леденящий страх сковал сердце. Все это не укладывалось в голове и казалось ночным кошмаром. Лене почувствовала чьи-то руки между ногами. Нападавшие знали, что перед ними женщина. Это был не обычный налет. Все было спланировано.
Грубые окрики привнесли некоторое подобие порядка. Перед Лене возник предводитель. Он был ненамного выше ее и, как ни странно, ненамного старше. Его ветхий, изношенный до дыр кафтан и штаны смердели. Китаец был бос, как и все остальные, а его кожа, покрытая гнойными язвами, и болезненная худоба говорили о крайней нищете. Он плюнул Лене в лицо и грубо схватил за ворот рубашки. Затем, наклонив голову набок, обнажил ряд черных зубов, что-то прошипел и резким движением разорвал ткань.
– Руки прочь! – закричала Лене.
Рубашка раскрылась, обнажив грудь. На лице китайца появилась злобная ухмылка, которая тут же подогрела интерес его людей. Они толкались, стараясь подойти поближе, предвкушая мерзкое действо, которое, как они думали, вот-вот начнется. Лене изо всех сил пыталась вырваться, но довольное сопение давало понять, что ее сопротивление лишь забавляет бандитов.
– Я хочу видеть почтенного господина Ма И! – закричала она в отчаянии. – Если вы хоть пальцем меня тронете…
Предводитель замахнулся и ударил Лене по лицу. Голова откинулась назад, щека запылала огнем, и во рту появился привкус крови. Гнусный тип сделал шаг вперед и теперь стоял вплотную к ней. От него исходил удушающий запах пота, старой мочи и грязной одежды, дыхание было зловонным.
– Я хочу видеть почтенного… – начала Лене.
Еще один удар, теперь левой рукой, мотнул ее голову в другую сторону. Гул внутри разрастался, заглушая шум вокруг, затуманивая ее мысли. Кто-то ударил ее по ногам, и она рухнула на землю. Сразу несколько мужчин навалились на нее своим весом. Один из них вытащил мешочек и с торжествующим видом продемонстрировал ликующей толпе. Обыск продолжился, сопровождаясь унизительным ощупыванием.
–
Этот крик изменил все. Толпа мгновенно смолкла. Мужчины обменялись взглядами, в которых смешались страх и замешательство, а затем все разом почтительно опустили головы.
–
Тяжесть на теле Лене начала исчезать – бандиты один за другим сползали с нее. Задыхаясь, она с трудом поднялась на колени, прикрыла грудь разорванной рубашкой и выплюнула грязь, попавшую в рот.
В тени леса стоял высокий мужчина. В одной руке он держал веревку с каким-то темным мячом на конце, в другой – окровавленное лезвие. Он бросил «мяч» в их сторону, он покатился по траве, и Лене увидела безжизненные глаза Гайдуна, устремленные в небо.
Не успела она осознать увиденное, как среагировал желудок: ее вырвало горькой желчью. Окружавшие ее мужчины шарахнулись в стороны, но ничего не сказали. Кашляя, сплевывая и пытаясь удержать равновесие, Лене медленно выпрямилась и вытерла рот тыльной стороной ладони. Она испытывала бессильную ярость, и глаза были полны слез. Гайдун отправился прямиком в руки своих убийц…
Тот, кого она приняла за предводителя, вовсе не возглавлял шайку. С поникшей головой он шагнул вперед, чтобы поприветствовать мужчину, стоявшего в тени леса, и передал ему мешочек с монетой и серебряными талерами.
– Мистер Шань… – хрипло прошептала Лене.
Китаец, купивший у Амрита опиум, неторопливо открыл мешочек и стал изучать содержимое. На худом лице расползлась самодовольная ухмылка.
– Миссис Бренни.
Он щелкнул пальцами, и бандиты тут же сомкнулись вокруг Лене плотной стеной, отрезая все пути к бегству.
– Ты лгать. Я видеть: мунши – не белый мужчина. Мунши – белый женщина, – сказал он, указывая двумя пальцами сначала на свои глаза, потом на нее.
– Где мистер Амрит? – с трудом выговорила Лене. – Вы и его убили?
Шань снова ухмыльнулся.
– Зачем убивать курица, что несет яйца. Амрит злой быть. Очень злой на мунши. Амрит хотеть убить мунши. Платить за голову белой женщины и монету.
Лене не решалась взглянуть на голову Гайдуна, понимая, что и ее голова могла слететь. Колени дрожали, и она едва могла стоять.
– Значит, вы отвезете меня обратно в Фан Ци Таун? – спросила она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Не лучший, конечно, вариант, но куда предпочтительнее того, что случилось с Гайдуном. Возможно, с Амритом еще можно будет договориться, предложить ему долю и как-то уладить дело.
Но у Шаня были другие планы. Он спрятал мешочек за пояс, в компанию к бритве Роберта, старомодному пистолету и кнуту.
– Нет. Мистер Амрит нет. Мало денег дать, – проговорил он и потер висок, словно пересчитывая в уме монеты. – Почтенный господин Ма – друг. Хороший друг, если есть подарок.
Он протянул руку, намереваясь коснуться Лене. Она отшатнулась и случайно наступила на ногу одному из разбойников. Мгновенно у нее на горле оказалась сталь ножа, и чья-то рука схватила ее за плечо.
Шань подошел ближе.
– Люди, как Шань, не важны для Ма, – сказал он, проведя костлявым пальцем по ее щеке. Лене стиснула зубы и старалась дышать как можно тише. – Ма не говорить с нами. Мы – мусор. – Он снова сплюнул. – Но Ма любить белый женщина сильно. Показать монета – будет говорить и торговать.
Отступив, Шань отдал несколько приказов. Мужчины разошлись в разные стороны. Двое привели ослов, которых, видимо, успели поймать где-то неподалеку. Лене связали руки – это сделал мальчик. Ему было не больше десяти, и, казалось, ему нравилось ее унижать. Однако стоило рубашке у нее на груди распахнуться, как мальчик испуганно сглотнул. Он был всего лишь ребенком, которого убедили, что насилие и убийство – это путь стать мужчиной.
– Как тебя зовут? – тихо спросила Лене.
Мальчик не ответил – он не понимал английского. Пот стекал по его лицу, пока он затягивал узлы на веревках и проверял на прочность.
Раздался чей-то громкий окрик, на который Шань прорычал что-то в ответ. Вскоре среди разбойников началась паника. Тот, кого Лене приняла за главаря, попытался оправдаться, но его слова утонули в криках и ругани. Шань выхватил из-за пояса кнут и с силой обрушил на китайца.
Виной всему был Роберт.
Место, где он лежал, теперь пустовало.
Лене охватила невероятная волна облегчения, но радоваться было нечему. Она увидела темное, влажное пятно на примятой траве – Роберт потерял много крови, и легко можно было определить, в каком направлении он сбежал. Несколько мужчин внимательно осмотрели землю и сломанные ветви, после чего возбужденно указали в сторону чайной плантации.
Лицо Шаня потемнело. В два шага он оказался рядом с Лене, грубо оттолкнул мальчишку, схватил ее за шею и начал трясти, сдавливая горло. Связанные руки лишили Лене возможности сопротивляться, и только когда она уже почти потеряла сознание, Шань отпустил ее. Рухнув на землю, она почти не чувствовала последовавших ударов. Казалось, все это происходит не с ней.
Кто-то резко дернул Лене за волосы, заставляя поднять голову. Перед глазами мелькнуло лицо не-главаря, рассеченное кнутом, но мужчину тут же грубо отодвинули в сторону.
Шань наклонился к Лене и схватил ее за руку.
– Сначала один палец.
– Нет!
Она попыталась закричать, но горло словно сжало невидимой петлей.
Шань достал бритву и приложил к пальцу. Острая, обжигающая боль пронзила тело. Кровь потекла по рукаву, впитываясь в ткань.
– Где белый мужчина? – закричал Шань. – Где белый мужчина?
– Не знаю! – прошептала Лене, в ужасе глядя на бритву, вспоровшую ее кожу. – Может, он хочет добраться до Ма и предупредить!
Шань убрал бритву. Лене отдернула руку и облизала рану. Кровь была сладковатой, с металлическим привкусом, но, странным образом, возвращала силы. Размазанная по руке и лицу, она стала боевой раскраской.
– Он расскажет обо всем Ма, и тот убьет вас всех!
Удара она уже почти не чувствовала. Стало темно, словно кто-то задул свечу, и она погрузилась в небытие.
Ее глаза никак не хотели открываться. Она попыталась потереть их, но руки оказались связаны, и веревки так сильно сдавливали запястья, что кровь едва текла по жилам. Давление на живот было невыносимым: ее перекинули через спину осла. Голова и руки свисали с одной стороны, ноги – с другой. Лене не знала, сколько времени она провела без сознания, но воспоминания о том, что произошло в лесу, вернулись сразу.
Она продолжала покорно висеть на спине осла, стараясь не показывать, что очнулась. Кто-то шел рядом. Босой, весь в грязи, без мизинца на левой ступне. На худых ногах болтались штанины в дырах.
Вокруг были густые заросли, напоминающие камыш, с острыми, словно ножи, листьями. Вскоре пересеченная местность сменилась утоптанной тропой.
Лене осторожно повернула голову. Впереди шли с полдюжины оборванных мужчин с большими ножами за поясом. Шань и тот, кого она приняла за главаря, а может, он и был главарем, чью шайку нанял покупатель опиума, ехали на ослах – тех самых, которым не случилось вернуться в деревню вместе с Гайдуном.
– Тсс, – раздалось рядом.
Лене с трудом подняла голову.
Мальчишка, который вел ее осла за поводья, осторожно оглядывался через плечо.
– Как тебя зовут? – прошептала она.
Ответа снова не последовало.
– Имя? – повторила она. Неужели он совсем не говорит на пиджине? – Я Лене. Ле-не.
– Тсс, – прошелестело в ответ.
И вдруг, когда Лене уже почти потеряла надежду, он ответил:
– Чжиху.
– Ты… Чжиху?
Она не видела, кивнул ли мальчик, но почувствовала, что между ними возникла слабая связь.
– Куда вы меня ведете?
Ответа пришлось подождать. Мужчины, шедшие впереди, смеясь, перебрасывались репликами.
– К Ма. За Лини давать чай и серебро.
Мальчик произнес ее имя, растягивая гласные: «Ли-ни». Мимолетная радость от того, что он разговаривает с ней, сменилась гнетущей мыслью: ее везут к Ма И как трофей – без монеты, без серебряных талеров.
– Ты знаешь Пу И?
Чжиху споткнулся, и осел попытался свернуть в кусты, но мальчик, причмокнув, быстро натянул поводья. Возможно, виновата была коряга на тропе, а может, ее вопрос попал в цель. Спереди на мальчика обрушился поток ругательств, которые он покорно выслушал, не поднимая головы. Он был тощим – ребра можно пересчитать, а руки такие тоненькие, что даже странно, как ему удавалось управлять своенравным животным.
Лене подождала, пока поток брани иссякнет, и подняла голову.
– Это убийцы. С ними ты закончишь на виселице, – шепнула она.
Чжиху обернулся. Он был красивым ребенком, которому слишком рано пришлось столкнуться с жестокостью жизни. Широко расставленные глаза и вздернутый нос придавали лицу открытое и доверчивое выражение. Возможно, именно поэтому Шань и привел его в банду – как приманку.
– Я могу помочь тебе. Отпусти меня, и мы сбежим вместе.
– Шань нас убьет, – тихо ответил Чжиху.
– Нет, если мы будем помогать друг другу.
Лене упустила тот момент, когда к ним подошел Шань. Он выхватил поводья из рук мальчика и замахнулся на него плетью – тот не успел увернуться.
– Что сказать белая женщина?
Шань обрушил на Чжиху поток ругательств на китайском, брызги слюны летели вокруг, словно дождь. Мальчик поднял руки, защищаясь от ударов, которые сыпались и сыпались на него. Чжиху плакал и что-то кричал. Шань наконец остановился, тяжело дыша, и повернулся к Лене. Она осторожно соскользнула с осла и прижала связанные руки к груди. Чжиху избегал ее взгляда. Вероятно, он передал их разговор.
Засунув кнут обратно за пояс, Шань смерил Лене взглядом, полным ненависти и злорадства.
– Белый женщина пи-пи, когда все пи-пи.
Он сплюнул и пошел к своему ослу.
Значит, Чжиху сказал, что Лене попросилась в туалет! Она бросила на него благодарный взгляд, который тот проигнорировал. Мальчик снова взял поводья, и движение продолжилось. Лене пошла за ослом, думая о том, как бы прикрыть грудь.
Некоторое время они шли по тропинке через чайные плантации. Если кто-то из рабочих замечал их, то сразу же отворачивался или прятался за кустами. Через некоторое время они добрались до широкой дороги, немного похожей на ту, что вела к деревне Гайдуна: глубокие следы от колес говорили о том, что по ней часто ездят тяжелые телеги. Вдали, на краю плантации, виднелся деревянный частокол со сторожевыми башнями. Над частоколом можно было разглядеть изогнутые крыши домов.
Шань и его банда приблизились к воротам. Под навесами, где сидела стража, зазвонили колокольчики. Ворота открылись, за ними стояли вооруженные мужчины в остроконечных шляпах и широких куртках из дубленой кожи. Штанины были заправлены в грубые сапоги с загнутыми носами.
Начались крики, но силу не применяла ни одна из сторон. Спор был ожесточенным, но Шань довольно быстро положил ему конец, показав главному стражнику монету Пу И.
Лене вытянула шею, чтобы наблюдать за происходящим, потом повернулась к Чжиху:
– Беги. Прячься.
Мальчик посмотрел на нее в замешательстве.
– Ты должен бежать! Немедленно!
Его пальцы крепче сжали поводья осла.
Вдруг Шань что-то выкрикнул. Один из бандитов подскочил к Лене, схватил ее за руку и потащил вперед. Шань и его звероподобный помощник встали по обе стороны от нее. Лене почувствовала, как на шею опустилась тяжелая рука, заставляя склониться перед стражниками.
– Я должна поговорить с Пу И! – закричала она. – Немедленно отведите меня к сыну достопочтенного…
Но не успела она договорить, как почувствовала сильный удар и упала на землю.
Шань склонился к ней:
– Белая женщина не молчать? Тогда мы забирать язык.
Лене кивнула. С трудом поднявшись на ноги, она кое-как поправила рубашку, сбившуюся при падении. Теперь оживленный спор разгорелся между стражниками, и, судя по всему, он касался ее. Вмешался Шань и что-то проговорил с усмешкой, указывая на пленницу. По тону было понятно, что он описывает ее пороки, одновременно восхваляя внешность.
Главный стражник с ворчанием отошел в сторону. Лене передали двоим другим, а разбойников впустили за ворота, и они зашагали к главному дому.
– А как же я? – крикнула она вслед, но никто не обернулся. – Я должна поговорить с Пу И! Отведите меня к нему!
Ее конвоиры были молоды, на гладких щеках только-только начинали пробиваться усики. Лицо одного было изрыто страшными шрамами, оставшимися, вероятно, после оспы, а у второго выдавался вперед подбородок, что придавало ему сходство с бараном. Он выкрикнул какой-то приказ, смысла которого Лене не поняла, но догадалась, что это было что-то вроде: «А ну, пошла!»
Они потащили ее куда-то через весь двор. Разбойники между тем скрылись в доме, который, очевидно, принадлежал Ма И. Это был настоящий дворец в несколько этажей, с балконами и резными карнизами, выкрашенными в яркие цвета. Широкую террасу на уровне второго этажа украшали колокольчики и фонарики, а в маленьких клетках щебетали птицы. У входа, охраняемого двумя каменными львами, стояли две молодые женщины, не старше Лене, в шелковых одеяниях, пряча лица за веерами. Их волосы были высоко уложены и подхвачены черепаховыми шпильками. Они перешептывались, но не вмешивались.
– Помогите! Ради всего святого, помогите! – закричала Лене.
Женщины отвернулись и скрылись в доме.
Лене втолкнули в какое-то хозяйственное помещение в углу двора и бросили в деревянную клетку. Не успела она подняться, как на двери проскрипел засов. Она снова стала пленницей, только теперь уже других людей.
– Выпустите меня! – кричать было бесполезно.
Тяжело дыша, охваченная гневом и страхом, Лене ходила взад-вперед по маленькой клетке. Когда глаза привыкли к полумраку, она попробовала развязать руки, зацепившись веревкой за железную щеколду. Как ни странно, у нее получилось. Она затрясла прутья клетки, но те были крепкими. Наконец, обессилев, она опустилась на земляной пол и прислонилась спиной к шершавому дереву.
В воздухе витал сырой, затхлый, сладковатый запах. Если бы здесь хранился чай, он бы давно покрылся плесенью. Лене принюхалась. Этот запах напомнил ей трюм корабля Амрита. Сделать вывод было несложно: быть может, Ма и выращивает лучший в мире чай, но состояние он сколотил на торговле опиумом. И здесь, на этом складе, хранится зелье, противником распространения которого он якобы был. Амрит солгал: он не собирался покупать чай у Ма. Вероятно, он знал, что китаец контролирует большую часть торговых путей, и стать его партнером было бы гораздо выгоднее, чем оставаться простым поставщиком.
Но теперь Амрит вышел из игры: Шань его перехитрил. С помощью монеты он получит доступ к империи Ма и сможет участвовать в прибыльной торговле.
Рана, которую Шань оставил на ее пальце, покрылась корочкой, и палец сильно болел. Тело ныло после избиений и долгого пути. Что же стало с Робертом? Удалось ли ему бежать? Или его догнали и… Лене запретила себе думать об этом. Роберт, по ее представлениям, был вором, чайным вором, но с ней он обращался порядочно. Она успела к нему привязаться, и, как ей казалось, при взгляде на нее синие глаза меняли выражение, становились теплее…
Ей хотелось плакать, но слезы давно иссякли.
Свет, пробивавшийся сквозь щели в деревянных стенах, стал мягче. Пылинки танцевали в лучах заходящего солнца. Где-то вдали раздавались голоса, слышался грохот повозок, нежный перезвон колокольчиков на ветру. Она готовилась к худшему.
– Тсс…
Лене вздрогнула. Должно быть, она задремала, потому что на улице уже почти стемнело. Кто-то стоял у ее клетки.
– Чжиху?
– Тише, мадам.
Лене с трудом поднялась и прошептала:
– Что случилось?
– Все плохо, мадам, – тихо ответил мальчик. – Мадам скоро мертвая.
– Что?
– Мадам обманул Ма И и Шаня. Теперь мертвая.
– Но я еще жива!
– Завтра, мадам. Завтра мертвая. Виселица почти готова.
Ноги подкосились. Лене села и обняла колени, пытаясь унять дрожь. Снова виселица…
– А где Пу И?
– Не знаю.
– Но он сын Ма! Он не мог просто исчезнуть!
Металлический звук заставил ее вздрогнуть. Ворота склада с протяжным скрипом открылись, и внутрь проник свет факела.
– Чжиху?
Раздался тихий шорох, затем послышались приближающиеся шаги. Чжиху, вероятно, успел спрятаться, никто не кричал и не пытался его поймать. Дверь ее клетки открылась. Вошел стражник с изуродованным оспой лицом и высоко поднял факел, освещая пространство. Потом выкрикнул:
–
У него за спиной появился «баран» – солдат с выдающимся подбородком – и резко поднял Лене с земли. Ее вывели во двор. Увиденное заставило кровь застыть в жилах: костры образовывали большой круг, посредине которого, освещенная колеблющимся светом пламени, возвышалась виселица.
Эхом разносился стук молотков. Несмотря на поздний час, жизнь во дворе кипела. Слуги носили вязанки хвороста, корзинки и кувшины с водой, а один нес веревку с узлом, завязанным в петлю, которую протянул стоявшему на лестнице плотнику. Осознание того, что именно ее голова окажется в этой петле, лишило Лене последних сил. Она бы упала, но стражники подхватили ее под руки и поволокли к главному дому.
Они поднялись по широкой лестнице и подошли к распахнутой настежь двери. За дверью находился огромный зал. Он был почти пуст, если не считать нескольких украшенных резьбой стульев вдоль стен. С потолка свисала огромная люстра из дерева и пергамента, а углы освещали небольшие фонарики. Лакированные панели на стенах затмили бы любой английский салон, а резьба говорила о высочайшем мастерстве и внимании к деталям.
Но Лене едва ли замечала это великолепие. Стук молотков все еще звучал у нее в голове. Она вздрогнула, почувствовав движение за спиной. Из тени бесшумно вышли двое мужчин с обнаженными саблями. Стражники обменялись с ними несколькими словами и, отпустив ее, встали у входа в зал.
– Где я?
Лене оглядела мужчин. Их лица были неподвижными, словно высеченными из камня. Темно-синие повязки на лбу, кожаные шлемы, тяжелая броня нагрудников, которых не было у обычных стражников… Вместе с саблями зрелище было устрашающим, и сердце Лене сжалось.
Один из мужчин знаком показал ей идти.
– Куда вы меня ведете?
Мысль о побеге была глупой – в свете фонарей сабли сверкали, словно их только что заточили. Ее провели через зал, потом они свернули налево, в широкий коридор. Фонарики освещали стены, украшенные удивительными рисунками: цветы и деревья, птицы и облака… В другое время Лене с восхищением остановилась бы, чтобы изучить каждую деталь, но сейчас равнодушно смотрела на шкафы с перламутровыми вставками, драгоценный фарфор и древние глиняные вазы, соревнующиеся между собой в великолепии.
Они прошли через арку, проем которой закрывали занавески из золотисто-желтого шелка. Крепкий мужчина с сильными руками что-то сказал, но для Лене его слова были набором непонятных шипящих звуков.
– Я вас не понимаю! Могу я поговорить с Пу И?
Он повторил свой приказ.
– Мне нужно видеть Пу И!
Раздраженно вздохнув, мужчина обернулся к своему товарищу, и тот, сверкнув глазами, сказал:
– Ты. Ждать.
– Ждать? Кого? – с мольбой обратилась к нему Лене. – Я должна поговорить с Пу И, сыном Ма! Когда он узнает, как вы со мной обращаетесь…
Лене оборвала себя на полуслове – мужчина поднял указательный палец и провел им поперек горла.
– Пу И, – сказал он и разразился издевательским смехом. Его напарник присоединился к нему.
– Пу И мне больше не сын, – прозвучало у Лене за спиной.
Смех прекратился. Стражники выпрямились, выставив сабли вперед.
Лене обернулась.
В дверном проеме стоял мужчина среднего роста, его голова была наполовину выбрита, отчего лоб казался неправдоподобно высоким. Оставшиеся на затылке волосы были собраны в тугой хвост. Черная борода доходила до груди. В мягком красноватом свете он выглядел спокойным, но темные глаза прожигали Лене насквозь.
– Что?.. – пробормотала Лене. – Он больше вам не сын?
Мужчина одарил Лене надменной улыбкой. Ему было около сорока пяти или пятидесяти лет. Под длинным халатом выделялся небольшой животик, делавший его похожим на бюргера. На груди красовалась шелковая нашивка с изображением льва, на плечах были погоны из парчи. Крикливо-великолепный наряд явно предназначался для того, чтобы произвести впечатление, что не ускользнуло от Лене.
– Вы – почтенный господин Ма И?
Он сделал знак, и стражники, развернувшись, покинули помещение.
– Кто осмелился произнести мое имя? – Его английский был безупречен.
Лене расправила плечи.
– Лене Воскамп из Хогстерварда, что во Фрисландии.
Она вслушалась в свои слова и осознала, что давно не произносила родные названия с такой гордостью.
– Фрисландия… Это Ганновер? Или Пруссия? Франция? Голландия? Времена меняются так быстро, что мои картографы едва успевают обновлять границы.
Господин Ма хлопнул в ладони, и в комнату вошли две женщины, которых Лене уже видела. Они переоделись в длинные платья, их головы украшали шляпки, похожие на банты, а на ногах были шелковые туфли с деревянными колодками. Обе смотрели на Лене во все глаза. В присутствии господина Ма от их прежней уверенности не осталось и следа.
– И что же привело вас ко мне, Лене Воскамп из Фрисландии?
Лене прочистила горло, чувствуя, что оно сжалось от волнения.
– Я спасла жизнь вашему сыну. В благодарность он дал мне монету. Господин Шань украл ее у меня, как и десять серебряных талеров, и он убил моего спутника. А я… Я хотела купить чай. Ваш чай.
Она сделала реверанс, хотя не была уверена, соответствует ли это китайским обычаям. Судя по возмущенным вздохам юных дам, с этикетом она все же не угадала.
– Вы хотите торговать… чаем?
Небольшая пауза перед словом «чай» говорила о многом.
– Чаем, – твердо ответила Лене. – Только чаем.
Господин Ма внимательно посмотрел на нее, потом неторопливо провел рукой по своей бороде, явно погруженный в раздумья. Лене молилась, чтобы он думал о возможной выгоде, а не о ее казни. Наконец он что-то сказал двум женщинам, которые тут же начали восторженно перешептываться.
– Моя дочь отведет вас в купальню и найдет подобающую одежду, после чего вы предстанете передо мной и расскажете о том, что произошло. Тогда я приму решение.
Лене сделала еще один, более глубокий реверанс. Вот он – шанс, возможность изменить свою судьбу. Когда она выпрямилась, господин Ма уже исчез. Женщины стояли в углу, перешептываясь, и выразительно смотрели на ее разодранную мужскую одежду.
Лене заставила себя улыбнуться.
– Ну что ж. Где тут у вас можно привести себя в порядок?
Ее отвели в небольшую купальню в отдельном крыле дома. Сопровождавшие ее молодые женщины явно гордились этим местом. И не напрасно. Горячая вода быстро лилась из медных труб, заполняя ванну. На родине Лене в подобных местах обычно раздеваются до нижнего белья, погружаются в воду и намыливаются. Но, к ее удивлению, китаянки настояли на том, чтобы она полностью разделась. Две молчаливые служанки принесли подносы с солью, маслами и ароматными травами. Сначала они намылили ее, потом ополоснули, и только после этого позволили опуститься в ванну.
Горячая вода обволокла уставшее тело. Мышцы расслабились, и сразу вернулась боль, которую ей до сих пор удавалось худо-бедно игнорировать. Кожа между бедрами стерлась от езды, тело было покрыто синяками, рана на пальце воспалилась.
Младшую из китаянок звали Ли. Глаза миловидного создания с ямочками на щеках горели любопытством, когда она разглядывала одежду Лене. Могла бы разглядывать и дольше, но служанки с легким неодобрением забрали ее. Китаянка постарше была немного выше Ли и гораздо спокойнее. Она осмотрела рану на руке Лене и отдала какие-то распоряжения служанкам.
– Кайвэн, – сказала старшая, когда Лене показала на себя и назвала свое имя.
– Тебя зовут Кайвэн? – переспросила Лене.
Девушка кивнула.
– И это твоя сестра?
Кайвэн бросила на Ли странный холодный взгляд. Ли тем временем добавляла в воду какую-то жидкость, которая пахла как смесь меда и молока. Лене бы с радостью выпила ее, вместо того чтобы нежиться в ней.
– Она вторая наложница моего отца.
– Наложница?
– Любовница. Так говорят в Европе, верно?
Вообще-то Ли выглядела так, словно еще вчера играла в куклы. Похоже, она не понимала английского, но явно чувствовала, что говорят о ней.
– Эм, да… – ответила Лене и обрадовалась возможности сменить тему: – Ой, а что это?
Одна из служанок вернулась с глиняным горшочком. Кайвэн осторожно начала промакивать руку Лене мягким полотенцем.
– В горшочке мазь для твоей раны. Рана неглубокая, через несколько дней ты о ней забудешь.
Лене не хотелось покидать это волшебное место. Служанка вылила на ее волосы масло и начала нежно втирать. Лене откинулась назад и закрыла глаза. Происходящее не успокоило ее неистово бьющееся сердце, не уняло отчаяния, которое все глубже овладевало ею при мысли о грядущем, но… это была передышка. Ей нужно восстановить силы.
– Ты знакома с Пу И? – шепотом спросила Кайвэн.
Лене приоткрыла глаза. Ли стояла в углу купальни, перебирая на полке баночки и корзинки, как будто что-то искала, но никак не могла найти. Или делала вид, что не могла.
– Ты очень хорошо говоришь по-английски, – тихо заметила Лене.
Кайвэн кивнула и взяла глиняный горшочек, который услужливо подала ей одна из служанок.
– У меня были хорошие учителя. Но теперь все они уехали. Китай закрыт для иностранцев.
– Я знаю.
– Пу И… – Кайвэн открыла горшочек, осторожно понюхала содержимое и поморщилась, так как запах был неприятный. – Пу И впал в немилость.
– Почему?
Кайвэн взяла деревянный шпатель и зачерпнула немного густой мази.
– Он осудил то, чем занимается мой отец.
– Торговлю опиумом?
На щеках Кайвэн появился легкий румянец, казалось, ее фарфоровое лицо засветилось изнутри. Волосы девушки были аккуратно зачесаны назад, маленькие розовые губы блестели. Все в ее облике было мягким и округлым, кроме носа: он был четко очерчен и придавал лицу если не жесткость, то решительность. Голос был тихим, почти детским, но то, что она говорила, звучало четко и обдуманно.
– Мой почтенный отец делает то, что считает нужным. Пу И тоже хотел так поступать.
Румянец на ее щеках стал еще ярче. Служанка вылила Лене на голову ковш воды, а потом обернула волосы теплым полотенцем. Кайвэн кивнула, и служанка с глубоким поклоном покинула купальню.
Ли, кажется, нашла, что искала, – в руках у нее был маленький флакон из резного стекла. Было заметно, что она сгорает от желания узнать, о чем же Кайвэн разговаривает со странной гостьей, но Кайвэн отослала ее прочь. Не обошлось без бурных возражений, между девушками завязалась небольшая перепалка. Наконец Ли фыркнула и оставила их одних.
– Что она сказала? – спросила Лене.
Кайвэн тяжело вздохнула.
– Я старше, и она должна подчиняться мне, если отца нет рядом. Но ей это не нравится.
Кайвэн вновь взяла Лене за руку и внимательно ее осмотрела.
– Ты много работала.
– Сейчас уже нет. Но дома я с ранних лет помогала по хозяйству.
Лене на мгновение вспомнила родной дом, вспомнила Ханну и Зейтье, вспомнила родителей – семью, которой больше нет.
– Пу И – твой брат?
– Он сын моего отца, но не наследник.
– Значит, второй или третий?
– Пу И – сын простого крестьянина. Однажды моя мать взяла меня с собой в горы. День был теплый и ясный, а я была совсем маленькой, глупой и беспечной. – Кайвэн моргнула, смахивая слезы, блеснувшие в глазах. – Я побежала за бабочкой и потерялась. Вдруг я услышала рев и, обернувшись, увидела тигрицу. Видимо, я случайно приблизилась к ее детенышам. Тигрица была огромной и страшной. Я закричала так, как никогда прежде. Тигрица в ответ подняла голову и раскрыла пасть. Я увидела ее острые клыки и замерла, не в силах пошевелиться. Она уже приготовилась к прыжку, но в это мгновение ее сердце пронзила стрела. Стрелу выпустил Пу И.
Лене никогда не приходилось слышать такой невероятной истории.
– Он убил тигрицу? Стрелой?
– Он был охотником на птиц. Стройный, красивый юноша с длинными волосами и смуглой кожей. Он охотился на голубей и услышал мой крик. Стрела пронзила сердце тигрицы, и ее шкура до сих пор лежит в моих покоях. – Кайвэн вздохнула. – Пу И к тому времени был сиротой, и мой отец решил принять его в семью. До самой маминой смерти отец надеялся, что она родит ему наследника… Пу И носит наше имя, но не принадлежит к нашим предкам. Он служит нашей семье и доказал свою верность тем, что спас мне жизнь. Однако он никогда не станет главой рода Ма, так же как вол никогда не станет буйволом.
Последние слова прозвучали с такой интонацией, словно Кайвэн слышала их столько раз, что выучила наизусть.
– Это слова твоего отца, – догадалась Лене.
Девушка кивнула.
– А что бы ты сама сказала?
Кайвэн испуганно подняла глаза.
– Я? Меня не спрашивают.
– Пу И больше не ребенок, да и ты тоже.
Щеки девушки зарделись, слово на них вылили ведро ярко-красной краски.
– Что с ним случилось?
Кайвэн тяжело вздохнула.
– Он нарушил сыновний долг. Ослушался отца.
– И что потом?
– Его изгнали, – прошептала она.
– А где он сейчас?
– Не знаю.
– Когда это произошло?
– Вскоре после его возвращения из Англии. Он рассказывал о тебе…
Кайвэн нанесла мазь на рану. Лене инстинктивно захотелось отдернуть руку, но Кайвэн крепко держала ее и начала накладывать повязку.
– Что он рассказывал?
– Что убил кого-то ради тебя. Больно?
– Да, – ответила Лене сквозь зубы. Мазь жгла как огонь, и ей казалось, что Кайвэн перестаралась с порцией. – Но на самом деле он спас нас обоих.
Кайвэн отпустила ее руку. Лене хотелось сорвать повязку, но она сдержалась, не желая показывать свою слабость.
– Как я понимаю, Пу И хотел, чтобы я пришла сюда. Твой отец знает об этом?
– Думаю, да. Вопрос в том, поверит ли он твоей истории.
– Я бы не оказалась здесь, если бы Пу И не дал мне эту монету.
Кайвэн встала и отвернулась, скрывая свои чувства. Подойдя к бамбуковой стойке с полотенцами, она взяла одно и протянула Лене.
– Чего ты хочешь? – холодно спросила китаянка.
– Я хочу купить чай. Больше ничего. Но разбойники забрали у меня все деньги и монету Пу И. Они убили моего проводника и…
Лене запнулась. Она не могла рассказать дочери Ма о Роберте. Возможно, он спасся. Не следует направлять карателей по его следу.
– …и теперь их слово против моего.
Лене выбралась из ванны и начала вытираться. Кайвэн опустила глаза и протянула ей шелковую сорочку. Сорочка была такой мягкой и гладкой, что казалась сотканной из воздуха.
– Это мне?
Кайвэн кивнула.
– Мы ждем гостей. Новый губернатор провинции, Дэн Тинчжэнь, прибудет с визитом. Для него готовят особое представление: казнь.
Лене уже слышала это имя, и воспоминания были отнюдь не радостные, но с чем это связано, она забыла.
Натянув сорочку, она сказала с горечью:
– Казнь… Почему люди находят удовольствие в чужих страданиях?
– Да. Но не твою. Мой отец схватил преступников – торговцев опиумом и разбойников. Гнусный сброд. Он покажет их губернатору.
Лене развязала полотенце, обернутое вокруг волос, и Кайвэн передала ей гребень с крупными зубьями, украшенный полудрагоценными камнями и серебром. Изделие выглядело настолько ценным, что Лене едва осмелилась его взять. Значит, эта виселица предназначалась для Шаня… Пусть он и заслуживал смертного приговора, Лене не чувствовала радости – лишь глубокое облегчение, что казнь миновала ее. Пока миновала.
Кайвэн хлопнула в ладоши, и служанка принесла просторный халат, который здесь, похоже, носили как платье. Халат выглядел попроще, чем у Ли и Кайвэн, но все равно был роскошным. Темно-зеленый плотный шелк с мягким матовым блеском… Рукава украшала широкая кайма, такая же тянулась от шеи до самых щиколоток.
– Это мне? – удивленно спросила Лене.
Кайвэн кивнула.
–
Зал приемов находился в другом крыле дома, и его величие заставило Лене затаить дыхание. С потолка свисали шелковые флаги и вымпелы, из искусно выкованных курильниц поднимался ароматный дым. В открытых шкафах стояли резные статуэтки из нефрита и коралла, и каждой было отведено особое место, чтобы красота одних не затмевала блеска других. Лене видела нечто подобное в книгах, но рисункам никогда не сравниться с оригиналами.
У дверей и вдоль дальней стены стояли стражники с обнаженными саблями. С одной стороны зала выстроились придворные – серьезные мужчины в длинных темных одеждах. Некоторые были в остроконечных шляпах, головы других оставались непокрытыми. У многих были бороды: у кого-то длинные и тонкие, у кого-то – густые и кудрявые. Лица придворных казались Лене загадочными и непроницаемыми.
На противоположной стороне собрались женщины, одетые в светлые ханьфу с богато украшенными воротниками и широкими манжетами. Волосы китаянок были разделены посередине и собраны в пучок на затылке. Служанка уложила волосы Лене так же, добавив украшенные жемчугом шпильки. Лене чувствовала себя излишне нарядной, словно была кем-то другим.
Посреди зала находился огромный круглый стол из полированного дерева, на котором возвышалась цветочная композиция высотой в половину двери. Сладкий аромат цветов, смешанный с дымом от курильниц, наполнял воздух одурманивающей смесью. Гости шептались, и в зале был приглушенный шум.
Кайвэн присоединилась к остальным женщинам и сложила руки так, что они исчезли под широкими рукавами. Лене встала рядом с ней. Она пришла в замешательство. Только что она думала, что виселица предназначалась для Шаня, но вдруг нет? Вдруг она что-то не так поняла и здесь будут приветствовать убийц? Но если она представляет опасность для Ма И и Шаня, то какого черта ее отмыли, вырядили как куклу и привели сюда?
По залу прокатился мощный удар гонга, и шепот разом стих. Вошел господин Ма, и все присутствующие склонили головы. За ним следовала процессия мужчин, и ни один из них не выглядел так, будто пришел сюда получить удовольствие. Ма И тоже не выглядел особенно воодушевленным: его застывшее лицо не оставляло сомнений, что он представлял себе этот вечер иначе.
Лене выхватила взглядом бледного сурового мужчину средних лет, в чьей бороде уже виднелась седина. Он явно был главным среди прибывших, хотя его халат казался простым: темно-коричневого цвета с черными манжетами. Волосы на макушке были выбриты, отчего лицо казалось еще больше. Миндалевидные глаза этого человека вызывали страх.
