В моем педагогическом арсенале как преподавателя истории есть известный, но не устаревающий прием. Время от времени я приношу на занятия старые вещи. Иногда это советский латунный подстаканник 1960‑х годов, посвященный началу космической эры, на котором выгравировано стилизованное изображение первого искусственного спутника Земли. В других случаях это банкнота немецкого Рейхсбанка 1923 года выпуска номиналом 5 миллионов марок, но представляющая собой очень дешевую одностороннюю печать, пережиток гиперинфляции ранних лет Веймарской республики. Бывает, что я приношу пионерский галстук и показываю, как правильно его завязывать. Я также регулярно беру своих студентов на экскурсии в библиотеку Хирша Музея изобразительных искусств Хьюстона (MFAH), где они знакомятся с советскими пропагандистскими материалами 1930–1940‑х годов*.

Все эти вещи – советские подстаканники, пионерский галстук, пропагандистские листовки и банкноты Веймарской республики – представлены в интернете в гораздо более широком ассортименте, чем то, что есть у меня или в коллекциях MFAH. Однако проецирование их оцифрованных изображений на экран в аудитории даже близко не сравнится с тем, как стимулирует работу исторического воображения у моих студентов их физическое присутствие. Слова и цифровые изображения, легко воспроизводимые в любом необходимом количестве, не обладают уровнем подлинности, присущим материальному объекту, за что отвечает в первую очередь «его уникальное бытие в том месте, в котором он находится. На этой уникальности и ни на чем ином держалась история, в которую [он вовлекается] в своем бытовании»2. Другими словами, из‑за своей воспроизводимости и эфемерности звуки и изображения не могут достичь аутентичного статуса материальных объектов – статуса, которым они обладают как безмолвные свидетели прошлого.

Излишне говорить, что аутентичность не присуща объектам, а скорее провоцируется ими, поскольку она сама создается с помощью набора культурных условностей. Чтобы возникнуть, аутентичность нуждается в оценке и признании; она в большей степени связана с изменением представлений о том, что ценно, а что нет, и постоянным переделом социальной власти, чем с самими объектами3. Владимир Солоухин, известный писатель и страстный коллекционер русских православных икон, прекрасно понимал это, когда писал в 1969 году, что «если бы предложить самую редкую, стоящую семьдесят тысяч долларов марку колхознику из нашего села, никто бы не дал за нее и четырех копеек, ибо она давно погашена и с ней нельзя даже отправить по почте обыкновенного письма»4. Как культурный продукт аутентичность не обладает устойчивостью к манипуляциям: ею нетрудно завладеть и злоупотребить для поддержания социальной власти и политического господства5. Вот почему философ Вальтер Беньямин видел потенциал для по-настоящему революционной культуры только в отходе от аутентичности6. Когда я привожу своих студентов в MFAH и они сталкиваются со зрелищем сталинской пропаганды в иллюстрированном журнале «СССР на стройке», легко, почти соблазнительно не заниматься деконструкцией их тактильного и визуального восприятия этого подлинного исторического артефакта, а превратить его в повествование о том, как тоталитарные режимы были уникальны в своем применении пропаганды массового социального контроля – убеждение, которое игнорирует гораздо более сложную генеалогию современной пропаганды7.

Таким образом, исторические артефакты в аудитории – это все что угодно, но только не невинные свидетели прошлого. Впрочем, мы это уже знаем из исследований материальности: материальные объекты и инфраструктуры никогда не бывают невинными или пассивными. Структурируя индивидуальный и коллективный опыт непосредственно, через свою материальность, и косвенно, через сеть приписываемых им значений, они действуют как базовые строительные блоки социальной структуры. Социальная сила вещей не только синхронична, но и диахронична, поскольку вещи вступают в сложные отношения со временем сразу после их создания, а часто даже раньше, как в случае с объектами, сделанными из частей других объектов. Эта взаимосвязь нелинейна, поскольку любое общество существует на множестве временных плоскостей: историчность может быть городской и сельской, официальной и частной, глобальной и этнической и не только. Способность объектов сохранять свое физическое присутствие во времени также означает, что новые поколения, а также политические режимы сталкиваются с историчностью прошлого через их тесное взаимодействие с пространством, которое они наследуют, колонизируют или завоевывают.

Сосуществование различных, часто конфликтующих историчностей, которые проявляются через материальные объекты и превращают любой ландшафт в палимпсест, всегда является вызовом для политических и культурных элит, стремящихся ввести радикально новые темпоральные режимы. Вот почему, например, колониализм поселенцев так безжалостен не только к телам, но и к вещам коренных народов. Основополагающий миф любого общества, основанного на переселенческом колониализме, состоит в том, что на землях, которые оно заняло, ничего и никого не было; его вариацией являются утверждения о том, что коренные жители не использовали землю, использовали ее неправильно или просто в ней не нуждались8. Для того чтобы в начале XX века в Канаде мог возникнуть Ванкувер – один из современных символов глобальной современности, который регулярно включается в различные списки десяти самых удобных для жизни городов мира, коренных жителей его нынешней территории пришлось изгнать с помощью комбинации подкупа и угроз насилия. Очевидец вспоминал, как в день массового исхода коренных жителей из нынешнего делового центра Ванкувера «дома, которые они оставили, были сожжены, когда они уезжали» и «все превратилось в пепел еще до наступления темноты»9. В грандиозных представлениях западной современности традиционные жилища и тела коренных жителей казались безнадежно застрявшими в прошлом, и, по мере того как Ванкувер развивался и рос на протяжении всего XX века, единственными объектами материальной культуры коренных народов, сохранившимися в городе, были тотемные столбы (называемые «странными памятниками» в путеводителе 1937 года), установленные в декоративных и туристических целях при их дальнейшей маргинализации и экзотизации10.

Социальность вещей действует совершенно по-разному в синхроническом и диахроническом планах. Действуя синхронически, вещи обладают мощной способностью организовывать вокруг себя социальные и политические порядки, вызывать аффективные реакции и таким образом избегать дискурсивной нормализации и ритуализации. Эта способность вещей разрушать установленный социальный порядок является повсеместным литературным приемом: невозможно сосчитать, сколько романов и повестей начинаются с того, что главные герои сталкиваются с таинственными или знакомыми объектами, которые нарушают их повседневную рутину и управляют всем сюжетом. Эта способность также очевидна в истории. Испорченное мясо спровоцировало знаменитое восстание на броненосце «Потемкин» в июне 1905 года во время первой русской революции. Введение пероральных противозачаточных таблеток коренным образом изменило социальную роль женщин во второй половине XX века. Бойкот автобусов в Монтгомери, ключевое событие Движения за гражданские права в Америке времен холодной войны, начался из‑за сиденья в автобусе как объекта, материализующего системную расовую дискриминацию. Затопленные, заброшенные и приходящие в упадок деревни, а также старые здания в советских городах на давали советским людям забыть об их до- или несоветском происхождении и превратили по крайней мере некоторых из них в энтузиастов культурного наследия и активистов-националистов, в то время как знакомство с западными вещами могло превратить лояльного советского молодого мужчину или женщину в хиппи или модницу.