«Они не пощадят Шаня и его головорезов», – вдруг подумала Лене, снова переменив свое мнение.
Неожиданно Кайвэн приглушенно вскрикнула, а среди женщин поднялось волнение. Дочь Ма И зажала рот рукой и уставилась на вошедших с выражением безграничного ужаса на лице.
– Что случилось? – шепнула Лене.
– Пу И! – Лицо Кайвэн стало красным как мак. – Он среди людей Дэн Тинчжэня!
Тихо, словно змеиное шипение, новость расползалась по залу: Пу И, Пу И… Те, кто стоял сзади, вытягивали шеи, чтобы разглядеть его, а те, кто стоял впереди, перешептывались.
Пу И шел одним из последних. Не укажи Кайвэн на него, Лене бы не обратила внимания на юношу в меховой шапке и длинном, до пола, подпоясанном халате. Он выглядел на несколько лет старше, словно события последних месяцев превратили мальчика в мужчину. Его взгляд скользнул по присутствующим и остановился на Кайвэн. Лене покосилась на нее и увидела, что девушка затаила дыхание.
– Это он! – Кайвэн говорила так тихо, что Лене едва слышала. – Он вернулся! И стал шэньюанем!
Кайвэн схватила Лене за больную руку, отчего та едва сдержала крик.
– Прости, я не хотела сделать тебе больно, – спохватилась девушка.
Кайвэн светилась так, словно ее озаряло солнце. Пу И не изменился в лице, но уголки его губ слегка подергивались, словно он с трудом сдерживал улыбку. Однако при виде Лене его самообладание дало трещину. К счастью, никто не обратил на это внимания – никто, кроме Кайвэн, которая отступила на полшага от Лене. Сияние в ее глазах угасло.
Неужели она ревнует? Скорее всего, у них с Пу И было мало времени или возможностей поговорить наедине до того, как юноша впал в немилость. Он отказался участвовать в опиумной торговле отца, за что был изгнан, поняла Лене. Теперь же он вернулся в составе свиты неподкупного Дэн Тинчжэня, который объявил войну зелью.
Лене посмотрела на хозяина дворца. У господина Ма И, как сказал бы Пит Смайлин, явно поджилки тряслись от страха. Быть может, именно поэтому он арестовал Шаня и его банду, чтобы теперь, на глазах у губернатора, устроить показательную расправу?
Господин Ма И дождался, пока все войдут в зал. Если он и узнал своего приемного сына, то не подал виду. Он поднял руки и несколько раз хлопнул в ладоши, после чего в зале воцарилась такая тишина, что можно было услышать, как падает булавка. Затем господин Ма И встал во главе стола и начал речь, которую сопровождали одобрительные шепотки и возгласы восхищения.
– Что он говорит? – шепотом спросила Лене.
Кайвэн не повернула головы и стала переводить настолько тихо, что ее губы едва двигались:
– Глава дома Ма приветствует благородного и достопочтенного губернатора Дэн Тинчжэня, восхваляет его успехи и праведные деяния. С большим уважением он клянется в верности и преданности от имени своих предков и всего рода, а также от имени сыновей и потомков, которые продолжат род.
На лице Дэн Тинчжэня не отразилось и намека на то, что он думает о потоке хвалебных речей. Его взгляд скользнул по собравшимся и задержался на Лене.
Ее сердце забилось быстрее. Казалось, ее с головой накрыла ледяная волна. Страх внезапно вернулся. Здесь не было никого, кто смог бы ее защитить. Единственная надежда на помощь была в Кантоне, где можно было бы обратиться к европейцам, но Кантон находился в нескольких днях пути. Нужно бежать, и лучше этой же ночью…
Взгляд Дэн Тинчжэня скользнул дальше, и Лене, которая все это время задерживала дыхание, наконец вздохнула полной грудью. Господин Ма И тем временем завершил свою речь и сел. Губернатору отвели место справа от него, затем расселись его сопровождающие. Все остальные остались стоять вдоль стен, наблюдая за происходящим.
Для Лене это было настоящим испытанием. Блюда подавались одно за другим, и каждое казалось вкуснее предыдущего. Она не могла определить, что это за еда, но аромат был настолько дивным, что терпеть было невозможно.
– Когда они закончат?
– Ночью, – прошептала Кайвэн.
Лене подумала, что она преувеличивает. Но пиршество продолжалось и продолжалось, на столе появлялись все новые и новые блюда. Губернатор почти не притронулся к еде, зато Пу И ел за двоих, время от времени поглядывая на Кайвэн и Лене.
Должно быть, было уже около полуночи, и Лене едва удавалось не упасть в обморок, когда трапеза наконец закончилась. Господин Ма и губернатор покинули зал, за ними последовали остальные мужчины.
– И что теперь? – спросила Лене.
Глаза Кайвэн вспыхнули заговорщицким блеском.
– Теперь наша очередь.
Едва процессия скрылась, все бросились к столу. Кому повезло, тот успел схватить миску, остальные хватали еду прямо с блюд. Лене попробовала самые разные яства, о которых и не слышала раньше, – сладкие, кислые, жареные, вареные…
– Это куриные лапки, – пояснила Кайвэн, когда Лене не смогла разжевать жесткие хрящи. – Вот, попробуй.
Она протянула ей небольшую клецку, покрытую густым темно-коричневым соусом. На вкус клецка напоминала свинину с необычными пряностями и легкой коричной сладостью. Что это, Лене не стала спрашивать. Кажется, ее измученный голодом желудок уже привык к испытаниям. Он больше не протестовал, а лишь мягко нашептывал: не останавливайся.
Внезапно кто-то постучал Лене по плечу. Она обернулась и увидела стражника, который привел ее к господину Ма. Лене чуть не поперхнулась от испуга.
– Белая женщина. Иди сейчас.
Лене в ужасе посмотрела на Кайвэн. Та вытерла руки полотенцем (полотенца раздавали слуги), обменялась несколькими словами со стражником и сказала Лене:
– Я пойду с тобой.
– Хорошо, – сказала Лене и тоже вытерла руки ароматным влажным полотенцем. Незаметно она стащила нож и спрятала под поясом халата. Ее желудок внезапно дал знать, что она, пожалуй, переела, но сейчас это не имело значения. Наступил решающий момент. У нее не было ни денег, ни монеты. Она прибыла в дом крупного торговца опиумом в компании грабителей и убийц, и теперь ей предстояло объяснить, что у нее была цель купить чай и вернуться в Хогстервард богатой женщиной.
Их привели в соседнюю комнату, меньшую по размеру, но столь же роскошную. Пол был устлан мягкими циновками, стены украшали изящные росписи: журавли, окутанные облаками вершины гор, ветви цветущей вишни… В отделке использовались сусальное золото, перламутр и красивый зеленый камень, который блестел, как дно озера на солнце, – нефрит. Из больших курильниц поднимался пряный аромат. Множество фонариков мягко освещали помещение, отчего Лене почувствовала себя так, словно оказалась в сказке с неизвестным концом. То, что она видела, превосходило все те истории и легенды, что рассказывали у нее на родине.
Посреди комнаты возвышался бамбуковый помост с двумя ступенями. На нем были разложены подушки, на которых восседали мужчины. Губернатор выглядел так, словно и этот дом, и его хозяин вызывали у него отвращение. Он сидел, подобно бронзовому воину: спина прямая, взгляд суров. Лене подумала, что он не только неподкупен, но и беспощаден.
Когда они вошли, губернатор повернул голову и окинул ее цепким взглядом узких глаз. Лене стало ясно, что это испытание она может не пройти. Случай, сведший ее с торговцем опиумом, мог стать роковым.
Кайвэн сделала несколько мелких шагов и низко поклонилась. Она стояла так, пока губернатор не махнул рукой, позволяя ей говорить.
Дочь Ма И заговорила покорным тоном, по-прежнему оставаясь в глубоком поклоне. О чем, Лене, конечно же, не могла понять. Время от времени Кайвэн смотрела в ее сторону, так что речь явно шла о ней.
Наконец девушка умолкла, и в комнате повисла мертвая тишина, нарушаемая слабым шипением фитилей в масляных лампах. Лене осознала, что удары молотков снаружи стихли. Этой ночью кто-то окажется на виселице, но кто? Господин Ма? Шань? Она сама? Желудок снова дал знать о себе, и она сглотнула, чувствуя, что больше никогда в жизни не сможет ничего есть. Сердце забилось быстрее, и она невольно сжала руки за спиной в кулаки.
Губернатор снова сделал едва заметный, почти усталый жест рукой. Кайвэн послушно кивнула и, все еще склонившись, попятилась к Лене. Затем она выпрямилась и замерла с непроницаемым лицом.
– Что ты сказала? – прошептала Лене, едва шевеля губами. Но ответа не последовало, потому что губернатор попросил хозяина дома изложить свое мнение.
Заговорил господин Ма. В отличие от своей дочери, он бурно жестикулировал и повышал голос, особенно когда указывал на Лене, что ей совершенно не понравилось. Пу И сидел с мрачным выражением лица, поджав губы и скрестив ноги, и еще ни разу не взглянул в ее сторону.
– Мой отец благодарит достопочтенного Дэн Тинчжэня за его визит и за возможность стать свидетелем того, как вершится правосудие, – прошептала Кайвэн так тихо, что Лене едва услышала. – Он говорит, что белая женщина пришла вместе с убийцами и торговцами опиумом. У нее была монета его чеканки, которая обязывала открыть перед ней двери. Белая женщина утверждает, что получила монету из рук его сына Пу И. Но… – Кайвэн замолчала, и глаза ее наполнились слезами. Она сглотнула, пытаясь сохранить самообладание. – Господин Ма говорит, что у него нет больше сына.
Пу И продолжал угрюмо смотреть в пол.
Губернатор остановил поток речи легким движением руки. Господин Ма откашлялся и, не скрывая раздражения, принялся разглаживать складки своего одеяния.
Пу И поднял взгляд, как будто не ожидал, что ему дадут слово. Он произнес лишь несколько фраз и снова замолчал.
– Это… все? – Лене заметила, как у Кайвэн задрожала нижняя губа, а по щеке скатилась одинокая слезинка.
– Пу И говорит, что мудрый Ма был прав, когда отрекся от него. Потому что он пошел против своего отца.
Снова воцарилась зловещая тишина. Наконец губернатор слегка повернулся к Пу И, давая ему знак продолжать.
Юноша не осмелился поднять глаза. Он заговорил, но тихо, и говорил недолго.
– Перед тем как отправиться в Англию, он получил от своего достопочтенного отца три монеты. Корабль затонул, и белая женщина спасла ему жизнь. В благодарность он дал ей одну монету, полагая, что она потратит ее на еду или одежду. Он также сообщил о случившемся Адмиралтейству британцев, которое искало виновных в кораблекрушении.
Неужели Лене выглядела в момент их встречи такой бедной и несчастной, что Пу И решил, что она голодает? Ладно, пусть будет так.
Пу И добавил еще одну фразу.
– Он никогда не думал, что белая женщина приедет в Китай. Но по традиции ее желание торговать должно быть исполнено.
Лене с облегчением выдохнула. По крайней мере, Пу И сказал правду, пусть не слишком подробно и без всякой симпатии.
К сожалению, его слова имели меньший вес, чем слова господина Ма. Тот ерзал на месте и теперь, после едва заметного кивка, начал долгую и раздраженную тираду, которую Кайвэн смогла перевести лишь частично.
– Он проклинает Пу И во второй раз за то, что тот не уважает дом своего отца и Конфуция, который учил, что служение ближайшему родственнику – величайшая обязанность, что сын должен чтить отца, а подданный – своего господина, но…
Кайвэн осеклась. Лене, которая не понимала сложных иерархий родственных обязанностей, насторожилась.
– Что?
– В своей речи Пу И снова оскорбил своего отца!
– Но он лишь напомнил, что по традиции…
– Вот именно! Как он смеет напоминать отцу о таких вещах?
Стражники у них за спиной предостерегающе зашикали, и один из них толкнул Лене так сильно, что она споткнулась и сделала несколько шагов вперед. Почувствовав тяжелую руку на плече, она опустилась на колени – именно этого от нее и ждали.
И тут Дэн Тинчжэнь сделал нечто неслыханное – во всяком случае, по меркам господина Ма, Пу И и еще четырех мужчин, которые сидели на подушках в почтительном отдалении.
Он поднялся, спустился с помоста и встал перед Лене. Вблизи Дэн Тинчжэнь выглядел волевым мужчиной, который явно не привык потакать своим желаниям. Строгое лицо пересекали тонкие, по здешней моде закрученные усы, тянувшиеся до груди, а подбородок украшала аккуратная треугольная бородка. Рот был суровым, нос выдающимся, а глаза… Темные и холодные, они излучали силу и, казалось, пронзали насквозь.
Он заговорил странным, высоким, но почти шепчущим голосом, от которого у Лене по спине побежали мурашки.
Кайвэн с поклоном подошла к Лене и села на пол рядом с ней.
– Почтенный Дэн Тинчжэнь хочет знать, как тебе досталась эта монета.
– Я вытащила Пу И из воды, – ответила Лене, высматривая юношу, но губернатор заслонял ей обзор. – Потом узнала, что это за монета. Я просто хочу купить чай. Почему меня держат как пленницу?
Лене была уверена, что Кайвэн не переведет последнюю часть ее ответа. Голос китаянки звучал мелодично, словно птичий щебет. Губернатор выслушал, задумчиво провел рукой по бородке и что-то спросил.
– Как случилось, что белая женщина в мужской одежде пришла сюда вместе с разбойниками и убийцами? – перевела Кайвэн.
– Я была их пленницей, – ответила Лене, стараясь говорить как можно проще и понятнее. Настало время рассказать о Роберте, иначе ей бы никто не поверил. – Мне помог один англичанин. Я встретила его в Кантоне, после того как приехала из Сингапура. – Об Амрите она благоразумно умолчала, надеясь, что никто не захочет вдаваться в подробности ее истории. – Он собирает растения для ботанических садов у себя на родине. Я хотела встретиться с достопочтенным господином Ма И, чтобы купить у него чай. При себе у меня было десять серебряных талеров, которые забрали разбойники. Наш проводник, Гайдун, был из маленькой деревушки недалеко от Жемчужной реки…
Ее голос сорвался. В зале воцарилась такая тишина, словно все вдруг превратились в каменные статуи.
– Его обезглавили люди Шаня. Англичанин, скорее всего, тоже мертв.
– Лене? – прошептала Кайвэн. Из ее уст имя прозвучало как «Лини», словно ласковое прозвище, и это дало Лене ощущение, что она не совсем одна. Чжиху произносил ее имя точно так же. Хотелось верить, что хотя бы ему удалось сбежать.
Она быстро провела рукой по глазам и глубоко вдохнула.
– Разбойники хотели предложить меня достопочтенному господину Ма в качестве…
– …подарка, – закончила Лене.
Кайвэн дошла до последних слов и тоже запнулась. И снова залилась краской, на этот раз от смущения. Ее положение было ужасным. С одной стороны, она должна была чтить своего отца, с другой – правдиво переводить.
Лене не видела, что происходит за спиной Дэн Тинчжэня, но услышала тихий шорох. Раздался скрип кожаных доспехов. Губернатор поднял руку и подал знак стражникам. Те исчезли так же бесшумно, как ветер, пронесшийся над травой.
После этого губернатор задал еще один вопрос. Кайвэн склонила голову еще ниже и нервно переплела пальцы.
– Он спрашивает… – девушка тяжело сглотнула и, задрожав, продолжила: – Знала ли ты о том, что достопочтенный господин Ма И хранит на своих складах?
Кайвэн охватила тревога, тогда как Лене чувствовала гнев на мужчин, которые играют не только своими жизнями, но и жизнями своих близких. Не говоря уже о жизнях тех, кто стал жертвами этой ужасной зависимости. Она могла понять желание Дэн Тинчжэня вырвать этот порок с корнем. Оставалось только надеяться, что он не вырвет из жизни заодно и ее.
Губернатор повторил свой вопрос. Его голос прозвучал тихо, но пугающе.
– Нет, – твердо ответила Лене. – Я узнала об этом только после того, как меня взяли в плен.
– Спасибо, – сказал Дэн Тинчжэнь по-английски.
Видимо, он понял каждое сказанное Лене слово. Быть может, он проверял Кайвэн, чтобы убедиться, что перевод точен. Кайвэн побелела – казалось, вся кровь отхлынула от ее лица.
Губернатор снова взмахнул рукой, и стражник рывком поднял обеих девушек. Кайвэн дрожала всем телом. Лене мельком взглянула на помост. Господин Ма смотрел на нее с ненавистью, а Пу И, превратившись в соляной столп, уставился в пол.
Послышались крики – злые, захлебывающиеся, как будто кому-то сжимали горло. Мужчины на помосте заволновались, а стражники подняли сабли. Затем раздался звук, похожий на скрежет железа по железу, и этот звук приближался. В комнату кого-то швырнули. Поначалу Лене не поняла, но, услышав стоны, хрипы и судорожное дыхание, осознала: они исходят от изуродованного человека, корчащегося на полу.
– Шань?.. – с ужасом выдохнула она.
Торговцу опиумом отрубили руки. Пропитанные кровью лохмотья скрывали культи. Должно быть, он испытывал адские мучения, и звуки, вырывающиеся из его горла, были наижутчайшими. Лене схватила Кайвэн за руку, чтобы не упасть, но Кайвэн и сама дрожала как осиновый лист, едва держась на ногах.
Лицо Шаня представляло собой кровавую лепешку. Одного глаза не было, осталась только черная впадина, второй глаз опух. Но самым ужасным был его рот – темная зияющая дыра, из которой все еще сочилась кровь. На жуткое мгновение Лене показалось, что ему вырезали язык, но потом из этой окровавленной дыры вырвалось слово – искривленное болью и страданием, едва различимое:
– Спаси…
Содрогающееся, изувеченное тело, извиваясь, поползло в их сторону. Кайвэн закричала и попыталась убежать, но ее схватил один из стражников. Всепоглощающая паника понятна на любом языке – Кайвэн только что увидела, что ждет ее отца, а возможно, и ее саму.
– Спаси… – снова прохрипел Шань, пытаясь подняться.
Другой стражник подошел и наступил ему на шею. Шань рухнул на пол, продолжая дрожать. Из его рта вырывались лишь несвязные обрывки слов.
– Ваша честь… – начала было Лене и запнулась.
– Это он? – спокойно спросил губернатор на безупречном английском, который он, несомненно, выучил в одной из лучших школ Британской империи.
Лене смогла только кивнуть. Независимо от того, чью сторону она выберет, ее судьба уже предрешена.
Губернатор снова махнул рукой. Двое стражников схватили извивающееся тело. Торговец взвыл, изо рта у него потекла кровавая слюна.
– Спаси! – Крик превратился в истерический вопль, который мгновенно оборвался, как только стражники выволокли Шаня из комнаты. Возможно, он потерял сознание.
Дэн Тинчжэнь снова заговорил на китайском. Всего несколько слов, но их оказалось достаточно, чтобы в комнату ворвались солдаты и схватили Ма и его людей, сидевших на помосте. Ма отчаянно сопротивлялся, как и его свита, и в их яростные крики вплетался страх смерти.
–
Господина Ма вместе с приближенными увели прямо у них на глазах. Кайвэн упала на пол и теперь лежала, тихо всхлипывая. Лишь Пу И остался на месте. Он поднялся, но больше не сделал ни единого движения. С опущенной головой он ждал, какое решение вынесет губернатор.
Решение оказалось всего лишь кивком. Лене и Кайвэн схватил солдат и толкнул их к выходу.
–
– Что происходит? – спросила Лене, пытаясь вырваться из стальной хватки. – Куда нас ведут? Что вы задумали? Я просто хотела купить чай!
Пу И шел за ними с опущенной головой. Лене бросила последний взгляд на губернатора, который стоял посреди пустой комнаты, окруженный роскошью, которая превратилась в прах.
В отчаянии Лене обратилась к юноше:
– Пу И! Я спасла тебя!
Он поднял голову и обрушил на нее гневный взгляд. Узкие ноздри раздулись от с трудом сдерживаемой ярости.
– Молчи! – резко бросил он.
– Пу И, – взмолилась Кайвэн. Слезы ручьями стекали по ее лицу. Она заговорила на китайском, и, даже не понимая слов, Лене знала: она молит о пощаде.
Большой зал, где еще недавно проходило пиршество, был пуст. На столе громоздились тарелки, чаши и бокалы валялись разбитыми на полу. Казалось, вечерний пир был прерван в самом разгаре и все гости в панике разбежались. Неужели Дэн Тинчжэнь арестовал весь двор господина Ма И?
На улице картина была совсем иной. Мужчины и женщины в обветшалых одеждах стояли группами, освещенные светом костров. На их лицах читались одновременно страх и напряженное ожидание. Лене казалось, что взгляды касаются ее тела, словно невидимые руки. Она зажмурилась, пытаясь не обращать внимания на жгучий интерес, пока стражники тащили ее по площади. Сопротивляться было бесполезно. Кайвэн, казалось, от страха почти лишилась рассудка. Она продолжала всхлипывать и молить о пощаде, но Пу И оставался холоден и безучастен. Неужели это тот самый человек, который однажды ударил камнем человека, чтобы защитить Лене? Что, черт возьми, с ним произошло?
Достигнув склада, который служил тюрьмой, Пу И взял факел и пошел вперед. Девушек грубо втолкнули внутрь. Лене молча забилась в угол, а Кайвэн бросилась к скрипучей деревянной двери, которая с грохотом захлопнулась.
– Пу И! – закричала она.
Но он даже не обернулся.
Кайвэн успокоилась нескоро и теперь лежала, свернувшись калачиком на холодном полу, зажимая рот и тихо всхлипывая. Лене несколько раз подходила к ней и осторожно касалась плеча, но Кайвэн каждый раз раздраженно отмахивалась.
Оставив ее, Лене закрыла глаза и, стараясь дышать ровно, попыталась сосредоточиться на мыслях, где не было ни виселицы, ни безжалостного губернатора.
Снаружи доносились голоса. Лене открыла глаза, огляделась и увидела какие-то ящики. Она представила, что эти ящики принадлежат ей и что внутри не опиум, а чай. Представила, как их грузят на повозки, запряженные ослами, и везут к Кантону по горным тропам и берегам Жемчужной реки. В Кантоне их ждал бы корабль, готовый отправиться в Лондон. Она представила солонину и картофель в мундире – представила настолько живо, что почти ощутила вкус. Недели на борту пролетели бы незаметно, и она, Лене Воскамп из Хогстерварда, вернулась бы домой во Фрисландию с самым лучшим китайским чаем, который еще никто не пробовал.
Кайвэн перестала всхлипывать.
– Что с нами будет? – спросила она тонким напуганным голосом.
– Не знаю, – ответила Лене так мягко, как только могла. Не было смысла пугать девушку еще больше. – Думаю, нас ждет суд.
– Но я ведь ничего не сделала!
– Я тоже, – ответила Лене, не в силах скрыть горечь от всего, что с ней произошло. Даже ее мечты не могли заглушить это чувство. – А что вообще происходит между тобой и Пу И? Я думала, вы… Ну, что он поможет нам.
Молчание затянулось так надолго, что Лене уже не ждала ответа. Тем более такого.
– Он мой брат.
– Не похоже.
– Правда? А на что тогда похоже? – раздался из полутьмы тоненький голосок.
– Уж точно не на отношения брата и сестры, – ответила Лене. Любой разговор лучше молчания, которое грозит свести с ума. – Но после того, как он сегодня себя вел… А что случилось с твоей матерью? Где она?
– Погибла при родах. Мальчик тоже не выжил.
– Когда это было?
– Очень давно. Я даже не помню.
– И твой отец больше не женился?
Вздох, раздавшийся рядом, был удивительно спокойным.
– У него были наложницы. Ему стоило бы на них жениться, тогда они не были бы такими недовольными.
– На всех сразу?
– Конечно нет, – ответила Кайвэн совершенно серьезно. – И сколько бы у него ни было жен, должна быть главная жена, чтобы все остальные знали свое место. Если главная жена не ладит с остальными, это чревато проблемами.
– Понятно, – только и смогла сказать Лене. – А Ли?
– Ли? – В голосе Кайвэн прозвучало презрение. – Если она умна, то, наверное, уже сбежала домой, к семье. Ее отец – чайный мастер. Возможно, он найдет себе нового хозяина, тогда у Ли снова будет шанс стать наложницей.
Снаружи то и дело раздавались голоса, крики, скрип ручных тележек. К ним добавлялось кудахтанье кур, визг свиней, где-то смеялись дети. Но потом что-то изменилось. Голоса стали взволнованными, словно произошло нечто, нарушившее привычный порядок вещей.
Лене подалась вперед и прислушалась.
– Что там происходит?
Сначала звук напоминал тихий вой собаки, но потом стал громче, и Лене с ужасом узнала голос Шаня.
– Его вешают, – прошептала Кайвэн. – Он это заслужил.
Заслужил, без сомнения. И все же он оставался человеком, которому перед лицом смерти Лене желала не новых страданий, а утешения и покоя. Она хотела, чтобы он раскаялся в своих грехах.
– Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, Отец милосердия и Бог всякого утешения, утешающий нас во всякой скорби нашей, чтобы и мы могли утешать находящихся во всякой скорби тем утешением, которым Бог утешает нас самих…[48]
Лене и сама не заметила, как тихо начала молиться. Она перешла на фризский, и этот язык, который она так долго не слышала и не говорила на нем, вдруг показался ей таким родным.
– Ты молилась? Кому, своим предкам?
– Нет. Богу.
– Какому Богу?
Сначала Лене подумала, что это довольно глупый вопрос, но потом вспомнила о святилище Амрита и многочисленных алтарях, которые видела повсюду.
– Моему. У меня он один. И он отвечает за все.
– Даже за проклятых, убийц и воров?
– Да. Даже за них.
Кайвэн замолчала.
Теперь к возбужденным голосам добавились звуки барабанов и бубнов. Атмосфера напоминала народное гулянье, но с напряженным, зловещим оттенком.
– А… эта молитва помогает, если ты молишься за того, кто не верит в твоего Бога?
– Думаю, да, – сказала Лене, пусть и не была в этом уверена. Ее связь с Богом всегда была отстраненной – словно Он был где-то рядом, постоянно следил за происходящим, но не вмешивался, даже когда это было необходимо. Можно ли назвать эти мысли кощунством? – Быть может, на самом деле мы молимся вовсе не за других, а за себя, – продолжила она, пытаясь отвлечься от все усиливающихся криков Шаня, которые становились невыносимо громкими и отчаянными. Им обеим нужно было говорить, чтобы не сойти с ума. – Мы надеемся, что в нас есть нечто большее, чем вечная борьба за выживание.
– Любовь?
– Любовь и что-то, что делает нас людьми. Воля. Стремление. Что-то, что говорит нам: мы не увязнем в той грязи, в которой родились.
Кайвэн тихо фыркнула. В ее семье важнее всего было сохранить то, что было дано с рождения. Лене все еще ощущала аромат масла на своей коже, чистоту после купания и мягкость шелка… Но все это смешивалось с резким запахом пота и страха.
Крики снаружи переросли в гул, который внезапно оборвался. Раздался резкий, словно лезвие, голос губернатора.
– Что он говорит?
Кайвэн прислушалась.
– Кажется, приговор. Контрабанда опиума, грабеж, убийство… – Она вздрогнула.
– Что еще?
– Он назвал твое имя.
По языку разлился горький привкус. Она не могла поверить, что ее путешествие закончится столь жестоко и внезапно.
Она почувствовала, как разволновалась Кайвэн. Девушка вдруг вскочила и бросилась к двери темницы.
В следующую секунду сердце Лене остановилось, а затем забилось с новой силой.
– Бренни? – Голос пронзил ее сердце, словно стрела.
Перед глазами все закружилось. Она встала и в последний момент ухватилась за стену, чтобы удержаться на ногах.
– Роберт! Господи, как ты здесь оказался?
Лени приникла к щели. Темная ткань, накинутая на голову, скрывала лицо Роберта. На нем была простая одежда крестьянина, однако бедолага, которому принадлежали лохмотья, явно был ниже. Пока Роберт возился с засовом и замком, Лене заметила, что ткань на груди и под мышками трещит по швам.
– Как ты сюда попал?
Только теперь она поняла, что это не сон: Роберт здесь. Человек, которого она меньше всего ожидала увидеть в роли спасителя, пришел спасти ее.
– Долгая история, Бренни.
Снаружи раздался ликующий рев, заглушивший вопли Шаня.
– Отойдите на пару шагов назад.
Лене схватила Кайвэн за руку и оттащила в сторону. Шум толпы служил хорошим прикрытием для того, что сделал Роберт. С грохотом вылетел первый засов, за ним второй и третий. Дверь распахнулась, и Лене кинулась в объятия шотландца. От неожиданности он отступил на несколько шагов, но потом крепко прижал Лене к себе – пожалуй, слишком крепко, и его рука оказалась у нее на бедре, а не на плече. Но сейчас это было не важно.
– Я думала, что ты мертв!
– Я тоже так думал, – прохрипел он. – Быстро, нужно уходить, пока за вами не пришли.
Несмотря на ситуацию, Лене не знала, что смущало ее больше: сам факт спасения или объятия Роберта. Она решила списать все на излишек благородных чувств с его стороны.
Роберт схватил ее за руку и повел в глубь склада по узкому проходу, по обе стороны которого громоздились ящики с опиумом.
– Где ты был все это время?
– Не сейчас. Надо уходить.
– Подожди. – Лене растерянно оглянулась. – Кайвэн?
Девушка стояла у дверей и не двигалась.
– Идем!
– Я… я не могу.
Лене услышала, как Роберт вздохнул.
– После разбойников настанет очередь Ма, – сказал он. – А потом ее.
Лене бросилась назад.
– Кайвэн! – Она дотронулась до ледяной безжизненной руки. – Мы должны уходить!
– Если я уйду, это навлечет позор на мой дом.
– Твоего дома больше нет!
Лене попыталась потянуть девушку за собой, но та не двинулась с места. Ее ноги упирались в землю, а руки намертво вцепились в косяк.
– Кайвэн! – Лене не могла поверить в происходящее. Единственным спасением было бегство, а эта упрямая девчонка отказывается? – Пожалуйста! Я тебя умоляю!
– Оставь ее, – раздался голос Роберта из темноты.
Шум достиг своего пика. Раздался общий крик, но было невозможно понять – ужаса или восторга.
Лене схватила Кайвэн за плечи и подтолкнула в сторону Роберта. К счастью, он промолчал и, развернувшись, повел их дальше. Они углубились в лабиринт между штабелями ящиков. Тяжелый, приторно-сладкий запах опиума мешал дышать, подол ханьфу путался в ногах, отчего бежать было еще сложнее. Один раз Лене навернулась, но, подстегнутая отчаянием и страхом, вскочила и побежала дальше. Ее волосы давно распустились и теперь падали на лицо, мешая видеть.
Шум начал стихать. Голос Дэн Тинчжэня прорезал гул толпы, но Кайвэн не могла разобрать слов, чтобы перевести на ходу.
Внезапно чья-то рука потянула Лене влево. Она хотела закричать, но Роберт зажал ей рот ладонью. Фу-ты…
– Сюда. Под стеной есть лаз, который вырыли воры. Нужно только его найти.
Лене почувствовала что-то холодное у щеки – лезвие ножа. Не успела она понять, что это означает, как Роберт сказал:
– Возьми.
Он протянул нож, и Лене, не задумываясь, засунула его за пояс.
– Где Кайвэн? – спохватилась она.
– Черт! – прошипел шотландец.
Лене протиснулась мимо Роберта, их тела на миг соприкоснулись, и… наверное, во всем виновата смертельная опасность, а может, радость от неожиданного спасения, но соприкосновение вызвало в Лене огненный вихрь. Ее дыхание на мгновение сбилось от нахлынувших эмоций.
– Кайвэн?
– Я здесь!
Кайвэн на четвереньках ощупывала землю.
– Кажется, я нашла!
Лене опустилась рядом с ней на колени и нащупала в кромешной темноте яму размером не больше сундука для одежды.
Позади появился Роберт.
– Чтобы пронести несколько опиумных шариков, хватит с лихвой.
– Лаз для контрабандистов?
– С чаем вряд ли кто стал бы так возиться, хотя и он немало стоит. Ты первая.
Роберт положил руку Лене на плечо, и ей показалось, что прикосновение обжигает даже через ткань. Но она решительно отбросила мысли, которые могли еще больше запутать.
– Сначала я, – хрипло произнесла она. – Потом Кайвэн. Потом ты.
– Так точно, – отозвался шотландец из темноты. – Тогда вперед.
– Лини?
Она вздрогнула. Все замерли. Лене нащупала нож.
Из узкого прохода между двумя штабелями ящиков вынырнула худенькая фигурка.
– Чжиху!
Мальчик побежал к ним, но Роберт перехватил его еще на ходу, поднял и крепко зажал ему рот рукой. Чжиху отчаянно задрыгал ногами, издавая сдавленные звуки, полные ужаса.
– Кто это?
Кайвэн вскочила:
– Он из банды Шаня! Я его видела! Что он тут делает? Мы все погибнем!
Чжиху начал вырываться еще сильнее.
– Лучше я сверну ему шею прямо сейчас.
– Нет! – Лене яростно замотала головой. – Он идет с нами.
Глаза Чжиху закатились от страха и нехватки воздуха.
– Отпусти его. Он нас не выдаст.
– Ты уверена?
Роберт поставил мальчика на землю и как следует встряхнул. Чжиху стучал зубами от ужаса.
– Что там происходит? Говори!
Мальчик тяжело дышал, хватаясь за горло.
– Много людей у виселицы, – наконец выдавил он. – Сначала Шань, потом… мы.
– Мы! – фыркнула Кайвэн, злобно глядя на мальчишку. – Я же говорила!
– Потом… – Чжиху бросил умоляющий взгляд на Лене. – Ма и белая женщина. Чжиху брать одежда с чайной плантация.
Мальчик опустил взгляд, и Лене только теперь заметила, что на нем рубашка не по размеру, подпоясанная веревкой.
– Люди волнуются, никто не обращать на меня внимания. Но я не могу остаться, меня скоро обнаружат. Пожалуйста, Лини, возьми меня с собой.
Лене посмотрела на Роберта, который стоял скрестив руки и всем своим видом выражал несогласие.
– Он идет с нами.
– Нет! – испуганно прошептала Кайвэн. – Если нас поймают с разбойником…
– Никто ничего не узнает.
Роберт выставил подбородок вперед, что придало его мрачному лицу еще более суровый вид.
– Нам нужен проводник. Иначе мы никогда не доберемся до Кантона.
– Гуанчжоу? – Мальчик произнес китайское название города и поклонился Роберту. – Для Чжиху большая честь! Я хорошо знать Кантон, очень хорошо!
Роберт опустил руки и коротко кивнул в сторону темноты. Глаза Чжиху засветились.
– Уходим!
Быстро, как хорек, мальчик проскользнул в лаз под стеной. Лене собрала шелковую ткань своего ханьфу и, стараясь сделаться как можно меньше, спустилась в яму вперед ногами. Ей с огромным трудом удалось преодолеть узкий проход. Она вылезла и попыталась отдышаться. Чжиху ждал на почтительном расстоянии, напряженно осматривая окрестности.
Лене опустилась на колени и протянула руку в проход.
– Кайвэн!
Кайвэн была мельче и гибче Лене, поэтому без особых трудностей пробралась сквозь лаз. Роберт же был слишком крупным. Он лег на спину и медленно пополз головой вперед. Наконец показалось его лицо, испачканное грязью и запекшейся кровью. Лене схватила шотландца под мышки, и совместными усилиями им удалось вытащить его на поверхность. В слабом свете ночного неба Лене увидела раны и синяки, покрывающие его лицо. Она хотела протянуть руку и пригладить спутанные волосы, но передумала. Роберт, казалось, угадал ее мысли, потому что на мгновение замер. Он не посмотрел на нее и ничего не сказал, и момент был упущен.
Впереди были заросли, переходившие в густой лес. За ними – частокол, по углам которого возвышались сторожевые башни.
Роберт внимательно осмотрелся. Дым от множества костров смешивался с легким туманом, образуя густую завесу. Кто бы ни стоял на посту, скорее всего, отвлечен жутким зрелищем во дворе. У них есть шанс, что их не заметят.
Снова послышался гул голосов, вскоре переросший в одобрительный рев. Кайвэн побледнела еще больше.
– Отец… – прошептала она, закрыв лицо руками.
Лене и Роберт быстро переглянулись. Чжиху все так же держался на почтительном расстоянии.
– Это дочь Ма? – спросил Роберт и окинул Кайвэн взглядом, ничем не выдавая своих чувств. – Почему ты мне не сказала?
– Потому что времени не было, – резко ответила Лене. – Ты хочешь пообсуждать это сейчас или постараемся убраться отсюда?
– Боюсь, это будет непросто.
Роберт указал на ее китайские туфли и жестом приказал снять их. Когда Лене выскользнула из неудобной обуви, он решительно оторвал деревянные колодки, мешавшие идти, потом проделал то же самое с туфлями Кайвэн. Колодки полетели в кусты.
– Спасибо, – сказала Лене, подбирая подол ханьфу и делая несколько осторожных шагов. Обувь была сделана из тонкой кожи, покрытой шелком. Долго она не протянет. Да и ханьфу – не самый подходящий наряд для побега. Длинные рукава цепляются за все подряд… Лене попробовала закатать их, но гладкая ткань мгновенно соскользнула обратно.
– У тебя есть еще веревка? – Может, удастся обмотать рукава? Лене подняла голову и встретилась с глазами Роберта.
– Нет. Для тебя – только моя жизнь.
Слова смутили ее.
– Ты похожа на китайскую принцессу, – тихо сказал шотландец. – На грязную, светловолосую китайскую принцессу.
– И на том спасибо, – кивнула Лене, понимая, что это самая нелепая фраза, которую она могла придумать. – А что с твоей шеей? – спросила она, кивнув на окровавленный платок.
– Да так, меня зацепили, пустячок.
Роберт отступил в сторону и сплюнул, разрушив странное напряжение между ними.
Из кустов донесся тихий треск, и Лене испуганно вздрогнула, но никто не собирался наброситься на них из темноты.
– Куда теперь? – спросила она.
В глазах Роберта вдруг промелькнуло странное выражение.
– Я скоро вернусь.
Лене потеряла самообладание.
– Ты о чем?! Куда ты? Нам нужно уходить, и немедленно!
Роберт положил руки ей на плечи.
– Дай мне минуту.
Платок на шее соскользнул, и Лене увидела ужасный порез, тянувшийся под подбородком от уха до уха.
– О боже мой, – прошептала она. – Как ты это пережил?
– Потом расскажу.
Роберт развернулся и, не говоря больше ни слова, исчез в зарослях.
Кайвэн подошла ближе, ее глаза были полны отчаяния. Лене прижала девушку к себе, будто стараясь укрыть от всех бед.
– Мой отец…
– Знаю.
Плечи Кайвэн содрогались в беззвучных рыданиях, которые она тщетно пыталась подавить. Лене тихо гладила ее по спине, утешая, в то время как тревога продолжала жечь ее, словно горячие угли. До безопасности было еще очень далеко.
– Тсс, – прошептал Чжиху. Он присел на корточки и напряженно вглядывался в лес, готовый в любой момент сорваться с места. Сухие листья тихо шуршали, по вершинам деревьев пробежал ветер.
– Роберт возвращается, – прошептала Лене.
Кайвэн выскользнула из ее объятий, вытерла слезы и уставилась в темноту. Шорохи звучали все ближе и ближе, но теперь они сопровождались приглушенными стонами, как будто кто-то отчаянно пытался сдержать крик. Ветви раздвинулись, и показался высокий, широкоплечий солдат – тот самый, который присутствовал на допросе у Дэн Тинчжэня. Его сабля блестела, за собой он волочил какой-то мешок. Остановившись, он оглянулся.
Шелест стал громче, и из леса, пошатываясь, вышел Роберт. Не успела Лене понять, что происходит, как за Робертом появился Пу И с винтовкой в руках, дуло которой было направлено в спину шотландца.
–
Тот пошатнулся, сделал несколько шагов и рухнул на колени. Лене с ужасом увидела, как на его рубашке расползается темное пятно. В следующую секунду Кайвэн беззвучно осела на землю, выбрав самый простой способ убежать от действительности: рухнуть в обморок и очнуться, когда все закончится.
Чжиху спрятался за спиной Лене.
– Пу И, – взволнованно произнесла Лене, облизывая пересохшие губы. – Пожалуйста, не надо.
Пу И ударил Роберта ногой в плечо. Покачнувшись, тот с приглушенным стоном упал плашмя. Не обращая внимания на резкий окрик солдата, Лене опустилась рядом с шотландцем на колени и осторожно обхватила его голову.
Рана на шее открылась. Роберт, должно быть, потерял много крови. Левая артерия не пострадала, но правая была задета. Если раньше ему каким-то чудом удалось остановить кровотечение, то теперь, похоже, он проиграл.
Пу И направил ствол на Лене, потом на дрожащего от страха Чжиху. Он произнес несколько слов, и мальчик, охваченный ужасом, упал перед ним ниц. Довольный реакцией, Пу И снова перевел взгляд на Лене.
– Встать.
Лене оторвала кусок ткани от своей нижней рубашки и свернула его в подобие повязки. Роберт застонал и потянулся к своей шее.
– Сначала я перевяжу его, иначе он истечет кровью, – сказала она, поднимая глаза на Пу И. – Ты ведь хочешь увидеть его на виселице, верно? До виселицы еще нужно дойти.
Глаза Пу И сузились, но потом он опустил ружье и передал его солдату. Тот держал саблю и мешок и не знал, что делать. Он бросил мешок и взял ружье.
– Что там? – с раздражением спросила Лене, посмотрев на мешок. – Опиум? Чай?
Она заметила, что ее руки дрожат, и это не ускользнуло от Пу И. Его губы изогнулись в насмешливой улыбке. Он присел перед ней на корточки.
– Семена, – сказал он. – Вы – воры.
Молниеносным движением Пу И выхватил нож из-за пояса Лене и с торжествующим видом повертел у нее перед лицом, после чего передал солдату.
– Семена чая? – Лене старалась говорить как можно спокойнее. Потеря ножа была досадной. Она прижала ткань к ране и положила поверх руку Роберта, чтобы он сам удерживал ее. Роберт застонал, его веки затрепетали.
– Лене, – прохрипел он. – Я всего лишь хотел…
– Тихо. – Лене перевязала его шею, пытаясь остановить кровотечение.
– Я просто хотел забрать ружье и кое-какие вещи.
– Конечно, – холодно ответила она, затянув узел туже, чем требовалось.
– Ты меня убить хочешь?
Лене вытерла руки о шелковый халат, который теперь был весь в крови, грязи и разорван до такой степени, что выглядел не лучше лохмотьев с рынка, куда ее водил Амрит.
– Я? – с иронией спросила она. – Ты сам прекрасно справляешься.
Роберт с усилием поднял голову и посмотрел за ее спину. Лене проследила за его взглядом. Кайвэн пришла в себя и, приподнявшись на локтях, в замешательстве смотрела на них.
– Пу И, – тихо произнесла она, бледная, как луна. – Пу И!
Из груди юноши вырвался слабый стон.
– Кайвэн! – сказал он и добавил что-то на китайском.
Лене устало провела тыльной стороной руки по лбу, стирая пот. Вот он, идеальный момент, чтобы вскочить и убежать в джунгли. Если повезет, она сможет спастись. Но Роберт – нет.
Он снова уронил голову ей на колени и посмотрел на нее снизу вверх. Бледные, потрескавшиеся губы дрогнули в слабой улыбке.
– Не сейчас, – прошептал он, будто читая ее мысли.
Пу И подошел к Кайвэн, протянул руку и помог ей подняться. Лене с открытым ртом смотрела, как он обнял девушку и прижал к себе. Погладив ее по волосам, он нежно взял лицо Кайвэн в ладони и зашептал слова, которые Лене не понимала и понимала одновременно.
– Глазам не верю, – прошептала она.
Пу И наклонился и поцеловал Кайвэн, и та робко ответила на целомудренный поцелуй.
– Что они делают? – спросила Лене.
Роберт приподнялся на локтях и сухо ответил:
– Целуются. Я, кстати, ожидал чего-то подобного и от тебя.
– Нам предстоит кое-что посерьезнее, – раздраженно парировала Лене.
– Разумеется. Но почему бы не начать с приятного? – с усмешкой заметил Роберт.
Кайвэн повернулась к ним и сказала:
– Пу И хотел спасти меня! – Лицо ее осветила счастливая улыбка, бледность ушла, уступив место румянцу. – Он пришел, чтобы спасти меня!
– Чтобы спасти тебя? – глухо переспросила Лене.
Пу И наклонился к Кайвэн и что-то прошептал ей на ухо.
– И тебя тоже, конечно, – с сияющей улыбкой ответила девушка. – Он решил, что почтенный мистер Роберт – вор, и хотел убрать его с дороги, чтобы нас спасти.
– Отлично, – прохрипел Роберт, протягивая руку Лене. Она помогла ему подняться. – Тогда предлагаю считать это недоразумение улаженным. Нам надо убираться отсюда.
Пу И выпустил Кайвэн из объятий и снял шляпу, обнажив наполовину выбритую голову, из оставшихся волос была заплетена длинная тонкая коса. Он вежливо поклонился и что-то пробормотал по-китайски.
– Мой брат Пу И хочет отвезти нас в безопасное место, – перевела Кайвэн.
– Брат? – удивился Роберт, обернувшись к Лене.
– Потом объясню.
– Он знает, где это место находится, – продолжила Кайвэн, – хотя и не совсем уверен. В любом случае нам надо уходить.
– Уходить, – повторил Чжиху, энергично кивая. Было видно, что Пу И он готов подчиняться безоговорочно.
Лене почувствовала руку Роберта на своих плечах. Он опирался на нее, хотя притворялся, что просто хочет ее обнять. Сквозь влажную ткань ханьфу она ощутила, как горит его тело. Роберт слишком слаб, он не пройдет и десяти шагов. В отчаянии она посмотрела на Пу И, который наконец осознал, что один в их компании был на грани изнеможения.
–
Солдат только этого и ждал. Он подхватил оружие и скрылся в зарослях. Чжиху, словно хищная кошка, последовал за ним.
Тяжесть на плечах увеличилась.
– Роберт?
Лене повернулась, чтобы взглянуть на него. Он устало подмигнул. Это должно было казаться игривым, но на самом деле скрывало то, что держался шотландец из последних сил.
– Слушай, Бренни… – начал он слабеющим голосом. Рука медленно соскользнула с ее плеча. За несколько минут, прошедших после неравной схватки с солдатом Пу И, отобравшим мешок, его лицо осунулось. Скулы стали резче, под запавшими глазами залегли темные круги, губы и кожа приобрели мраморный оттенок.
– Нет, – решительно сказала Лене, стараясь скрыть охвативший ее ужас. – Ты никуда от меня не денешься, Роберт Стерлинг из Берик-апон-Туида.
Она осторожно опустила Роберта на землю и склонилась над ним.
– Ты запомнила, – с трудом выговорил он.
– Запомнила все, включая каждую твою дерзость. Кроме того, ты еще должен мне десять серебряных талеров. Отработаешь.
– Это обещание? – прошептал он еле слышно.
– Нет, – ответила Лене, и голос ее прозвучал теплее, чем ей хотелось бы. – Это угроза.
Из леса донесся шум, совсем не похожий на осторожные крадущиеся шаги. Тяжелый, ритмичный топот. Лене посмотрела на сторожевые башни, и снова до нее долетел крик многих голосов.
Следующий на виселицу…
Заросли зашевелились, и из них вышли Чжиху и солдат, которые вели за собой двух ослов. Ослы тут же принялись жевать листья и траву.
Два осла – этого недостаточно. Лене пыталась вспомнить, сколько человек было в банде Шаня. Больше дюжины, но меньше двадцати. Когда приговор Дэн Тинчжэня будет приведен в исполнение, стражники придут за «белой женщиной» и Кайвэн. У них оставалось всего час или два.
Она торопливо оторвала еще одну полоску ткани и обмотала шею Роберта – старая повязка уже пропиталась кровью. Кто-то дотронулся до ее плеча. Лене вздрогнула: она настолько была поглощена решением задачи, что не заметила приближения Кайвэн. В ее взгляде читались одновременно сочувствие и обреченность.
– Нам нужно уходить.
– Знаю.
– Если мы возьмем его с собой, то будем двигаться слишком медленно. Слишком медленно…
Лене поняла, к чему Кайвэн клонит, но отказывалась это принимать.
– Он спас нас! Он пойдет с нами. Возможно, он не сможет идти, но я смогу поддерживать его.
– Мы погибнем, если возьмем его. Я обещаю, что мы почтим его посмертно и что предки примут его в свой круг. Но мы не можем взять его в таком состоянии.
Лене с трудом сдержалась, чтобы не накричать на нее. Она снова склонилась над Робертом и поправила повязку.
– Мы не будем никем жертвовать.
Она провела пальцами по спутанным, покрытым грязью и кровью волосам Роберта. Тот никак не отреагировал.
– Без него мы бы до сих пор были за той стеной.
Кайвэн опустилась на колени и попыталась поймать взгляд Лене.
– Не думаю. Пу И уже шел к нам.
Что это? Соревнование, кто из мужчин первый освободил их? Лене снова осознала, что у всех разное понимание выживания. Для одних – это оставить слабых позади, для других – напротив, помочь.
Кайвэн нетерпеливо вздохнула.
– Он вор. Если бы его поймали…
– А кто твой отец?
Лене сразу пожалела о сказанном. Но Кайвэн выдержала ее выпад с удивительным для ее возраста и положения хладнокровием.
– Он всегда будет моим отцом, а я – его дочерью. Семья важнее всего. А кто для тебя этот человек?
Лене, не задумываясь, ответила:
– Муж.
Кайвэн удивленно ахнула:
– Почему ты мне не сказала?
Она вскочила и побежала к Пу И. Они начали оживленно, но тихо спорить. К удивлению Лене, солдат бросил поводья обоих ослов на ближайший куст и подошел ближе. Его кожа блестела от пота, а под кожаной броней натужно скрипели ремни. Солдат опустился на колени рядом с Робертом и внимательно осмотрел его.
– Как тебя зовут? – спросила Лене.
Она напряглась, наблюдая, как солдат потянулся к шее раненого. В любой момент он мог решить, что лучше избавиться от слабого звена, и просто задушить его.
– Фэн Бао, – негромко произнес солдат. Его широкое лицо было почти скрыто под шляпой. Через мгновение он убрал руки и поднял глаза на Лене.
– Помогать?
– Как? – настороженно спросила она.
Фэн Бао кивнул в сторону ослов, которые все еще щипали траву.
– Ты хотеть, чтобы он ехал верхом? Это невозможно.
Солдат пожал плечами, доспехи снова заскрипели. Поднявшись на ноги, он обменялся несколькими словами с Пу И, но Лене ничего не поняла. Кайвэн стояла рядом и с почтением кивала. Похоже, Пу И стал для нее новым главой семьи, и она была готова принять любое его решение.
Пу И неохотно обратился к Лене. Кайвэн перевела его слова легким, певучим голосом, словно и не помышляя о том, чтобы оставить Роберта на произвол судьбы.
– Почтенный вор поедет на осле.
Лене снова посмотрела на безжизненное тело Роберта.
– Так тому и быть, – наконец прошептала она. Только сейчас она осознала, как сильно была напряжена.
Вместе они подняли Роберта и дотащили до осла, который, по счастью, ничего не имел против неожиданно тяжелой ноши. В седельной сумке нашлись веревки, с помощью которых они привязали Роберта, чтобы он не упал. Работа была нелегкой и сопровождалась руганью на разных языках. Фэн Бао поднял мешок с украденными семенами и водрузил его на спину другого осла. Затем, взяв в руки оружие, солдат пошел впереди. Лене направилась за ним, держа в руках поводья осла с Робертом, в хвосте шли Пу И и Кайвэн с другим ослом. По их тихому разговору было ясно, что им есть о чем поведать друг другу. Но Лене больше прислушивалась к звукам, доносившимся из поместья Ма. Они становились все тише и тише, пока лес не поглотил их окончательно. Воздух утратил запах древесного дыма и человеческих жилищ, наполнившись ароматами дикой природы.
Через некоторое время начался дождь, и вскоре Лене насквозь промокла. Она старалась идти по следам солдата, который с невозмутимым спокойствием прокладывал путь, раздвигая листья и ветки саблей. Но он шел слишком быстро, и Лене отстала, путаясь в лианах и поскальзываясь на мокрых, гниющих листьях.
Постепенно звуки изменились. Лесные звери предупреждали друг друга о вторжении чужаков, с решимостью пробивающихся через джунгли. Шорохи, уханье, вздохи и писк, казалось, звучали со всех сторон, заставляя вздрагивать и ежеминутно ожидать нападения.
Постепенно глаза Лене привыкли к темноте, и она стала двигаться увереннее. То и дело она касалась Роберта, ощупывала ноги и руки, чтобы убедиться, что он надежно закреплен и не упадет. Это придавало ей чувство уверенности: пока он сидит в седле, пусть и привязанный, упавший головой на шею осла, надежда не потеряна.
Удары сабли, фырканье животных и их собственные шаги задали движению монотонный ритм. Однажды что-то прошипело у ног Лене и исчезло в кустах. Она нервно сжала поводья – в тонких, насквозь промокших туфлях и разорванном халате она чувствовала себя абсолютно беззащитной перед существами, которые могли ужалить или укусить.
– Бамбуковая змея, – вдруг раздался голос Пу И. Он возник незаметно и теперь шел справа от нее. – Кусает только мужчин. Никогда женщин. Всегда в левую руку или в левую ногу.
– Неужели, – сдержанно ответила Лене на английском. Пусть Пу И не думает, что она все та же простая девчонка из Хогстерварда, которая с трудом его понимала. – Это очень обнадеживает.
– Для еды хорошо. В супе хорошо. На вертеле хорошо.
– Только для мужчин плохо, – сухо добавила Лене. – Есть что-нибудь еще, о чем мне стоит знать?
– Лучше не знать.
Он старался не касаться ее, несмотря на узкую тропу, проложенную Фэн Бао. Лене вспомнила, как вытаскивала Пу И из воды. Он тогда не думал о правилах приличия. Возможно, Пу И тоже вспоминал день, изменивший их жизни, потому что вдруг сказал:
– Мы давно не виделись.
– О да, – согласилась Лене, бросив быстрый взгляд на профиль юноши. В темноте он казался серьезным и взрослым. – Как у тебя дела?
– Бремен недолго, надо в Лондон. Надо много бумаг писать. Груз и корабль потерять – плохо, – его английский был небезупречен.
– «Леди Грей» зафрахтовали вы с отцом?
Пу И мрачно кивнул, уклоняясь от ветки.
– Пу И долго не быть в Китай. Почтенный отец завел много плохих друзей. Пу И вернулся, говорил ему снова и снова. Почтенный отец сердиться. Сказать, Кайвэн не будет моя жена. Кайвэн очень грустить. Хотела не жить. Я забрал ее, но нас поймали. Почтенный отец Ма И наказать нас обоих.
– Значит, это не первое ваше бегство?
Пу И решительно покачал головой.
– А что теперь? Какие у вас планы?
– Я хороший торговец. Часто бывать в Лондоне, Калькутте. Хорошо зарабатывать. Торговля чаем. Опиум скоро закончится.
– Благодаря Дэн Тинчжэню? – спросила Лене, протянув руку к Роберту. Его лоб был горячим, волосы промокли от дождя и пота.
– Император, сын Неба, не хотеть опиум. Вильям, король Англии, хотеть. Хороший опиум, много серебра. У Китая мало серебра. Китай голодать, это плохо.
– Да, – кивнула Лене. – Это действительно плохо.
Пу И прошел вперед спросить о чем-то солдата, а Лене оглянулась в поисках Чжиху. Мальчик то появлялся впереди, то исчезал позади. Сейчас он жевал что-то похожее на корешок и, заметив ее взгляд, предложил кусочек.
– Что это?
– Таро, – ответил он. Маленький коричневый клубень напоминал картошку. – Вкус как ямс. Растет на растении с ушами как у слона.
Лене взяла корешок и откусила кусочек. Вкус был свежим и слегка сладковатым. Когда она попыталась вернуть оставшееся Чжиху, он махнул рукой и скрылся за кустами с огромными листьями, которые действительно напоминали слоновьи уши.
Пу И вернулся, увидел корешок у нее в руке и покачал головой.
– Он ядовитый? – испуганно спросила Лене.
– Нет. Но нужно варить, а то живот болеть.
Лене тут же выплюнула кашицу и выбросила корень.
– Думаешь, будет война между Великобританией и Китаем? Но ваша страна такая большая. Вы могли бы легко дать отпор англичанам.
– Большая, да. Но коррупция все разрушать, опиум все разрушать. Китай много хорошего делать для белого человека, но белый человек мало хорошего делать для Китая.
Пу И взял у Лене поводья. Немного помолчав, он продолжил:
– Ма И всегда путешествовать на двух кораблях. Символично.
Лене кивнула.
– Я вот чего не понимаю: он продает лучший, самый дорогой чай в мире. Ма И – богатый человек. Зачем ему опиум?
– Ма И нужно много денег для наложниц и хорошей жизни.
– Мой почтенный отец плохо управлял хозяйством, – прозвенел за их спинами голос Кайвэн, которая, как оказалось, слышала каждое слово. – И он сам курил опиум. Все коррумпированы, каждый берет, что может. Европа отравляет нас, и теперь мы вынуждены защищаться.
Пу И кивнул и галантно отодвинул несколько острых, словно ножи, листьев, пропуская Кайвэн вперед.
– Поэтому ты присоединился к Дэн Тинчжэню?
Вопрос Лене был адресован Пу И, но вместо него ответила Кайвэн:
– Только после того, как его много раз выгоняли из дома. Мне даже имени его нельзя было упоминать. Мы пытались сбежать вместе, но нам не удалось. А когда я вчера увидела Пу И в свите почтенного Дэн Тинчжэня, я поняла, что нам нужно попытаться еще раз. К несчастью, появились ты и твой муж. Но это не Фэн Бао так с ним обошелся. Что случилось?
Лене поежилась, несмотря на влажную жару, которая не спадала даже ночью.
– Я хотела заключить сделку с твоим отцом. Я не знала, что Пу И дал мне монету просто для того, чтобы я могла купить еды.
– Ты была худой и мокрой, как уличная кошка.
Лене сдержалась, чтобы не напомнить ему, почему она была мокрой. Машинально она схватилась за спутанную гриву осла, и тот, дернувшись от неожиданного прикосновения, сбился с шага. Осел Кайвэн, идущий сзади, споткнулся и громко заревел. Его крик разнесся по лесу, отпугивая или, наоборот, привлекая зверей.
–
Лене больше не могла этого терпеть.
– Перестань! – закричала она и выхватила поводья из рук девушки.
Кайвэн подняла руки в успокаивающем жесте, как будто пыталась унять и Лене, и обезумевшее животное, которое, закатывая глаза, пятилось назад и кричало, кажется, еще громче.
– Спокойно, спокойно, – произнесла Лене, но с ослом явно было что-то не так. Он подогнул передние ноги и отчаянно пытался удержаться на задних, но вскоре и они подогнулись. Животное рухнуло на бок, вырвав поводья из рук Лене. Только теперь она заметила, что его левая передняя нога выгнулась под неестественным углом.
Фэн Бао оказался рядом. Одного взгляда ему хватило, чтобы понять, что произошло. Он коротко кивнул Пу И, и Лене увидела блеск сабли, сверкнувшей в воздухе. В следующий миг крик осла сменился хрипом, от которого Лене вздрогнула. Ноги осла подергивались, били по воздуху, и вскоре все закончилось.
Зажав рот, Лене отшатнулась и упала на колени. Сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ей и раньше доводилось видеть смерть, но в Китае она была быстрой и безжалостной.
Фэн Бао и Пу И обменялись несколькими словами, пока Лене, как истинная фризка испытывающая глубокую любовь к животным, приходила в себя.
Солдат разрезал веревки, удерживающие мешок с семенами чая, взвалил мешок на плечо и двинулся дальше.
Кайвэн подошла к Лене.
– Лучше быстрая смерть, чем долгие страдания.
Лене подумала о Роберте и почувствовала горечь, которую с трудом смогла подавить. Она поспешно откинула волосы, прилипшие к мокрому лицу.
Говорить не хотелось. Время от времени Фэн Бао или Пу И предупреждали о какой-либо опасности, но в остальном они продолжали свой путь в молчании.
Когда над верхушками деревьев забрезжил рассвет, Лене почувствовала острое желание остановиться и отдохнуть.
– Куда мы вообще идем? – спросила она, чувствуя, будто уже целую вечность плетется за солдатом. Оставшийся осел все чаще спотыкался, и она молилась, чтобы не случилось беды, которая могла бы поставить крест на попытке Роберта сбежать.
– К реке, – откликнулась Кайвэн, идущая позади.
Пу И шел рядом с ней, но их шепот давно стих.
И вот взошло солнце. Тревожные звуки ночи сменились утренней симфонией. Щебетание, жужжание, стрекотание насекомых, птиц и мелких животных наполняло лес жизнью. И даже дождь уже не так донимал. Местность стала более ровной. Цветы наполняли воздух головокружительными ароматами. Лене никогда не переживала рождение дня с такой остротой, но вместе с новыми для нее впечатлениями все очевиднее становилось понимание того, насколько все они измотаны.
Фэн Бао держался лучше всех. Облаченный в кожаную броню и крепкие ботинки, он, казалось, легко мог пройти еще столько же. Пу И не жаловался, но его одежда была порвана, волосы спутаны, лицо покрывала грязь. Кайвэн и Лене выглядели жалко: платья превратились в лохмотья, растрепавшиеся волосы липли к мокрым лицам.
Роберт не двигался. Один раз Лене показалось, что он моргнул, но скорее это было игрой воображения. Но он был жив, и больше ничего не имело значения.
Чжиху исчез. В последний раз Лене видела его, когда он предложил ей корешок. Она подумала, что его желудок привычен к такой пище, и ей стоило большого труда отогнать мысли о корабельных сухарях и густой каше.
Дорога пошла вниз. Фэн Бао время от времени протягивал ей руку, чтобы помочь спуститься по скользким мшистым камням. Если раньше Лене казалось, что тропа, по которой они идут, проложена животными, то теперь стала замечать человеческие следы, а ноздри улавливали слабый запах древесного дыма.
Через некоторое время они вышли на поляну. Вытоптанная трава вокруг кострища и несколько крупных валунов, сдвинутых в круг, говорили о том, что путники часто останавливались здесь отдохнуть. Фэн Бао сбросил мешок с семенами и скрылся в зарослях.
Кайвэн подошла к одному из валунов, села и, простонав, вытянула ноги. Потом торопливо попыталась привести в порядок разорванную одежду. Пу И привязал осла к дереву, и тот принялся обгладывать кору и ветки.
Лене наклонилась над Робертом, ее руки дрожали. Она проверила повязку и сказала:
– Мне нужна вода.
Пу И сидел на земле, раскинув руки и ноги. Лене, раздраженная его бездействием, подошла к нему.
– Вода. Еда. И скажи мне, что будет дальше!
Он молча кивнул в сторону Кайвэн, и та безропотно встала.
Девушки развязали веревки, осторожно стащили Роберта с осла и уложили на землю. Лене перевела дух: он дышал. Холодок, сидевший внутри, начал таять. Веки Роберта дрогнули – он пережил этот изнуряющий марш, по крайней мере пока.
– Мы сделаем короткий привал, – сказала Лене, даже не зная, слышит ли он ее. Она ослабила повязку, которая сместилась, и развернула ее, чтобы проверить рану. Его лицо оставалось мертвенно-бледным и осунувшимся. Но состояние немного улучшилось: рана на шее начала заживать, хотя края все еще выглядели воспаленными.
– Солдат Пу И ушел вперед. Когда он вернется, у него наверняка будет вода и что-нибудь поесть.
Роберт с трудом открыл глаза, и Лене почувствовала, что он ее узнал. Его голова безвольно опустилась вбок, и он тяжело вздохнул.
Спустя некоторое время появился Чжиху. Он что-то жевал и нес какие-то странные орехи, завернув их в свою рубаху. Он сел в стороне и начал раскалывать скорлупу камнем.
Пу И и Кайвэн сидели рядом в траве, и их перешептывания стали раздражать Лене. Бегство должно было их сплотить, но казалось, напряжение между ними все больше росло.
«Они хотят от нас избавиться, – подумала Лене. – Мы для них обуза».
Кайвэн вдруг насторожилась и посмотрела в ту сторону, куда ушел Фэн Бао. Пу И схватил оружие, медленно встал и, держа винтовку наготове, направил ее на кусты.
Из зарослей появился Фэн Бао, толкая перед собой ребенка – маленького мальчика лет шести или семи с маленьким закрученным хвостиком на голове. Его круглое лицо с пухлыми щечками блестело от пота, но глаза сверкали любопытством. Он бегло оглядел всех, задержав взгляд на Лене, особенно на ее светлых волосах, потом повернулся к Пу И и быстро заговорил, указывая назад, в сторону леса.
Лене встала и вытерла руки о свои лохмотья. Даже Чжиху перестал колоть орехи и с тревогой посмотрел на нее.
– Что происходит?
– Солдаты у реки, – сухо ответил Пу И. – Ищут белого мужчину и белую женщину.
– Белый-белый! – выкрикнул мальчик.
– Они ищут и Кайвэн с Пу И. Здесь опасно. Мальчишка отведет нас в другое место.
– Куда? – резко спросила Лене. – Моему мужу нужна вода. Всем нам нужно поесть и попить.
Пу И сказал несколько слов мальчику. Тот исчез в кустах и вскоре вернулся с мешочком, который передал Пу И. Внутри была простая деревянная фляга с водой и несколько рисовых лепешек, завернутых в листья.
– Немного, – сказал Пу И, передавая флягу Лене.
– Немного, – сказал Чжиху и протянул ей бутылку.
Кивком головы он указал на Роберта. Тот почти не изменил своего положения, когда она вернулась к нему.
Лене заставила себя улыбнуться:
– Мы почти выбрались. Но здесь небезопасно.
Роберт приподнялся и сделал несколько больших глотков. Маленький мальчик стоял на почтительном отдалении и смотрел на них с нескрываемым любопытством.
– Этот ребенок – друг Пу И, – пояснила Лене и протянула руку.
С явной неохотой мальчик поднес лепешку. Она разломила ее и размочила кусочек в воде. Потом протянула Роберту. Тот с усилим проглотил, поморщился и протестующе поднял руку:
– Что за гадость. Зубы у меня еще есть.
– Нас ищут солдаты губернатора, и нужно где-то спрятаться, – сказала Лене, предложив Роберту неразмоченный кусок. Он сунул его в рот и начал жевать, как будто это была солома.
Запив лепешку, Роберт осмотрелся. Руки его были в ссадинах, но синяки от кулаков разбойников начали менять цвет с фиолетового на желтый. Он выглядел наполовину мертвым, но жизнь медленно возвращалась к нему.
Чжиху все это время буравил Роберта взглядом и наконец протянул ему остатки своих орехов.
– Что это? – спросила Лене.
–
Роберт внимательно рассмотрел плод в мягкой зеленой кожуре, под которой скрывалась скорлупа:
– Это грецкие орехи. Найди еще.
Чжиху кивнул и стремительно исчез в лесу.
Кайвэн, казалось, с любопытством наблюдала за ними, но как только Лене заметила ее взгляд, девушка поспешно отвернулась. Связь между ними порвалась, и даже Роберт, несмотря на свою слабость, не мог этого не почувствовать.
– Как думаешь, что они замышляют? – Его покрасневшие, но уже гораздо более ясные глаза обратились к китайцам.
Лене взяла флягу и сделала глоток. Стало легче, но почти сразу ее снова охватила слабость и усталость. Нужно вставать и идти, иначе она уснет прямо на месте.
– Хотела бы я знать, – ответила она, закрывая флягу пробкой.
Роберт осторожно, со стоном, растянулся на земле. Лене оставила его и подошла к попутчикам. Кайвэн и Пу И делили между собой лепешку.
– Мальчик отведет нас в укрытие, – с улыбкой сказала Кайвэн. – Там мы подождем, пока солдаты уйдут. А затем мы возьмем лодку и поплывем по реке до Гуанчжоу.
– Хорошо.
Лене села рядом с ними. Пу И быстро отодвинулся, бросив взгляд на Кайвэн.
– Что вы будете делать потом?
– Пу И – торговец. Мы поженимся и купим дом у порта. – Ее глаза сияли, а улыбка, которую она бросила на Пу И, говорила о многом.
– А на что вы это купите?
– У Пу И есть доверительный счет в китайской фактории.
Лене с интересом наклонилась вперед.
– Как это?
– Ты кладешь деньги на хранение и получаешь расписку на эту сумму. Когда ты предъявляешь эту расписку, тебе в любом месте выплатят деньги. Не нужно носить их с собой.
– Везде?
– Там, где есть наши представительства. В Лондоне, Сингапуре, Гуанчжоу. И в Амстер… Амстер…
– …даме, – закончила Лене. – А если хранители украдут деньги? Или если бумагу не признают?
Пу И что-то сказал.
– Тогда этот человек обречен, – перевела Кайвэн своим звонким голосом. – Но все больше торговцев ведут свои дела именно так. Это действительно ценная вещь. А первыми это начали итальянцы.
– Но это всего лишь бумажка. – Лене не могла понять. – Банкноты – да, но просто бумажка? Она же ничего не стоит!
– Если на ней написано «таэль»[50] или «фунт стерлингов» и она заверена банком, то это ценно.
– Но ведь это все равно бумага! Как она может стать ценной только потому, что на ней что-то написано?
Это казалось совершенно абсурдным. Платят монетами – шиллингами, талерами, гинеями. Да, есть и банкноты, но чтобы просто бумага?
– Во всяком случае, – продолжила Кайвэн, не желая больше вдаваться в подробности, раз ее все равно не понимали, – у Пу И есть бумажные деньги и счет в фактории.
– Понятно, – сказала Лене, вновь взяв флягу с водой. Она почти опустела. – И вас никто не будет искать?
– У нас есть пословица: «Птицы поют не потому, что у них есть ответ. Они поют, потому что у них есть песня».
Фэн Бао подошел ближе к ним – он явно что-то искал, осматривая поляну. Наконец его взгляд упал на мешок, который он тащил после того, как зарубил осла. Мешок лежал за камнем рядом с Пу И и Кайвэн. Лене оказалась быстрее: она схватила мешок прямо перед солдатом.
– Отдай, – спокойно сказал Фэн Бао, протягивая руку.
– Он не твой.
Казалось, в воздухе повисло что-то неуловимое, как солнечный луч среди дрожащих листьев. Маленький мальчик внимательно наблюдал за происходящим.
– Он принадлежит нам, – четко проговорила Лене и закинула мешок на плечо. Мешок оказался гораздо тяжелее, чем она ожидала.
– Мы обсудим это, когда прибудем на место, – вмешалась Кайвэн после короткого взгляда на Пу И. – В конце концов, мы вас спасаем.
Фэн Бао настойчиво махнул рукой, и Лене нехотя опустила мешок.
– Это должен решать Роберт.
– Потом, – сказала Кайвэн. – Отдай мешок Фэн Бао. Ты не сможешь нести еще и это.
Лене передала мешок солдату, и в тот момент, когда ее пальцы разжались, она почувствовала, что потеряла что-то важное навсегда. Она совершила ошибку и могла лишь надеяться, что ее ошибка не обернется против них.
Пу И как ни в чем не бывало тоже встал. Привал закончился.
Тень Лене упала на лицо Роберта.
– Мы продолжаем? – спросил он хриплым голосом, открыв глаза.
Пошатываясь, шотландец встал на ноги и оперся на нее. От него пахло потом, кровью и мочой, но Лене сделала вид, что не замечает этого. Наверняка он ненавидит себя в таком состоянии, но изменить ничего нельзя.
Маленький мальчик подвел осла, который, увидев Роберта, попятился и дико затряс головой. Совместными усилиями они смогли усадить раненого на спину животного. Длинная фигура с ногами, почти касающимися земли, вызвала у Лене невольную улыбку.
– Ты что, смеешься надо мной?
Лене с трудом удержалась от смеха.
– Ни в коем случае.
Она взяла поводья, и осел послушно пошел за ней, а Роберт пытался удержать равновесие. Усилие, как и боль, причиняемая напряжением, заставили его лоб покрыться потом.
– Может, опять привязать? Ты справишься?
– Есть выбор? – выдавил он сквозь зубы. – Если хоть однажды ты об этом расскажешь…
– Ни слова! – твердо ответила Лене, но улыбка вернулась на ее лицо. – Где Чжиху? – спросила она, оглядываясь. – Он пошел искать орехи.
– Он появится. Мы не можем ждать. Мальчишка найдет нас, если пойдет по тропе, – сказала Кайвэн.
Малолетний проводник шел впереди, за ним следовал Фэн Бао, неся на плечах мешок, с которого Роберт не спускал глаз. В середине шли Пу И и Кайвэн, а замыкали шествие Лене и Роберт на осле. Время от времени до Лене долетали тихие обрывки разговоров влюбленной парочки. Добавить к этому громкое сопение осла, треск веток под ногами – уж не слишком ли они шумны для беглецов? Но стоило густой зелени снова сомкнуться за их спинами, как ее страхи рассеялись. Ветер спускался с гор, и лес, казалось, дышал, принимая их в свои объятия. Спустя какое-то время Пу И и Кайвэн замолчали, и Лене почувствовала себя частью природы.
Вскоре деревья поредели, их место заняли высокие кустарники. Тропа расширилась, а это означало, что по ней часто ходят. Лене снова напряглась. Когда между листьями засверкала серебристая вода, Пу И вполголоса сказал:
– Шицзиян, Львиное море. Это большая река с севера, из реки У и реки Чжэнь. Они встречаются у Саньшуй, у скал Семи Звезд. Там есть укрытие у подножья Белого облачного города.
Роберт выпрямился.
– Саньшуй? – переспросил он, но Пу И уже отвернулся.
Лене обмотала поводья крепче вокруг руки.
– Ты знаешь этот город?
– Да. Вполне приличное место на Жемчужной реке.
– Там можно скрыться?
– Если знаешь нужных людей… – Его взгляд остановился на спине Пу И с болтающейся косой.
– Ты ему не доверяешь, – тихо сказала Лене. – Но почему он нас взял с собой? Без нас они были бы уже далеко.
– Возможно, Дэн Тинчжэнь объявил за нас награду, а Пу И хочет заключить сделку с ним, чтобы спасти свою сестру, или как там их родство называется.
– Я бы не удивилась, – холодно сказала Лене.
Она натянула поводья, не давая голодному ослу отвлекаться на сочные пучки травы, растущие вдоль дороги. Ее сердце терзали сомнения: куда приведет их этот путь?
Роберт немного сдвинулся на седле, перенося вес на другую сторону, и спросил:
– У тебя еще есть нож?
– У меня его отобрали.
Он проглотил проклятие и продолжил говорить тихо, удивительно мягким голосом:
– Мой тоже исчез. Мы безоружны. Я подслушал, о чем они там шепчутся.
– И о чем же?
– О нас. Мы представляем для них угрозу, потому что в их представлении ты связана с бандой Шаня.
– Эти двое представляют для нас не меньшую угрозу! Они родственники коррумпированного мандарина, который прошлой ночью оказался на виселице!
Роберт наклонился вперед так близко, что почти коснулся губами ее виска.
– Не спускай с них глаз, – прошептал он. – И главное, следи за моими семенами.