Однако именно потому, что этот подрывной потенциал материальности нарушает культурный, социальный и политический порядок, современное государство и современные общества стремятся включить его в свои идеологические и дискурсивные структуры, и этот процесс разворачивается в диахроническом плане. Например, превращение исторической архитектуры в объекты наследия наделило советский и постсоветский образованный класс важной культурной властью для формирования исторического воображения как в региональном, так и в национальном масштабе. В то же время эта власть часто означала, что ответственные за сохранение наследия и эксперты ставили архитектурные формы выше социальных функций исторических зданий. Мой любимый пример – деревня Ракула (ныне Осерёдок) в Архангельской области. Как и во многих других деревнях на cевере России, в Ракуле есть деревянная часовня, которая не использовалась большую часть XX века из‑за советских антирелигиозных кампаний и к середине 2010‑х пришла в такой упадок, что ее больше нельзя было использовать для выполнения ее основной функции: богослужений. В 2016 году жители деревни объединили свои ограниченные ресурсы и отремонтировали часовню, используя наемную рабочую силу и современные материалы, такие как виниловые сайдинговые панели и металлическую кровлю. Жители, однако, не знали, что часовня Ракулы ранее была включена в федеральный список охраняемых зданий. Несмотря на то что часовня находилась в критическом состоянии, ремонтные работы без надлежащего разрешения нарушали текущее законодательство11.

Хотя в конце концов жителям Ракулы, похоже, удалось избежать юридического преследования, Министерство культуры Архангельской области, а также многочисленные российские горожане в социальных сетях в самых резких выражениях осудили использование современных строительных материалов и тот факт, что ремонт производился наемными рабочими, а не подготовленными экспертами, сославшись на непоправимый ущерб, нанесенный часовне, а через нее – местной и национальной истории. Архангельские чиновники и интернет-критики, скорее всего, никогда не посетят Ракулу, однако их озабоченность сохранением исторического наследия (материальность в диахроническом смысле) заставляет их усомниться в праве жителей деревни самим отремонтировать часовню и использовать ее как часть их собственного жилого пространства (материальность в синхроническом смысле). Судя по всему, в глазах многих россиян полуразрушенная деревянная часовня как свидетельство «древности» России перевешивает отреставрированную деревянную часовню в роли центра социальной жизни северорусской деревни.

Любая историческая трансформация неизбежно проявляется через материальность. Вот почему у политических, социальных и культурных деятелей нет иного выбора, кроме как материализовать свои видения прошлого, настоящего и будущего в объектах. И все же предметы часто сохраняют свою собственную историчность, или новые историчности рождаются в процессе их производства и использования. Разрыв между доминирующими темпоральными режимами и историчностью объектов – вот где рождается потенциал для социальных и политических конфликтов, будь то в глобальном масштабе, например в связи с текущими спорами о быстрой моде или украденных предметах искусства в западных и российских музеях, или в гораздо более локальных контекстах, таких как сохранение исторического наследия в маленькой деревне Ракуле.

В рассказе о раннем этапе развития советской энергетики я пойду неканоническим путем, обойдя стороной информацию о крупных успехах и основных объектах электрификации. В центре внимания будут три технологических проекта: небольшие сельские электростанции, технологии передачи электроэнергии постоянным током и электротрактор. Все три примера не стали полностью успешными или массовыми и тем не менее оказались символическими воплощениями идеальной картины советского электрифицированного будущего, отражающими желательные сценарии технологического прогресса, обеспечивающего социальное благополучие.

Воплощение представлений о будущем в конфигурации технологических проектов американская исследовательница Шейла Ясанофф обозначила как «социотехническое воображаемое»1. В дизайн и проектные характеристики технологий оказываются «зашиты», вписаны представления об идентичности сообщества и желательных сценариях будущего. Концепция Ясанофф указывает на взаимное конструирование или соконструирование технологий и общества. С одной стороны, технические артефакты предлагают новые способы действовать, провоцируют определенные способы социальной организации и взаимодействия. С другой стороны, сами технологические артефакты – это воплощение ценностей, страхов, надежд, ожиданий. В разных сообществах они могут быть разными, а значит, будут неодинаковыми и технологии (научно-техническая политика, реализация проектов, конкретные технические решения).

Кроме выполнения прямых утилитарных функций, технология также служит символическим или идеологическим задачам. Как отметил историк Пол Джозефсон, к таким задачам относятся демонстрация национальной мощи, легитимация власти в глазах граждан, иконическая репрезентация достижений2. Для советской системы масштабные технологические объекты были важны как утверждение превосходства социалистической системы над капиталистической. В рассматриваемых кейсах принципиальным оказывается то, что вышеназванные технологии не стали повсеместными и не получили развития, которое им прочили на этапе разработки. Но даже на уровне прототипов, экспериментальных образцов или не вполне успешных технологических форм они оказались яркими символами будущей советской электрификации или, точнее, идеального электрифицированного коммунистического мира будущего. Мира, в котором за счет технологической инфраструктуры будет достигнуто изобилие, равенство, сняты различия между центром и периферией, городом и деревней, а комфорт и прогресс будут обеспечены повсеместной подключенностью к охватывающей все пространство страны энергетической сети.

Обращаясь к языку описания, выработанному направлением социальной оценки техники (Technology Assessment), можно говорить об описываемых энергетических объектах как о своего рода «медиумах будущего», или «технических гештальтах будущего» (Армин Грюнвальд) – технологических формах, воплощающих конструктивную и социальную идею3. Прототип будущих технологий становится фигурой будущего в настоящем и указывает на характер требований, предъявляемых к технологиям, а также на необходимые точки приложения научных и материальных ресурсов.

Советская электрификация была не просто технологическим или инфраструктурным проектом. Ленинская формула коммунизма, выраженная в формуле «Советская власть плюс электрификация всей страны», фиксировала сложную позицию электричества на рубеже веков как точку концентрации технического, политического и социального воображения. В советском контексте сплошная электрификация описывалась как инструмент и ресурс тотального обновления – ландшафта, промышленности и самого человека, как путь к материальному изобилию, равноправию и справедливости. Представления о будущем были вписаны в дискурс об электричестве, который проговаривался и кристаллизовался в перекличке между политическими текстами, планами развития промышленности, инженерной документацией, художественной литературой и искусством.

Электричество обеспечивало энергообмен, в который включались и топливо, и машины, и политическая воля, и жизнь рабочих, и пропаганда электрификации. В раннесоветский период, когда электрификация в большей степени существовала в форме плана, воображаемого образа и риторических описаний, электричество не могло быть только технологией, оно неизменно интерпретировалось как инфраструктура революции. Представления о желаемых траекториях развития технологий определяли подходы к организации технологических проектов, футуристический импульс был включен в проектную документацию энергетической программы и определял способ описания электрификации как желанной неизбежности. Историк культуры Илья Калинин фиксирует визионерский характер рассуждений об электричестве в 1920‑х, указывая на разрыв между отсутствующей в реальности инфраструктурой и фигурами воображения как на дискурсивную инфраструктуру, обеспечивающую развертывание электрификации. «Социалистический дискурс электрификации» кристаллизовался и ретранслировался в массы, создавая общую повестку технологического обновления, обосновывая взаимосвязь электрификации и политического обновления4.

Электроэнергия с ее потенцией превращения была созвучна духу политической революции. Физические свойства электричества превращать различные формы энергии друг в друга (тепловую, кинетическую, электрическую) создавали условия для революционного сдвига в организации промышленности – энергия от центральной станции и электропривод позволяли преодолеть границы индивидуального капиталистического предприятия и сформировать единое энергетическое хозяйство. Универсальность и трансформативные возможности электричества были определяющими характеристиками новой технологии, способной обеспечить одновременно обновление экономики и политики. При этом отставание материально-хозяйственного обновления от политического наделяло дискурс и практики электрификации мощным идеологическим звучанием, превращая «План электрификации РСФСР» во вторую программу партии. Сопряжение энергетической инфраструктуры, политического и культурного преобразования, а также визионерских сценариев изобильного и равноправного будущего характерны для раннесоветского дискурса модернизации.

Отправной точкой советской электрификации стал план ГОЭЛРО (Государственной комиссии по электрификации России), принятый Советом народных комиссаров в 1920 году. План включал в себя развитие не только энергетики, но всей экономики: строительство генерирующих мощностей, а также предприятий, обеспечивающих стройки всем необходимым, возведение новых заводов – будущих потребителей электроэнергии. Он был рассчитан на 10–15 лет, предусматривал строительство 30 районных электрических станций (20 тепловых и 10 гидроэлектростанций) общей мощностью 1,75 млн кВт. Проект охватывал восемь основных экономических районов (Северный, Центрально-промышленный, Южный, Приволжский, Уральский, Западно-Сибирский, Кавказский и Туркестанский). Районирование опиралось на расположение источников сырья для промышленности и энергетики, сложившееся территориальное разделение труда и транспортную доступность. Среди первых станций по плану ГОЭЛРО были возведены Волховская гидроэлектростанция, Каширская электростанция, работавшая на подмосковном угле, Шатурская электростанция на торфе.

Эмблематическим и значимым объектом этого периода стала гидроэлектростанция Днепрогэс, самая мощная на тот момент в СССР и Европе, запланированная на этапе реализации плана ГОЭЛРО и запущенная в 1932 году. Вокруг станции сформировался масштабный промышленный комбинат с алюминиевым, ферросплавным, магниевым заводами. Создание плотины позволило превратить земли в очаги сельскохозяйственной культуры, наладить транспортное сообщение. Впервые в СССР здесь было применено напряжение 154 кВт, а в 1939 году Днепрогэс достиг проектной мощности в 560 МВт. Днепрострой, спроектированный архитекторами И. Г. Александровым и А. В. Винтером, стал научно-исследовательским центром и инженерной школой для всей страны5. Именно такие энергетические центры, трансформирующие ландшафт и порождающие региональные цепочки производств вокруг себя, были ключевыми элементами плана ГОЭЛРО.

Крайне значимой для проекта модернизации СССР была электрификация села. При этом в плане ГОЭЛРО ее проработали наименее детально. Признавалась ее значимость и описывались будущие качественные изменения, которые должны произойти в деревне. Однако универсального рецепта для повсеместного и быстрого создания сельских станций не было. Авторы плана предполагали, что крестьянам нужно знакомиться с преимуществами электропривода и самостоятельно изыскивать ресурсы для строительства небольших станций в деревнях. На протяжении 1920‑х и 1930‑х годов сельскую электрификацию инициировали местные жители. Она была основана на идее кооперации – между городом и деревней, между рабочим и крестьянином. То есть прямой связности по проводам между деревней и городом еще не существовало, но имелась связь деловая и символическая. Крестьянин обретал новое знание, сталкивался с новыми артефактами, воочию наблюдал производительность новой техники. Он должен был сам проявить интерес и даже экономически инвестировать в новую инфраструктуру. Эта заинтересованность впоследствии привела бы к укрупненным хозяйствам и запросам от крестьянства к промышленности. Так полагал, к примеру, член Политбюро ЦК ВКП(б) Николай Иванович Бухарин6.

Сельская электрификация широко пропагандировалась. Публиковались разные истории успеха – рассказы о деревнях, которым удалось своими силами (с привлечением кредита, помощи специалистов) организовать электростанцию и за счет этого решить какую-то проблему. Например, Вячеслав Карпинский, публицист и член редколлегии «Правды», в своей книге описывает принципы кооперации города и села. Упоминает случай, когда деревня, расположенная на неплодородной земле, рождающей только картофель, решает организовать электростанцию. Группа крестьян объединяется, покупает динамо-машину, устанавливает ее на мельницу и использует электродвигатель для различных задач – перерабатывать картофель на крахмал и патоку, провести электрическое освещение, объединиться с другими деревнями для других процессов. Освещение помогло кустарям продлить рабочий день и избавиться от глазных болезней7.

Хрестоматийным примером такого рода считается организация Кашинской электростанции, на запуске которой присутствовал В. И. Ленин, после чего возник фразеологизм «лампочка Ильича». В этой истории вопрос об электрификации в Волоколамском уезде подняли сами крестьяне. Сначала построили небольшую гидроэлектростанцию в селе Ярополец. Это вдохновило сёла в округе, в том числе Кашино, расположенное на большом удалении от Яропольской станции. Кашинские крестьяне сами собрали денежные и натуральные средства, закупили оборудование и оплатили работу специалистов. Жители деревни направили Ленину письмо с приглашением присутствовать на открытии станции, и он, к их немалому удивлению, приехал, произнес речь и пообщался с ними. Этот сюжет стал вдохновляющим примером успеха для многих населенных пунктов по всему СССР8. История поездки стала основой для детского рассказа Александра Кононова, одна из последних фраз которого звучит так: «Вот и загорелась у нас лампочка Ильича…»9 Об этой поездке писали газеты, о ней говорил Ленин на VIII Всероссийском съезде Советов, где был принят план ГОЭЛРО10.

Сельские электростанции, построенные в 1920‑х, – это в основном карликовые станции на 5–10 кВт. В 1924 году процесс был отчасти формализован, были созданы специальные кредитные организации11. Электростанции, которые возводились стихийно на основе инициативы конкретных сел, позднее характеризовались как нерациональные и нерентабельные12. Несмотря на скромный масштаб и отсутствие унифицированного плана, мелкие сельские станции выполняли символическую функцию – просветительскую и популяризаторскую, они должны были вдохновить крестьян, заразить их технооптимизмом. Такая роль маломощных станций подчеркивалась и в тексте плана ГОЭЛРО. Авторы раздела о водной энергии отмечали, что гидроэлектростанции – сложные и дорогостоящие объекты, повсеместное развитие которых относится к более позднему времени, когда будет достаточно исследовательских данных и улучшится экономическое положение страны. В этой ситуации необходимо поддерживать «живой интерес населения» к мелким силовым станциям на небольших речках13. В брошюре первого народного комиссара финансов РСФСР И. И. Скворцова-Степанова, популяризующей план электрификации, значение таких мелких станций обозначено как способность «разрушить атмосферу безнадежности», показать, что «даже слабым, бессильным мелким местам, несмотря на их скудость ресурсами, удается вопреки всему выкроить „фонд накопления“»14. На старте сельскохозяйственной электрификации СССР предполагалось, что крестьяне осозна́ют пользу электричества, окажутся заинтересованы и вовлечены в повестку технического прогресса, проявят инициативу и примут в электрификации экономическое участие. Поддерживающие практики от власти «сверху» (кредитование, помощь в составлении проектов и смет), промышленное кооперирование (участие предприятий и рабочих в реализации «смычки города и деревни») должны были дополняться экономической и технической субъектностью крестьянских хозяйств. Так, небольшие станции, не являясь значимой частью мощностных показателей советской энергетики, выполняли культурную функцию – формировали и актуализировали технопрогрессистскую повестку для крестьянства и символически подключили село к будущей энергосистеме.

С 1930‑х годов ключевой технологической идеей, концентрирующей советское социотехническое воображение об электричестве, стал проект единой энергосети, предполагающей управление системой из диспетчерского центра. Именно проект единой сети, получивший реальные очертания гораздо позже, с 1950‑х, стал точкой концентрации философских и футуристических представлений о социальных и политических возможностях электроэнергии.