– Что ты хочешь этим сказать? – спросила Лене, хотя уже знала ответ.
– Тебе не справиться ни с этим солдатом, ни с Пу И. Я не в состоянии помочь, а твой маленький воришка, кажется, сбежал. Если дело дойдет до крайностей, хватай ребенка и забирай у него нож.
– Не уверена, что смогу.
– Либо мы их, либо они нас.
– А что потом?
Губы Роберта сжались в тонкую линию.
– А что потом? – повторила Лене.
– Потом у тебя будет нож, – сказал он, словно это решало все.
Местность становилась все более пересеченной, местами дорога резко уходила вниз. Все чаще виднелись берега реки, и иногда издалека доносились голоса, словно кто-то перекликался на воде. Их темп замедлился: теперь они больше заботились о том, чтобы не быть обнаруженными, чем о скорости передвижения.
Под вечер Пу И, подняв руку, остановил всех. Он напрягся, прислушиваясь к чему-то.
– Патруль, – тихо сказал он. – Мальчишка бегал вперед и видел людей губернатора.
Лене почувствовала, что ее сердце забилось чаще.
– Это невозможно, – прошептал Роберт. – Даже если они преследовали нас через лес, они должны быть позади, но не впереди.
– Как ты себя чувствуешь?
Он с болезненным стоном пошевелил плечами.
– Как будто танцевал с медведицей.
– С медведицей?
– Ну да. И медведь нас застукал. – Он хрипло рассмеялся и сразу же потянулся к горлу, чтобы ослабить повязку. – Боже мой! Я думал, если когда-нибудь потеряю голову, то совсем по другой причине.
Роберт бросил на Лене изучающий взгляд, проверяя, дошла ли до нее шутка про медведицу и скрытый намек. Когда Лене не отреагировала, он кивнул в сторону Кайвэн. Та подошла к ним с виноватым видом, что тут же заставило Лене насторожиться.
– Видишь ступени? – Девушка показала на склон.
В тени скрывались покрытые мхом неровные ступени, высеченные в камне и ведущие вверх. Они казались совсем древними и во многих местах были сильно разрушены. В трещинах росли кусты и тонкие деревца. Никто, кроме тех, кто знал о существовании ступеней, не заметил бы их.
– Вам нужно спрятаться. И лучше всего там, наверху. Фэн Бао говорит, наверху есть пещеры, где люди скрывались от захватчиков.
– А осел? – спросила Лене.
Кайвэн тяжело вздохнула, как будто заранее знала, как прореагирует Лене. Она смотрела на осла с явным раздражением, и осел отвечал ей тем же: закатывал глаза, фыркал и пытался отступить по узкой тропе.
– Мы возьмем его с собой.
Лене нервно убрала волосы с лица, слипшиеся от пота.
– А вы пойдете дальше? Без нас?
– Нам нужно разделиться. Вы европейцы, каждый вас заметит и запомнит. А мы сможем затеряться. Когда опасность минует, мы вернемся за вами.
Лене повернулась к Роберту, который уже со стоном сполз с осла.
– Что скажешь?
Лицо Роберта было зеленоватого оттенка.
– Я справлюсь, – прохрипел он наконец.
Лене открыла рот, чтобы возразить, но взгляд шотландца заставил ее замолчать. Танец с медведями еще не закончился – просто был перерыв.
– Отлично. – С легкой улыбкой, скрывающей торжество, Кайвэн вернулась к Пу И.
Роберт сделал несколько шагов, но вскоре беспомощно посмотрел на Лене.
Она тут же подбежала к нему, и шотландец оперся на ее плечи. От него пахло, как от крысы, но ее это не волновало – почти. Все лучше, чем потерять единственного друга в чужом краю.
– За нами кто-то идет, – услышала она его тихий голос.
– Чжиху? – Лене осторожно посмотрела через плечо.
– Если не он, то кто-то, кто не хочет быть замеченным.
Ее передернуло, несмотря на теплый влажный воздух, и он нежно прижал ее к себе. Это было одновременно восхитительно и невыносимо. Лене чувствовала себя защищенной, но ей хотелось окунуть Роберта в реку, чтобы избавиться от этого запаха.
Кайвэн тихо поговорила с Пу И, после чего снова подошла к ним:
– Мы вернемся. Скоро стемнеет, и мы вас заберем.
Лене кивнула, хотя внутри что-то подсказывало, что это обещание ничего не стоит. Она отстранилась от Роберта и указала на мешок с семенами, который держал на плечах Фэн Бао.
– Мешок останется здесь, – сказала она.
Солдат не шелохнулся. Вместо него ответил Пу И:
– Семена принадлежат нам.
– Неправда. Мы рисковали ради них жизнями.
Пу И медленно покачал головой, и в этот момент стало ясно, что все карты выложены на стол.
– Вы не бросите нас здесь без нашего имущества, – решительно сказала Лене, подходя к Пу И.
Фэн Бао бросил мешок на землю и вскинул ружье. Лене замерла. Роберт вышел вперед, заслонив ее собой. Уверенность, с которой он отодвинул ее в сторону, была обманчивой, но этой короткой демонстрации хватило, чтобы вызвать замешательство у остальных.
Он встал перед Лене и скрестил руки на груди.
– Окей, расходимся. Но верните то, что вам не принадлежит.
– Сказал вор вору, – произнесла Кайвэн, прятавшаяся за спиной Пу И.
Фэн Бао взвел курок. Его лицо оставалось бесстрастным, он просто выполнял свою работу.
– Я хочу вернуть свое, – спокойно произнес Роберт, глядя Пу И прямо в глаза.
Тот встретил его взгляд без малейшего намека на эмоции. Затем, не оборачиваясь, что-то сказал Кайвэн. Видимо, у него не было ни малейшего желания переходить на английский. Голос Кайвэн, хоть и оставался мелодичным, утратил былую теплоту.
– Семена, без сомнения, принадлежат нам, – перевела она. – Они были собственностью достопочтенного Ма И, а мы его дети. Вы воры, и, если вас поймают, вам отрубят руки.
Лене открыла рот, чтобы что-то ответить, но слова замерли у нее на губах, потому что конфликт стремительно развивался. Роберт набросился на Пу И, и оба, покачнувшись, оказались в опасной близости к обрыву. Кайвэн закричала, раздался оглушительный выстрел, и осел рухнул на землю с пронзительным ревом.
Мужчины отчаянно боролись. Иногда сверху оказывался Пу И, иногда Роберт, но Лене могла различить лишь мелькающие руки и ноги. Фэн Бао тем временем с пугающим хладнокровием перезаряжал ружье и уже готовился сделать новый выстрел.
Лене в отчаянии попыталась оттащить Роберта. Краем глаза она заметила какое-то движение, и в следующее мгновение Кайвэн ударила шотландца камнем по голове. Его глаза закатились, и он плавно скатился с Пу И.
В полном потрясении, с широко раскрытыми от ужаса глазами, Кайвэн попятилась. Пу И, тяжело дыша и кашляя, с трудом поднялся на ноги, вырвал у нее камень и с силой швырнул в лес. Роберт лежал на земле, раскинув руки и не подавая признаков жизни. Осел хрипел все громче, пока, наконец, издав последний полузадушенный крик, не замер на боку.
Лене опустилась на колени рядом с Робертом и попыталась нащупать его пульс. Он был едва уловим.
Словно в оцепенении она подняла взгляд.
– Ты убила его.
Кайвэн отряхивала платье, как будто пыталась очиститься от вины. И сделала вид, что Лене обвиняет ее в другом.
– Нам бы осел все равно не пригодился. – Потом она все-таки добавила: – Радуйся, пуля предназначалась твоему мужу.
Лене бросила ядовитый взгляд на Фэн Бао, который вновь вскинул ружье, но, увидев, что его помощь больше не требуется, убрал оружие, поднял мешок и приготовился уйти.
– Прощайте.
Кайвэн отвернулась и подала руку Пу И. Все трое зашагали по тропе.
– Кайвэн! – отчаянно закричала Лене, но та не оглянулась.
Последнее, что осталось в памяти Лене, – развевающиеся на ветру клочья ханьфу, придающие силуэту Кайвэн сходство с призраком.
Слезы наполнили глаза. Лене огляделась. Справа крутой склон спускался к реке, слева возвышались острые скалы. Оставить Роберта посреди дороги было невозможно, но поднять его и увести в безопасное место она тоже не могла.
– Роберт?
Лене провела рукой по его волосам и с ужасом отдернула ее: рука была в крови.
– Роберт, ты меня слышишь?
Шум ветра в верхушках деревьев смешивался с бурлением реки внизу, но после выстрела все остальные звуки замерли. Будто во сне, Лене поднялась и подошла к мертвому ослу. Ее разум оцепенел, и она действовала почти машинально. Дрожащими пальцами сняла уздечку и достала из седельной сумки веревки. Больше ничего полезного не оставалось. Она вернулась к Роберту и снова опустилась рядом с ним.
– Очнись, – сказала она бесцветным голосом. – Иначе я оставлю тебя здесь. Я серьезно, ты, упрямый шотландец. Хватит притворяться. Нам нужно идти дальше.
Его веки дрогнули, губы чуть шевельнулись, словно он с огромным усилием пытался что-то сказать.
Лене наклонилась ближе, сердце бешено колотилось. Роберт был смертельно бледным, но ей показалось, что уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. Он снова попытался что-то произнести.
– Бренни…
Ветер унес ее имя. Она наклонилась еще ниже и обняла его.
– Кайвэн огрела тебя камнем по голове. Но с твоей шотландской упрямой башкой ты это переживешь.
– Мне холодно, – прошептал он.
Лене обнимала его так крепко, как только могла. Он глубоко вздохнул, и она почувствовала, как его тело расслабилось.
– Роберт?
Холодная рука снова сжала ее сердце.
– Ты не можешь оставить меня сейчас. Мы вернемся в Англию, и…
Она медленно прижалась губами к его губам. На ощупь они были как потрескавшееся дерево. Роберт не отреагировал.
– И тогда мы останемся там на какое-то время. Как минимум на одну английскую зиму. Но нам будет тепло и уютно. В камине будет потрескивать огонь, и мы будем дурачиться весь день напролет…
– В каком… смысле… дурачиться?
Роберт открыл глаза и посмотрел Лене в лицо.
– Не плачь, – прошептал он.
– Я не плачу.
Слеза упала ему на щетину. Роберт с трудом поднял руку, как будто она вдруг стала невероятно тяжелой, мягко коснулся затылка Лене и притянул ближе, пока их губы не встретились снова.
Это был нежный, едва ощутимый поцелуй, но он пробудил в Лене неведомое доселе чувство. Чувство уверенности, что ей доверили нечто драгоценное, о чем она никогда не просила, но что отныне навсегда останется с ней. Это было что-то редкое, бесценное, хрупкое, что можно легко потерять, если не распознать и не запечатлеть в своем сердце.
Она почувствовала, как напряглись его мышцы, и отстранилась. Роберт хотел что-то сказать, собирая для этого последние силы.
– Чай, – прошептал он.
Лене не хотела этого слышать. Не будет она обсуждать в этот драгоценный момент мешок с семенами. Но Роберт не собирался уступать.
– Он твой… Водяная ведьма… Доберись до Калькутты. И построй свой чайный дворец.
Он бредит? Какая ведьма?
Рука Роберта бессильно упала, оставляя после себя холод. Лене положила голову ему на грудь и постаралась отстраниться от всего остального. Предательство Пу И и Кайвэн. Их с Робертом безвыходное положение. Охотники за головами, которые рано или поздно их найдут. Состояние Роберта, которое ухудшалось не в последнюю очередь по его собственной вине… Все это она отодвинула на самый край сознания, но не вычеркнула, а лишь временно оставила вне поля зрения.
Она прислушивалась к слабому биению его сердца, к ветру, дувшему с горных вершин, к далекому шуму реки и крикам животных, которые стихли после выстрела, но снова возобновились.
И к тихим шагам босых ног.
Лене моргнула. Перед ней были грязные маленькие ноги, на одной из которых не хватало пальца.
– Чжиху?
Поспешно выпрямившись, она посмотрела на мальчика. Тот, сидя на корточках, быстро оглянулся через плечо, словно опасался преследователей, после чего взглянул ей в лицо и вздрогнул. Потом перевел взгляд на Роберта, чей вид окончательно выбил его из колеи.
– Произошла драка. Мы остались одни, – прошептала Лене.
Чжиху кивнул, и на его юном измученном лице залегла злая морщинка.
– Я видеть и слышать. Почтенный Роберт мертв?
Лене с трудом сглотнула.
– Нет. И если ты на это намекаешь, я его здесь не оставлю.
Мальчишка быстро закивал, словно она уличила его в каком-то коварном замысле. Его торс был голым, потому что он связал рубаху в узел, превратив ее в мешок. Чжиху поднял узел, и приглушенный звук, напоминающий шелест орехов, дал понять, что поиски прошли успешно. У них не было воды, не было осла, но было много орехов. Больше, чем они могли унести.
Чжиху мельком посмотрел на мертвое животное. Несмотря на то что прошло всего несколько минут после выстрела, над ним уже кружился рой мух.
– Они все забрать?
– Да. Ты должен исчезнуть, Чжиху. У тебя есть друзья или семья?
Мальчик помотал головой. Лене осторожно убрала голову Роберта с колен, встала и подошла к краю поросшего зеленью обрыва. Оценить глубину и крутизну было сложно, но в любом случае спуститься с Робертом она не сможет. Тащить его в горы – еще более безнадежная затея: именно там их начнут искать в первую очередь.
Лене отступила назад и глубоко вдохнула. Чжиху не должен был видеть, как дрожат ее руки, поэтому она переплела их, когда повернулась. Из мешка выпало несколько орехов, но они были непохожи на те, что мальчик колол на привале.
– Что это? – настороженно спросила она, подходя ближе.
Чжиху протянул ей один из орехов. Размером он был чуть больше ногтя, темно-коричневый, с твердой оболочкой и белым пятнышком.
– Чай, – сказал он, виновато глядя на нее. – Грецкие орехи в мешке у почтенного Пу И.
– Ты… – Ее рука сжала маленькое коричневое зернышко. – Ты подменил чайные семена на грецкие орехи? Когда?
– Мы остановились, ели орехи. Послали Чжиху собирать. Чжиху вернулся и услышал, как почтенный Пу И и добродетельная Кайвэн разговаривать.
– И что ты услышал? – тихо спросила Лене, поглаживая зернышко и едва веря своему счастью.
– Пу И и Кайвэн хотели украсть чай и оставить Роберта-шифу и Лини-тайтай.
Глаза Чжиху, темно-карие и непроницаемые, внимательно смотрели на нее.
– Вы семья, – сказал он с ноткой вопроса в голосе, хотя это была скорее констатация. – А семью не бросают. Семья держится вместе и помогает.
– Я бы так хотела помочь тебе, Чжиху… – Зернышко, которое он ей дал, вернулось обратно в связанную рубашку. Это настоящий клад, и он мог бы стать их спасением, но теперь ничего не изменить. – Ты должен уйти, Чжиху.
– Тайтай не понимать. Я помогать.
Мальчик поднял голову, заставив посмотреть ему в лицо. Лене почувствовала раздражение. Вот-вот появится патруль, и их найдут. Ей хотелось побыть одной хотя бы несколько минут.
– Ты уже помог, – сказала она, пытаясь сохранить спокойствие, – но нам отсюда не выбраться. Возьми семена. Быть может, тебе удастся продать их в Кантоне.
Чжиху накрыл руку Лене своей, пытаясь утешить.
– Я помочь. Лестница вести не только в горы, но и вниз, к реке. Плыть на другую сторону ночью. Украсть лодку и плыть в Кантон.
– Что, тут есть путь вниз? – недоверчиво спросила Лене.
Чжиху кивнул и убрал руку.
– Это тяжело, но я понесу Роберта-шифу. Я сильный. Много работать в поле и на каменоломне.
Он поспешно обернулся и посмотрел в сторону поворота тропы.
– Много солдат идут. С оружием. Надо уходить.
Лене снова наклонилась над обрывом и присмотрелась. Древняя тропа, едва различимая под буйными кустами, действительно вела вниз.
– Ты предлагаешь туда спуститься?
– Я знать место. Недалеко быть старый карьер, – ответил Чжиху и, подойдя ближе, тоже посмотрел вниз. – Это путь контрабандистов. Носить много, ходить часто. Нужен отдых. Роберт-шифу тяжелый, не может идти, но вниз – да. Лини-тайтай?
Он нетерпеливо дернул ее за разорванный рукава, и Лене поняла, что на счету каждая секунда.
– Эй, ты слышишь? – тихо позвала она Роберта.
Шотландец не двигался, и, когда она осторожно потрясла его за плечо, реакции не последовало. Удар по голове вывел его из строя, но она надеялась, что не насовсем. Чжиху тем временем быстро полез вверх по склону, ломая ветки и сминая растения, чтобы оставить ложные следы и сбить преследователей с толку.
Собравшись с силами, Лене просунула руки Роберту под плечи. Боже, какой он тяжелый! Ей удалось немного приподнять его, и Чжиху, вернувшись, стал помогать. Вместе они переместили безжизненное тело к краю обрыва.
Чжиху спустился на узкий выступ метром ниже. Лене, пыхтя, еще немного подвинула Роберта, и мальчик осторожно взял его за ноги, а потом с неожиданной для его возраста и телосложения силой перекинул через плечо. Удерживая шотландца одной рукой, а другой цепляясь за выступы и засохшие корни, он начал медленно спускаться по тайной тропе, вырубленной в скале.
Лене вернулась за семенами, оставленными на краю тропы. Забрав их, она осторожно сползла на выступ, где только что стоял Чжиху, обернулась, чтобы выпрямить за собой кусты, и вздрогнула. На тропе появился солдат. Пригнув голову, она прижалась к скале. Потом, переждав несколько секунд, осмелилась выглянуть. Из-за поворота появились еще несколько солдат, что-то обсуждавших между собой. Лене едва осмеливалась дышать. Она боялась повернуть голову, чтобы посмотреть, успел ли спрятаться Чжиху с Робертом на плечах. Руки судорожно цеплялись за растения, которые, казалось, едва держались в каменистой почве.
Грубый голос отдал приказ, и Лене зажмурилась. Сердце выпрыгивало из груди, билось где-то в горле. С каждым вдохом удерживать равновесие становилось все труднее.
Голоса теперь звучали чуть дальше. Солдаты осматривали ступени, ведущие вверх, и вечность спустя, вероятно, пришли к выводу, что им придется подняться. Начались новые споры. У Лене дрожали колени, руки свело судорогой. Желание вытереть проступивший на лбу пот становилось почти непреодолимым.
Из узкой щели выползло странное насекомое – наполовину гусеница, наполовину жук – и направилось к ее руке. Лене стиснула зубы, надеясь, что эта тварь не ядовита. Комары кусали ее ноги, пот все сильнее щипал глаза. Она снова зажмурилась и мысленно обратилась с молитвой к небу: «О добрый Иисус, наш Христос, услышь меня, укрой меня, о милейший Иисус, поддержи меня. Для тебя я живу, для тебя умираю…» Ей казалось, что она снова оказалась в церкви Хогстерварда. Вместе с матерью. В последнем ряду, потому что в первых рядах сидела семья мальчика, который так больше и не вернулся домой.
В голове заметались голоса. Воскампы. Это они во всем виноваты. Повесить Генри. И всю его семейку вместе с ним…
Холодная как лед рука мамы. А раньше – вечно опущенная голова, округлившийся живот. Из дома – в лачугу. Батраки. Голод и неминуемая смерть… Даже на похороны матери Лене не попала…
Никто и никогда не узнает, что стало с Лене Воскамп. «Она закончила в борделе Эмдена», – раздался в голове язвительный, пропитанный злобой голос Яна Грота. Это то, что будет сопровождать Ханну всю жизнь: отец – убийца, сестра – блудница, а все остальные – мертвы.
«Я больше не могу», – стучало в голове. Желание сдаться нарастало. Мысль о том, что ее последние мгновения будут посвящены осознанию своего полного поражения, погружала в отчаяние. Она не смогла разорвать порочный круг, не смогла выйти из нищеты и унизительных поражений. Ее имя будет забыто, унесено ветром, как осенний лист. Лене Воскамп, дочь убийцы… Сначала опустилась на самое дно, а потом бесследно исчезла в трущобах.
Насекомое уже ползло по ее руке и исчезло в складке разорванного ханьфу. Все это не имело значения – ни укус насекомого, ни боль во всем теле. Эти скалы стоят здесь вечность, они были всегда, а она, Лене, никто и ничто. И все же она часть этого круговорота.
Лене пыталась вспомнить те моменты, которые дарили ей тепло. Вспоминала объятия Зейтье и ее влажные, липкие поцелуи. Вспоминала, как Ханна восхищалась ею, своей старшей сестрой. Вспоминала Ренше и Генри до того, как случилась трагедия. Вспоминала Анну, которая верила ей. Вспоминала Вернера и его нежные объятия. И поцелуй Роберта. Все это значило так много. Она погружалась в каждое воспоминание, смакуя мельчайшие подробности.
Вдруг она ощутила, как ее постепенно наполняет спокойствие. Если ее путь завершится здесь – падением или пленом, – она все равно прошла дальше, чем кто-либо из Хогстерварда. Жаль, что никто об этом не узнает… Но, возможно, это и не имело значения. Возможно, Господь в своей безграничной милости и мудрости именно этого от нее хотел: чтобы она рискнула отправиться в путешествие, на которое никто до нее не осмелился. И если ей суждено уйти безымянной в чужом краю, все равно Ханна верила в нее. И Анна. И Бойсены. И Элиза Эллис. И Софи… Вернер, хотя и с трудом, в конце концов смог преодолеть себя, и она помогла ему в этом. Пит Смайлин, Амрит, Пу И, Кайвэн, Дэн Тинчжэнь… Они увидели в ней женщину, за которой могли бы последовать другие. Не по ее пути – но по своему. Кого-то это здорово напугало. Осознание всего этого вселяло чувство гордости, даже когда цепляешься за скалу, охваченная страхом.
Лене потеряла ощущение времени. Может, прошли минуты, а может, часы. Инстинкт подсказывал, что это еще не конец. Она ждала. Теперь ее разум был обострен, как лезвие мясницкого ножа. У нее, у них, есть шанс. Главное – не сдаваться.
Она услышала слабый скрип подошв по камням: кто-то подошел к обрыву. Но солдат быстро отступил и присоединился к остальным, взбиравшимся наверх.
Лене заставила себя медленно досчитать до ста. Где-то неподалеку настойчиво кричала птица, привлекая к себе внимание. Она осторожно повернула голову и посмотрела вниз. Узкая тропа, скрытая кустарником, вилась вдоль береговых утесов и исчезала за поворотом. Лене незаметно для себя расслабила мышцы и чуть не вскрикнула от боли. Под ногами осыпались мелкие камешки и, как ей показалось, с оглушительным грохотом полетели к реке. Пот жег глаза, а отвратительное насекомое, похоже, устроилось где-то между ее грудей.
Она заставила себя сохранять спокойствие и, не делая резких движений, потихонечку начать спуск. Пригибаясь и крепко прижимая к себе рубашку с семенами, добралась до поворота и подняла глаза. В десяти метрах над ней была тропа, по которой они шли в город. Ее и Роберта преследователи карабкались над тропой вверх, а она спускалась к широкому берегу, местами усеянному камнями, а местами густо заросшему.
На очередном выступе Лене на мгновение остановилась, чтобы перевести дух. Встряхнула одежду, надеясь избавиться от насекомого, и снова взвалила мешок на плечо.
Где-то сбоку раздался жалобный птичий крик, и она осмотрелась. Высохшие кусты у стены выступа образовывали что-то вроде арки, через которую пробивались свежие побеги. Свисающие лианы были похожи на занавеску. Лене подошла ближе, отодвинула стебли и неожиданно обнаружила пещеру.
– Лини-тайтай! – раздался знакомый голос.
Чжиху сидел на корточках у стены, а Роберт рядом с ним при ее появлении попытался приподняться.
– Ты жив, – это были единственные слова, которые она смогла произнести.
Лене положила мешок на землю и начала вращать плечами и руками, чтобы избавиться от боли.
Пещера, вероятно, была убежищем контрабандистов. Обгоревшие огарки свечей прилипли к выступам, в глубине валялись остатки сломанных ящиков и какие-то тряпки, оказавшиеся рваными одеялами. Одним из них Чжиху укрыл Роберта, чье лицо в полумраке было белым, как череп.
Лене смутило, что шотландец смотрит на нее без малейшего признака радости. Она подошла к нему и села на неровный, покрытый мелкими камешками пол. В пещере было прохладнее, чем снаружи, но вовсе не холод был причиной ее дрожи.
Роберт оглядел ее с головы до ног. Ни улыбки, ни облегчения – лишь безразличие. Наконец, когда его молчание почти превратилось в оскорбление, он сказал:
– Ты долго шла.
– Раньше не могла, – ответила Лене, не желая показать, как сильно ее ранит такая встреча.
– Пойдем после захода солнца. – Он посмотрел куда-то за ее спину, на рифленую поверхность скалы.
– Воды надо принести, – вмешался Чжиху, заметив странное напряжение между ними. Он сложил руки чашечкой. – У нас нет воды. И наверху много солдат.
– Они все еще там? – встревоженно спросила Лене.
– Нам надо на другую сторону реки. Здесь – нет, здесь – город Саншуй. Город опасен. Деревня и лодка – на той стороне.
Лене кивнула, предполагая что-то в этом роде. Но она не могла понять поведение Роберта, а задавать вопросы даже самой себе не хотела – усталость накрыла ее, едва она оказалась в относительной безопасности.
– Возьми, – сказал Чжиху, протягивая ей крошечный кусочек рисового хлеба. – Я не ешь. Это для Роберт-шифу и Лини-тайтай.
Роберт подтянул ноги и повернулся на бок. С засохшим куском лепешки Лене поднялась и вышла из пещеры, не забывая об осторожности.
Река серебрилась внизу, маня своей близостью и… недоступностью. Она пыталась не подавиться крошками, представляя, как через несколько часов, когда стемнеет, бросится к воде и будет пить жадно, без меры, до тех пор, пока не лопнет.
Но даже эта мысль не помогла. Она закашлялась и в итоге выплюнула кусок, чтобы не задохнуться. Царапины и раны на руках снова начали невыносимо болеть, а укусы комаров сводили ее с ума.
Через некоторое время к ней подошел Чжиху, но держался скромно, на расстоянии. Если с его помощью удастся захватить лодку и добраться до Гуанчжоу, они будут в безопасности. Возможно, у пруссаков или ганноверцев в городе есть представитель, а если нет, то она обратится к англичанам. Попасть на судно будет еще труднее, чем в Лондоне. Возможно, в Сингапуре она получит новый паспорт, но, как сказала бы Ренше, «что толку раньше времени голову ломать». Она будет ломать голову над этим, когда придет время.
Чжиху взял сломанный прутик и начал рисовать узоры под ногами. Какие-то бесконечные спирали, переплетающиеся и пересекающиеся. Он был так погружен в свои мысли, что не заметил ее взгляда.
А что будет с ним? Какие тайные надежды он лелеял в своем сердце? Они с Робертом были в огромном долгу перед ним, а мальчик до сих пор ни разу не намекнул, чего ожидает взамен.
Возможно, у Роберта был план, что делать с семенами чая. Он знал ботанику, в то время как ее навыки сводились к засолке сельди. Но одно было ясно: даже если они поделят добычу, ни в Англии, ни во Фрисландии вырастить чай невозможно. А с потерей состояния Анны исчезло и доверие, которым она, Лене, могла заручиться.
Чжиху закончил рисовать. Некоторое время они сидели молча. Затем мальчик заговорил на своем причудливом пиджине, сначала тихо и запинаясь, но вскоре, благодаря ее вниманию, увереннее и громче.
Его история была типична для сирот, которых никто не любил. Будь то лондонские трущобы или приют в Лере, дети были избыточным ресурсом, и о них не заботились. Выживали сильнейшие, а остальных хоронили, если вообще хоронили. Лучшему другу Чжиху не досталось даже этого.
– Много работы, ничего не ели. Карьер обрушился. Все мертвы.
Волосы мальчика были покрыты коркой пыли и грязи. Он подтянул колени к груди и обхватил их руками. И руки, и ноги были в ссадинах и шрамах, словно сама смерть не раз пыталась вонзить в него свои когти, но каждый раз упускала. Взгляд Чжиху был устремлен на реку, но Лене знала, что мыслями он далеко.
– Что вы добывали? Драгоценные камни? Рубины? Золото? – Ей вспомнились истории о пещерах, где алмазы сверкали на потолках в свете свечей.
– Олово. И камень. Много камня. Тяжелая работа.
Он шевелил уцелевшими пальцами на ноге, словно его мучила фантомная боль. Чжиху не знал своих родителей. Его оставили у края рисового поля, и фермер взял ребенка, надеясь получить дешевую рабочую силу. Но человек этот оказался жестоким и злым.
– Бил, всегда бил, – произнес мальчик, отодвигая спутанные волосы и показывая уродливый шрам там, где когда-то было правое ухо. – Прибил к воротам сарая гвоздем за то, что украл хлеб. Ничего не ел, голодал.
Лене подняла руку, и Чжиху вздрогнул, словно она собиралась его ударить. Она на мгновение замерла, а мальчик опустил голову, как будто ему было стыдно за такую реакцию. Лене мягко провела рукой по взъерошенным волосам и прикрыла шрам прядью.
– А потом ты попал к Шаню?
Она узнала, что Шань иногда нанимал бандитов для контрабанды или разбойных нападений.
– Дают еду и одежду. Не знал, куда идти, – тихо добавил Чжиху.
Лене убрала руку с худого плеча.
– Я тоже не знала.
Он вскинул голову, темные глаза, казавшиеся старыми на полудетском лице, пронизывали ее взглядом.
– Лини-тайтай – белая женщина.
– Даже белые женщины не всегда знают, куда им идти.
– Ты вернешься в Англию?
– Нет, во Фрисландию. Это на севере Ганновера, на побережье, рядом с Голландией.
Он кивнул, но ему, конечно же, не приходилось и слышать о таких местах.
Лене встала и вернулась в пещеру проверить Роберта.
Завернувшись в одеяло, он спал. Лене села рядом с ним, чувствуя безнадежность. Ей казалось, что этот день и вообще все это никогда не закончится.
Должно быть, она уснула, потому что, когда кто-то потряс ее за плечо, было уже темно.
– Лини-тайтай?
Она вырвалась из кошмара. Язык прилип к небу, все ее тело было покрыто потом и, казалось, слоем соли. Каждая мышца болела.
– Нам нужно идти.
Лишь после нескольких приступов кашля она смогла наконец сформулировать вопрос:
– Где Роберт?
– Снаружи. Смотрит, ушли ли солдаты.
Она быстро поднялась и поправила остатки одежды. Хорошо хоть эти лохмотья прикрывают наготу. В пещере было темно, но снаружи молочный лунный свет освещал все вокруг призрачным сиянием. Блестела лента реки, а вдали, на другом берегу, светились огни, скорее всего от костров или фонарей. Это, должно быть, деревня, о которой упоминал Чжиху. Лене мысленно попросила прощения у неведомого ей бедного рыбака за то, что они собирались украсть его лодку.
Послышались шаги, хрустевшие камешками. Роберт не старался красться, так что она поняла: опасность миновала.
– Они ушли, – сказал он. – Можно идти.
Облегчение от его слов было омрачено тем, как он их произнес. Роберт говорил с ней как с чужой. Даже хуже – как с чужой, которую он презирает всем сердцем.
Он решительно вошел в пещеру и вернулся с мешком. Потом, не оглядываясь на нее, направился к реке.
Чжиху шел за ним. Он тихо предупреждал Лене о ямах, убирал с пути колючие ветки и протягивал руку, когда камни или рыхлая земля превращали спуск в скольжение. Роберт, несмотря на его загадочные перепады настроения, все же был достаточно внимателен, чтобы иногда оглядываться назад. Но то, что он не встречался с ней взглядом, делало Лене нервной и несчастной.
Спуск закончился, и следующим испытанием стали зловонные трясины, где ее хлипкая обувь постоянно застревала – Лене приходилось несколько раз наклоняться и искать туфли в зеленоватой жиже. Запах был таким липким, что она боялась навсегда пропитаться им. Пробиваться вперед становилось все сложнее, так как камыши росли гуще, образуя непроходимые заросли. Лене была уже по пояс в воде, но до того, чтобы плыть, было еще далеко.
– Сюда!
Чжиху, разгребая воду руками, обогнул очередной островок камыша. Затем он исчез, и лишь плеск воды указывал на его местонахождение. Зацепившись за что-то, Лене еще больше порвала платье, но это уже не имело значения.
Они достигли открытой реки. Течение было слабым, и Чжиху уже был довольно далеко от берега.
Три метра, два, один… Лене набрала воздух в легкие и нырнула. Волосы окружили плечи, она почувствовала себя невесомой, боль и усталость вдруг исчезли. Это было как возрождение, как крещение после долгого пути через горы и темную долину.
Вынырнув, Лене жадно вдохнула воздух и огляделась. Она все еще могла стоять на дне, которое было покрыто песком и гравием, но дальше начиналась глубина. Чжиху плыл к другому берегу, его движения были полны энергии, словно он был птицей, которая хлопала крыльями, стараясь не утонуть. Но Роберт… Роберт стоял по пояс в воде, скрестив руки и опустив голову, как будто обдумывал, стоит ли пуститься в еще одно испытание.
– Идем! – тихо позвала его Лене, убирая мокрые волосы с лица и прогоняя тревожные мысли о его странном поведении.
Роберт не сдвинулся с места, и она вернулась к нему.
– Что случилось?
Лохмотья облепили ее тело, открывая больше, чем ей хотелось бы.
– В чем дело, Роберт? Нам просто нужно перебраться на другую сторону. Это недалеко. Как только у нас будет лодка, мы уже почти в Кантоне.
Что-то было не так. Она подошла еще ближе.
– Ты не хочешь плыть с нами?
Он поднял взгляд. В тусклом свете луны черты были едва различимы, но в глазах метался огонь.
– Я пойду пешком.
Роберт попытался развернуться, но Лене схватила его за руку. Она ощутила, как его мышцы напряглись, и отпустила его.
– Пешком? Почему? Ты будешь идти два дня, и тебе придется пройти через город, где нас разыскивают. Ты не можешь так рисковать. Не в твоем состоянии.
Он молча зашагал в сторону гор. Не раздумывая, Лене побежала за ним, обогнала и, задыхаясь, вынудила его остановиться и посмотреть ей в лицо.
– Что с тобой происходит, Роберт?
Вместо ответа он снял мешок с плеча и бросил под ноги.
– Что, черт возьми, я тебе сделала?
– Ты? Мне? Ничего. Уйди с дороги.
Шотландец сделал еще шаг, но Лене с такой яростью толкнула его, что он потерял равновесие и упал в воду. Воды было по колено, но, к ее ужасу, Роберт начал судорожно хватать ртом воздух и дико размахивать руками. Она тут же бросилась к нему и, напрягая все силы, подняла.
Теперь он стоял, пошатываясь и пытаясь отдышаться. Широко распахнутые глаза выражали панику.
– Ты не умеешь плавать… – Ее голос звучал с неверием. – Ты не умеешь плавать? И вместо того, чтобы признаться, готов бежать навстречу смерти? Ты в своем уме? – Ей хотелось ударить его.
Роберт обеими руками вытер мокрое лицо.
– Без меня вы бы уже давно были в безопасности, – прорычал он.
– Ах, в этом дело? Ты злишься, что я спасла тебя и волокла за собой, а теперь ты боишься?
– Нет! – Роберт отвел взгляд.
– Или есть что-то еще?
Уперев руки в бока, она стояла перед ним, мокрая до нитки, и ярости внутри хватило бы на град пощечин.
Он указал на мешок с семенами чая.
– Забирай. Ты заслужила это. Оставь меня в покое.
– Нет! – выкрикнула Лене. – Мне это не нужно! Я хочу, чтобы ты перестал убегать!
– И как ты себе это представляешь? – Роберт беспомощно махнул рукой в сторону реки. – Я утону, не успеешь и до трех досчитать.
Лене прикусила губу. Если он попадет в воду, не будучи готовым, его охватит паника. Она это знала. Мессельс Йорн утонул у нее на глазах. Она пыталась вытащить его за волосы, но он вцепился в нее и едва не утопил.
– Ложись на спину и дыши спокойно. Я смогу тебя вытащить. Я умею это делать. Я выросла у моря.
Она предпочла не говорить ему, что почти все рыбаки и моряки, суеверные до крайности, не умели плавать. Но Генри научил ее. Дети умирали, и часто с этим ничего нельзя было поделать. Но иногда можно было. Например, если вовремя научить их плавать.
Она глубоко вздохнула. Ее голос, к счастью, звучал спокойно и уверенно, хотя внутри все было иначе.
– Когда ты ляжешь на спину, вытянувшись на воде, ты не утонешь. Так можно плыть часами, даже днями. Это называется «мертвый человек». Мы можем попробовать прямо здесь. Ложись. Поверь мне.
Ах! Доверие! Внешне трудно было понять, как он воспринял ее слова, но она ощутила, как все внутри его сопротивляется.
– Глупости, – проворчал он раздраженно. – Ты хочешь утопить меня, где воды по колено?
– Это можно и в луже сделать! Корабли плавают, даже железные! Люди плавают, и ты поплывешь! Ложись! – Она показала пальцем на воду.
Роберт тяжело вздохнул, словно смирившись, и опустился на колени. Пока он ворчал о том, в какую авантюру ввязывается, Лене взяла мешок.
– Ложись.
Она прошла мимо него к зарослям камыша, сорвала несколько стеблей и привязала к ним мешок – так будет легче плыть с ним. Затем обернулась. Роберт, нахмурившись, с поджатыми губами и скрещенными руками сидел в воде. Она подошла сзади и осторожно просунула руки ему под мышки. Ее совсем не смущала эта близость. Роберт напоминал упрямого ребенка, которому сейчас требовались ясные, четкие указания.
Роберт откинулся назад, но ноги все еще держал согнутыми, упираясь в дно.
– Давай вытягивайся.
С недоверием, словно подозревая подвох, он сделал, как она сказала. Но едва его ноги выпрямились, он начал рефлекторно дрыгать ими и судорожно глотать воздух. Лене поддерживала верхнюю часть его тела на воде, позволяя привыкнуть.
– Теперь успокойся, – сказала она мягко. – Представь, что ты лежишь на кровати.
– Это невозможно. Здесь слишком мокро!
– Вытяни руки.
Он неуверенно попробовал – сначала вытянул левую руку, затем правую.
– Теперь я буду держать только твою голову. Хорошо? – Чтобы он чувствовал поддержку, она провела ладонью по его спине. Постепенно мышцы Роберта начали расслабляться, и наконец он с тихим стоном позволил своей голове откинуться назад, в воду. Его волосы плавали вокруг него, словно спутанный нимб.
Лене наклонилась и посмотрела ему в глаза.
– Сейчас я пойду вперед и потяну тебя. Потом буду плыть на спине. Я могу удержать тебя на поверхности, но не смогу вытащить, если ты по своей дурости начнешь тонуть. Что бы ни произошло, оставайся спокоен. Тебе ничего не угрожает. Даже если ты хлебнешь воды, я удержу тебя. Ты все понял?
Короткий кивок.
– Я держу тебя, – сказала она, стараясь не думать о том, что он может поддаться панике. – Оставайся спокоен, слышишь? – Бороться с ним было бы бесполезно. Это могло стать ее концом.
Внезапно он произнес:
– Поцелуй меня.
– Что?
Лене незаметно продолжала тянуть его дальше от берега.
– Если мы утонем, я хочу, чтобы последние секунды моей жизни были приятными.
Вода уже достигала бедер. Лене осторожно отвела руку с мешком, затем наклонилась к нему. Вода капала с ее волос на грудь Роберта. Он хотел приподнять голову, но она удержала его, положив руку ему на лоб и продолжая поддерживать спину. Мешок ей удалось зацепить за камыши, росшие группкой у берега.
Тело Роберта было прохладным, лихорадка ослабла, а может, так казалось в воде.
– Не двигайся, – прошептала она.
Шотландец, раскинув руки, смотрел в ночное небо. Его лицо стало мягче, глубокие морщины вокруг рта разгладились. Она наклонилась и поцеловала его.
На этот раз все было иначе, не так, как с Вернером. Она была той, кто отдает. Роберт был полностью в ее власти, его потрескавшиеся губы приоткрылись. Рука скользнула с его лба и нежно коснулась щеки, а потом обрисовала линию подбородка.
С непередаваемым удовольствием Лене прислушалась к его тихому стону.
– Мне остановиться? – прошептала она.
– Даже не смей!
Рубашка Роберта распахнулась в воде, и она ощущала рукой шрамы и жесткие волосы на груди, придававшие телу шероховатость. Когда ее пальцы наткнулись на веревку, которой он подвязал штаны, Лене на миг замерла.
– Не… останавливайся!
Она скользнула ниже и была шокирована тем, как отреагировало ее тело. Соски напряглись, словно в ледяную зимнюю стужу. И хотя проступила гусиная кожа, она ощутила жгучий тянущий жар внизу живота, заставивший ее тихо застонать.
Он был готов. И она тоже.
Роберт поднял руки, пытаясь прижать ее к себе. Это было ошибкой, так как он сразу с бульканьем ушел под воду. Однако уже через секунду вынырнул, встал на ноги, рывком притянул ее к себе и требовательно поцеловал. Его пальцы впились ей в бедра, прижимая к себе. Лене почувствовала себя беспомощной, полностью во власти сиюминутного порыва – и одновременно внутри ее нарастала сила, сметавшая остатки стыда и сдержанности. Это был самый долгий поцелуй в ее жизни, и было удивительно, сколько всего можно успеть за это время. Роберт ловко развязал веревку, стянул с себя штаны, затем поднял ее, и она обвила его бедра ногами, вцепившись в плечи. Мысли пролетали с головокружительной скоростью, как и вихрь ощущений: прохладная ласкающая вода; крепкие, как гранит, плечи Роберта; звук рвущейся ткани; его тяжелое дыхание, когда они остановились на мгновение и встретились взглядами; нежность, с которой он отодвинул ее спутанные волосы назад, прежде чем их губы снова соединились в поцелуе; его рука, которая, скользя вверх по ее спине, вдруг легла ей на грудь.
Лене откинула голову назад, чувствуя, как его губы оставляют огненную дорожку на ее шее. Роберт был искусным мастером в этом деле, и теперь лишь одно могло поставить под сомнение его мастерство.
– Что, черт возьми, на тебе надето?
Она позволила своей голове упасть ему на плечо и медленно, опираясь на его руки, скользнула вниз, чтобы встать на ноги.
– Это когда-то было шелковым ханьфу, – выдохнула она.
– О, да ты шелковая дева, – засмеялся он ей в ухо. – Снимай давай.
На его лице появилось прежнее озорное выражение.
Как канатоходец, она балансировала между «да» и «нет», и ее душевное равновесие было на грани срыва.
– Только когда мы будем на другом берегу.
– А если я утону?
Роберт снова притянул ее к себе, и она прижалась к нему, словно наконец нашла место, которое давно искала. Она чувствовала его руки, скользящие по ее телу. Когда он коснулся промежности, она дернулась, но требовательные губы поглотили ее стон. Казалось, что не только река, но и ее собственные ощущения увлекают ее в бурлящий водоворот.
Ей пришлось собрать всю свою волю, чтобы оттолкнуть его.
– У нас нет времени.
Роберт с неохотой вздохнул и отпустил ее.
– Хорошо, что вода холодная, – усмехнулся он, зачерпнув горсть в ладони и плеснув себе на лицо, – а то можно было бы парус на мне натянуть.
Лене понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать смысл его слов, и лицо моментально залилось краской.
– Ты готов? – спросила она, стараясь не поддаваться на дразнящую шутку.
Возбуждение постепенно сменялось нервозностью. Роберт бросил покорный взгляд на небо, развел руки и медленно погрузился в воду. Лене вновь потянула его, не забыв прихватить мешок. Она молилась, чтобы оболочка была достаточно прочной и не дала семенам преждевременно прорасти.
– Возьмешь мешок? – спросила она, думая, что это поможет ему отвлечься и облегчит ей задачу.
Она вложила драгоценный груз в его руку и почувствовала, как большой палец нежно коснулся ее ладони. Прикосновение было как обещание: это еще не конец. Все продолжится, как только мы окажемся на твердой почве…
Она глубоко вздохнула и улыбнулась, стараясь не показывать своей обеспокоенности.
– Ты не утонешь. Я обещаю. Просто будь спокоен.
– Легко сказать, – пробормотал он. Его «мачта», можно сказать, была уже спущена. И теперь не было пути назад.
– Все хорошо?
– Да.
Их подхватило течение реки. Не отпуская Роберта, Лене легла на спину и начала грести, помогая себе ногами. Вода захлестывала его лицо, и он закашлялся, выплевывая воду.
– Спокойно. Все нормально. Я с тобой.
Берег казался пугающе далеким, но течение уже несло их, и сопротивляться было почти невозможно. Лене поняла, что их вынесет не перед деревней, а прямо в ее центре. Оставалось надеяться, что жители давно спят, и никто не заметит, как они выходят из воды.
– Если ты…
В этот момент поток воды ударил ее сбоку, и она сбилась с дыхания. Роберт напрягся в ее руках: почувствовал, что что-то пошло не так.
– Ты можешь помочь, – наконец прохрипела она. – Работай ногами. Осторожно. Медленно. Нет!
Он слишком резко поднял голову и потерял равновесие.
– Спокойно! Спокойно! – крикнула Лене, чувствуя, как ее начинает захватывать паника. Он отчаянно размахивал руками. – Спокойно! Роберт!
Она схватила его за волосы и с огромным усилием вытащила голову из воды. Ее силы были на пределе, но ей удалось встряхнуть его.
– Ты не утонешь! Пока я с тобой, тебе ничего не грозит.
Роберт расслабился, но его прерывистое дыхание выдавало, что долго он не продержится.
– Хорошо. Давай еще раз. Двигай ногами, но корпус держи неподвижным.
– Я… Я не могу, – хрипло произнес он, дрожа от страха. – Я никогда не был в воде.
– Был, – сказала она. – Целых девять месяцев, просто ты не помнишь.
Роберт хрипло рассмеялся, но все же начал двигать ногами. Сначала неуверенно, затем решительнее. Вместе с ее плавными гребками они наконец смогли выбраться из середины реки.
В какой-то момент Лене почувствовала дно под ногами. Еще несколько шагов – и она отпустила Роберта. Он сразу ушел под воду, но сумел сам встать на ноги. Встряхнулся, как мокрый пес, и, собрав последние силы, зашагал к берегу. Вместе они вытащили за собой тяжелый намокший мешок.
Перед ними были мостки с привязанными к ним рыбацкими лодками. Деревня состояла из нескольких домов. Кое-где в окнах мерцал свет. Все выглядело спокойно и безопасно.
Лене отжала волосы и попыталась выкрутить одежду. К ее удивлению, башмаки все еще держались на ногах. Тем временем Роберт вскарабкался по склону и тихо свистнул, зовя ее. Когда она добралась до него, тот уже спрятался за кустом. Он протянул руку и дернул ее к себе.
– Что… – Она хотела спросить, что происходит, но замолкла, чувствуя, как волосы дыбом поднимаются на затылке.
В размытом лунном свете в их сторону двигалась огромная фигура. Деформированная голова, обросшая пучками волос, росла прямо из плеч. Существо покачивалось из стороны в сторону, как будто не могло удержать собственный вес. Что это, призрак? Чудовище из древних легенд? Лене слышала, как хрустят камни под его ногами, тяжелое дыхание становилось все ближе.
Роберт вдруг отпустил ее руку, встал и смело направился к чудовищу. Лене не могла поверить своим глазам, когда то внезапно уменьшилось почти на метр. Не раздумывая, она вышла из укрытия и побежала вслед за Робертом.
Оказалось, это был Чжиху, который, кряхтя, опускал на землю лодку. Так вот в чем дело… Лодка была почти плоской, больше похожей на плот, и Лене показалось, что эта хлипкая скорлупка едва ли сможет выдержать даже одного человека.
– Маленький лодка для реки, – гордо сказал Чжиху. – Очень легкий. Хорошо украсть, другие лодки тяжело украсть.
Лене осторожно прикоснулась к низкому борту, и подумала, что даже небольшая волна без труда зальет суденышко.
– Роберт-шифу возьмет весло, тогда лодка будет быстрый, как ветер.
Чжиху подтолкнул лодку к реке, и Лене испугалась, что она на глазах у них рассыплется. Но Роберт спокойно наблюдал, как мальчик спускает лодку на воду.
– Ты не утонешь, – повторил он ее слова, и в его глазах сверкнул лукавый огонек. – Я знаю эти лодки, они выдерживают гораздо больше, чем кажется.
Лодка застряла между камнями, и он поспешил помочь Чжиху. Затем вернулся с каким-то свертком под мышкой, который, похоже, был спрятан на борту.
– Нам нужно переодеться. К сожалению, – добавил он, бросив взгляд на остатки ее одежды.
Развернув сверток, он протянул ей рубаху и штаны, сшитые из грубой, колючей ткани, от которых исходил резкий запах рыбы. Потом он начал раздеваться, не обращая внимания на ее ошеломленный взгляд.
Чжиху, изможденный долгим путешествием, отвернулся и лежал на животе в лодке.
С решимостью она сорвала с себя лохмотья и быстро натянула то, что ей было предложено. Оглядела себя и осторожно села в лодку.
Впереди был последний отрезок пути.
Вскоре лодка мягко покачивалась на воде. Волны с шлепающим звуком касались бортов, словно облизывая их влажными языками. Мальчик передал им бамбуковые весла. Сначала Лене было сложно поймать ритм, и ее движения не совпадали с уверенными гребками спутников. Но постепенно она втянулась, и, когда первые лучи рассвета пробились сквозь тучи, горы остались далеко позади. Утренняя тишина нарушалась лишь тихими всплесками весел. Время от времени над ними кружили птицы, высматривая рыб. Уже начали выходить первые рыбацкие лодки с пока еще горящими лампами, но на их суденышко никто не обращал внимания.
Река становилась шире. Волны, словно игривые щенки, прыгали друг на друга, образуя пенистые гребни. Тускло-свинцовое небо отражалось в воде, окрашивая ее в оттенки серого. В сочетании с сочной зеленью берегов и далекими горами открывшийся пейзаж казался древним, внушающим одновременно страх и восхищение.
На горизонте показались парусные лодки. Река еще больше оживилась, как улица, ведущая к рынку. На лодках перевозили фрукты, овощи, корзины и другие товары. Особенно тяжело Лене было терпеть запахи с лодок, на которых варили, жарили и тушили на продажу всякую всячину.
Они сидели друг за другом, ноги были подтянуты, и у Лене периодически немели ступни. Каждый раз, меняя положение, она слышала, как в лодке плещется вода. Если ее было слишком много, она откладывала весло и вычерпывала воду руками. Она промокла до самых бедер, но все были такие.
Ее взгляд непроизвольно скользил по спине Роберта: мышцы его напрягались под рубашкой, прилипшей к телу от пота и воды. Она не могла отвести глаз от плавных, но сильных движений рук, как и от его волос, светлых на кончиках и более темных у корней.
«Лене!» – мысленно одернула она себя. Между ними происходило что-то, чему здесь не место. То, что произошло на реке, – это… это ничего не значит, убеждала она себя. К чему это может привести? Роберт был авантюристом, человеком, который спал там, где снимал свои сапоги накануне вечером.
Она хотела вернуться во Фрисландию. Она должна была вернуться! Ни в Китае, ни где-либо еще она не сможет построить свое будущее. Похоже, домой она вернется, потерпев поражение, с пустыми руками, и это рождало горькое чувство. Но, возможно, они смогут продать семена в Калькутте и на вырученные деньги купить несколько ящиков крепкого черного чая. Чайный дворец останется лишь мечтой. Ну что ж, возможно, другие воплотят ее мечту в жизнь, но, скорее всего, светское общество получит еще один уголок для встреч, а бедняки будут заглядывать в окна.
В воздухе поднимались столбы дыма, слышались детские крики, кудахтанье кур, стучали молотки. Они приближались к Кантону. Когда город наконец появился на горизонте, ее губы были потрескавшимися и сухими, а руки и ноги покрыты укусами и царапинами. Они остановились посреди Жемчужной реки, которая здесь была широкой и текла медленно.
– Гуанчжоу! – Чжиху так резко обернулся к ним, что лодка опасно закачалась.
Перед портом сновали сотни маленьких лодок и судов. Издалека это походило на гигантский муравейник. На берегу возвышались белые фасады факторий с колоннадами, флагами и вымпелами. А дальше уже был сам город.
Когда они покидали Кантон, была ночь. Теперь, при дневном свете, город уже не казался таким романтичным, каким она его запомнила.
– Куда мы плывем? – спросила она.
– К Лантау, – ответил Роберт. – Там на якоре стоят все международные суда. Если повезет, успеем на «Водяную ведьму», она идет в Калькутту.
– Это корабль?
Значит, он не фантазировал. Внутри разлилось легкое беспокойство.
– Но ты ведь плывешь со мной?
– В Калькутту? – Он вытер пот со лба предплечьем. – Ну, я не оставлю тебя одну вести переговоры с этими бандитами.
Он указал на мешок, лежащий между ним и Чжиху. Мальчик, уловив интерес, снова ловко повернулся к ним.
– Чжиху тоже плывет в Калькутту. С Лини и Робертом.
– Почему он называет тебя Лини? – спросил Роберт. – Ты совсем не выглядишь как…
– Как кто? – резко спросила она.
Роберт захохотал, а Чжиху вопросительно посмотрел на него.
– Что значит Лини? – сузила она глаза.
Плечи Роберта тряслись от смеха, и он, едва сдерживаясь, ответил:
– Не волнуйся, это не значит что-то вроде «ощипанная курица» или, что еще уместнее в твоем случае, «мокрая солома на ногах».
– У китайцев нет таких имен, – с величайшим достоинством ответила Лене. – Верно, Чжиху?
Мальчик сделал лучшее, что можно было в такой ситуации: он пропустил все мимо ушей.
– Ну? – спросила она.
Руки ее горели, покрытые волдырями от гребли, одежда из грубой, воняющей ткани раздражала кожу, которая чесалась так, словно кто-то насыпал ей за воротник перцовый порошок. Ей совсем не хотелось шутить, особенно над собой.
– Ты – столп, – сказал Роберт. – Ли Ни.
– Хм. Правда?
– Грубо говоря, да. – Он заставил себя убрать с лица дурацкую улыбку. – Ты – столп. Но это ведь тоже не самое удачное имя для девушки, верно?
Ее взгляд мог бы заморозить реку, если бы не стояла такая жара.
– Значит, я – столп…
– Ладно, ладно. – Он отвернулся от нее. – Ты можешь не говорить мне, как тебя зовут на самом деле. Мне и Бренни достаточно. Звучит гораздо приятнее, чем если – надеюсь, в далеком будущем, – моими последними словами в твой адрес станут: «Она была столпом».
На этом разговор на следующие полчаса был исчерпан. Роберт все чаще позволял веслу скользить по воде. Лене и Чжиху взяли греблю на себя, и поздним утром, когда Кантон уже был расплывчатой дымкой на горизонте, воздух вдруг стал соленым, река сделала поворот, и перед ними появились острова с коническими вершинами. На якоре стояло несколько десятков крупных кораблей. Роберт выпрямился. Лене почувствовала, как он внимательно осматривает неуклюжие грузовые парусники разных наций: голландские с прямыми реями, арабские дау, огромные китайские джонки, британские корветы и, что заставило Роберта тихо зашипеть, несколько быстрых фрегатов, также под британским флагом.
Соленый морской воздух пронзал запах конопли, извести и тунгового масла – этой смесью обрабатывают корабли.
– Плохо, плохо, – сказал Роберт, опуская руку, которой только что прикрывал глаза от солнца. Даже Чжиху, сжав губы, с тревогой на лице наблюдал за фрегатами. – Но, по крайней мере, мы еще успеваем покинуть Китай. На левом фланге, как я вижу, «Андромаха» и «Имоджин». – Он указал на два гордых фрегата, стоящие в стороне от остальных судов.
Лене наклонилась вперед.
– Это военные корабли?
Он снова повернулся к ней и ослабил повязку на шее, словно она вдруг стала слишком тугой.
– Да. По двадцать восемь пушек на каждом. Командует лорд Уильям Нейпир. Мы его ждали.
– Кто это «мы»? – спросила с тревогой Лене, а Чжиху ловко пробрался мимо Роберта и сел рядом с ней, скрестив ноги.
Шотландец провел рукой по щетине на подбородке.
– Нейпир – наш новый суперинтендант. После роспуска Ост-Индской компании ему поручено вести переговоры с китайцами от имени британской короны. И, как говорят, он не отличается мягкостью. Кроме того, он считает, что Китай нужно «спасти» от его отсталости. А начать, конечно, со свободы торговли.
Роберт с хмурым видом посмотрел на фрегаты.
– То есть «мы» – это иностранцы. Торговцы опиумом? – уточнила Лене.
Он опустил голову, избегая ее взгляда.
– Не все такие.
Его рука сжалась и разжалась, как будто он пытался снять напряжение последних часов. Затем он снова взялся за весло.
– Вон там, рядом с голландцем, стоит «Водяная ведьма», опиумный клипер, – сказал он, кивнув в сторону стройного парусника, спрятавшегося в тени большого корабля. – Если повезет, ты еще сегодня встретишь Натаниэля Валлича и Джорджа Гордона. Похоже, они почти готовы к отплытию.
Парусник окружали лодки, какие-то из них были привязаны к его борту.
– Опиумный клипер? – спросила Лене.
Роберт погрузил весло в воду и коротким свистом вернул Чжиху на место.
– Эти рейсы нужно как-то оплачивать. Валлич – управляющий ботаническим садом Ост-Индской компании в Калькутте. Посмотрим, что он скажет о нашей добыче. – Он похлопал по мешку, который все еще не высох. – Может, это новый вид, и он даст ему имя. «Бренни-чай». Или «Святая Лини», но на латыни. У него есть такое право. Спроси сама.
Настроение Роберта заметно улучшилось.
Чем ближе они подплывали к стоянкам торговых судов, тем меньше казалась их лодка. Голландец вообще был огромен.
Наконец они добрались до клипера, который как раз принимал последние запасы. Худые рабочие с суровыми лицами крепили мешки и с помощью лебедки поднимали их к грузовому люку.
– Приветствую!
Роберт махнул квартирмейстеру, который, закончив отдавать приказы, наклонился через борт с вопросительным взглядом.
– Мы друзья мистера Валлича. Он на борту?
Крепко сложенный моряк с косматой бородой, на котором была взмокшая рубашка с закатанными рукавами, неохотно кивнул.
– Кто его спрашивает?
Роберт повернулся к Лене и одарил ее ослепительной улыбкой.
– Роберт Стерлинг из Берик-апон-Туид и… – Он оглядел на своих спутников. – Мои друзья.
Чжиху засиял. Лене отложила весло, вытянула уставшие ноги и откинулась назад, прикрыв глаза. Усталость давила на нее с новой силой, но они это сделали. Они сбежали, да еще и с мешком «Инь Чжень» – самого ценного и охраняемого чая Китая.
Кто-то коснулся ее лодыжки. В свете солнца она увидела лицо Роберта, склонившегося над ней.
– Будет ли столь почтенная миссис Бренни так добра, чтобы подняться со мной на борт «Водяной ведьмы»?
Раздался громкий звук, и перед ее лицом закачалась веревочная лестница. Наверху у перил уже собрались матросы, с интересом наблюдавшие за странной компанией, собирающейся подняться на борт.
Появился какой-то человек. Он был одет в костюм, жилет и рубашку с высоким воротником, известным как «отцеубийца», дополнял картину темный галстук. Костюм выглядел немного потрепанным, но тем не менее его обладатель стоял наверху с гордым видом, который говорил о том, что ради моды и приличий он готов терпеть все. Ему было жарко, и он аккуратно промокал лоб шелковым платком. Хотя он был слишком далеко от них, чтобы разглядеть его лицо, осанка говорила о высокомерии ученого, который далеко не всем дарит свое драгоценное внимание. Но вдруг что-то в нем изменилось.
– Роберт? – воскликнул он голосом, который почти сорвался на фальцет.
Шотландец выпрямился и помахал ему рукой.
– Мистер Валлич! Я хочу сделать вам предложение, от которого вы не сможете отказаться!
Вскоре рубашка Чжиху с чайными семенами лежала на толстом восточном ковре. Пока Натаниэль Валлич вел их в свою каюту, Роберт шепнул Лене, что перед ней член Прусской академии наук и множества других престижных учреждений, врач и ботаник, автор известных трудов, таких как
Джордж Гордон был полной противоположностью Валлича: пухлые красные щеки, седые кудри, полурасстегнутая рубашка, засаленный шейный платок и широкие штаны. В отличие от осторожного Валлича он действовал более решительно: раскусил одно из семян, выплюнул содержимое в ладонь и внимательно осмотрел.
Но было очевидно: оба знали, с чем имели дело.
Роберт внимательно следил за каждым их движением.
– Какой, говорите, это сорт?
Когда Натаниэль Валлич не был охвачен возбуждением, его голос был высоким и носовым, с отчетливым северным акцентом. Верный слуга Ост-Индской компании, он не только объездил почти всю Индию, но также возглавлял экспедиции в Бирму и Непал, а когда не занимался кражей чайных кустов с чужих плантаций, пытался культивировать чай. Недавно он вернулся из длительной поездки по Европе, где посетил множество ботанических садов. Сейчас он направлялся в Ассам, но прежде хотел забрать добычу, собранную в Кантоне его людьми.
Роберт, по-видимому, был его любимцем – Валлич говорил исключительно с ним, совсем не обращая внимания на Лене (впрочем, девушка подумала, что он пытался произвести на нее впечатление своими экспедициями).
Джордж Гордон был представителем нового Чайного комитета в Калькутте и прибыл в Кантон с той же целью – украсть семена или кустики чая. Однако политические события спутали их планы, особенно два британских фрегата с двадцатью восьмью пушками на борту, с помощью которых Уильям Нейпир намеревался раз и навсегда покончить с опиумной торговлей.
«Водяная ведьма» была загружена чаем, но только тем, что удалось купить в последнюю минуту. По непомерно высоким ценам, как заметил Валлич, ведь сезон сбора давно закончился. Помимо чая, на борту находились пряности, шелк и местные художественные изделия.
Лене узнала это, пока господа рассматривали добычу. Чжиху не разрешили войти в каюту – его сразу отправили на нижнюю палубу.
– «Инь Чжень», сэр, – сказал Роберт, слегка поклонившись. – Серебряные иглы с плантаций Ма И на горе Байюнь.
Валлич поднял брови, и Лене подумала, что его плоское лицо, возможно, выглядело бы менее страдальческим, если б он носил что-нибудь полегче в такую жару.
Гордон, тяжеловесный и потный, подошел к лакированному столику, налил себе виски и, не предложив гостям, сделал большой глоток, после чего громко воскликнул:
– Ма! – Его голос звучал так, будто он хотел докричаться до лорда Нейпира через пролив. – Знаю его. Как, черт возьми, вам удалось заполучить его чай?
На губах Роберта мелькнула улыбка.
– Скажем так, чай сам нашел нас.
– Роберт Стерлинг! Чертов дьявол! – рассмеялся Гордон, кивнул с широкой улыбкой и допил виски одним глотком. – Понятия не имею, сможем ли мы что-то из этого сделать. В Ассаме климат совсем другой, не как в Южном Китае. Но то, что вы принесли, безусловно, интересно. Что вы хотите взамен?
Роберт взглянул на Лене.
– Что ты хочешь за это?
Вопрос застал ее врасплох. Последние дни и ночи она думала только о том, как сбежать. Теперь, когда они оказались на борту «Водяной ведьмы», она едва могла поверить, что все закончилось.
– Я хочу… – Она прочистила горло, чувствуя, как ее охватывает волнение, но присутствие Роберта придавало ей уверенности.
Валлич и Гордон обменялись удивленными взглядами. Казалось, для них было удивительно слышать, что женщина может что-то требовать.
– Я хочу чай. Хороший чай. На десять серебряных талеров. Сколько это ящиков?
Гордон втянул пухлые губы, задумавшись.
– Двенадцать, – наконец сказал он.
– Пятнадцать. И место в трюме на корабле до Лондона.
– Моя милая маленькая леди… – начал Гордон, но Лене его перебила.
– Пятнадцать, – повторила она тоном, не терпящим возражений. О прибыли можно будет подумать позже. При нынешних ценах она будет огромной.
– Ну, – сказал Валлич, – Чайный комитет, вероятно, пойдет на это.
Лене расправила плечи.
– И кусок земли. Если этот чай необыкновенный, я хочу быть частью успеха.
Валлич попытался улыбнуться, но не смог.
– И где бы вы хотели эту землю? – спросил он, подразумевая под «вы» и Роберта, и Лене.
В голове Лене быстро пронеслись варианты. Было бы разумно выбрать место, где уже проводились эксперименты с выращиванием чая за пределами Китая, чтобы не начинать все с нуля.
Гордон поставил стакан на чайный столик.
– Ассам или Дарджилинг, – ответил он за нее. – В Западной Бенгалии уже есть впечатляющие успехи. Можно попробовать скрестить с местными растениями. Если получится, это будет настоящий прорыв. Начнем с одного гектара. Это вас устроит?
Он посмотрел на Роберта.
– Один гектар? – Лене едва могла поверить.
Наконец до Гордона дошло, что это она ведет переговоры.
– Пока что. Мы можем добавить в контракт опцию: если через пять лет появится устойчивая разновидность, вы получите еще один гектар. Кто будет владеть и управлять плантацией? – Он снова налил себе бокал.
Плечи Роберта напряглись, как будто он почувствовал опасность.
– Нет, – сказал он.
Лене застыла. Ей показалось, что ковер под ногами закачался. Она подошла к дивану и села, пытаясь справиться с эмоциями.
– Ты не хочешь свою плантацию? – Ее голос звучал удивительно твердо.
– Нет, Бренни. Я хочу сам решать свою судьбу.
В ней вдруг пробудилась сила, о которой она и не подозревала. Она выпрямилась и сжала кулаки. Но взгляд Роберта говорил: не стоит обсуждать этот вопрос при посторонних.
– Мы обсудим это позже, – сказал он. – Господа, думаю, мы можем подписать контракт уже сегодня вечером. Миссис Бренни останется на борту и отправится с вами в Калькутту.
Она хотела закричать: «Нет!» – но не смогла издать ни звука. Там, где должно было биться ее сердце, она чувствовала ледяной комок.
Валлич поднял маленький колокольчик с чайного столика и позвонил тонкими пальцами.
– Бренни?
Она не отреагировала.
– Бренни!
Она испуганно подняла глаза и увидела, что Роберт смотрит на нее сверху вниз. В том, как он убирал непослушные волосы со лба, мелькала тень сожаления.
Появился стюард, молодой человек с темными шрамами на щеках и носу, оставленными «Красным псом», как моряки называют сильные солнечные ожоги. Валлич и Гордон указали на добычу, и стюард позвал юнг, которые тут же вошли в каюту.
– Смойте соленую воду и положите в сухое место, – приказал им Валлич, указывая на мешок с семенами. Затем он повернулся к стюарду. – И подготовьте каюту на корме для миссис… э-э, для дамы. Найдется ли у вас что-нибудь подходящее, во что она могла бы переодеться? – смущенно добавил он.
Лене покачала головой. Было такое чувство, что ее погружают под воду. Звуки и слова доносились приглушенно, словно издалека. Она не могла позволить себе показать слабость перед всеми, но отказ Роберта сопровождать ее, его полное отстранение от дела выбили почву из-под ног. «Я не смогу, – думала она. – Я не справлюсь без тебя. Я ведь просто хотела купить чай. А теперь у меня целая плантация…»
Валлич повернулся к стюарду.
– Я вспомнил. В трюме есть ящики с шелковыми платьями. Найдите что-нибудь, что подойдет даме.
Стюард покраснел, ему, вероятно, еще никогда не давали такого деликатного поручения.
– Так точно, сэр. Мадам, не хотите пройти со мной?
Она могла. Могла встать, могла без посторонней помощи переставлять ноги и делать вид, что все уже решено.
Дойдя до двери, она обернулась.
– Контракт на имя Лене Воскамп, родившейся в Хогстерварде, Восточная Фрисландия. Совладелица – Анна Миккельсен из Эмдена. Торговый дом «Воскамп», основанный сегодня.
Ее глаза горели от слез, но она все равно видела, как Роберт удивленно смотрит ей вслед.
Каюта на корме была почти такой же тесной, как на «Виктории». Поскольку Лене не была запланированным пассажиром, никто не озаботился постельным бельем и полотенцами. Стюарда звали Фрэнсис, он был из Кроуборо в Суссексе, и его акцент был едва ли легче для понимания, чем пиджин Чжиху. К тому же у него был почти карикатурный прикус, который делал его речь еще более неразборчивой.
– Где находится мой китайский слуга? – спросила она.
– Внизу, мэм. Он будет полезен на корабле.
Хотя бы о Чжиху позаботились… Лене понимала, что она уже стала главной темой обсуждений среди команды и останется таковой до самого прибытия в Калькутту. Поэтому лучше, если мальчик не будет создавать дополнительные поводы для сплетен, если бы его поселили в ее каюте.
– Постельное белье скоро будет, мэм.
Его взгляд, которым он окинул ее с ног до головы, был еще наглее, чем в каюте Валлича.
– Спасибо, Фрэнсис, – сказала она и захлопнула дверь прямо перед его носом. Потом закрыла глаза, прислонилась к двери спиной и глубоко вдохнула. Ее трясло от голода, который вытягивал из нее последние силы. Но истинная причина была другая: она обманывала себя. Она думала, что это было началом чего-то нового, но на самом деле это был конец. Ноги подогнулись, и она осела на пол, совершенно опустошенная от усталости – и от разбитых надежд.
Фрэнсис пришел спустя полчаса, когда она уже дремала в койке. Он принес кувшин воды для умывания, льняные простыни и платье, которое Лене пришлось дважды рассмотреть, прежде чем она поняла, что это шелковый халат, вышитый цветами.
– И это я должна надеть?
– Извините, – пробормотал стюард, – но другого у нас нет.
– А где мистер Стерлинг?
– Он на берегу, вместе с мистером Гордоном покупает кое-что.
Лене взяла халат. Каждое ее слово может быть искажено и будет обсуждаться всем кораблем.
– Спасибо.
Фрэнсис ухмыльнулся.
– Я бы хотела переодеться.
Стюард продолжал ухмыляться, пока она не открыла дверь, показывая, что его присутствие неуместно.
Заперев дверь, Лене села на кровать, беспомощно сжимая халат в руках.
Роберт в Кантоне… Вернется ли он сюда? Она закрыла глаза и мысленно воспроизвела каждую беседу между ними. Каждое прикосновение казалось ей упущенной возможностью, каждый взгляд – стрелой, не достигшей цели. Ей стало стыдно. Все это было самообманом. Для него она была лишь приятным развлечением. Оставалось лишь благодарить небеса, что обстоятельства и время не позволили ей окончательно упасть в объятия Роберта.
Она с тихим стоном запрокинула голову назад. Затем в ярости швырнула халат в угол, легла на кровать и попыталась удержать слезы. Напрасно. Слезы хлынули потоком, и всякий раз, когда она думала, что пора успокоиться, все начиналось заново.
Но в какой-то момент боль отступила, уступив место гневу. Она встала, вытерла слезы и налила воду из кувшина в умывальник. Ее волосы были настолько спутаны, что их, вероятно, придется остричь.
Когда Фрэнсис снова постучал, Лене попросила его принести ленты или что-то вроде шпилек, и хорошо бы гребень. Он вскоре вернулся с парой шпилек, вырезанных из птичьих костей, и почти новой щеткой для обуви. С большим трудом ей удалось собрать волосы в узел на затылке, а шелковый халат она подпоясала веревкой так, чтобы он хоть немного ее прикрывал. Позже она закажет у парусного мастера рубашку и штаны. Ужин уже дважды объявляли звоном колокола, и ей все больше хотелось есть. Ее наряд был далек от стандартов деловой женщины, но она надеялась, что господа проявят понимание, когда узнают всю историю.
Почти всю историю.
В кают-компании собралось все корабельное общество: капитан, офицеры и оба ботаника. Помещение было ярко освещено десятками свечей, свет отражался в полированном дереве, на серебре и фарфоре.
Господа уже стояли вокруг стола с бокалами, их щеки слегка порозовели. Зная о том, что будет дама, офицеры пришли в тщательно вычищенных мундирах. Лене извинилась за свой наряд, и капитан, старый моряк с белой бородой, галантно проводил ее к столу.
Из супниц поднимался соблазнительный аромат, а свежеиспеченный хлеб источал запах, сводивший Лене с ума. Капитан – у него было поэтическое имя Теолониус Мерривезер – превратил тост в своего рода проповедь, где Бог, чай, опиум и Королевский флот занимали почти равное место. Когда он наконец закончил, Лене быстро осушила свой бокал и схватила с серебряного блюда ломоть хлеба.
Суп, скорее густое мясное рагу, был приправлен карри и незнакомыми ей специями. Напротив Лене сидели Джордж Гордон и Натаниэль Валлич, офицеры разместились по краям стола, а капитан – рядом с ней. Прибора для Роберта не было.
– Лорду Нейпиру запретили вход в Кантон, – сказал Мерривезер. – Но он, разумеется, не станет слушаться. Мы же не позволим китайцам указывать нам, что делать.
Гордон и Валлич казались безразличными к теме.
– Губернатор Кантона объявил блокаду факторий, – продолжил капитан, жуя хлеб так, как, вероятно, хотел бы поступить с китайским губернатором. – Все китайские работники уже отозваны. Я слышал, что «Имоджин» и «Андромаха» уже в полной боевой готовности. Все может начаться в любую минуту.
– Станет ли здесь опасно? – спросила Лене, и все головы мгновенно повернулись к ней. – Я имею в виду для иностранцев в Кантоне. Что с ними будет, если начнется война?
Мерривезер сморщил свое обветренное лицо в подобии дружелюбной улыбки, которая, однако, могла показаться пугающей более чувствительным натурам.
– Они останутся в своих хонгах. Британский флот не станет наводить пушки на своих людей.
– А китайцы? Что обо всем этом думают китайцы?
Повисла тишина. Понадобилось несколько секунд, прежде чем офицеры снова начали есть и Мерривезер нашел ответ, который не должен был встревожить даму:
– Никто не знает, о чем думают китайцы. Если они вообще способны думать.
Смех был презрительным и громким.
Лене съела еще ложку рагу, думая о Кайвэн и Пу И. Несмотря на то как они с ними обошлись, она надеялась, что им удастся забрать деньги и покинуть Кантон как можно скорее.
Когда стюард снова подошел с серебряным блюдом, на котором лежал хлеб, Лене спрятала кусок в складках своего халата: Чжиху не должен голодать.
– Ну, в чайных делах китайцы нас обошли, – вставил Гордон, промокнув губы салфеткой. – Мы уже выкрали нескольких мастеров, и они справляются отлично.
Лене широко распахнула глаза.
– Вы похитили чайных мастеров?
– Уговорили. – Губы Гордона растянулись в самодовольной усмешке. – С легким применением силы. В британском плену им все равно лучше, чем на их отсталых плантациях. Эта страна катится в пропасть. Ей нужна дисциплина, нужна твердая рука. Вы сами это поймете, когда ваш маленький раб проявит себя.
– Он не мой раб.