Постановлением президиума Госплана СССР от 25 февраля 1931 года было решено создать новый план электрификации страны на 10–15 лет. В течение года огромный коллектив с участием приглашенных специалистов (например, по Москве работало около 100 человек (среди которых были энергетики и электротехники В. Вейц, Л. Я. Лапиров-Скобло, Ю. Н. Флаксерман, А. А. Чернышев, М. А. Шателен)) разрабатывал этот план. Результаты работы были представлены на Всесоюзной конференции, посвященной генеральному плану электрификации СССР до 1940 года15. Его стержневой идеей стала единая энергетическая система. Целостную концепцию единой сети создал академик Александр Алексеевич Чернышев в 1931 году. Конструктивно сеть задумывалась не просто как сумма механически сомкнутых сетей соседних районов. Система обязательно должна быть секционирована. Основной высоковольтный костяк этой единой системы должен был иметь опорные узлы с коммутирующими устройствами, позволяющими переключать отдельные крупные агрегаты и даже целые электроцентрали для работы либо в одной, либо в другой секции. Постепенно каждая энергосистема превратится в часть единой системы, теряя при этом свою пространственную и структурную ограниченность, поскольку конфигурация подключений сможет меняться по воле диспетчера16. Так, в общей системе можно в случае аварии изменять суммарную мощность путем включения или исключения необходимых агрегатов. Такая система обеспечивает бесперебойное электроснабжение, позволяет устранять последствия аварий путем переброски резервов17.

Советские инженеры предложили нетривиальное решение для высоковольтного костяка единой системы – использовать энергопередачу постоянным током. В начале XX века оптимальной технологией для передачи электрической энергии на расстояние считался трехфазный переменный ток. Рубеж XIX и XX веков был связан с так называемой «войной токов», в которой победил переменный, поскольку позволял снизить потери при передаче. Общепринятая для популярной культуры и истории точка зрения заключается в том, что противостояние двух систем и двух ярких изобретателей (Джорджа Вестингауза и Томаса Эдисона) закончилось победой переменного тока, доказавшего свои преимущества. Символическим актом этой победы стала Всемирная Чикагская выставка 1893 года, полностью электрифицированная компанией Вестингауза.

Советские инженеры и экономисты в начале 1930‑х годов поставили вопрос заново. Дело в том, что, когда речь шла о передаче энергии на расстояние более 250–300 км, трехфазная система обнаруживала ограничения: реактивное сопротивление провоцировало большие потери энергии. Постоянный же ток представлялся наиболее рациональным способом передачи больших мощностей на большие расстояния, позволял сэкономить на компенсирующей аппаратуре и сохранить высокое напряжение18. Технологии постоянного тока становились воплощением идеи возгонки масштаба: чем длиннее линия электропередачи и чем больше передаваемая мощность, тем выше (а не ниже!) пропускная способность и экономическая выгода19.

Именно постоянный ток представлялся более перспективным – из‑за более низких капитальных затрат на строительство, меньших потерь при передаче и простоты синхронизации энергосистем с разными показателями и системами тока. Сверхмощные передачи постоянного тока трактовали как социалистическую технику, не имеющую аналогов и необходимую будущему коммунистическому государству. Разработка этих технологий признавалась необходимой для адекватной организации перспективной единой энергетической сети, равномерного распределения нагрузок, связи региональных систем. В перспективе энергосистему, основанную на постоянном токе, связывали с дешевой электроэнергией, доступной всем. Такая система должна была связать, «пересобрать» и централизовать гигантское пространство страны, а также обеспечить энергией и промышленностью регионы, в которых не было топливных ресурсов. «Сверхмагистрали» позволили бы полностью использовать энергоресурсы страны независимо от удаленности производства от топливных ресурсов, а переброска энергии заменила бы транспортировку топлива. Эта система доводила плановое начало в энергетике до возможного максимума.

Технология передачи постоянным током не была вполне отработанной и имела ограничения, связанные с необходимостью разрабатывать мощные выпрямители тока. В советских технократических дискуссиях этот аспект также занимал важное место – необходимо было успеть создать продвинутые разработки по этой теме и обогнать коллег из капиталистических стран и не просто освоить, а положить эту технологию в фундамент будущей единой энергосистемы. Разработки сверхдальних передач постоянного тока даже называли революционными для энергетики и электропромышленности, что продлевало и питало утопический и революционный импульс электрификации, заложенный в ГОЭЛРО20.

К концу существования СССР было построено всего две линии постоянного тока и начата третья: опытная Кашира – Москва (1950), линия Волгоград – Донбасс (1965) и линия Экибастуз – Центр, строительство которой запустили в 1978 году. В научно-популярных текстах, профессиональной прессе, материалах дискуссий и съездов бросается в глаза то, что технологии постоянного тока оставались ускользающей фигурой будущего на протяжении всего советского периода. Именно высоковольтные сверхмощные передачи были ориентиром и символическим горизонтом, которого невозможно достичь. Это основа, костяк системы, перспективная технология, так и не реализованная в полной мере. Линии электропередач постоянного тока на протяжении всего советского периода оставались недостижимой фигурой будущего, тем не менее определявшей инженерный поиск и общие контуры системы энергоснабжения. Энергосистема, опирающаяся на стержневые магистрали с грандиозными показателями мощности, в результате не стала системой на постоянном токе. Однако сам принцип централизованной системы с костяком основных энергопередач был взят на вооружение и оставался организующим. Вся технологическая система единой сети нанизывалась на социально-политическое и экономическое воображение о равноправном изобильном обществе, в котором недостатки и несправедливости исправлены за счет безупречной энергетической инфраструктуры.

В сельском хозяйстве идея централизации воплотилась в проектах электротрактора, подключенного к общей сети через провод. Электропахота мыслилась как воплощение централизации и превращение деревни в часть общей индустриальной системы. В 1930‑х ученый в области электрификации сельскохозяйственного производства П. Н. Листов и инженер В. Г. Стеценко разработали модель НТЗ-НАТИ. Эти тракторы работали в Свердловской, Рязанской, Киевской областях21. К этой теме вернулись после войны. В директивах XIX съезда партии по пятому пятилетнему плану развития СССР на 1951–1955 годы указано: «Считать одной из важнейших задач внедрение электротракторов и сельскохозяйственных машин, работающих на базе электроэнергии, особенно в районах крупных гидроэлектростанций»22.

Если электротрактор или электроплуг оставался экспериментальной машиной с немногочисленным количеством образцов, то колесные, а затем гусеничные тракторы массово производились и внедрялись (на 1939 год их было около полумиллиона). Именно трактор с двигателем внутреннего сгорания стал главным героем пятилетки, символом преобразования деревни23. Тракторы были основными энергетическими объектами, особенно для мест вдали от электростанций (к началу войны электроэнергией пользовалось только 4% колхозов и 25% МТС24). Тракторы использовались для обработки почвы, посева, сбора урожая, а также в качестве стационарного источника энергии с помощью прицепных орудий, например для обработки урожая.

Соединение энергетических центров и потребителей в общую систему мыслилось буквально – через электрический провод. В перспективе промышленные предприятия, дома, сельские хозяйства, транспортные артерии должны были бы оказаться соединенными между собой. Тема сельскохозяйственной техники, работающей от электростанции, прорабатывалась на протяжении советского периода в связи с идеей этой всеохватной, тотальной подключенности. В конце 1940‑х – начале 1950‑х годов актуализируются разработки и проекты внедрения электротрактора, а также их публичное освещение. Так, презентация нового пятилетнего плана в журнале «Техника – молодежи» описывала новую техническую ступень с точки зрения автоматизации, повышения контроля за аппаратами (символ времени – контрольный прибор с горящими разноцветными лампочками). Электротрактор представлен в статье как одна из сложных машин, контролируемых одним нажатием кнопки25. Он пропагандировался как продолжение и вариация фабричной машины, которая автоматизирует тяжелый труд – электротрактор «всегда готов к действию», в отличие от, скажем, трудоемкого зимнего завода обычного трактора26. Кроме того, электротрактор был представлен как символ трансформации социалистического труда – чтобы им управлять, нужно было знать электротехнику, повышать квалификацию, что уничтожало разницу между физическим и интеллектуальным трудом, существующую в работе на тракторе с двигателем внутреннего сгорания. В научно-популярной статье в журнале «Знание – сила» приведен комментарий председателя колхоза «Соревнование», который противопоставляет закопченный трактор с измазанным трактористом и красивую чистую машину электротрактора, на машиниста которого «можно надевать галстук и белый воротничок»27.

Тем не менее новаторский агрегат оказался совершенно неудобным в использовании. Работать с кабелем (перемещать его так, чтобы трактор мог проехать) было неудобно, кабель – самая дорогостоящая часть трактора – быстро перетирался и выходил из строя. Участок вокруг опор оставался незапаханным. Кроме того, работа электротрактора требовала нового подхода к землеустройству: агрегат не мог работать на слишком узких участках или в случае неудобного расположения опор28.

Электротрактор и электроплуг не вошли в производство, но в публичной культуре обрели статус символа будущей электрификации сельского хозяйства (села как части грандиозного энергокомбината в масштабах всей страны). Социалистическое общество будущего ожидала тотальная подключенность к единой энергосети, связь между различными отраслями, между городом и деревней, между человеком и машиной и между людьми через гибкий кабель. Объединенная энергоинфраструктура будущего, которая охватит все сельскохозяйственное производство и превратит его в подобие индустрии, должна была стать инструментом повышения производительности труда и урожайности, освоения больших площадей, а также символом продовольственного благополучия. Электротрактор, будучи сложной машиной, указывал на интеллектуальный характер сельскохозяйственного труда в будущем, что было принципиально важной позицией в репрезентации социалистического труда и его автоматизации по сравнению с капиталистическими странами. Агропромышленные комплексы, подключенные к государственной энергосистеме, возникшие уже в 1980‑х годах, пожалуй, являются примером успешного социотехнического будущего с интеграцией различных отраслей, использованием высокотехнологичной техники, комбинированного принципа производства.

Описанные технологии заключали в себе контуры технократического будущего, предусмотренные авторами проекта электрификации СССР. На самом раннем этапе, когда разрыв между имеющейся инфраструктурой и желаемыми мощностями был огромным, мелкие сельские электростанции стали очагами грядущего в настоящем. Будущее, предполагаемое советскими инженерами и экономистами, было связано с централизованной энергетической системой, связывающей самые отдаленные уголки страны общей сетью электропередач. Новая энергосистема задумывалась одновременно и как победа над природой, и как субстрат техносоциального гармоничного общества. Система с костяком энергопередач на постоянном токе должна была обеспечить переброску миллионов киловатт на расстояния в тысячи километров и таким образом избавить от необходимости организовывать производства непосредственно рядом с источниками топлива. В этом советские ученые, руководители страны и простые граждане видели возможность исправить «ошибки природы» – расположение регионов с промышленными центрами на западе и ресурсных регионов на востоке. В проекте электротрактора, подключенного к единой централизованной энергосети, проявилась потенциальная визуализация будущего, к которому, по мнению советской власти и экспертов-технократов, должно стремиться советское общество. Концепция электропахоты воплощала идею Советской страны как гигантского промышленного и сельскохозяйственного комбината, где устранены различия между городом и деревней и все виды активности – промышленной, сельскохозяйственной, бытовой – интенсифицируются за счет подключенности к централизованной электросети. Победивший принцип выстраивания технологической системы сверху вниз отдавал приоритет потребностям промышленности, пренебрегая локальными практиками и сценариями. Этот принцип развития энергосистемы воплощал визионерские представления раннесоветских технократов, не являясь при этом неизбежным или единственным (так, своего рода парадокс централизации и децентрализации энергетики проявился в способах электрификации промышленных предприятий и деревень).

Обозначенные историко-технические кейсы могут служить материалом для исследования представлений о завтрашнем дне, сформировавшихся в советской технократической среде. Малые сельские станции, высоковольтные передачи постоянного тока и электротрактор на различных этапах стали воображаемыми идеалами и предельными воплощениями желаемой судьбы. Они символизировали характеристики и специфику будущей системы, указывая на ее возможности, обещания, но также на необходимые условия и ограничения. Все три технологии были упразднены или оказались тупиковыми – то есть будущее, которое они репрезентировали, не воплотилось в полной мере (более того, потребовалось искать альтернативные доступные решения: трактор с двигателем внутреннего сгорания, передачи переменного тока, районные сельские станции). Однако они делали грядущее осязаемым, цельным. В этом качестве фигуры технологического будущего вторгались в настоящее и организовывали точки приложения научных, инженерных и управленческих усилий.

1920‑е годы в СССР стали, говоря словами Константина Паустовского, «временем больших ожиданий»1. Среди прочего – веры в науку и технику, стремления во что бы ни то стало решить острейшие социальные проблемы. Например, победу над заразными болезнями в мире обещали правильно работающие городские инфраструктуры2, особенно водопровод и канализация3. При этом достичь цели, по мысли идеологов советского модерна, можно было лишь ценой переформатирования и перевоспитания общества, исключив хаотичное в пользу рационального4. Одним из рычагов модерна в СССР стали специальные службы. Секретные отделы на производстве (их называли также Спецбюро) – своего рода филиалы государственных секретных служб (ОГПУ и НКВД, позже – КГБ и ФСБ)* – были движущей силой экономики СССР5. А идеалом Нового человека был дисциплинированный и ответственный работник, держащий под строгим контролем свои эмоции и чувства6. Поскольку инженеры и рабочие нередко хранили и использовали боевое и спортивное оружие, это стало большим испытанием для идеала рациональности и ответственности. Повесть Алексея Толстого «Гадюка» (1928) показывает, насколько Гражданская война травмировала общество и при этом насколько обычным делом – еще со времен Российской империи7 – было хранить дома боевой револьвер или даже винтовку. Итак, в 1920‑х годах чистоту городской природы и питьевой воды в Ленинграде и других городах впервые стали защищать вооруженные сотрудники инфраструктур – не только сторожа, но и чекисты из Спецбюро, инженеры, рядовые рабочие.

Хотя ранее историки и описывали защитников природы с пистолетами, но то были студенты из 1960–1980‑х годов – борцы с браконьерами8. История оборота оружия в области городской экологической истории 1920–1930‑х годов не представлена в исторической литературе вовсе, а деятельность Секретных отделов в промышленности и городской инфраструктуре изучена далеко не полно. В этой статье через призму вопросов, связанных с оружием, показан новый этап в отношениях человека с природой и ее ресурсами, новая грань в отношениях между ОГПУ – НКВД и городским хозяйством / гражданским строительством, формирующиеся и пока что очень нечеткие представления о границах между государственной и личной собственностью.

Источниками для статьи послужили архивные материалы, относившиеся к деятельности Секретного отдела (Секретной части) в тресте «Водоканализация», своего рода филиала ОГПУ на каждом крупном предприятии. Трест «Водоканализация» занимался проектированием, строительством, эксплуатацией и ремонтом водопровода и канализации и не раз менял свое название. Собственно, трестом он стал лишь в 1931 году, когда решено было объединить все водопроводные, водоочистные и канализационные станции Ленинграда, а также управление канализацией и водопроводом. Им заведовала Управляющая контора, ей подчинялись все отделы, необходимые для работы этой обширной структуры (юрисконсульт, финансовый отдел и пр.), а также проектные отделы водопровода и канализации9.