– Ну, как бы там ни было, присматривайте за ним. – Валлич тонким голосом попросил соли и повернулся к Лене: – Расскажите нам, как вы попали в Китай. Путешествие поразительное для столь молодой дамы.
Капитан кивнул, и все обратились в слух.
Лене умолчала о виселице в Лере, а бордель Анны превратился в контору почтенной вдовы-купчихи, предложившей ей участие в деле. К тому времени, как подали основное блюдо – курицу с бамбуковыми побегами, – Лене уже рассказывала о плавании в Сингапур. Вернера Бреннике она благоразумно не упомянула. Когда за десертом – восхитительной красной смородиной – прозвучало имя Амрита, внимание господ усилилось. Мерривезер нахмурил лоб.
– Амрит был преступником и головорезом. Он вечно вмешивался в наши дела.
– Был? – переспросила Лене.
Первый офицер, высокий худощавый человек с длинным лицом, напоминающим собачью морду, и обвисшими мешками под глазами, взглянул на нее поверх своего бокала вина. Его взгляд был оценивающим, словно он пытался определить, сколько она может выдержать.
– Что произошло? – настойчиво спросила Лене.
– Он в тюрьме. Губернатор утверждает, что Амрит занимался контрабандой опиума, и собирается устроить показательный процесс.
– Дэн Тинчжэнь?
Все уставились на нее.
– Откуда вы знаете это имя?
– Я встречала его несколько дней назад.
Послышался звон столовых приборов, бокалы с вином, только что поднятые, были опущены.
– Вы встречались с Дэном? – Мерривезер обменялся многозначительным взглядом со своим первым офицером. – Где?
Лене рассказала о банде Шаня, но благоразумно умолчала о Чжиху. Ей удалось твердым голосом описать, как она оказалась в доме Ма И и как встретила там безжалостного губернатора. Мерривезер, который до этого относился к ней с добродушным высокомерием, теперь перебивал ее лишь краткими вопросами, касающимися в основном Дэн Тинчжэня и его слов.
– Значит, он не станет медлить… – С мрачным видом капитан осушил бокал и раздраженно отмахнулся, когда стюард предложил долить. – Мне нужно чего-нибудь покрепче.
Стюард поспешил к чайному столику и начал разливать виски.
– Когда завершится погрузка?
Второй офицер, заметно моложе и более чисто выбритый, чем остальные, пытался стереть пятно от ванильного соуса со своей рубашки.
– На рассвете. Последние ящики с чаем для Чарльза Грея, масло бергамота и перец.
– Чай для второго графа Грея? – уточнила Лене.
– Да, – ответил Мерривезер, получив свой стакан с виски. – Можно ускорить процесс? Я хочу как можно быстрее поднять паруса. Нам повезло, что мы успели сбыть опиум. Пусть губернатор делает с ним что хочет, главное, что мы получили деньги.
– Конечно, – поспешил кивнуть второй офицер. – Мы можем поместить масло бергамота вместе с чаем. Оно хорошо упаковано, ничего не случится.
– Говорят, – первый офицер наклонился вперед и бросил заговорщицкий взгляд на остальных, – весь конфискованный опиум будет уничтожен в гавани.
– Хотел бы я стать рыбой! – громко рассмеялся Гордон. – А если серьезно, с удовольствием бы поскорее улизнул из этих мест. Стерлинг собирается еще раз попытать удачу в Юньнани, чтобы привезти оттуда крепкие чайные кусты. Я бы посоветовал ему идти сухопутным путем через Бирму и Мандалай в Читтагонг, пока здесь все так напряженно.
Лене отложила серебряную ложку.
– Значит, мистер Стерлинг не отправится с нами?
Гордон кивнул, утопив свой двойной подбородок в салфетке.
– У него есть долги, которые нужно погасить. Ничего серьезного, но… Меня удивляет, что он передал вам семена чая. Как так получилось?
– Старая договоренность, – коротко ответила она. Ей и самой было сложно это объяснить. – Когда мы подпишем договор?
Мерривезер, сытый и довольный, встал с тихим стоном.
– Сейчас. Все уже готово. Сэр Бервин?
Второй офицер вскочил так быстро, что чуть не опрокинул стул.
– Одну минуту. Я принесу документы.
Капитан взглянул в окно. Внезапно он резко отпрянул назад.
– «Андромаха»! – воскликнул он. – Нейпир! Чертов дьявол! Он плывет вверх по Жемчужной реке без разрешения! Черт! Черт возьми! – Потом добавил, возвращаясь к столу: – О, будь я снова молод, господа, ничто не остановило бы меня от того, чтобы показать этим желтым дьяволам, кто здесь хозяин! – Он с размаху хлопнул первого офицера по плечу и громко расхохотался.
Виски пошел по кругу. Лене до сих пор удавалось не думать о Роберте, но сейчас тревога стала невыносимой. Пока за ее спиной раздавались тосты и громкие крики «ура», она подошла к окну.
Темные силуэты кораблей выходили в дельту реки. Паруса были подняты, пушки готовы. Тени на палубах, освещенных факелами, танцевали, будто призраки.
– Война! – закричал первый офицер. – Наконец-то! Господи, что бы я ни отдал, чтобы быть на борту корабля Королевского флота![52]
Лене охватила дрожь. Ее переполняли отчаяние и ярость – она готова была что-нибудь разбить. Роберт не просто отверг возможность будущего с ней, но и вернулся туда, где царила смертельная опасность.
– Да здравствует свободная торговля! Да здравствует лорд Нейпир!
Лене сжала губы, выпрямила спину и вернулась к столу.
– Господа? – Она подняла бокал. – За удачный исход.
– За удачный исход! – повторил Мерривезер, чокаясь с остальными.
Щеки Гордона пылали, как спелый ревень. Валлич, датчанин, которому был чужд британский патриотизм, предпочел поднять стакан воды. Вскоре вернулся второй офицер, неся под мышкой два свитка бумаги, в руке – перо, сургуч, печать и чернильницу.
Стол быстро освободили. Лене хотела как можно скорее покончить с этим. Кто знает, что вспомнят эти господа наутро, особенно если Роберт не вернется (она все еще надеялась на обратное).
Когда она развернула первый свиток и поняла, что речь идет о земле под плантацию, в горле встал комок.
Валлич наклонился к ее плечу, и мелкие капли слюны осели у нее на шее.
– Один гектар, как договаривались. С возможностью взять второй через пять лет. Вот здесь, – его тонкий палец указал на пустое место, – нужно вписать имя владельца.
Лене окунула перо в чернильницу.
– На вашем месте, – прошептал ботаник ей на ухо, – я бы оформил на себя. Можете потом сдать в аренду этому бездельнику. Но, – он выпрямился, – решать вам. Только знайте, Стерлинг ни в одном месте не задерживался дольше трех месяцев.
– И ни с одной женщиной, – добавил Гордон, что вызвало взрыв смеха. – Он лучший вор Чайного комитета, но доверить ему плантацию? Можно уж тогда и чай поливать соленой водой! За ваше здоровье!
Лене тщательно выводила буквы, одну за другой. В какой-то момент Валлич снова заглянул через плечо и нахмурился.
– Значит, все-таки… Вот бы мне такую веру, как у вас.
Покачав головой, он одним махом осушил стакан воды, словно это был крепкий виски.
– Я хочу добавить одно небольшое условие к соглашению, – сказала Лене.
Гордон сразу насторожился.
– Думаю, мы и так были весьма щедры, – резко сказал он. – В конце концов, никто не знает, что выйдет из этих семян.
– В ваших руках, господа, они наверняка станут сенсацией, – улыбнулась Лене ботаникам. – У меня лишь одна небольшая просьба. Чжиху, мой слуга, очень способный мальчик, и я бы хотела, чтобы ваши китайские… – она едва не сказала с презрением «рабы», – чтобы ваши китайские мастера обучили его всем тонкостям. Уверена, с его знаниями и усердием он станет для вас ценным приобретением.
Валлич задумался, потирая ладони, словно они замерзли. Наконец он кивнул.
– И как только он овладеет всеми тонкостями, он будет работать на плантации мистера Роберта Стерлинга.
Улыбки ботаников мгновенно исчезли. Лене поспешила сгладить возникшую напряженность.
– Вы стремитесь разрушить монополию, а мир нуждается в чае. В чае, который будет доступен каждому. Мне не нужны изысканные сорта, которые могут позволить себе только богатые. Чай должен быть доступен всем, и достичь этого можно только через объемы и цену. Вы найдете во мне жесткого, но справедливого партнера. А прибыль с плантации Стерлинга – это и ваша прибыль.
Она аккуратно добавила соглашение в документ.
– Мне нужен человек, которому я могу доверять. Не поймите меня неправильно, господа. Когда Чжиху подрастет, он станет помощником Стерлинга. Он будет получать такую же медицинскую помощь и зарплату, как и британцы. Если первая плантация принесет прибыль через пять лет, он станет управляющим второй.
– Это невозможно, – возразил Гордон. – Только британцы могут быть управляющими!
– Где это сказано?
– Нигде, – отрубил он. – Плантации принадлежат
– Мисс Воскамп, – мягко проговорил Мерривезер, усаживаясь рядом с ней. – Есть причина, по которой женщинам не позволяют вести дела.
– И какова же она, по-вашему? – холодно спросила Лене.
– Ваше сердце, мадам. Вы слишком добры. Но этим вы не сделаете мальчику одолжение. Поймите, он ведь китаец. На плантациях все устроено так же, как и везде, где цивилизация вынуждена бороться с варварством. Управляющие играют в крикет, живут в больших домах, ведут светскую жизнь. А туземцы работают. И где найдется место для китайца?
– Я уверена, что Чжиху и цивилизация найдут общий язык.
– У меня есть предложение, которое устроит всех. – Капитан жестом дал понять ботаникам, чтобы они не вмешивались. – Чайный комитет позволит ему работать на плантации мистера Стерлинга в качестве помощника. Но большего, миссис Воскамп, вы не добьетесь. Особенно теперь, когда Китай и Британия на грани войны.
Лене взяла следующий лист. Это было больше того, на что она могла надеяться для Чжиху.
– Пятнадцать ящиков. Семь с прессованным пуэром, восемь – с рассыпным улуном. Доставка через Лондон в Эмден. С моей остановкой в… – она взяла перо и добавила слово: – …в Сингапуре.
Они с Анной богаты.
– Мы ведь не собирались туда, – сказал Валлич, нахмурив брови.
– А вот я собираюсь. У меня там есть незавершенные дела. К тому же это по пути, если мы пройдем через Малаккский пролив.
Теперь ей пригодилось знание морских карт, выученных за время бесконечного плавания на «Виктории».
Мерривезер недовольно пробурчал что-то и почесал затылок.
– Это мне должен оплатить комитет.
Он посмотрел на Гордона, который промокал лоб салфеткой, забытой на столе.
– Ладно, ради всего святого. Один день. Но не больше! Это всего лишь несколько фунтов чайных семян, мисс Воскамп, а не целые грузовые партии.
– Все впереди, – ответила Лене и, очаровательно улыбнувшись, передала перо мистеру Валличу.
– Я ассистент-мастер?
Чжиху распахнул глаза так широко, что в полумраке каюты белки показались почти пугающими. Он сидел в гамаке, который делил с одним из юнг. Спали они по очереди, в зависимости от того, кто был на вахте.
– Да, – сказала Лене, устраиваясь поудобнее. Фрэнсис отвел ее вниз, но долго ее присутствие здесь не потерпят. Взгляды моряков, направленные на нее и на необычный наряд, в который она вынуждена была облачиться, выражали все – от похотливых намеков до явного осуждения. – Ты пойдешь к мистеру Гордону. Он знает многих чайных мастеров, и у них ты будешь учиться. Однажды ты будешь работать на плантации Роберта.
– Не с Лини?
Она покачала головой.
– Калькутта и так сделает твою жизнь нелегкой. А на моей родине она станет невозможной. Не говоря уже о зиме. Ты когда-нибудь видел снег?
Мальчик печально покачал головой.
– На севере большие горы. Там есть снег. Я хочу увидеть снег. Пожалуйста, Лини-тайтай, не уходи. Нет семьи, ничего.
– Я знаю. – Она хотела погладить его по голове, но он быстро отпрянул. – Ты должен научиться читать и писать. Тогда сможешь получать от меня письма и отвечать.
Мальчик мужественно кивнул.
– А где Роберт-шифу?
– В Кантоне.
– Он вернется?
– Не знаю. – Лене встала и протянула ему хлеб, который взяла за ужином. – Ты, вероятно, увидишь его раньше, чем я.
Лене казалось, что она снова делает Чжиху сиротой. Вместо того чтобы сказать какие-то утешительные слова, она встала и пошла обратно в свою каюту.
Фрэнсис оставил у кровати свечу и коробку спичек. Она зажгла первую, но слишком долго смотрела на пламя и обожгла пальцы. Со второй попытки ей удалось зажечь свечу. Теплый свет затанцевал по деревянным стенам, фитиль зашипел и выпустил искры в самое сердце огня. Сколько раз она уже смотрела на этот танец… Какой бы мрачной ни казалась ее ситуация, горевшие свечи всегда несли одну мысль: «Когда есть свет в темноте, ты в безопасности». Хотя бы на короткий миг.
И тут все началось. Лене резко подняла голову, чувствуя, как волосы на руках встали дыбом.
Это было похоже на гул далекой грозы, но первый раскат грома еще не стих, как за ним последовал второй, а потом третий. На борту «Водяной ведьмы» поднялся хаос. Она услышала крики и быстрые шаги на палубе, затем голоса и топот ног, бегущих по узкому коридору. Лене мгновенно задула свечу, вскочила, отодвинула засов и распахнула дверь.
– Что случилось?
Ее внезапное появление так испугало одного из матросов, что он на мгновение замер.
– Лорд Нейпир стреляет по Кантону! – тяжело дыша, выкрикнул он. – Отсюда видно!
Оттолкнув ее в сторону, он бросился к лестнице в конце коридора. Грохот канонады эхом разносился в воздухе, становясь еще более угрожающим. Лене принялась проталкиваться сквозь толпу мужчин, чьи лица выражали жажду битвы. Наверху уже ревел Мерривезер, раздавая приказы так, чтобы избежать крена и удержать груз. Все стремились оказаться в первом ряду, и крики тех, кто чувствовал себя обделенным, стихли лишь после удара кнута.
– Тишина! По местам! Встать в строй! «Боже, храни нашего милостивого короля! / Да здравствует наш благородный король! / Боже, храни короля…» – запел он.
Все тут же подхватили. С ближайших кораблей тоже доносилось пение – видимо, и там были британцы. Голландцы и португальцы просто кричали: «Хип-хип, ура!»
Лене заметила Гордона и Валлича у перил на мостике и пробралась к ним. Гордон, воодушевленный, громко распевал гимн своей родины с такой силой, словно надеялся, что его голос сможет обрушить стены Иерихона – или стены Кантона. Валлич, датчанин, старался не слишком выделяться на фоне этого взрыва британского патриотизма. Лене встала рядом с ними и посмотрела в темноту. Время от времени слабый отблеск пушечного огня освещал силуэт гористого берега. Хотя фрегаты Нейпира скрывались за изгибом реки, было ясно, что противостоять такому огню почти невозможно.
– Где же китайский флот?
Дойдя до строчек «О Господи, Боже наш, восстань / Рассей врагов своих», Гордон прервался, чтобы перевести дух.
– В милях отсюда. В милях! Лорд Нейпир, этот отчаянный герой! Это их проучит… «Да здравствует его царствование!..» – продолжил он.
Лене прикусила губу, чтобы не закричать от тревоги среди всеобщего ликования. Роберт сейчас там, в городе, по которому палят британские пушки!
– А как же фактории? Хонги в Тауне?
Гордон раздраженно повернулся к ней и фыркнул:
– С ними ничего не случится.
Валлич сложил руки за спиной, наблюдая за ликованием, как за представлением, устроенным специально для его развлечения.
– Не беспокойтесь, – сказал он. – Мистер Стерлинг вернулся на борт несколько минут назад, цел и невредим.
– Что? – переспросила Лене. – Что вы сказали?
– Он хотел еще раз взглянуть на контракт, прежде чем отправиться в экспедицию. Но, между нами говоря, думаю, его истинный интерес в другом месте.
Он бросил взгляд на ее декольте, не позволяя себе большего.
– Спасибо, – сказала Лене и, наступив на ногу ближайшему матросу, направилась обратно к трапу.
Роберт стоял у окна кают-компании, опираясь одной рукой на раму, а в другой держа бокал виски. Лене с облегчением заметила, что он один. Грохот орудий здесь, внизу, был сильнее, но Роберт, очевидно, заметил ее появление. Он обернулся, его взгляд скользнул по ее фигуре. Лене остановилась, тяжело дыша после быстрого спуска.
– Бренни.
Он поставил бокал на стол и подошел ближе. Они вместе были в бегах, делили страх смерти и радость спасения. Почему же теперь между ними возникла эта неловкость?
– Давай будем честными, – сказал он, обхватив ее лицо обеими руками, склонил голову и поцеловал ее. Этот поцелуй был иным, нежели тот, в реке, – сдержанным, почти робким. Руки опустились на ее плечи и мягко скользнули по шее. От него пахло иначе – как будто город оставил свои следы: древесный дым, перец, сандал, порох, виски.
Ее руки зависли, не решаясь обнять Роберта. «Это прощание», – подумала она, когда он поднял голову и нежно убрал прядь ее волос за ухо. Взгляд был темным и непроницаемым.
– Я не поплыву в Калькутту. Пока не поплыву.
Лене хотела сказать: «Я знаю», но ее горло сжалось. Она откашлялась и тихо произнесла:
– Ты отправляешься в экспедицию.
Его руки мягко скользнули по ее рукам, и он взял ее ладони. Прикосновение было мягким, осторожным, но все равно она чувствовала, что связь между ними еще не исчезла полностью.
– Да. Я еще раз посмотрел договор. – Он отпустил ее и подошел к столу, где лежали два свернутых документа. – Ты получаешь чай, а я беру на себя риск.
Она попыталась рассмеяться и удивилась, что у нее получилось, хотя ей хотелось плакать. Если это были их последние минуты вместе, она не хотела тратить их на разговоры о делах.
– Думаю, это могло бы стать твоим будущим, если ты когда-нибудь об этом задумывался.
Она взяла его бокал и осушила одним глотком. В следующее мгновение ей показалось, что горло взорвется.
– Боже мой! – ахнула она. – Что это?
Он усмехнулся, забрал бокал и снова притянул ее к себе.
– Виски. Ты решила напиться?
– У меня есть повод?
– Скажешь мне потом.
Следующий поцелуй был более требовательным. Отпустив ее, он спросил:
– Где ты спишь?
Никто не встретился им по пути. Протянув руку к двери своей каюты, Лене почувствовала себя странно, словно она наблюдала за собой со стороны. «Это действительно ты?» – подумала она, когда Роберт обнял ее и мягко подтолкнул в темноту. Она слышала свое возбужденное дыхание, пока он развязывал ее шелковый халат, пока она лихорадочно расстегивала его рубашку и пыталась развязать шнурок на его штанах. Наконец они сбросили с себя одежду и, крепко обнявшись, упали на узкую постель.
Его поцелуй был настолько нежен, что она не ожидала этого. Образ, который она создавала в своем воображении, приобрел новый оттенок. Ее привлекала его мужественность, а спасение от смертельной опасности лишь обострило чувства. Все это было понятно и объяснимо. Но на их пути появились новые краски. Она была его защитницей, когда он боролся со смертью, или, что было менее драматично, но не менее значимо для него, когда она помогала ему переправиться через реку.
Этот образ определенно не был акварелью. И уж точно не с того момента, когда стало ясно, что он никогда не станет тем мужчиной, который представлял бы с ней свое будущее.
Его рука скользнула к ее груди, и он начал нежно ласкать ее круговыми движениями. Она притянула его голову к себе и ответила на поцелуй, пока его руки продолжали опускаться все ниже, исследуя ее тело.
Краски в ее сознании смешались в водоворот. Тело напряглось, когда его пальцы начали нежную игру, от которой она чувствовала, как все внутри плавится.
Его дыхание стало прерывистым. Она почувствовала, что он готов и ждет ее знака. Она раздвинула ноги, и он проник в нее, как уверенный завоеватель.
Позже они лежали рядом, оба покрытые потом. Лене казалось, что если она снова его коснется, то разлетится на части. Легкий ветерок охлаждал ее кожу, и этого было достаточно, чтобы по всему телу пробежали мурашки.
Он взял ее руку, поднес к губам и поцеловал. Некоторое время они молчали, словно не хотели разрушить ту близость, которую только что разделяли.
– О, Бренни, – наконец сказал он. – Я ужасно хочу есть.
Лене ожидала чего-то более поэтичного, но эта простота и честность заставили ее рассмеяться.
– Я принесу тебе что-нибудь.
– Нет. – Он наклонился и нежно провел пальцем по ее щеке. – Я сам схожу.
Те несколько минут, что его не было, Лене провела в странном состоянии, как будто парила в невесомости, не в силах собрать свои мысли.
Ее нельзя было назвать неопытной, но то, что произошло, было одновременно и знакомым, и неизведанным, диким и нежным, дарящим и берущим. Со вздохом она поднялась и зажгла свечу.
Когда он вернулся с подносом, на котором были хлеб, холодное мясо и кувшин вина, Лене уже успела взять себя в руки и одарила его улыбкой.
Роберт поставил поднос на кровать между ними. Снял рубашку и штаны, которые надел перед выходом, и остался только в бинтах. Она подвинулась, освобождая ему место, и он сел. Его татуировки ожили в свете свечи: змея на предплечье извивалась и вытягивалась, когда он поднял кувшин к губам. Линии, точки и узоры казались живыми, словно его тело было полотном, которое менялось с каждым его движением.
Грохот орудий затих. Судя по звукам на палубе и в коридоре, команда возвращалась на свои посты.
– Почему тебе нужно было вернуться в Кантон? – спросила Лене. Он отломил кусок хлеба, положил сверху ломтик мяса и отправил все это в рот. – Я чуть с ума не сошла от страха. Ты мог попасть прямо в центр сражения!
Он некоторое время жевал, потом пожал плечами и сделал большой глоток вина прямо из кувшина.
– Это было важно, – сказал он. – Мне нужно было вернуться в британскую факторию. У меня там открытый счет. Знаешь, что это такое?
– Да, – сказала она резко и протянула руку. Он с удивленной улыбкой передал ей кувшин. – Ты получаешь бумагу, с которой можешь снимать деньги в любом месте, где есть представительство твоего банка.
– Тебе тоже стоит завести что-то подобное, если ты собираешься торговать чаем.
– Я и собираюсь.
Он наклонился и начал искать что-то в кармане своих штанов. В мягком свете свечи она наблюдала за его мускулистым телом, покрытым шрамами и татуировками, с резкими контрастами между загорелой и бледной кожей.
Ее пальцы, скользнув в его волосы, нащупали корку от удара камнем.
– Болит?
– Что? – Он улыбнулся. – Эта маленькая шишка? Я кое-что тебе принес.
Он протянул ей несколько банкнот.
– О, – удивленно сказала она. – Это какое-то недоразумение. Сегодня ночью тебе не придется ничего платить. – Она почувствовала, как покраснела от собственной дерзости.
Его глаза весело блеснули.
– Ваша щедрость, мэм, достойна восхищения.
– Но? – спросила она настороженно.
Он положил банкноты на пол и поставил туда же поднос.
– Ну, скажем так…
Он внезапно обхватил ее за талию и притянул к себе. Предвкушение того, что должно было произойти, заставило ее тихо застонать.
– Ничто не сможет за это отплатить, – сказал он, и в его голосе чувствовалось напряжение, словно он едва сдерживался. – Ты предаешь себя, Бренни. И я тоже.
Она почувствовала серьезность его слов.
Рука мягко скользнула по ее спине вниз, обвила бедра, ласкала ее, пока она больше не могла выдерживать это томительное ожидание.
На этот раз все было похоже на плавное погружение в темное озеро, глубоко под воду, где сквозь толщу едва проникают слабые лучи солнца. Когда она, сдавленно вскрикнув, снова всплыла на поверхность, ей казалось, что волна плавно доставила ее на незнакомый берег. Она услышала его крик, и следующая волна накрыла обоих, унося все ненужное с собой.
– Бренни? – Его голос звучал как будто издалека, но он ждал ее ответа. – Все хорошо?
Лене наклонилась к краю кровати, нащупала кувшин и, сделав несколько глотков, смогла наконец заговорить:
– Да. Все хорошо.
Она передала ему кувшин и наблюдала, как он пьет вино, позволяя струйке стекать по горлу. Все казалось таким легким и естественным. Без стеснения, без сдержанности.
Он поставил кувшин на пол и притянул ее к себе.
– Я боялся…
– Да?
– Тебе это могло не понравиться. Я не галантный кавалер с надушенным платочком.
– А я не леди, которая падает в обморок.
– Я это уже заметил. Но ты была чертовски близка.
– Близка к леди или к обмороку?
– К обоим.
Лене засмеялась, но одновременно почувствовала, что ее сердце вот-вот разобьется. Чтобы справиться с этим чувством, она подняла помятые банкноты и начала их рассматривать.
– Откуда они у тебя? Это не просто бумаги, это настоящие деньги. По меньшей мере двадцать фунтов.
Он вытянулся на кровати.
– Я получил наличные. Мы зачтем это при первой поставке. Тебе понадобятся деньги. Нужно арендовать контору, нанять людей, создать бизнес.
– А ты?
– Сегодня ночью я сойду на берег. Когда я вернусь из Юньнани и привезу Чайному комитету то, что им нужно, я стану состоятельным человеком.
– А потом?
– Буду управлять собственной плантацией.
Лене хотела спросить: а что будет с нами? Она знала: одно слово Роберта – и она останется с ним.
Он забрал у нее кувшин и отставил подальше. Она натянула на себя простыню – не потому что ей было холодно, а потому что не хотела услышать его слова, будучи совершенно обнаженной.
– Ты будешь приезжать ко мне, когда сможешь, – сказал он, опираясь на руку, чтобы другой рукой притянуть ее к себе, прижать к груди. Она чувствовала его теплую кожу и ровное биение сердца. – Я не из тех, кто создан для таких вещей, – хрипло сказал он. – Я не смогу жить с женщиной. И ты, Бренни, если быть честной, не смогла бы жить со мной. Ты видела меня в хорошие моменты. Но ты не знаешь моих темных сторон.
Лене молчала. Она не собиралась умолять его – знала, что это будет бесполезно.
– У тебя впереди целая жизнь. Ты встретишь мужчину, у тебя будут дети, и ты построишь свой чайный дворец. Я уже вижу его – в центре маленького добропорядочного городка в Северной Германии. Яркие фонарики, а чай будут подавать молодые девушки в ханьфу. Ты станешь городской сенсацией, и все будут судачить о тебе. Но все они будут приходить. Ты будешь первой, кто привезет чай из Индии. И каждые два года, в сезон сбора урожая, ты будешь ездить в Калькутту и посещать плантации в Ассаме. И если тебе повезет, возможно, я буду там. Хм. Что такое?
Он нежно взял ее за подбородок и заглянул в глаза.
– Ты плачешь?
Лене торопливо села и вытерла слезы.
– Звучит неплохо, – сказала она. – Уже жду с нетерпением.
Он наклонился к ней, и холод внутри исчез в его объятиях. Его губы оставили ее рот и стали скользить вниз по шее к груди. Когда он добрался до ее живота, она мягко взяла его голову обеими руками и нежно подняла.
– Спасибо, – прошептала она.
Он усмехнулся, и его глаза заиграли веселым огоньком.
– Мы все рассчитаем до последнего пенни. И ты уже сегодня ночью сможешь начать погашать свой долг.
Он с легкостью перевернулся на спину и притянул ее к себе.
– С процентами и процентами на проценты.
– С процентами и процентами на проценты, – прошептала она.
«Водяная ведьма» достигла берегов Индии 3 января 1835 года. Вход в реку Хугли потребовал от экипажа высочайшего мастерства и сосредоточенности. Днем и ночью приходилось измерять глубину воды, чтобы обходить коварные песчаные отмели. На борту царила напряженная, почти зловещая тишина, и только крики матросов, передававших рулевому количество саженей, нарушали это спокойствие.
Лене проводила время на палубе в тени парусов, поскольку в каюте было невыносимо жарко.
– Четырнадцать, семнадцать, двадцать два, – доносилось с носа корабля. Время от времени штурман громко ругался, сверяясь с картами, которые показывали совсем другие глубины. Воздух дрожал от жары, и, когда солнце стало садиться, в небе появился темный рой – огромные летучие мыши, таких Лене никогда не приходилось видеть. Матросы, среди которых были малайцы и лашкары, притихли. Первый помощник протянул Лене подзорную трубу, и она увидела обломки корабля, севшего на песчаную отмель – суровое напоминание об опасностях.
Она проспала почти всю первую часть путешествия. Ее тело требовало покоя, пищи и времени на восстановление внутреннего равновесия. Маршрут пролегал восточнее Андаманских островов, затем к Бенгальскому заливу. Вечерами Мерривезер делился историями о своей морской жизни, но чем ближе они подходили к южному побережью Бирмы, тем меньше у него оставалось слушателей. Море становилось все более беспокойным, дождь хлестал по палубе, и качка была такой сильной, что сначала Валлич, потом Гордон, а вскоре и Лене перестали покидать свои каюты.
Тошнота не покинула Лене даже тогда, когда погода улучшилась, а море сменило серый цвет на мутно-зеленый. Если ей удавалось выбраться на палубу и добраться до поручней, вид медуз и водяных змей, скользящих в волнах, только усиливал недомогание. Спустя несколько дней ей стало легче. Теперь ее тошнило только по утрам, после чего завтрак с овсяной кашей вновь казался съедобным.
Во время остановки в Сингапуре она воспользовалась случаем и на деньги Роберта купила в одной из множества маленьких лавок у порта юбку, рубашку и пару крепких ботинок, которые помогли ей уверенно чувствовать себя как на суше, так и на борту. Переодевшись в своей каюте, она наняла рикшу и отправилась к Букит Ларанг, где на вершине холма, словно каменное предупреждение, возвышался дворец британской администрации, до которого она не дошла в прошлый раз. Людвига Цейссига, прусского торгового консула, на месте не оказалось, но в роскошных залах резиденции ее принял легационный советник Вильгельм Ангермюллер.
Им подали чай и сухое печенье, которое Ангермюллер назвал
– Дата рождения и место… – Ангермюллер кашлянул. – Нам пришлось импровизировать. Двадцать первое июля тысяча восемьсот десятого года вас устроит? Так по Кодексу Наполеона и Рейнскому праву вы будете считаться совершеннолетней.
– Как поживает господин Бреннике? – спросила она после того, как сердечно поблагодарила чиновника.
– Хорошо, хорошо. – Ангермюллер налил ей еще чаю и подвинул ближе тарелку с печеньями (для Лене, даже вымоченные в чае, они не стали вкуснее). – Только на прошлой неделе мы встречались за пуншем и играли в вист.
– С миссионером? – спросила она скорее весело, чем удивленно. Видимо, жизнь вдали от родины шла Вернеру на пользу.
Ангермюллер хихикнул.
– Вы бы удивились, если бы узнали, как он пытается нас перехитрить. Но, надо сказать, господин Бреннике стал настоящим украшением нашей общины. И как только траур по его безвременно скончавшейся супруге завершится, мы, вероятно, будем праздновать свадьбу.
– Ах вот как, – ответила Лене, стараясь не обращать внимания на небольшой укол в груди. Это было неожиданно быстро. – И кто же счастливая невеста?
– Дочь нидерландского торговца специями. Она заболела по пути на Суматру и была доставлена в его больницу. Чудесная пара, просто прелестная. И, между нами говоря, у нее неплохое состояние, как поговаривают. А как поживаете вы, моя дорогая фрейлейн?
– Я купила чай и теперь возвращаюсь домой.
– На «Водяной ведьме», как шепнула мне одна птичка. И в компании известных ботаников – Валлича и Гордона. Когда вы отправляетесь? Мы бы с радостью пригласили вас и этих господ на ужин.
– К сожалению, это невозможно. Мы снимаемся с якоря уже сегодня вечером.
– Как жаль! Ну что ж, если дела снова приведут вас в наши края, знайте, что мы всегда будем рады видеть вас в гостях. Возможно, и господин Бреннике с супругой смогут провести с нами вечер, – продолжил Ангермюллер, – это была бы весьма занятная компания.
– Несомненно, – согласилась Лене.
Она допила чай, поболтала о разных мелочах и после теплого прощания направилась обратно в порт. Странное чувство, тяготившее ее сердце, исчезло. Проезжая мимо оживленного перекрестка, где когда-то проходила с Амритом, Лене сравнила свое сегодняшнее положение с тем, в котором была тогда. У нее было множество поводов благодарить Господа.
И людей, которые помогли ей на этом пути.
Путешествие вверх по реке оказалось нелегким. Во время прилива они двигались вперед, но при отливе и штиле бросали якорь. В такие моменты клипер тут же окружали лодки с торговцами, предлагавшими свежие кокосы, манго и овощи. Кок старался добавить в меню новые и новые дары природы, но аппетит Лене оставался капризным. Иногда один лишь запах пищи заставлял ее выбегать на палубу и, склонившись за борт, избавляться от еды. А порой ее охватывало неконтролируемое желание съесть маринованную селедку, которой, конечно, в этих широтах не найти.
На третий или четвертый вечер, измученная тем, что организм упорно принимал только овсяную кашу, Лене сидела на палубе, с тоской глядя на первые признаки города, раскинувшего свои «руки» в джунгли. Небольшие поселения среди пальмовых рощ сливались в одно целое. Над водой разносились оживленные споры соседей, детский смех, крики кур и ритмы барабанов.
Громкое лязганье возвестило о том, что корабль снова остановился. После коротких сумерек на небе появились звезды, и, пока она смотрела на Южный Крест, она вдруг ощутила странное, слабое покалывание внизу живота. Легкое, как щекотка, и вскоре все прошло. Лене замечала изменения в своем теле, но не придавала им значения. Ела она хорошо, если, конечно, забыть о том, что часто выбегала на палубу избавиться от половины съеденного. Больше не было опасности, которая бы подтачивала ее силы. Мучительная неопределенность относительно будущего сменилась легким возбуждением. Ее сон был глубоким, а сны – простыми и банальными. Порой она видела свой чайный дворец и наутро представляла, где построит его, когда торговля пойдет в гору. У нее был паспорт. Она собиралась получить огромную прибыль. Мир был открыт для Лене Воскамп, и никто и ничто не могло ее остановить…
До того самого момента, когда она положила руку на живот и поняла, что уже не может отрицать очевидного.
– Боже милостивый, – прошептала Лене, резко сев.
Она часто думала о Роберте. Она скучала по нему. Иногда с такой страстью, что это пугало. Она снова и снова пыталась прогнать мысли о нем, но Роберт был как тень на стене, готовая вновь появиться в любой момент, когда она теряла бдительность, и это вызывало в ней неукротимую тоску, с которой невозможно было бороться.
И вот теперь это.
Топот босых ног вырвал ее из состояния растерянности. Чжиху появился и сел рядом, будто это было само собой разумеющимся.
– Все в порядке, Лини-тайтай?
Она сглотнула.
– Все в порядке.
– Свет из Калькутты виднеться.
Она вытянула шею и последовала взглядом за его вытянутой рукой. Ночное небо казалось чуть светлее – вероятно, из-за отблесков многочисленных огней города, который скоро разделит их. Похоже, Чжиху думал о том же.
– Я не знать, стать ли хороший чайный мастер.
Лене знала, что не должна гладить его по голове, и уважала это. Поэтому просто осторожно дотронулась до руки мальчика. Он придвинулся ближе, и она почувствовала, что Чжиху так же растерян, как и она.
– Ты станешь замечательным чайным мастером. Я буду приезжать каждые два года и проверять, как ты справляешься.
– Бритиш не любить китайцев.
– Но Роберт любит тебя.
Тень улыбки мелькнула на его худом лице.
– Роберт вернется из экспедиции в Калькутту?
– Конечно. И ты отправишься к нему на плантацию. А я буду приезжать к вам.
Ее сердце забилось быстрее при этой мысли. Будущее казалось сложной смесью действий, мечтаний и накопленного опыта. Она вернется во Фрисландию другим человеком. Ее наполняла радость при мысли о том, что она вытащит Ханну из приюта. А как удивится Анна, когда она приедет в Эмден с чаем! Но даже если дела пойдут хорошо, вернуться в Кантон или Калькутту она сможет не раньше чем через два года. Скорее через пять. С ребенком? Нет, это было бы слишком тяжело и опасно. Но Роберт должен знать. Только изменит ли это что-нибудь?
– Лини-тайтай? – Чжиху осторожно коснулся ее руки. – Все будет хорошо. Я стану хорошим чайным мастером. Обещаю.
Она притянула мальчика к себе.
– Я знаю, Чжиху. Знаю.
– Почему ты грустная? Скучаешь по дому?
Она кивнула, шмыгнув носом.
– Да, очень скучаю.
– Расскажи мне. У меня сейчас свободный вахта, – с улыбкой предложил он, подтянув колени к груди. Вместе они смотрели на темные воды реки и силуэты голых гор, вырисовывавшихся на фоне ночного неба.
– О чем ты хочешь узнать?
– Все. Отец, мать, семья. Еда. Белый человек говорит: ешь чужую еду, и чужая земля станет домом. Что едят?
Лене задумалась.
– Хлеб. Плотный, крепкий хлеб. Много супа. Рыба. Капуста.
– А что пьете?
– В основном воду. Иногда пиво. И очень редко чай. Но это я изменю.
Чжиху кивнул. Он боялся будущего так же, как и она.
– Видишь, я тоже оказалась одна в чужой стране. Я покинула родину ради лучшего будущего, как и ты. Иногда нам приходится быть смелыми, даже если этого совсем не хочется.
– Расскажи.
Лене положила руку на живот. Удивительно, но это маленькое, еще не родившееся создание вселяло в нее уверенность. Она любила и потеряла. Был ли Роберт четвертым мужчиной в ее жизни или нет – это оставалось загадкой. Но она добралась до Кантона и теперь возвращается с пятнадцатью ящиками чая. Все говорили, что это невозможно. Так почему она должна позволять страхам загонять ее в угол?
– Расскажи!
Она улыбнулась. Долгая ночь ждала их впереди. Завтра они прибудут в Калькутту, и тогда впервые ей предстоит посетить конторы, получить грузовые документы, найти корабль до Лондона, договориться о стоимости перевозки и о цене за пассажирское место – все то, чем занимаются фризские купцы.
Не было ничего невозможного. Она глубоко вздохнула и поклялась никогда не забывать этот запах – смесь корабельной смолы, воды, сандалового дерева и сырой земли. И чужих звезд, мерцавших над ними.
– Ты когда-нибудь переживал ночь, которая изменила твою жизнь?
Чжиху посмотрел на нее и кивнул.
– Все сюда, взгляните на «Шэйди»! Прекрасный гордый корабль, прямиком из Англии! – Голос зазывалы раздавался по всему порту, сопровождаемый звоном колокольчика. День был ветреным и неприветливым, как это часто бывает в те недели, когда главной задачей становится собрать последний урожай и подготовить запасы на зиму. Старики с ужасом вспоминали год без лета – восемьсот шестнадцатый, в народе его прозвали «годом замерзания». Озера и реки тогда сковало льдом, а кусачие морозы длились вплоть до мая. С тех пор лето редко баловало теплом, а урожаи были далеки от изобилия. Кто мог, запасался картофелем, зерном, морковью, яблоками и дровами.
И чаем.
Пятнадцать ящиков стояли на причале, накрытые брезентом и охраняемые двумя матросами с «Шэйди».
К сожалению, Тома не было на борту.
Лене стояла у поручней, глядя на суету внизу. Том… прошло столько времени, но она все еще помнила его задорный смех.
– Йост!
Голос Маргареты прокатился по палубе. Мальчик вырвался и побежал к Лене.
– Мама!
Лене подхватила сына и подняла в воздух. Маргарета, как всегда растрепанная и не совсем справляющаяся с ситуацией, появилась в дверях капитанской каюты.
– Все хорошо! – крикнула Лене, опустила малыша на палубу, и он босиком побежал обратно к своей подружке, маленькой Марии Бойсен. Самуэль, которому не было и шести недель, покоился в платке на груди Маргареты.
Встреча была очень теплой. Бойсен предложил Лене хорошую цену за груз и за пассажирское место, а Маргарета казалась совершенно другим человеком. Она без умолку рассказывала о доме, который они строили в Чарлтоне, пригороде Лондона, и куда собирались переехать с детьми. Их брак стал намного счастливее, и Лене была уверена, что они с Элизой Эллис сыграли в этом не последнюю роль.
Однако Маргарета заметно опешила, когда в день отплытия Лене появилась с маленьким Йостом, но без мужа. Бойсен, многое повидавший за долгие годы капитанской службы и чья собственная жизнь не была образцом добродетели, хранил нейтральное молчание. Маргарета, после нескольких попыток расспросить, также сдалась и вскоре была поглощена заботами о том, чтобы дети случайно не упали за борт.
Стюардом теперь был очень молодой и крайне неуклюжий валлиец. Тощий как тростинка, он постоянно спотыкался о собственные большие ноги и выглядел совершенно растерянным. Лене, улучив момент, спросила его о прежнем стюарде, мистере Берде. Юноша мгновенно залился краской и пробормотал, что ничего не знает.
Куинн, парусный мастер, тоже покинул «Шэйди». Маргарета потом рассказала, что он ушел на пенсию и купил дом в Котсуолдс, где – невероятное совпадение! – поселился и мистер Берд. И они живут буквально по соседству! Лене поспешила выразить удивление и отметила, что многие предпочитают селиться в таких живописных тихих местах, ведь дома там недорогие и часто уединенные – идеально для тех, кто хочет провести остаток жизни в тишине и покое.
– Я скоро вернусь, – сказала Лене, догнав сына и нежно проведя рукой по его волосам. Потом обратилась к Маргарете: – Спасибо, что присматриваете за ним.
Она была взволнована, пусть и не показывала этого. Ей не терпелось встретиться с Анной, от которой не было вестей с тех пор, как она отправила то самое грустное письмо в Немецкую канцелярию в Лондоне.
К ней направлялся грузовой офицер, молчаливый шотландец, с которым она лишь однажды имела дело, когда ее чайные ящики поднимали на борт.
– Куда отнести, мадам?
С причала доносились крики рабочих, предлагавших свою помощь в надежде заработать несколько монет.
– В контору судового снабженца, – ответила Лене, потому что не могла сказать: «В публичный дом». Бойсен договорился о том, что в конторе судового снабженца ей предоставят складское помещение.
Однажды, когда они были наедине, Лене попыталась спросить капитана об Анне, но он утверждал, что с тех пор к ним не возвращался. Тон его ответа дал понять, что Бойсен не хотел вспоминать, как началось их знакомство. После этого он начал избегать ее, и Лене решила оставить тему, хотя ее беспокойство нарастало с каждым часом.
– Слушаюсь, – коротко ответил грузовой офицер, развернулся и отдал приказ.
Маргарета с детьми вернулась в каюту. Ей было нелегко смириться с тем, что Лене порой отдавала приказы экипажу. Еще одна горькая правда, которую пришлось принять молодой женщине: ее бывшая служанка превратилась в состоятельную даму, не только торгующую чаем, но и поддерживающую связи с владельцами плантаций.
– До встречи! – крикнула Лене.
Маргарета не ответила.
Лене затянула платок, закуталась в накидку и осторожно спустилась по трапу.
Чайные ящики уже были погружены на повозки. Никто не связывал их с Лене. Ее, конечно, разглядывали украдкой, как разглядывали бы любую женщину, сошедшую на берег с торгового судна. Спешно шагая по набережной к рыночной площади у ратуши, она осознала, как мал Эмден по сравнению с теми местами, где она была. Как узки его улочки, как причудливы его дома! После Лондона, Сингапура и Калькутты ее взгляд изменился, стал шире, и все здесь теперь казалось крошечным.
Пройдя мимо места, где она когда-то встретила Яна Грота, Лене на мгновение остановилась. Даже рынок казался съежившимся. Скудный ассортимент товаров и высокие цены привлекали к прилавкам лишь немногочисленных покупателей. На том пятачке, где раньше стояла торговка зеленью и овощами, теперь разместился торговец сельдью, который отчаянно прогонял чаек.
Что бы с ней стало, останься она в Хогстерварде? Она была благодарна судьбе за то, что на ее письма к Ханне пришли ответы. Деньги, которые она посылала, сестры-бенедиктинки хранили в доверительном управлении. Ее младшая сестра нашла работу в пекарне. Ей было уже пятнадцать, и, если Лене правильно поняла намеки в письмах, в том доме был еще и привлекательный сын пекаря… Мысль о встрече с Ханной согревала ее сердце, но сначала нужно было решить более важный вопрос. Она должна была узнать, что случилось с Анной и почему та не ответила ни на одно ее письмо.
Из переписки с Ханной и монахинями Лене знала, что плотины на побережье с трудом выдержали последние наводнения. Некоторые крестьяне воткнули свои лопаты в землю – знак того, что они больше не могли выполнять обязательства по поддержанию дамб. «Кто не хочет возводить плотину, тот должен уйти», – говорили в народе. Это принесло в города еще больше бедняков, которые едва сводили концы с концами.
– Подайте Христа ради!
К ней хромала сгорбленная нищенка, окруженная худыми, оборванными детьми, которые выглядели так, словно даже в приюте не нашлось бы для них места. Лене порылась в карманах своего платья и, найдя несколько монет, вложила в протянутую руку женщины.
– Спасибо, спасибо!
Нищенка была не стара, хотя ее лицо было измождено лишениями. Что-то в ее облике показалось Лене знакомым, и, прежде чем она поняла, что именно, холодный ужас сжал сердце.
– Мы виделись…
Женщина попыталась убежать, но Лене оказалась быстрее. Она схватила ее за руку и осторожно, но решительно повернула к себе.
– Грете? – прошептала она в ужасе, глядя в иссохшее лицо, которое помнила цветущим и полным жизни. – Господи помилуй! Что с тобой случилось?
Три года превратили юную девушку в старуху. Рыжие волосы потускнели, лицо осунулось, на босых ногах чернели гнойные раны. Светло-голубые глаза моргали, пока она смотрела на Лене, пытаясь ее вспомнить.
– Это я, Лене!
Дети разбежались, поняв, что здесь им ничего не светит. Лене потянула Грете в подъезд ближайшего дома, чтобы укрыть ее от холодного ветра.
– Я была у вас. У Анны.
Нищенка отрицательно замотала головой, словно отказываясь вспоминать.
– Что случилось с Анной? Скажи мне!
С тихим стоном девушка, которая была теперь тенью самой себя, осела на землю. Лене едва успела ее подхватить и почувствовала под свалявшимся шерстяным платьем выпирающие кости. Зловоние, исходившее от ее тряпья, напомнило Лене ее самые мрачные дни в тюрьме.
– Вот. – Лене достала из кармана кусок корабельного сухаря – по привычке она всегда брала сухари с собой, когда сходила на берег.
Грете жадно вырвала сухарь у Лене из рук и запихнула в рот.
– Тише, не спеши, – предостерегла Лене.
Пока Грете жевала, давясь и задыхаясь, торопясь проглотить каждую крошку, Лене почувствовала, как по телу прокатилась волна невыразимого страха. Страха перед тем, что она сейчас услышит.
Всего лишь несколько шагов, один поворот за угол – и она будет там. Анна откроет дверь, сперва не узнает ее, но затем, узнав, бросится ей на шею от радости. Так Лене это представлялось. Так оно и будет. Если только…
– Бордель еще существует? – с трудом спросила она.
Грете, не переставая жевать, покачала головой.
– Почему?
Девушка сглотнула, закашлялась и наконец выдавила два слова:
– Подожгли. Сгорел.
– Когда?
Светлые глаза Грете смотрели на Лене с настороженной хитростью – взгляд, присущий тем, кто выживает, будучи сначала проституткой, а затем нищенкой в Эмдене. Недолго думая Лене сняла с себя накидку. Она могла вернуться на корабль, а у Грете, похоже, не было даже крыши над головой. Она протянула накидку девушке, и та приняла ее почти с недоверием.
– Летом тридцать четвертого, – проговорила Грете, поглаживая теплую шерсть, и на ее лице мелькнула улыбка, которая тут же исчезла. – Три года назад. Пришел один, его звали Ян из Хогстерварда. Он явился ночью с факелами и поджег дом.
– Ян из Хогстерварда? – Лене глубоко вздохнула, стараясь не показать, насколько потрясла ее эта новость.
– Так говорили. Но его не судили. Они все заодно.
Жадный взгляд Грете остановился на платке Лене. Не раздумывая, Лене сняла и его, но, когда девушка попыталась схватить вещицу, Лене не отпустила.
– А что с Анной?
– Денег больше не было. Все думали, что она богачка. А у нее ничего не оказалось, даже ногтя почерневшего. Так все мы и оказались на улице.
– Где она сейчас?
Лене отпустила платок. Грете провела пальцами по ткани, поднесла ее к носу и вдохнула.
– Прекрасная ткань. Богатой ты стала, Лене, раз можешь позволить себе такие вещи. Ты у нее деньги украла? Вот почему ночью сбежала?
Лене тяжело сглотнула. Услышанное выбило у нее землю из-под ног. Ян жестоко отомстил, и у Анны больше не было возможности спасти ни себя, ни своих девушек.
– Нет. Но у меня кое-что для нее есть.
– Деньги? – Грете горько рассмеялась. У нее не хватало нескольких зубов.
– Где она?
Девушка посмотрела на туфли Лене. Было холодно, ужасно холодно. Лене уже отвыкла ходить босиком, но она снова не колебалась ни секунды.
– Ты получишь их, если скажешь, где найти Анну. Без всяких уловок, девочка. – Ее голос стал строгим. Чувство вины сжимало горло, но, если так будет продолжаться, вскоре она останется совсем голой.
– На кладбище, – прошептала Грете, жадно ловя каждую реакцию Лене. Лицо девушки осветилось почти детской, пугающей радостью. – На кладбище, клянусь Богом.
– Отведешь меня туда, – только и смогла произнести Лене.
– Сначала туфли.
– Сначала я увижу могилу Анны.
– Могила Анны… она в углу для бедных. В самом дальнем, среди нищих и безымянных.
Грете завязала платок и накинула плащ. Затем быстро двинулась вперед, к мосту Ратсдельфт и дальше, в сторону Моедеркерк. Там, где когда-то состоятельные дамы презрительно морщили носы при виде бедняков, уже давно не осталось прежнего богатства. Заколоченные окна, облезлые стены, растрескавшиеся деревянные двери. Грете шла быстро, но Лене едва поспевала за ней из-за новостей, которые только что узнала.
Она и подумать не могла, что семья Грот окажется снова так близко. Анна жестоко поплатилась за свою щедрость: Ян вернулся и восстановил семейную честь по-своему. Если бы у Анны хотя бы остались те десять талеров! Но она доверила все свое состояние Лене. Теперь не имело значения, что Лене вернулась, чтобы выполнить свое обещание… Бог ты мой, могила в углу для бедных…
Лене быстро смахнула слезу, когда они подошли к ограде. Грете толкнула кованые ворота, открывая проход к церкви и кладбищу.
Она ждала, пока Лене прошла через ворота, но сама осталась стоять на улице.
– Вон там. – Нищенка кивнула куда-то в сторону. – Сама найдешь. Если пастор меня увидит, снова заставит работать за корку хлеба. А теперь давай сюда туфли.
– Проводи меня к могиле.
– Я туда не пойду. – Грете сделала шаг ближе. – Где ты была?
– В Китае, – ответила Лене и сняла туфли. Она почувствовала холод и твердые камни под ногами, но обещание нужно было сдержать. Лене протянула туфли Грете и добавила: – Я купила чай и собираюсь им торговать.
– Ты? – Удивление в голосе Грете было почти не заметно – ее, вероятно, жизнь уже научила не удивляться ничему. – Тебе помощь нужна? Я наберусь сил – и смогу все. Паула и Антье еще здесь. Мы можем взвешивать, упаковывать… ну, все что угодно, – добавила она неуверенно.
Лене глубоко тронуло, что Грете думала и о других, которым наверняка жилось не легче.
– Эмден для меня слишком мал, – сказала она, прекрасно зная, как это звучит. У нее еще не было четкого плана, но одно она знала точно: через несколько лет у нее будет свой чайный дворец. – Возможно, я поеду в Бремен.
– Мы тоже поедем в Бремен!
Лене улыбнулась.
– Передай остальным, что я о них помню. И приходите сегодня в приют, там будет чай для всех.
Один ящик уже был отправлен туда. Второй – в Лер, сестрам-бенедиктинкам. Остальные… они могли бы воплотить мечту: «Воскамп и Миккельсен. Чайная компания». Но теперь без Миккельсен. Лене кивнула Грете, которая все еще осмысливала услышанное.
– Для всех? – недоверчиво спросила девушка.
– С сахаром и сливками.
– О боже! Я должна рассказать остальным! Лене!
Грете порывалась поцеловать ее руку.
– Нет, не стоит, – мягко остановила ее Лене. – Я была одной из вас. Я многим обязана Анне и никогда этого не забуду.
В глазах Грете, суровых и усталых, блеснули слезы.
– Господь тоже не забудет. Он воздаст тебе сторицей.
– Увидимся вечером. Приходи, когда колокол позовет на вечернюю молитву.
Грете кивнула и поспешила прочь, держа туфли в руках. Скорее всего, она продаст их за ближайшим углом. Лене на мгновение закрыла глаза, чтобы собраться с мыслями, затем осторожно направилась в самый дальний угол кладбища.
Она прошла мимо богатых капитанских могил, искусных надгробий успешных торговцев и железных крестов добропорядочных горожан. Здесь дорожка кончалась. Бук уже начал сбрасывать листья, но в этом заброшенном уголке некому было их убирать. Трава разрослась, и кое-где виднелась свежая земля – новые захоронения.
Лене шла от одного надгробия к другому, от одной таблички к следующей. Неужели Анну Миккельсен похоронили без имени? Она пыталась сдержать слезы, но, подойдя к стене, окружавшей кладбище, больше не смогла удержаться: опустилась на колени, прислонилась спиной к холодным грубым кирпичам, и, достав один из платков Маргареты, попыталась остановить поток слез.
К ней приближалась пожилая женщина с тачкой, полной садовых инструментов. Взяв грабли, она начала убирать листья с могилы неподалеку от церкви. Увидев одинокую посетительницу, безутешно плачущую в углу для бедных, она замерла, опираясь на грабли. Лене видела ее краем глаза: одета в простой фартук, как у обитательницы приюта для бедных, седые волосы собраны в узел. Несколько непослушных прядей выбилось, и это напомнило…
Лене медленно поднялась на ноги, не сводя глаз с женщины. Та, почувствовав на себе взгляд, отвернулась и продолжила убирать листья.
– Анна?
Женщина замерла.
– Анна!
Она медленно повернулась и посмотрела на Лене. Все в ее облике выражало настороженность и сопротивление. Крепко сжав грабли, она решительно вскинула подбородок.
– Кто спрашивает?
– Я!
Лене бросилась к ней и чуть не упала, запутавшись в колючем кустарнике. Босые ноги наступали на камни и корни, но ей было все равно. Грете напугала ее до дрожи, а теперь перед ней стояла женщина, которой она была обязана всем, даже если сейчас та держала грабли как оружие.
– Это я! Лене!
– Господи помилуй! Я не знаю никакой Лене!
– Знаешь! – Лене почти добежала до нее и остановилась, задыхаясь от усталости и холода. – Ты дала мне десять серебряных талеров. Неужели не помнишь?
Анна сильно изменилась: утратила былую пышность, прежде рыжие волосы побелели, спина согнулась от труда и лишений, лицо стало изможденным, черты заострились, глубокие морщины прорезали кожу, губы, когда-то ярко-красные, теперь превратились в тонкую линию.
– Да, – медленно произнесла Анна, не опуская грабли и глядя на Лене прищуренными глазами. – И тысячу раз об этом пожалела.
– Я писала тебе. Разве ты не получила мои письма?
– Письма? – Анна отступила на шаг назад. Она узнала Лене, но вместо радости ее лицо исказили гнев и горечь. – До приюта письма не доходят, благородная барышня. Что тебе здесь нужно? Пришла сказать, что все потеряно? Тогда ты опоздала. Анны больше нет. Осталась только жалкая грешница, которая уже учится каяться до конца дней своих. – С раздражением бросив грабли на тачку, Анна добавила: – Подойди сюда.
Лене не двинулась с места, и Анна, повысив голос, повторила:
– Иди сюда!
Лене сделала пару шагов вперед, и Анна внезапно шагнула ей навстречу и с силой прижала к себе.
– Лене! Что же, ради бога, произошло? О мой бог, как я считала и проклинала каждый день! Молилась, чтобы все это не было напрасным! Ты заставила меня ждать три года, три проклятых года!
– Я не виновата, – с трудом выдохнула Лене, задыхаясь в крепких объятиях. – Я писала тебе, снова и снова!
Анна ослабила железную хватку, позволив Лене вздохнуть. Затем отступила на шаг, удерживая ее на расстоянии вытянутой руки, и внимательно оглядела.
– Вижу, что не голодаешь, девочка. И платье новенькое, ну что ж, похвально. Выглядишь здоровой.
Лене хотела бы ответить тем же, но не могла. Анну теперь было трудно узнать. Ее платье напоминало залатанный мешок, а ремешки едва держались на треснувших деревянных башмаках. Но при этом неприятного запаха от нее не исходило – все тот же легкий аромат роз и немного пота. Она сумела сохранить чистоту, что, безусловно, было непросто. Труднее было смириться с тем, что Анна потеряла свою прежнюю красоту. Пусть красота эта и была искусственной, все равно она дарила женщине гордую и притягательную внешность, делала ее величественной. Но теперь от этого не осталось ничего.
– Что с тобой случилось? – спросила Лене.
Анна быстро взглянула в сторону церкви.
– Пойдем к колодцу, там нас никто не потревожит.
Она потянула Лене за угол, к кирпичному колодцу, где они могли укрыться от любопытных взглядов. Лене почти не чувствовала ледяного ветра, проникавшего сквозь одежду. Только холодные камешки под босыми ногами кололи кожу. Теперь ее раздражала собственная уступчивость, но она старалась не показывать виду.
Анна со стоном уселась на край колодца, и Лене устроилась рядом.
– Ян… – начала было она, но Анна вскинула руку, заставляя ее замолчать.
– Не произноси при мне это имя. Скажи просто: мерзавец из Хогстерварда. Я знаю, что это был он. Он поджег мой дом ночью. Я заметила вовремя, но уже ничего нельзя было спасти. Соседи отделались испугом, и, как это бывает, когда беда, друзей не сыщешь. Остается лишь уповать на суровую милость Божью, – сказала Анна, бросив сердитый взгляд на церковь. Ее натруженные руки нервно теребили платье, вытягивая нити из дыр. – Может, я бы смогла все восстановить. Но денег не было. Я доверила их мечтательнице, от которой больше не было ни слуху ни духу.
Лене опустила голову.
– Если припомнить, это случилось через несколько недель после твоего исчезновения. Я еще навестила Ханну, а Зейтье к тому времени уже не было в живых. Но ты ведь получила мое письмо?
– Да. В Лондоне. Незадолго до отъезда. Но это отдельная история.
– Вот как… – Анна сузила свои глаза, и было невозможно понять, было ли это признаком раздражения или скрытой усмешки. – Значит, ты в курсе основных событий. Ну, говори.
Лене прочистила горло.
– У меня есть тринадцать ящиков чая.
– Что?
– Точнее, пятнадцать. Но два я уже обещала. Думаю, этого хватит, чтобы вытащить тебя из приюта и вернуть к делам.
– Тринадцать ящиков? У тебя?
И вот в этот миг все изменилось. Счастье вернулось, могучее и великое, словно морская буря, и заполнило сердце Лене.
– Да. Этого достаточно, чтобы открыть свое дело. Эти ящики принадлежат нам, Анна, тебе и мне. Да, это заняло время, ведь мне нужно было накопить достаточно, чтобы обустроить плантацию. Но теперь я здесь.
Анна кивнула, но все еще не доверяла ей. Пока нет.
– У тебя сохранился наш договор? – спросила Лене.
Анна покачала головой.
– Все сгорело. Можешь идти своей дорогой, ты не обязана мне помогать.
– А у меня есть наш договор. – Лене положила руку на грудь. – Здесь, внутри.
И тогда произошло то, чего Лене никак не ожидала: Анна заморгала, а затем, выругавшись, провела рукой по глазам.
– Черт возьми! Девчонка! В последний раз я плакала, когда мой дом горел.
Лене протянула ей платок Маргареты, и Анна громко высморкалась.
– Значит, договор все еще в силе.
– Навсегда. Мы партнеры. И мне нужна ты, чтобы начать дело. Помнишь? Люди хотят лучший чай, и они купят его даже в публичном доме.
Анна усмехнулась. Зубы у нее все еще были на месте, и когда ее лицо просветлело, вдруг мелькнула тень прежней красоты.
– Ну нет, еще раз я за такое не возьмусь. Я хочу заняться чем-нибудь достойным. Чем-нибудь изысканным. Чтобы люди могли злословить за моей спиной, но при этом ломились ко мне в дверь.
Лене кивнула. Она прекрасно понимала подругу.
– Так и будет. Мы построим чайный дворец. А пока до этого дойдет, ты будешь заниматься делами здесь, в конторе.
– А ты? – удивленно спросила Анна. – Решила предаться безделью и греться на солнышке? Ты хорошо выглядишь. – Ее глаза изучающе скользили по лицу и фигуре Лене. – Ты изменилась. Из взъерошенного цыпленка превратилась в великолепную курицу. Говоришь иначе. Смотришь иначе. Ты стала взрослой, Лене.
Она хотела вернуть Лене платок, но та отмахнулась.
– Я многому научилась. Не только торговле, но и тому, как выживать. Это пригодится мне и в конторе, и на моей плантации в Дарджилинге.
– Плантации? – только теперь смысл ее слов дошел до Анны, и она недоверчиво покачала головой. – Что еще у тебя есть?
– Сын.
– Иисус, Мария и Иосиф!
– Но нет мужа. То есть того, кто был бы мне мужем перед Богом или пастором… – Она замолчала. Анна наверняка еще помнила Каспера, которого Лене давно старалась вычеркнуть из памяти.
– А. И как так вышло?
Лене поднялась на ноги.
– Об этом я расскажу тебе позже. У нас будет достаточно времени для этого. – Ее голос прозвучал спокойно, но с оттенком задумчивости.
Анна встала следом. Ее взгляд еще раз скользнул по церкви, затем остановился на бедном уголке кладбища. Плечи ее выпрямились, словно вместе с этим движением к ней возвращался прежний, давно забытый оптимизм.
Она снова притянула Лене к себе. На этот раз их объятие было долгим, как будто они не хотели отпускать друг друга. Анна чувствовала, как Лене дрожит в ее руках. Прошло несколько мгновений, прежде чем она, прижавшись к плечу Лене, смогла сдержать слезы и снова взглянуть ей в глаза.
– Это правда? – едва слышно прошептала она. – Ты не демон, который хочет меня обмануть?
– Нет, – тихо ответила Лене. – Это правда. Мы вместе построим нечто великое. Чай для всех – для бедных и для богатых. Я прошла до самого края света ради этого. Ради тебя, ради себя и ради моего сына.
– И ты вернулась, – с облегчением произнесла Анна.
Лене кивнула.
– Сперва мы пойдем на «Шэйди». А потом подыщем тебе жилье, достойное совладелицы «Воскамп и Миккельсен».
Маргарета наверняка усомнится в здравомыслии Лене – привести на борт женщину из приюта, да еще и бывшую блудницу. О Бойсене и говорить нечего, но Лене это не волновало. Она чувствовала, будто с ее плеч свалилась огромная тяжесть. Ей не было так легко и свободно уже давно. Один этап жизни завершился, и теперь начался новый. Это было захватывающе, возможно, даже пугающе. Но это было ее будущее, которое она будет строить сама.
– «Шэйди», – сказала Анна, бросив прощальный взгляд на тачку, мимо которой они проходили. – Ты осталась верна старым друзьям.
Лене взяла ее под руку.
Они покинули кладбище и вышли на улицу. Прохожие оборачивались, глядя на них. Одна – босая, другая – в грязных лохмотьях, но обе шли с высоко поднятыми головами. На их лицах сияла уверенность, и эта уверенность заставляла людей забыть о том, как выглядят эти женщины.
– Расскажи мне о чайном дворце, – сказала Анна. – Я хочу знать все. Что ты задумала?
– Это будет самое большое и красивое здание на площади, – ответила Лене. – Место, где каждый сможет найти приют, и никто не будет прогнан за свое происхождение. С шелковыми обоями и мебелью из Китая и Индии. Каждый, кто войдет, почувствует, будто попал в другой мир – мир без границ. Ни для самой жизни, ни для путешествий и уж тем более для мечтаний границ никаких нет.
Анна кивнула.
Они дошли до порта и повернули направо, где стоял на якоре корабль Бойсена. Пройдя несколько шагов, они остановились.
– Кажется, у этой истории хороший конец, – сказала Анна.
Лене улыбнулась.
– Это только начало. И дальше все будет только лучше.
Сдолгим, протяжным свистом и оглушительным пыхтением поезд Гималайской железной дороги наконец прибыл на станцию города, чье имя дало название всей линии. На рассвете он покинул долину и медленно поднялся на две тысячи метров вверх, извиваясь среди крутых лесистых склонов. Когда плотные дождевые облака расступались, Беттина могла наслаждаться завораживающим видом на дикие и неприступные горы – Гималаи, величия которых она не видела прежде.
Кода она проезжала через множество маленьких городков и деревень, ей запомнились грязные, часто залитые дождем улицы, красочные одежды местных жителей и объемные грузы, которые они несли на головах или катили на маленьких тележках. И навсегда в ее памяти останутся чайные плантации, покрывавшие холмы зелеными коврами, придавая этой земле у подножия громадных гор особенное очарование.
У Дарджилинга поезд едва полз. Рельсы приходилось делить с ослиными повозками, и пронзительный свист паровоза почти не прекращался. Когда дождь ненадолго стих, в вагон залетели клубы сажи и пепла.
– Ради всего святого, закрой окно!
Йост, ее отец, мельком поднял глаза от
Беттина унаследовала от отца рыжие волосы и угловатые черты лица. Все остальное пришло от ее матери, Адельгейд, дочери бременского купца, с ясными, правильными чертами и практичным складом ума. И это было ей необходимо, ведь брак с Воскампом, а точнее, с
Она закрыла окно и через грязное, покрытое сажей стекло смотрела, как они въезжают в город, как проплывают мимо пальмы, красивые колониальные здания, церкви, храмы, пагоды, сады, казармы, рынки и полуразрушенные лачуги. На улицах кипела жизнь.
– Нас встретят? – с волнением в голосе спросила она.
Йост перевернул страницу газеты и погрузился в статью о раскопках на берегах Нила, тихо пробурчав что-то утвердительное. Беттина удивлялась, как он может оставаться таким невозмутимым. Но, как владелец торгового дома «Воскамп» и хозяин «Чайного дворца», он не раз отправлялся в дальние деловые поездки и, вероятно, считал их скучными и утомительными. К тому же он с самого начала был против этого путешествия и даже собирался отказаться от наследства от ее, Беттины, имени.
– До сих пор не замужем, но чайные плантации в Индии унаследовала?
Это часто становилось причиной жарких споров, в которых Йост проводил странные параллели между женскими союзами, социалистическими законами Бисмарка, закатом западной цивилизации и загадочным наследством дочери. Мать пыталась сгладить конфликт, но проблема оставалась: Беттина подходила к возрасту старой девы, все больше занималась семейными делами, и никто не понимал, почему именно она была выбрана наследницей чайных плантаций в далекой Индии.
– Роберт Стерлинг… – Йост произнес это имя так, словно хотел убить его одним звуком. – Что, черт возьми, связывает тебя с ним?
Никто в семье не находил объяснения, и единственная, кто мог бы пролить свет на эту тайну, умерла три года назад.
Беттина скучала по бабушке. Хелене не хватало всегда и везде, каждый день. Не хватало ее язвительных реплик, ее остроумия, ее бесстрашия. Люди до сих пор судачили о «пришлой» женщине с бастардом, которая осмелилась бросить вызов высшему обществу. Даже теперь, несмотря на яростное сопротивление других торговцев на рыночной площади, вечером у бокового входа «Чайного дворца» бедным раздавали чай. В Эмдене ситуация была похожей: там делами заправляла Анна, ее крестная, хотя Беттина едва ее помнила. Эта странная Анна была компаньонкой и постоянной занозой в боку отца, который был не в восторге от работы с женщинами.
Не так давно доля Анны перешла в руки ее еще более странной приемной дочери – Паулы. Несколько раз эта Паула приезжала в Бремен в таком платье, что ее визит обсуждали неделями. Веселая, энергичная женщина, она с удивительной проницательностью управляла делами торгового дома Воскампов. И тоже не замужем. Для Йоста это было настоящим мучением: ни у кого из его знакомых купцов не было таких необычных компаньонок.
Но такова была воля Хелене, и никто не осмелился возразить.
Хелене… Наследство явно имело к ней какое-то отношение. Беттина почувствовала это сразу, как только получила письмо с многочисленными печатями и лентами, подписанное неким Лю Чжиху, помощником управляющего чайной плантацией с необычным названием «Сад Бренни» в Дарджилинге. Это было очень, очень необычно. Не только потому, что китаец управлял чайной плантацией в Индии, но и потому, что популярный сорт чая, который подавали в «Чайном дворце» с самого его основания, оказался произведен именно здесь. Даже в их салон-вагоне подавали этот чай: чуть более терпкий и землистый, чем тот, что они пили в Бремене, но, без сомнения, «Бренни».
Под мерное пыхтение поезда они наконец прибыли на станцию, и Беттина увидела низкое длинное кирпичное здание с колоннадой. Появился пожилой стюард с добрым взглядом и обвисшими усами и попросил подождать, пока носильщики найдут их багаж.
Спустя некоторое время они с отцом стояли на перроне. Здесь, на такой высоте, было прохладно и дождливо. Беттина раскрыла свой зонтик и погрузилась в хаос впечатлений. Искалеченные грязные нищие протягивали к ней руки, матери с младенцами на руках умоляли о подаянии. В толпе лавировали продавцы напитков и орехов. Мужчины с морщинистыми лицами предлагали пестрые шерстяные ткани и шелковые платки, дети с засахаренными фруктами и баранками в кульках бегали между измученными путниками, выходившими из вагонов второго класса. Воздух наполняли резкие запахи навоза, сандалового дерева, благовоний и копоти, отчего слезились глаза.
– Мистер Воскамп? Мисс Воскамп?
К ним подошел молодой индиец, за которым следовали двое носильщиков.
– Добро пожаловать в Дарджилинг. – На его пиджаке блестела небольшая латунная табличка с надписью
Они неспешно ехали через шумный торговый город, мимо ярких домов с резными балконами и верандами. Экипаж был наполовину закрытый, но Беттина все равно ощущала на себе любопытные взгляды прохожих. В городе было мало конных экипажей, зато множество повозок, которые толкали или тянули мужчины. Женщины несли тяжелые грузы на голове или спине, часто с маленькими детьми на руках. Они были скромно одеты, волосы покрывал легкий шарф, а точка между бровями и изящные узоры на руках были их единственными украшениями.
– Что означает эта точка? – спросила Беттина, задержав взгляд на красивой женщине, которая шла вдоль дороги.
Индиец улыбнулся:
–
Этот знак казался Беттине загадочным и экзотичным.
Беттина никогда прежде не путешествовала, если не считать летних поездок на море. И даже недели на пароходе казались ей чем-то из другого мира. Так что этот клуб – бывший гостевой дом махараджи Куч-Бихара – показался ей местом из сказки. Контраст с шумными улицами был ошеломляющим: сверкающий мраморный пол, хрустальные люстры, толстые ковры и картины в золотых рамах, массивные кресла, гобелены, горящие камины, дуб и тиковое дерево, а где-то вдали тихо звучало фортепиано.
Молодой индиец щелкнул пальцами, и полдюжины мужчин в зеленой форме бросились к их багажу.
– Управляющий чайной плантацией, мистер Скотт Эван, ждет вас на ужин. Если вам будет удобно, я распоряжусь подать экипаж на шесть часов.
Оставшиеся два часа до отъезда Беттина провела в фарфоровой ванне, вода в которую текла из золотых кранов, изогнутых, словно лебединые шеи. Аромат масел – цветы миндаля и корица – витал в воздухе. Когда она наконец вышла, красная, словно рак, ей казалось, что она может уснуть стоя. Три дня пути из Калькутты в Дарджилинг измотали ее. Она задумалась, как Хелене справлялась с этими путешествиями. Что снова и снова влекло ее в эту далекую, чужую страну?
Отец постучал, наверное, уже в двадцатый раз, нетерпеливо спрашивая, когда же она будет готова. Ей едва хватило времени, чтобы затянуть корсет, надеть свое лучшее платье и спрятать приглаженные волосы под плоскую шляпку. Перчатки она натягивала уже на ходу, проходя через вестибюль клуба. Ее желудок громко урчал, и, возможно, именно поэтому путь казался таким долгим. Небо светилось отблесками заходящего солнца и было окрашено в почти драгоценный синий цвет, переходящий в темную бирюзу. Первые звезды уже зажглись, рассыпая холодный свет над вершинами гор. Крыша мира – одинокая и величественная.
Беттина почувствовала холод, пробирающийся все глубже, и с благодарностью завернулась в одеяла, которые нашлись в экипаже. Вскоре они подъехали к воротам, за которыми дорога стала неровной и ухабистой. Вдалеке среди деревьев замерцали огни, факелы освещали путь, и перед ними показалось огромное, ярко освещенное здание. Экипаж скрипнул по гравию и остановился. Несколько слуг-индийцев в длинных одеждах и тюрбанах быстро спустились по ступеням и распахнули дверцы экипажа.
На веранде, перед огромной двустворчатой дверью, стоял согнутый старец, опираясь на трость. Он был одет в длинный халат, седая коса свисала до пояса. Маленький колпак на его голове вызвал у Беттины улыбку. Поклонившись, он произнес:
– Намасте, ни хао, велком, вилькоммен. Меня зовут Лю Чжиху, я помощник управляющего чайной плантацией «Сад Бренни». Надеюсь, ваше путешествие прошло благополучно.
Его английский был безупречен, и Беттина почувствовала благодарность к своей гувернантке, которая научила ее этому языку. Йост, на две головы выше старика, протянул руку и коротко кивнул:
– Да, спасибо.
Мистер Лю сложил руки и снова низко поклонился. Его лицо, испещренное тонкими морщинками, было дружелюбным, а глаза, живые и внимательные, светились любопытством. Острая бородка была длинной и тонкой. Выпрямившись, он провел по ней рукой, и на его губах мелькнула легкая, почти игривая улыбка, напомнившая Беттине о фигурах на китайских фонарях в салоне Хелене.
– Прошу вас следовать за мной. Уважаемый Скотт Эван, управляющий плантацией, с нетерпением ждет встречи с вами.
Комнаты дома были обставлены в истинно британском стиле: темное дерево, блестящая латунь, старинные напольные часы и великолепные ковры. Беттину особенно впечатлили резные деревянные потолки, величественные канделябры, пышные шторы и писанные масляными красками картины с британскими пейзажами и морскими сражениями… Внезапно дыхание перехватило, и она невольно схватилась за руку отца. Йост тоже это заметил и снял шляпу.