Строительство и эксплуатация водных инфраструктур в 1920–1930‑х годах находились под особым контролем государства. Успех строительства должен был, как и в других странах, свидетельствовать о хорошей работе городских властей и обеспечить поддержку среди горожан10, а промедления дискредитировали и коммунальное хозяйство города, и – в случае всего СССР – новый общественный порядок в целом. Водопровод и канализация во всем мире принадлежали к символам модерна XIX – начала XX века. Первенство принадлежало Лондону и Парижу11, в то время как города Германии, Австрии, Италии и России – в первую очередь Петербург, ее столица, – выступали в числе отстающих12. Несмотря на то что вопрос канализации обсуждался в Петербурге начиная с 1860‑х годов, а проект экспериментального участка был выбран уже в 1909 году13, все же к масштабному строительству современной городской канализации в Ленинграде приступили лишь в 1920‑х.

Эксплуатационная безопасность сочеталась в водных инфраструктурах (водопроводе и канализации) с государственной безопасностью. Городская инфраструктура могла стать мишенью для террористического акта, это грозило бы самыми суровыми последствиями для здоровья горожан. «Военная тревога» 1927 года, когда террористы РОВС (Русский общевоинский союз) совершили сразу несколько террористических актов на территории СССР, показала обоснованность таких опасений14. Эксплуатационной и государственной безопасностью занимались в трестах городского хозяйства Секретные части / Секретные отделы. В тресте «Водоканализация» Секретная часть стала работать начиная с 1927 года, а в усиленном режиме – после разгромной «Проверки выполнения постановлений Президиума ВКП(б) от 21 октября 1931 года», с 1932 года. Комиссия выявила срыв плана проектирования канализации и невыполнение плана в целом, при этом указывалось, что руководство пыталось скрыть неудовлетворительные результаты работы15. Уголовного преследования при этом возбуждено не было, так как удалось доказать, что строительство объектов шло медленными темпами из‑за халатности других учреждений, поставлявших стройматериалы и возводивших жилье для рабочих. Однако руководство «Водоканализации» предупредили, что в дальнейшем халатность на производстве будет расследоваться уже прокуратурой. Задачей Секретной части треста теперь стала борьба «с аполитичной нейтральностью инженерно-технических работников», а также работа по установлению трудовой дисциплины16. На практике это выразилось в самом пристальном контроле за ходом работы, поставками, за составом персонала. Очевидно было, что в ближайшем будущем многих сотрудников – в основном из «бывших», ожидала замена17, и помехой тому не могла стать даже очевидная нехватка квалифицированных кадров в Ленинграде.

Впрочем, Секретная часть, будучи представителем ОГПУ – НКВД и милиции, выполняла и многие другие функции. Там проверяли кадровый состав по запросам вышестоящих организаций, выявляли возможную причастность своих сотрудников к преступлениям, в первую очередь уголовным. Секретный отдел полностью контролировал своих сотрудников и выполнял свою особую роль при установлении личности граждан. ОГПУ, милиция и Секретные отделы других предприятий присылали сюда запросы о характеристиках на бывших и действующих сотрудников, а также по поводу уточнения деталей их биографии при допуске на секретную работу18. Отдел имел исключительное право запрашивать информацию о своих бывших сотрудниках у компетентных инстанций по их месту жительства / прежней работы, не обращаясь за разрешением в милицию19.

Среди прочего Секретная часть обеспечивала порядок и безопасность на объектах треста. Так, она отвечала за охрану территории предприятий. Начиная с 1932 года в промышленности Ленинграда предпринимались беспрецедентные меры по охране предприятий в ночное время и праздники. Территорию в обязательном порядке огораживали заборами и следили за электрическим освещением вдоль них. По праздникам выставляли специальные посты со служебными собаками в тех местах, где «внутренние враги», то есть злоумышленники, могли особенно легко проникнуть на территорию объекта20 и где такое вторжение грозило особенно опасными последствиями – например, порчей дорогостоящего оборудования или отравлением питьевой воды. По ночам и в праздники внутри цехов должны были дежурить коммунисты, не допуская аварий, а сторожа с оружием – обходить объекты снаружи21.

Секретная часть также контролировала оборот табельного оружия, в том числе личного, среди сотрудников предприятия22. Руководителям и инженерам промышленных предприятий полагалось иметь личное боевое (пистолеты), сторожам – винтовки. Это оружие то и дело шло в ход. Как-то один из Секретных отделов подал заявление в НКВД с просьбой принять меры против банды хулиганов, что нападает на общежитие рабочих треста в поселке Бичи; в результате нападений уже было убито два человека (1936)23. В другой раз одному Спецотделу треста сообщили, что в стогу сена невдалеке от Южной водопроводной станции ночуют подозрительные деклассированные элементы; Спецотдел предложил милиции свою деятельную помощь при облаве (1935)24. Логично, что чекисты должны были уметь стрелять и владели оружием. Возможно, бродяг подозревали во вредительстве и (не)преднамеренном отравлении водопроводной воды – во всяком случае, опасность таких действий многократно обсуждалась в контексте охраны территории водопроводных станций25.

Изначально контроль над оружием на предприятиях в 1920‑х – начале 1930‑х годов, в том числе в тресте «Водоканализация», осуществлялся спустя рукава, и об этом прямо сказано в рапорте комиссии по проверке учета оружия за 1932–1933 годы. Конечно, ответственность была возложена на Секретные части, их слабую работу26, однако такой вывод был, очевидно, нацелен прежде всего на то, чтобы изжить недостатки системы. Современный историк может предполагать, что виной тому стало тяжелое наследие Гражданской войны, неконтролируемого оборота оружия во всей стране. Так же сложно приживались новые правила государственного контроля над его хранением и оборотом. При этом отношения между государством и индивидом в этом вопросе были не вполне ясными еще до революции27.

С середины XIX века правила контроля государства над оружием в руках гражданского населения переживали борьбу двух тенденций. С одной стороны, законодатели официально разрешали относительно свободный оборот оружия в Российской империи. С другой – после неудавшегося покушения на Александра II, совершенного 2 апреля 1879 года террористом А. Соловьевым, они вынуждены были ограничить права на него. Ограничения эти были введены не повсеместно, а лишь в нескольких городах, где покушения на императора были наиболее вероятны и опасны. Однако в целом владеть оружием мог любой желающий, включая крестьян и женщин; обязательной была лишь регистрация в полицейском участке28.

Первая мировая и Гражданская войны внесли существенные коррективы в государственный контроль над оружием в том смысле, что побеждала скорее первая тенденция и большевикам пришлось убеждать граждан добровольно его сдавать29. В начале 1920‑х годов советская власть стала криминализировать его незаконное приобретение, хранение, применение и сбыт без надлежащего разрешения (Уголовный кодекс СССР 1926 года, статья 182)30. По-видимому, персонаж повести Алексея Толстого «Гадюка», начальник отделения милиции, увидев бледную героиню Ольгу Зотову с револьвером в руке, не случайно выкрикнул: «А имеется у вас разрешение на ношение оружия?» Вопрос этот, хотя и актуальный, звучал формально и лишь подчеркнул одиночество героини.