На обтянутой шелком стене висел портрет Хелене. Здесь ей было около сорока, с первыми седыми прядями, и она выглядела такой красивой, какой Беттина никогда ее не видела. Хелене была одета в индийское сари, а на лбу у нее красовался красный бинди.
Йост прищурился, разглядывая портрет.
– Ну, это, конечно, не работа мастера, – пробормотал он, – однако весьма любезно с их стороны повесить портрет лучшей клиентки.
Беттина уже собиралась открыть рот, чтобы указать отцу на бинди и его шокирующее значение, когда мистер Лю снова подошел к ним. С едва заметной загадочной улыбкой он поклонился и проводил их в салон, где в огромном каменном камине ярко пылал огонь.
Им навстречу вышел мужчина – высокий, около тридцати лет, загорелый, демонстрировавший своим видом ту легкую небрежность, которая начала повсюду входить в моду: полудлинные волосы, расстегнутый воротник со свободно завязанным платком, брюки и начищенные, но явно часто носимые сапоги. Его улыбка была одновременно ожидающей и обаятельной.
– Мистер Воскамп и его дочь, я полагаю? – сказал он, пожимая руку Йосту и слегка наклонившись, как будто намеревался поцеловать руку Беттины. Она ответила реверансом, при этом мысленно ругая себя за то, что не уделила больше времени своей прическе.
– Я Скотт Эван, а моего помощника вы уже знаете, – продолжил он.
Беттину переполняли вопросы. Теперь этот дом тоже принадлежит ей? Как китаец оказался в Индии? Но больше всего ее волновало, когда наконец подадут ужин. В воздухе витал аромат курицы, и у нее текли слюнки.
Пока один из слуг подавал чай, она сидела с прямой спиной на краешке дивана, пытаясь держать себя в руках. Сначала она внимательно разглядывала дорогую мебель, а затем перевела взгляд на мистера Эвана, стараясь при этом не думать о голоде.
У него был приятный смех и много веснушек. Вытянутое лицо с тонкими чертами и чувствительным ртом могло бы принадлежать романтическому поэту, если бы не широкие, грубые руки, которые казались созданными для работы с инструментом, но не с пером. Мистер Чжиху исчез, но вскоре вернулся с папкой, обтянутой красной сафьяновой кожей, в которой лежали документы на английском и бенгальском языках.
– Спасибо, мистер Лю. Прошу вас, останьтесь: возможно, вы нам еще понадобитесь, – произнес мистер Эван.
Китаец с глубоким поклоном сел, а мистер Эван вздохнул и поднял первый документ. Беттину заворожила письменность – она выглядела как некий шифр. Неужели это вообще можно прочесть?
– Это свидетельство о праве собственности на плантацию. Также есть копия на английском, и вы, вероятно, ее уже получили, – сказал он.
Йост кивнул.
– Я был помощником управляющего Роберта Стерлинга, который в тысяча восемьсот тридцать четвертом году получил эту плантацию от Чайного комитета в Калькутте. Здесь были высажены кусты из государственного Чайного комитета. Дарджилинга, города, который вы видели сегодня, тогда еще не существовало. Это была неосвоенная земля, которой сначала пользовались военные, а позже ее присмотрели богатые семьи для летнего отдыха. Сейчас в этом районе более тридцати чайных плантаций, и «Сад Бренни» – одна из тех, кто ведет дела с относительным успехом.
Он бросил краткий взгляд на Беттину, хотя было очевидно, что она не была его основным собеседником.
– Мистеру Стерлингу удалось скрестить китайский белый чай с местными сортами. Как именно он это сделал, так и осталось его тайной, – сказал Эван с улыбкой, на которую Йост не ответил. – Мы, конечно, ломаем голову об этом в клубе плантаторов, но старый лис так ничего и не рассказал.
Беттина вдруг почувствовала, как нечто начало складываться в ее голове. Долгие путешествия бабушки, продолжавшиеся даже после ее семидесятилетия; ее упорное молчание о том, кто был отцом Йоста; те засушенные цветы, старые письма и…
– Что это? – спросила она, заглянув в свою чашку, где плавало нечто странное.
Лю Чжиху наклонился вперед.
– Это чай из хризантем. Наша особенная смесь, но, к сожалению, не для мирового рынка.
Теперь в разговор вмешался Йост:
– Ну что ж, раз дела идут так хорошо, как быстро можно это все продать? И какова стоимость?
– Я буду с вами честен, – сказал Эван, складывая руки и слегка подаваясь вперед. – Такие земли очень ценятся. Половина Англии стремится сюда, и многие молодые люди мечтают стать владельцами чайной плантации. Но «Сад Бренни» – это что-то… особенное. Мадам Воскамп настояла на том, чтобы здесь, в отличие от других садов, к рабочим относились иначе. У них один выходной в месяц, при болезни их увольняют только через неделю. Матерям дается четыре недели после родов для ухода за младенцем, и раз в месяц приезжает врач из Дарджилинга. Кроме того, она основала своего рода кооперативный банк, где рабочие могут откладывать деньги на свадьбу или хозяйство.
Йост с видимым раздражением задвигался в кресле. Хотя он был человеком щедрым, он был убежден, что льготы нужно заслужить трудом, а не получать просто так.
– В общем, «Сад Бренни» экономически стабилен, но не слишком прибыльный. Если вы, мисс, примете наследство, то должны будете продолжить эту необычную политику в отношении рабочих.
Беттина хотела что-то сказать, но Йост опередил ее:
– Почему моя мать диктовала здесь условия? И как получилось, что совершенно посторонний человек завещал все свое состояние моей дочери?
– Она вам не рассказывала?
Йост переводил взгляд с Беттины на Эвана, затем взглянул на Лю с выражением, будто вокруг него собрались заговорщики.
– Что она мне не сказала? – Голос Йоста был полон подозрений.
Беттина не выдержала:
– Думаю, у них был роман.
– Роман? – Отец посмотрел на нее так, словно она не имела ни малейшего представления о подобных вещах и уж точно не должна была произносить такие слова. Видимо, ей не следовало так увлекаться французскими романами. Но ведь все было очевидно. – У кого? – Вена на виске Йоста опасно вздулась, лицо наливалось тревожным красным цветом.
– У бабушки с Робертом Стерлингом. Она ведь часто бывала в Индии и иногда оставалась месяцами.
– Из-за воздуха! Воздуха! – Йост разжал ворот рубашки и провел пальцами по шее. – Я всегда говорил: «Мама, поезжай в Швейцарию». Но нет, ей непременно нужна была Индия! Индия!
Он вскочил, направился к камину и уставился в огонь, сжав кулаки за спиной. Это было слишком для него.
А как бы он отреагировал, узнав, что Хелене вышла замуж за Роберта Стерлинга по индийским обычаям и этот брак был столь законным, что Роберт завещал Беттине свою плантацию? А если… Беттина даже не осмеливалась продолжать свои мысли.
Йост был рожден вне брака. Отца у него не было, и эту тему всегда обходили стороной. Когда Беттина была младше, она не раз слышала обидные замечания и вскоре поняла, что задавать вопросы бесполезно – никто ей не ответит. Но когда она повзрослела, Хелене во время одного из их чаепитий осторожно призналась: «Это просто случилось». Нет, это не была разорванная помолвка или, к счастью, насилие. Это была…
– Любовь, – сказала Хелене. – Просто любовь. А она порой идет путями, которые не вписываются в наши представления о морали.
Беттина смутилась до глубины души и не осмелилась задавать больше вопросов. Но она запомнила ту мягкую улыбку бабушки, как будто в ее глазах зажглись маленькие огоньки.
Теперь же, в этом салоне на другом краю света, перед ней раскрывалась не трагедия, но что-то глубокое, не позволившее этим двоим быть вместе. Беттина вдруг ощутила на себе взгляд Лю Чжиху, и ее охватило смятение оттого, с какой внимательностью он, оказывается, наблюдал за ней все это время. Он тут же схватил чайник и налил еще чаю.
Эван, понимая, что разговор зашел гораздо дальше простой смены владельца, вздохнул и продолжил:
– Между ними была очень глубокая связь, – сказал он и снова сделал глубокий вдох, собираясь продолжить свое откровение.
– Не надо! – сказал Йост, поворачиваясь к ним, лицо его потемнело от гнева. – Я ничего не хочу знать. Если бы я знал, какие отвратительные подробности меня ждут, я бы никогда сюда не приехал. Плантация будет продана немедленно. Неважно, за какую цену. Беттина, мы уезжаем.
Эван и Лю Чжиху поднялись.
– Мистер Воскамп. – Управляющий попытался натянуть на лицо улыбку. – Пожалуйста, окажите нам честь и останьтесь сегодня вечером нашими гостями. У нас здесь редко бывают гости, и для нас большая честь принимать сына…
Он замялся.
– Хелене Воскамп, – помог его помощник, – и ее внучку.
– В этом доме?
Беттина осознала, что ее отец, несмотря на свои годы и зрелость, боялся узнать больше. Он любил свою мать, уважал ее, но их разделяла ее тайна, которую она никогда ему не открыла.
– Идет дождь, – сказала Беттина, глядя в окно. – Может, мы останемся, пока он не прекратится?
Эван кивнул, возвращаясь к привычной для него манере вежливого человека. Наверняка он играет в крикет и дважды в год отправляется домой, чтобы рассказывать о своих индийских приключениях. Он поманил одного из слуг, которые терпеливо ждали в тени, и индиец сразу же бесшумно приблизился.
– У нас есть гостевые комнаты, удобства которых соответствуют европейским стандартам, – сказал Эван с легкой улыбкой. – Пожалуйста, окажите нам честь остаться хотя бы на этот вечер. Завтра утром мы примем ваше решение и организуем все так, как вы посчитаете нужным.
– А что будет с вами, если мы продадим плантацию? – спросила Беттина.
Эван подарил ей обворожительную улыбку.
– Я смогу найти работу на любой другой плантации.
– А вы, мистер Лю? – обратилась она к китайцу.
Тот скрестил руки в рукавах шелкового халата.
– Я стар. Уйду на покой и буду рисовать хризантемы.
Йост подошел к окну, его лицо было мрачнее, чем темная ночь снаружи. Лил сильный дождь.
– У вас нет закрытой кареты? – резко спросил он.
– Конечно есть, – ответил Эван, подходя ближе. – Но, к сожалению, одно колесо сломано, а хорошего мастера пока не нашли. Такие ливни, как правило, длятся всего несколько часов. Завтра утром вы сможете благополучно добраться до Дарджилинга.
Беттина взяла чашку и сделала глоток. Старый китаец снова сел.
– Как вы попали в Индию? – спросила она.
Тонкая улыбка коснулась морщинистого лица Лю Чжиху.
– О, это долгая история.
Она бросила взгляд на окно. Мужчины воспользовались непогодой, чтобы вернуться к светской беседе. Эван уже искусно направлял разговор в сторону Гималаев, горного воздуха и осеннего сбора чая.
– Моя бабушка участвовала в ней?
Мистер Чжиху медленно провел рукой по бороде несколько раз, словно взвешивая свои слова.
– О да, – ответил он наконец.
– А Роберт Стерлинг?
– Да, он тоже.
– Тогда я хочу услышать эту историю. И рассказ о бабушке. И о Роберте Стерлинге.
Старик чуть склонил голову влево, как будто его сомнения усилились. Беттина, подавив тихий вздох, напряженно смотрела на него.
– Как, по-вашему, следует поступить с «Садом Бренни»?
– Новый владелец, безусловно, постарается сделать его более прибыльным, – сказал он. – Но ваша бабушка ясно выражала желание сохранить плантацию в семье.
Беттина понизила голос, в ее тоне звучала тревога:
– Но я получила ее в наследство от человека, которого не знаю. Как он связан с моей семьей?
Лю Чжиху кашлянул и сделал глоток чая.
– Это был брак по индийскому обряду, – сказал он тихо. – Он имел большое символическое значение для супругов, но не имел никакой юридической силы. Надеюсь, это вас успокоит.
Однако это ее ничуть не успокоило.
– Почему только символически?
– Ваша бабушка знала, что в случае замужества по действующим законам она потеряла бы многие свои права. Ни она, ни уважаемый мистер Стерлинг не хотели этого.
– Почему она считала, что я должна унаследовать эту плантацию? Что она задумала? Мне двадцать один год. До замужества я нахожусь под опекой отца, потом буду находиться под властью мужа. Я живу в Бремене. Она всерьез думала, что я справлюсь?
Лю Чжиху осторожно, словно чайник был бесценной реликвией (а он, вероятно, таковой и был), аккуратно поставил его на стол и тихо произнес:
– Да.
Ужин был восхитителен.
–
Он спросил Йоста о поездке, и оба сошлись во мнении, что пароходы сблизили мир, и теперь оставалось лишь ждать, когда газовое освещение дойдет до этой части Бенгалии.
Это был разговор, как хождение по канату: все время балансируя, стараясь не сказать ни одного слова, которое могло бы нарушить хрупкое равновесие. Но все знали, что необходимо принять решение, и Йост первым вернулся к этому вопросу.
– Сколько можно выручить за продажу плантации?
Эван отложил приборы и промокнул рот салфеткой.
– Я бы подождал до завершения зимнего сбора урожая. Тогда будет ясна рентабельность. Полвека назад Английское общество искусств предлагало пятьдесят гиней тому, кто сможет доставить двадцать фунтов индийского чая.
От удивления Беттина уронила десертную ложечку.
– Так много?!
– Это было давно, мисс. Сейчас чайные плантации находятся не только в Ассаме и Бенгалии, но и в Британской Бирме и Нидерландской Индии. Именно поэтому чай стал доступнее. Сейчас цена за фунт чая составляет около пятнадцати шиллингов. «Сад Бренни» с тысяча восемьсот сорокового года принадлежит
– А что стало с крестьянами?
– Теперь они работают на чайных плантациях. Все участки давно поделены. Роберту Стерлингу повезло: он получил свою землю непосредственно от Чайного комитета.
– Наверняка отобранную у тех самых крестьян, – вставила Беттина.
– Вот! – воскликнул Йост. – Вот оно опять! Сколько раз я тебе говорил: прекрати свои политические разговоры!
Беттина опустила голову.
– Сейчас крестьяне отдают семьдесят – семьдесят пять процентов своих доходов, – мягко сказал мистер Чжиху, словно пытаясь заранее погасить назревающий шторм.
– Так уж устроен мир, – заметил Эван.
В редком единодушии Йост поддакнул:
– В этом и заключается разница между цивилизованной великой нацией и невежественными туземцами. Это цена, которую они платят за те блага, что мы им приносим. Или, как сказал наш великий поэт Гёте: «Ты должен властвовать и побеждать, / Или служить и проигрывать, / Страдать или торжествовать, / Быть наковальней или молотом».
Оба мужчины с глубоким удовлетворением чокнулись бокалами.
– Я хочу быть другой. – Беттина подняла взгляд. – Я хочу быть другой, – повторила она твердо. – Прошу меня простить. – Она поднялась и покинула обеденный зал.
На веранде стояли деревянная скамейка и старое узловатое кресло. Беттина провела пальцами по потрескавшейся древесине, чувствуя, что видела нечто похожее прежде. Разве не похожее кресло у них дома в библиотеке? Грубое, немного кривое, самодельное. Оно напоминало о начале – о тех временах, когда жизнь была проще и намного скромнее.
Здесь не требовались знания, лишь умелые руки.
Дождь струился, образуя плотную водяную стену под нависающим краем крыши. Слуги поспешно принесли подушки, одеяла и, наконец, угольную жаровню, от которой исходило мягкое, согревающее тепло. Спустя время появился мистер Чжиху, неся легкий шарф из тончайшей шерсти, который он нежно накинул ей на плечи. Шарф был легким, как дыхание, но удивительно теплым.
– Может, присядем на минуту? – предложил он.
Беттина кивнула. Места на скамье было достаточно. Он аккуратно подобрал полы своего шелкового халата и сел на одном конце, оставив ей пространство на другом. Слуга вернулся с чаем, горячий пар поднимался из чашек, наполняя воздух легким ароматом бергамота.
Они сидели в тишине, слушая, как дождь барабанит над головой и журчит под ногами. Мистер Лю протянул Беттине чашку, и она сразу узнала знакомый
– Почему плантация называется «Сад Бренни»? Кто это?
Мистер Чжиху сделал небольшой глоток и аккуратно поставил чашку обратно. Все его движения, казалось, следовали некой скрытой хореографии: как он подносил чашку ко рту, как проводил рукой по бороде, как вскользь касался виска, словно проверяя, ровно ли сидит шляпа, и эти движения завораживали.
– Это был, – сказал он после долгих раздумий, – если можно так выразиться,
– Роберта Стерлинга?
– Нет.
– Тогда… Хелене Воскамп?
Мистер Чжиху осторожно кивнул.
– Откуда же он взялся?
– Насколько я помню, так звали ее второго мужа.
Беттина едва не уронила чашку.
– Моя бабушка никогда не была замужем! Ну, разве что за мистером Стерлингом… Если это вообще можно назвать браком, – добавила она.
– Неужели? – осторожно удивился китаец.
– Конечно! У нее никогда не было первого мужа. Кто это мог быть?
Мистер Чжиху аккуратно поправил складки шелкового халата, словно привык делать так во время неприятных разговоров.
– Она никогда не была замужем, – настаивала Беттина, игнорируя бинди. Именно это – отсутствие мужа – общество никогда не могло простить бабушке. Как этот человек может говорить о первом, втором, третьем мужьях? Ее глаза сузились, и с ядовитой вежливостью она повернулась к нему: – Вы ее знали.
– Почти пятьдесят лет. – Его темные глаза вдруг засверкали теплотой.
Беттина кивнула, по-прежнему сохраняя дружелюбие, словно кошка, выжидающая нужный момент. Если она хотела что-то узнать от последнего спутника своей бабушки, ей следовало быть с ним осторожной. Было ясно, что этот хрупкий старик знает гораздо больше, чем говорит. И что он питает к Хелене искреннюю привязанность, пусть и скрывает ее глубоко в своем сердце.
– Как это случилось? Вы китаец. Как так вышло, что китаец и фризийка оказались в Дарджилинге?
Его тонкие губы слегка дрогнули, словно он пытался сдержать улыбку.
– Она спасла мне жизнь. А я спас ее, если мне позволено сказать это с должной скромностью. Поэтому у нас не было долгов друг перед другом – одно спасение уравновешивало другое. Но связь между нами сохранилась.
– Понятно… – протянула Беттина. Очевидно, за этим скрывалась интересная история. – А ее, эээ, второй муж? Его действительно звали Бренни?
– Нет. Он был миссионером из Бранденбурга по имени Вернер Бреннике.
– Миссионером?
– Да. Он долго и счастливо жил в Сингапуре, где руководил миссионерской больницей.
– А ее первый муж?
Мистер Чжиху снова провел рукой по бороде.
– Это был молодой человек из далекой деревни на севере вашего прекрасного кайзерского государства.
– Хогстервард? – переспросила Беттина, предчувствуя неладное. Эта деревня пострадала от наводнения, и вскоре к ним пришел Каспер Грот. Бледный и скромный человек, он вел бухгалтерию в течение многих лет. Грот был женат на доброй женщине, но его отношения с Хелене оставались загадкой. Они были слишком отстраненными, чтобы говорить о дружбе, и слишком близкими, чтобы ограничиваться работой. Беттина вспомнила несколько ссор, когда ее отец взял на себя управление делом. Йост не видел в Каспере Гроте ничего особенного и не понимал, почему Хелене продолжала платить ему зарплату.
– Потому что я так хочу, – был ее лаконичный ответ. – Он когда-то мне помог, и теперь я помогаю ему.
В то время еще была жива тетя Ханна, сестра Хелене. Она была замужем за пекарем, который поставлял хлеб в их «Чайный дворец», и была единственной, кто рассказал Беттине хоть немного о бедном детстве бабушки. Решительная и крепкая женщина с внушительным бюстом, который пугал Беттину, когда тетушка ее обнимала. Она пахла дрожжами и хлебом и всегда казалась слегка вспотевшей. К немалому раздражению отца, во время своих визитов Ханна всегда становилась на сторону Хелене.
– В том проклятом месте были только два человека, которые не плевали нам в лицо, – возмущалась тетя Ханна. – Жена кожевника и тот самый мелкий Грот.
Она достала платок из своего внушительного декольте и осторожно промокнула капли пота на лбу.
– И всегда на Рождество он отправлял посылку в приют для бедных, куда добавлял небольшой мешочек пряников для меня. Каспер не был обязан это делать, но все равно делал.
– Пряники, – пробормотал Йост, осознавая, что в доме Воскамп критерии пожизненного долга явно отличались от стандартных.
Каспер Грот был тихим человеком. У него был дар к «правильным расчетам», но при этом некая скрытая хитрость, и он по-детски радовался, что умел находить пути обхода правил. Именно он научил Беттину счетоводству, бухгалтерии и учету. Навыки, казалось бы, бесполезные для девочки, но теперь, сидя на веранде в дождливый вечер в Дарджилинге рядом с дружелюбным китайцем, она чувствовала, что держит в руках еще один кусочек мозаики, который, возможно, позже сложится в целостную картину.
– Его, случайно, звали не Каспер Грот?
Мистер Чжиху уважительно склонил голову:
– Вполне возможно.
Это было… Беттина не могла подобрать слов, чтобы выразить, какие глубокие бездны вдруг раскрылись перед ней. Отец пришел бы в ярость, узнав об этом. Нервозность охватила ее, и она почувствовала, как напряжение постепенно нарастает. Она хотела узнать больше, но при этом ее пугала мысль увидеть Хелене в совершенно новом свете: трижды замужняя… Бигамистка? Тригамистка?
– И… она когда-нибудь разводилась?
Мистер Лю с сожалением поджал губы.
– Нет. Хотя никто никогда не знал точно, имели ли все три союза юридическую силу.
– Боже мой…
Беттина отвернулась и нервно затеребила ткань платья. Слишком много информации для одного вечера…
– В Китае она называла себя Бренни. Мистер Стерлинг тоже всегда звал ее так.
– Бренни…
Сейчас она бы с удовольствием подлила порцию рома в свой чай.
– Понимаю, что у вас, вероятно, появились вопросы. Но позвольте мне также задать вам один.
– Да?
– Что вы собираетесь делать?
Она плотнее закуталась в шарф.
– Я не создана для приключений. Я выйду замуж, заведу детей. Мой брат Пауль займется семейным делом. Он уже работает в конторе и через несколько лет будет помогать отцу еще больше.
– А вы?
Беттина прикусила нижнюю губу, задумчиво пожевала ее и пожала плечами.
– Я неплохо считаю, это поможет мне убить время, пока кто-нибудь не попросит моей руки. Понимаете, мистер Чжиху, в Бремене моя бабушка была известна как незамужняя женщина с внебрачным ребенком. Это пятно трудно стереть. Мне нужен тот, кто согласится взять меня, несмотря на это.
Китаец улыбнулся ей мягко и ободряюще.
– Позвольте сказать: вы очень красивая и умная женщина. Неужели к вам не выстраивается очередь из женихов?
Беттина подняла голову и принялась рассматривать деревянные балки под крышей. Были некоторые попытки. Но ее интуиция подсказывала, что те мужчины интересовались не ею самой, а ее приданым. Или же ей не нравилось, как некоторые ухажеры свысока обращались с ней и начинали каждый второй разговор с фразы «Когда мы поженимся…».
– Нет, не совсем так. Но это случится. В какой-то момент отец выберет кого-то, и я стану домохозяйкой и матерью.
– Это то, о чем вы мечтаете?
Беттина совсем не хотела, чтобы из-за одного риторического вопроса, да еще и от совершенно чужого человека, у нее навернулись слезы. Последней и, по правде говоря, единственной, кто задавал ей такой вопрос, была Хелене. Она поспешно вытерла глаза и снова выпрямилась.
– Дело не в этом.
Теперь настал черед мистера Чжиху удивленно поднять брови:
– Нет? А в чем же тогда?
– Ах, да бросьте! Только что вы рассказывали о людях, которые работают на ваших плантациях как рабы. Думаете, их кто-то спрашивал, чего они хотят?
Беттина разозлилась и тут же пожалела, что так вспылила.
– Ну вот, опять ты разошлась, – раздался голос Йоста. Он вышел на веранду, держа в руках стакан с янтарной жидкостью, и присоединился к ним. – Прошу прощения, моя дочь слишком импульсивна.
Мистер Чжиху удивительно проворно для своих лет встал и поклонился:
– Прошу меня простить. Я, вероятно, слишком загрузил вас своими рассказами.
Йост тяжело опустился рядом с дочерью на скамью.
– Мы остаемся на ночь, но только на одну. Завтра утром возвращаемся в Дарджилинг, чтобы уладить все дела.
Беттина не могла понять, что именно вызывало у нее внутреннее сопротивление. Возможно, то, с какой уверенностью ее отец по-прежнему распоряжался ее судьбой. А может, чувство, что она упустит что-то важное, если не узнает больше.
– Мне нужно время.
Йост уже сделал глоток и медленно опустил бокал. Его густые брови начали сдвигаться, предвещая бурю, которая могла обрушиться на нее в любой момент. Она вспомнила Хелене и выпрямилась.
– Время для чего? – опасно тихо спросил отец.
– Мне нужно знать, сколько стоит плантация. Посмотреть бухгалтерские книги последних лет. Проверить счета. Все то, чем я уже занимаюсь в «Чайном дворце».
Йост покачал головой.
– Мистер Эван пришлет нам все данные. Плантация будет продана, а прибыль пойдет на твое приданое. Так хотела моя мать.
Беттина взглянула на мистера Чжиху, но тот не собирался ей помогать. Он стоял в стороне, наблюдая за падающим дождем. Она не знала, что побуждало ее к сопротивлению, но остановить себя не могла.
– Я так не думаю. Мне кажется, бабушка хотела, чтобы я оставила плантацию.
– Ты? – Йост осушил стакан и поднялся на ноги. – Я глубоко уважаю то, чего достигла моя мать. Но я не думаю, что она может служить примером. Моя задача – сделать так, чтобы торговый дом «Воскамп» процветал и чтобы твой брат однажды мог позволить себе содержать свою незамужнюю сестру, превратив ее в гувернантку для своих детей! – Его гнев нарастал. Стоило ему бросить взгляд на пустой стакан, как слуга мгновенно подбежал и забрал его. – Потому что вот как ты закончишь со своими глупыми фантазиями! Чайная плантация в Индии! Ты? Одна?
– Мистер Эван мог бы остаться управляющим…
– Об этом не может быть и речи! Я запрещаю!
– Мне двадцать один!
– Так повзрослей, черт возьми! – закричал он и ушел в дом.
Заложив руки за спину, старый китаец продолжал созерцать, как вода струится с крыши, словно жемчужные нити. Беттина почувствовала, как ее щеки запылали. Отец еще никогда не кричал на нее так, и ее мнение никогда не было столь резко отвергнуто.
Мистер Чжиху повернулся к ней, и теперь она ясно видела его узкие плечи под легкой шелковой тканью.
– Вам следует послушаться своего отца, – осторожно заметил он.
Беттина бросила взгляд в освещенный холл. Портрет Хелене на противоположной стене внезапно показался ей живым, как будто бабушка смотрела прямо на нее. Она сглотнула, подавив слезы.
Мистер Чжиху подошел ближе и остановился.
– Да, – безжизненно произнесла она. – Наверное, так и правда будет лучше. Но с другой стороны…
Китаец был ей по плечо, но от него исходила удивительная внутренняя сила. Он снова провел рукой по бороде, как будто раздумывая, хотя Беттина была уверена, что он уже знал, что хочет сказать.
– Рано или поздно каждому из нас приходится выбирать собственный путь. Вы упомянули рабочих на плантациях. У многих людей нет свободы выбора, и они не могут выбрать свой путь. Но вам, мисс Воскамп, что может помешать?
Она отступила на шаг, пораженная и смущенная дерзостью его слов.
– Вы действительно так думаете? – спросила она с недоверием.
– Ваша бабушка поступила именно так, – спокойно ответил он, подошел к столу и протянул ей чашку. – Выпейте еще немного. Знаете, откуда этот чай получил свое название?
Беттина кивнула и взяла чашку.
– Масло бергамота пролилось в трюме корабля и пропитало ящики с чаем.
– А знаете ли вы, чей это был чай? И почему мы до сих пор украшаем эти ящики пиковым тузом?
Она посмотрела на него вопросительно поверх края чашки.
– Это была первая партия, которую ваша бабушка привезла в Лондон. И тут такое несчастье! Любой другой выбросил бы все в воду, а сам бы утонул от стыда. Но ваша бабушка знала дочь второго графа Грея, которая была перед ней в долгу. Это было как-то связано с игральной картой, точно не помню. Но благодаря влиятельной даме по имени Элиза Эллис она смогла привлечь внимание бывшего премьер-министра. На одном приеме он подал этот чай, что принесло ей ошеломительный успех.
Беттина сделала глоток чая, который уже почти остыл. Она обхватила чашку обеими руками, стараясь сохранить последние крупицы тепла.
– Прекрасная история, – заметила она. – И даже если она не правдива, то очень хорошо придумана.
Мистер Чжиху медленно вернулся к скамье и, тихо вздохнув, сел.
– Ваш достопочтенный отец упомянул великого поэта Иоганна Вольфганга Гёте. Тогда вам наверняка знаком и Маттиас Клаудиус.
– Да. – Она последовала за ним, но остановилась.
– Меня глубоко тронуло его стихотворение о луне. «Она лишь полумесяцем видна, / Но все равно чарует нас сполна…»
– «Так много в мире, что мы отвергаем, / Смеемся просто и не замечаем, / Что за пределами привычного окна…»
Мистер Чжиху кивнул и изящным взмахом пригласил Беттину присесть рядом.
– Вы знаете лишь половину. Говорят, для того чтобы составить собственное мнение, нужно услышать три разных точки зрения. А я скажу вам так: достаточно просто слушать.
– И вы слушали. Когда это было?
– О, давно.
Она поставила пустую чашку на столик и села рядом. Слуга подошел и заменил чайник. В воздухе разлился аромат жасмина.
– Моя собственная, особая смесь, – сказал мистер Чжиху с лукавой улыбкой. – Идеальный спутник для удивительных историй в дождливую ночь. Я расскажу вам то, что помню. Вам же останется отделить поэзию от правды и составить свое собственное мнение. И в конце концов принять свое решение.
Беттина кивнула. Это было мудрое предложение. И не просто очередная история за чашкой чая, а еще один кусочек в мозаике, которую она только начала видеть, – мозаике, которая однажды может сложиться в картину ее собственной жизни. Ей было интересно, куда встанет этот кусочек, будет ли эта ночь началом чего-то нового или всего лишь прощанием с прошлым.
Мистер Чжиху аккуратно расправил складки своего шелкового халата, как это обычно делают перед началом важного повествования.
Беттина улыбнулась.
– Что ж, достопочтенный мистер Лю Чжиху. Начните же вашу историю, очень вас прошу.
Правда или лирика? Каким будет решение Беттины, начнется ли ее история словами: «Моя плантация в Дарджилинге», смирится ли она или восстанет против установившихся порядков конца XIX века? То была эпоха великих перемен, но она все еще не давала женщинам права на полную свободу самовыражения. Тем удивительнее, что столько женщин все-таки находили смелость идти собственным путем.
Путешествие Хелене, или Лене, Воскамп – это, конечно, вымысел. Но она встретила людей, которые сыграли важную роль в стремительно меняющемся мире. Элиза Эллис, светская львица, дочь премьер-министра Чарльза Грея, чье имя навсегда связано с культовым английским чаем
Даже Вернер Бреннике имел реального прототипа: Иоганн Андреас Вернике, миссионер, отправившийся в 1838 году из бранденбургского Вулькова в Индию. По пути в Ливерпуль он влюбился в свою будущую жену Софи, и вместе они обосновались у подножия Гималаев, где основали первую немецкую чайную плантацию. Однако только его сыновьям удалось превратить плантацию в настоящее чайное королевство.
История за историей, каждая из которых достойна того, чтобы быть рассказанной… Но обстоятельства, от которых Лене сбежала, были горькой правдой. В 1834 году бедность во Фрисландии была ужасной, а нищета в Лондоне – неописуемой. Не говоря уже о тяжелой эксплуатации на чайных плантациях, которая, к сожалению, местами продолжается и по сей день.
Современных свидетельств того времени сохранилось немного, и даже музеи предпочитают показывать быт состоятельных буржуазных семей, о котором осталось достаточно материалов. Но бедность и страдания погружены в забвение. Исключением является музей в Мурдорфе, представляющий двухсотлетнюю историю восточнофризской колонии в Южном Брукмерланде – месте, не столь далеком от вымышленной деревни Хогстервард.
Буркхардт Зонненбург, в то время директор краеведческого музея в Лере, дал мне ценный совет провести исследования именно там. Более того, он пригласил меня в свой прекрасный сад, где с любовью к истории и вниманием к деталям рассказал мне о прошлом Фрисландии. Разнообразие валют, алмазная лихорадка, смертные казни пиратов, суровая жизнь на земле и в море – все это и многое другое он описывал так увлекательно, что мне хотелось поставить там палатку и остаться навсегда. Я бы с радостью осталась и в музее чая Бюнтинг в Лере. Хеннинг Прит, научный сотрудник музея, первым делом посвятил меня в тонкости фризской чайной церемонии, прежде чем мы углубились в детали. Мне посчастливилось слушать его вдохновляющие рассказы от истоков чайной торговли до ее расцвета, тесно переплетенного с политической судьбой Фрисландии, любоваться старыми морскими картами, узнать о забытых сортах чая и о временах, когда чай был почти столь же ценен, как золото.
Огромная благодарность Хайке и Петеру Гердес. Их книжный магазин
Благодарю Кристиану Хиллесхайм-Беренс из Немецкой чайной ассоциации. Нам не удалось встретиться лично, однако я уверена, что мы наверстаем это!
Что касается Лондона… Даже туда я не смогла отправиться, хотя обычно предпочитаю проводить исследования на месте. Но 2020 год нарушил множество планов, в том числе и встречу с Сарой Уайз. Сара – британский историк, автор книг
Но было еще одно важное событие в Мюнхене, которое, пожалуй, сыграло ключевую роль в создании этой книги: встреча с моей издательницей Грушей Юнкер и руководительницей программы Клаудией Негеле. Их энтузиазм и поддержка помогли мне пройти через сложный год и воплотить «Чайный дворец» в жизнь, сделав его незабываемым путешествием. Я бесконечно благодарна им за то, что они рядом со мной, особенно в такие непростые времена.
Теперь эта книга в ваших руках (или в формате файла на планшете, телефоне, аудиокниги…), и последний мой поклон – вам, за доверие отправиться со мной в неизведанные дали. Я от всего сердца надеюсь, что это путешествие вам понравилось и что впереди у нас еще много совместных путешествий.
Если хотите мне написать, найдите меня в соцсетях. Я с радостью жду нашей следующей встречи на страницах книг!
Клюнтье – белый леденцовый или просто кусковой сахар. Чай с таким сахаром пьют не размешивая. –
Фризы – народность, проживающая на берегах Северного моря.
В Пруссии и Дании Северное море называли Ваттовым морем – из-за ватт: глинистых участков, образующихся при отливе. Большие суда, садившиеся на мель у берега, называли ваттшипами, или прибрежниками. В плохую погоду море часто разбивало их, и то, что находилось в трюмах, становилось добычей местных жителей.
Лейбухт – залив в Восточной Фризии на северо-западе современной Германии.
Помогите! (
Тяни! Тяни! (
Спасибо, спасибо (
Да, да, миледи! (
Пойдем? (
Кантон и Гуанчжоу – это один и тот же город в Южном Китае.
Отец Генри (
Он мертв? (
Вам (
Эмден – портовый город в Восточной Фризии, в устье реки Эмс, впадающей в залив Долларт Северного моря.
Пфенниг был разменной частью гроша и представлял наименьшую разменную единицу.
Катитесь домой! (
Да, да, миледи (
Собственными глазами! (
Обермат – младший унтер-офицер.
Шипчандлеры – конторы или лица, занимающиеся поставкой на борт продовольствия и корабельного оборудования, от англ.
Бремерхафен находится на северо-западе Германии.
Уменьшить площадь парусов.
Шпиль – механизм на судне с вертикальной осью вращения; служит для вытягивания якорной цепи из воды.
Добро пожаловать в Лондон (
В 48 лет, 30 марта 1806 года.
Хорошо… Все в порядке (
Сад удовольствий (
Ох, моя дорогая! (
Магдебургская Бёрде – земля Саксония-Анхальт, лежащая к западу и югу от Магдебурга.
Лаузиц – регион, расположенный на территории нынешних немецких земель Саксония и Бранденбург и Юго-Западной Польши (Нижнесилезское воеводство). В описываемое время (1834 год) Лаузиц (Лужица) была частью новой провинции Силезия.
Мерзебург – город в земле Саксония-Анхальт.
Август фон Платен (1796–1835). Похороны Алариха / пер. М. Волошина.
Остров Гран-Канария.
То есть у него были иранские корни. В индийском Гуджарате парсы поселились в VIII веке, бежав от распространения ислама.
Название, использовавшееся в XIX веке для обозначения иностранного торгового квартала в городе Гуанчжоу (Кантон). Термин является китайским сленговым выражением, означающим «чужеземный дьявол», и относилось это выражение к европейцам. Таким образом, Фан Ци Таун можно перевести как «Город чужеземных дьяволов» или «Город иностранцев». Этот район также был известен как «Тринадцать факторий» (
Здесь: Да, кто там? (
Да пребудет с вами Бог (
Я сказал! (
Но не в Англии (
Второе послание к коринфянам, 1: 3-4
Иди! Иди! (
Таэль – денежно-весовая единица Китая, в настоящее время вышедшая из употребления.
Камелия китайская (
На самом деле это еще не война. Первая опиумная война началась 18 марта 1839 года. Но до этого действительно были столкновения между англичанами и китайцами, хотя и не такие масштабные, как ниже описывает автор.
Сконы – традиционные английские бездрожжевые булочки быстрого приготовления.
Английская кухня (