Очевидно, что усиление контроля над оружием было связано с борьбой с криминалом, но также не в последнюю очередь здесь учитывались и интересы государственной безопасности. Историк В. В. Лунеев отмечал, что из‑за тотального контроля случаи хищения оружия, боеприпасов и взрывчатых веществ в сталинский период были редким явлением31. Тотальность контроля, однако, внушает некоторые сомнения. Материалы треста «Водоканализация» показывают, что сотрудники, похоже, не слишком боялись (повторения) разгромной проверки 1932 года и вообще внимания секретных служб к своей работе. Во всяком случае, они не очень внимательно относились к требованиям ОГПУ – НКВД, связанным с контролем над оружием. Одной из задач Секретного отдела в тресте «Водоканализация» стала проверка 1932–1933 годов, стои́т ли оружие (личное и принадлежавшее тресту) на учете. По требованию постановления «О порядке производства, торговли, хранения, пользования, учета и перевозки оружия, огнестрельных припасов, разрывных снарядов и взрывчатых веществ» от 1924 года любое огнестрельное оружие, включая охотничье, могло изготавливаться, приобретаться, использоваться и храниться только на основании соответствующего разрешения органов ОГПУ32. Однако же результаты проверки скорее обескураживают, так как идут вразрез с привычными представлениями о железном контроле сталинского времени. Известно, что централизованное управление советской промышленностью не создало командной экономики как раз по причине невозможности установить контроль и на каждом предприятии управление и работа развивались как самодинамики*, 33. При этом материалы проверки 1932–1933 годов показывают, что даже спецслужбы не преуспели в этом деле в 1920‑х – начале 1930‑х годов.

Основанием для переучета стало то, что в некоторых учреждениях Ленинграда вообще никогда не велось никакого учета оружия. Между тем ОГПУ обязано было предотвращать небрежное обращение с ним, противозаконный обмен, продажу, передачу между учреждениями. Кроме того, важно было контролировать факты утери, кражи, отсутствия регистрации34. Правила регистрации оружия и боеприпасов, а также законных способов передачи их другим учреждениям передавались Секретному отделу треста дважды35. Оказалось, что их соблюдали далеко не все.

Например, на заводе «Оборона», относившемся к тресту «Водоканализация», сторож охраны или не имел никогда, или же потерял удостоверение на боевой револьвер марки «Наган» (Тульский завод, 1913). Это значит, что ОГПУ ничего не знало о его существовании вплоть до начала проверки. На этом основании револьвер с семью патронами к нему был сдан проверяющим36. Нужно отметить, что завод бесхитростно и прямо заявил о явном нарушении закона. Дело это представляло между тем явную опасность для общества, ведь неучтенное оружие в случае утери или кражи могли использовать в криминальных целях. Отсутствие удостоверения намекает на плохо налаженную коммуникацию между охраной, Секретным отделом и руководством завода, а также на отношение к регистрации оружия в ОГПУ скорее как к пустой необязательной формальности.

С учетом боевого оружия в личном пользовании сотрудников дело обстояло еще хуже. Право на личное оружие (револьверы систем «Маузер», «Кольт», «Браунинг», «Наган» бельгийского, итальянского и тульского производства, «Смит-Вессон») официально имели тридцать три человека в тресте. Из них все – мужчины с разных заводов и станций, из разных подразделений. Они работали в должности слесарей, заведующих цехами, прорабов, инженеров, комендантов водопроводных станций, техников, руководящих работников37. Все револьверы были в свое время зарегистрированы, но по крайней мере у восьми (то есть у четверти) владельцев разрешение на ношение оружия оказалось просроченным. Ни одну из причин нельзя было считать уважительной в полной мере. В четырех случаях это были командировки владельцев оружия в другие города. В одном случае объяснение выглядит еще менее обоснованным: выданное в 1926 году удостоверение не было продлено вовремя, так как сначала его вытащили у В. Н. Алексеева, техника Управления эксплуатации и строительства Нарвского района (УЭС), в трамвае вместе с другими документами, а потом прислали назад по почте через продолжительный период времени. Однако же перерегистрировать оружие Алексееву так и не удалось. Тот объяснил это протяженностью рабочего дня с 8:00 до 17:00 или 18:00 часов. Еще один сотрудник заявил о пропаже удостоверения постфактум и просил выдать ему дубликат. В одном случае срок действия удостоверения истек за три года до проверки. Просроченным оказалось даже удостоверение старшего инженера, заместителя директора Главной водопроводной станции Ф. М. Ноева, ранее служившего в рядах ОГПУ. Казалось бы, бывший военнообязанный должен был иметь более ясное представление о порядке регистрации оружия, чем его коллеги. Однако же он объяснил лишь, что не смог продлить срок регистрации, так как находился «сначала в командировке, а потом в отпуску». Начальник Секретного бюро треста А. В. Ратновский заметил, что эту причину нельзя считать уважительной. Но и отбирать пистолет у бывшего чекиста тоже не стал38. По-видимому, контроль ОГПУ и Секретных отделов никак нельзя назвать повсеместным и, главное, результативным.

В рапорте Секретной части треста «Дормост» о результатах проверки нескольких трестов в октябре 1933 года отмечены «случаи передачи без ведома и разрешения органов ОГПУ боевого имущества одним ведомством другому; передача, продажа и утеря отдельными лицами собственного и ведомственного оружия, в результате чего это оружие и боеприпасы попадают в руки преступного элемента и используются нашими врагами»39. Учитывая ситуацию в тресте «Водоканализация», это заключение едва ли можно считать надуманным. По-видимому, важной проблемой на предприятиях были размытые представления руководящих лиц о границах своей компетенции в целом. Иначе сложно объяснить передачу и продажу оружия по собственному произволу. В донесении негативно оценивается обилие просроченных удостоверений, а также лояльность Спецчастей к несобранности владельцев оружия. Те должны были сначала выяснить, действительно ли сотруднику необходимо оружие для выполнения служебных задач, и лишь после этого запрашивать ОГПУ о продлении срока регистрации40.

Оружие издавна было символом высокого статуса человека. До революции судебные решения и действия полиции в случае просроченной регистрации, ее отсутствия или незаконного применения оружия обнаруживали явный сословный характер: крестьян наказывали строже, чем купцов41. В советском обществе 1930‑х годов классовый подход, казалось, уже был изжит. Однако владение оружием все так же указывает на высокий социальный статус, так как в тресте им владели в основном члены ВКП(б) и лишь один из них был комсомольцем.

Кроме того, здесь прослеживается слом границы между личным и общественным в мирное время, когда речь не идет о чрезвычайной ситуации. По результатам проверки револьверы отобрали у лиц, которые по роду своей работы как будто бы не особенно в них нуждались. Так, исключенными после проверки оказались два прораба, слесарь Главной станции, заведующие правовым и экономическим отделами, заведующий бюро изысканий, два заведующих цехами, комендант Главной станции, инженер проектно-изыскательного отдела, мастер района УЭС, техник Володарского района УЭС. Их револьверы передали инженерам и руководству42. Конечно, мы не можем знать, какими критериями руководствовалось ОГПУ, отнимая у людей, возможно, их личные револьверы и права на них. Среди этих лиц были по крайней мере несколько, кого могли командировать на стройку в загородной или малоосвещенной местности и кто, так же как и инженеры, мог столкнуться с хулиганами. Значит, при распределении оружия имел большое значение статус работника; его личное мнение на этот счет было вторичным.

По закону от 1924 года «О порядке производства, торговли, хранения, пользования, учета и перевозки оружия, огнестрельных припасов, разрывных снарядов и взрывчатых веществ» фактическим собственником всего оружия в стране являлось государство. На практике это означало, что ОГПУ вправе изъять у гражданина оружие в случае необходимости и без объявления чрезвычайной ситуации. То, что, возможно, этот револьвер ранее принадлежал его семье или важным для него людям, не имело совершенно никакого значения. Ценная вещь, которая до революции могла находиться в частной собственности, стала коллективной собственностью и в любой момент подлежала изъятию. Это косвенно следовало из закона от 1924 года, однако не было ясно прописано в нем. То, что многие сотрудники не слишком спешили перерегистрировать личное оружие, может говорить об их крайне слабой осведомленности в таких делах и представлениях об оружии как о чем-то «своем». Вполне возможно, что изъятие револьвера становилось для них полнейшей неожиданностью. В любом случае в ходе проверки 1932–1933 годов границы между личным и коллективным были проведены очень резко, и не все работники треста смогли отреагировать на них, во-первых, своевременно, а во-вторых, должным образом.

Перераспределение оружия в тресте «Водоканализация» было, очевидно, продиктовано прагматичными причинами: там отчаянно не хватало револьверов и винтовок для охраны территории. В таких условиях вполне объяснимой становится история странного приобретения трестом револьвера системы «Браунинг» в 1932 году. Официальная версия, изложенная в рапорте для ОГПУ, напечатана на машинке, но показывает настолько резкую синтаксическую несогласованность, что как будто выдает ложь: «Едучи в Гатчино по дороге мною найден револьвер системы Браунинга № 2 за № 154859, прошу Спецбюро треста „Водоканализация“ принять у меня такового и выдав соответствующую расписку. Шофер Ульянов» (здесь и далее орфография и пунктуация документов сохранены. — Прим. О. М.-Т.). Браунинг положили в сейф Секретной части, ответственной стала заведующая Секретной частью 23-летняя комсомолка Варвара Ивановна Брейкина (р. 1909)43 – единственная дама среди мужчин с оружием. Она должна была выдавать его сторожам для охраны территории. ОГПУ выдало разрешение44.

В этой истории можно подозревать также реципрокальную* стратегию избавления от незарегистрированного оружия. Браунинг, лежащий прямо на дороге 25 декабря 1932 года, как раз во время тотальных проверок удостоверений и регистрации боевого, охотничьего и спортивного оружия, наводит на мысли о том, что прежние хозяева, скорее всего, просто хотели от него избавиться. Как напоминала инструкция, присланная в «Водоканализацию», в случае обнаружения охотничьего или спортивного оружия у граждан закон обещал наказание в виде штрафа до 100 рублей или принудительных работ сроком до 30 дней с изъятием не перерегистрированного в срок, или незарегистрированного, или незаконно приобретенного оружия45. Если владелец скрывал боевую единицу, но ее все же обнаруживали, ему грозило тюремное заключение сроком не менее одного года, а после постановления от 20 марта 1933 года46 – не менее пяти лет, причем добровольная явка не смягчала наказания. В случае с «Браунингом № 2» можно предположить, что какой-то в целом законопослушный гражданин, хранивший его дома как подарок или как память, постарался избавиться от опасной вещи. Возможно, он даже не стал оставлять револьвер на дороге, а просто передал его «по дружбе» в организацию, где тот был гарантированно востребован. Сам 42‑летний Г. П. Ульянов, шофер Управделами треста, владел «Браунингом № 3»47. И, надо думать, хорошо знал нужды своего предприятия в этой области.

Удивительно, но граждане и даже трест «Водоканализация» в 1930‑х годах практиковали реципрокальные стратегии при приобретении и продаже оружия без особенного страха, несмотря на строгий закон. Трудно сказать, насколько им была ясна тяжесть наказания. Но, как известно из случая 1935 года, трест приобретал с рук патроны. Начальник Спецчасти Южной водопроводной станции С. В. Спиридонов рапортовал начальнику ОО УНКВД Ленинграда и начальнику районного отделения НКВД Володарского района о том, что служащие станции приняли решение купить малокалиберные патроны (200 штук) для ячейки ОСО (по-видимому, Общества содействия обороне, части Осоавиахима) у «какого-то гражданина», то есть у частного лица. Нелегальную сделку осуществил комсомолец товарищ Молоканов, а врио завкома, коммунист тов. Равин ее санкционировал и оплатил счет (20 рублей). Дело, по-видимому, не особенно скрывали, так как председатель ячейки ОСО товарищ Вердяев сообщил, что «у этого неизвестного гражданина имеются еще патроны». А сам «неизвестный», оказывается, «хорошо известен рабочему Ю<жной> В<одопроводной> С<танции> тов. Бурлакову»48. Не вполне ясно, почему начальник Спецчасти не назвал подозреваемого сразу, как это делали обычно в других рапортах, а предпочел заинтриговать своего начальника. Возможно, он намекал на более масштабное дело по сбыту патронов – об этом рассказывает следующий документ.

Этот рукописный донос заканчивается витиеватым росчерком подписи без расшифровки и даты. Из него можно предположить, что «неизвестный гражданин», возможно, оказался дамой. Или что продавцов патронов на Южной водопроводной станции было несколько. На листке в линейку простым карандашом написана следующая несогласованная синтаксическая конструкция: «Начальнику отдела НКВД Володарского района. Настоящим сообщаю, что у Завканцелярией ЮВС Озеровой Веры Александровны, ранее работавшей в паспортной системе Ленинграда, а муж работает на з-де „Большевик“ по рассказу кассира вышеуказанной станции Соловьева и рабочего Бердяева имеется большое количество патрон, как м/к, а также и нагановских, которая проживает в д. Мурзинка Софийская д. 4 общежитие барак № 3»49.

Исход дела, к сожалению, неизвестен; оно, несомненно, поступило под юрисдикцию НКВД. Но безграмотная кляуза намекала на вполне серьезное уголовное дело о незаконном обороте оружия и, возможно, хищении на производстве. Завод «Большевик» (Обуховский завод) производил тракторы, танки и оружие. Правда, среди его продукции не значатся патроны50, однако автор доноса мог об этом и не знать. Кроме того, теоретически патроны могли приобрести в подобной же ячейке ОСО или другом подразделении завода, связанном с охраной или курсами стрельбы для сотрудников. «Нагановские патроны» предназначались для боевого оружия и потому могли стать более серьезным пунктом обвинения. Незаконное приобретение, хранение и сбыт боевого оружия без отягчающих обстоятельств влекли за собой лишение свободы на срок не менее одного года51. Хранение, приобретение и сбыт мелкокалиберных патронов грозили менее серьезными последствиями, так как малокалиберная винтовка предназначалась скорее для охоты и спорта. На момент совершения правонарушения закон отделял ее от огнестрельного оружия; лишь позже, в 1938 году, они были уравнены, и лица, виновные в незаконном хранении, покупке и сбыте малокалиберных винтовок, стали также привлекаться к уголовной ответственности52. То есть, соглашаясь санкционировать странную сделку по покупке патронов у частных лиц, врио завкома товарищ Равин мог ориентироваться на ее кажущуюся «несерьезность», неподсудность.

Тем не менее сам факт покупки любых патронов у частного лица оставался совершенно незаконным без разрешения органов НКВД и милиции. Ячейка ОСО также относилась к структуре НКВД, однако она едва ли могла санкционировать такую сделку. Кроме того, по закону сдача оружия и боеприпасов должна была совершаться добровольно и безвозмездно, причем в случае их незаконного хранения виновные лица не освобождались от уголовной ответственности (1926)53, поэтому стремление Озеровой незаметно «пристроить» куда-то в надежное место свои патроны вполне понятно. Гораздо менее понятны действия товарища Равина, ведь он мог принять патроны бесплатно, но после сделки купли-продажи с рук ему можно было инкриминировать контрабанду боеприпасов. О мотивах такого поступка можно лишь догадываться. Однако в любом случае налицо здесь переоценка Равиным своих властных полномочий. Иначе сложно объяснить незаконные реципрокальные отношения между государственным учреждением и индивидом в сфере приобретения таких серьезных вещей, как боеприпасы.

Что касается (незаконного) применения огнестрельного оружия в тресте, то материалы Секретного отдела не обнаруживают ни жалоб, ни отчетов о расходе боевых патронов. Вполне возможно, служебное оружие вовсе и не применяли на деле. Лишь одна строка из служебной характеристики начальника Спецбюро А. В. Ратновского, главы всех спецотделов в тресте, выдает определенную толерантность ОГПУ по отношению к подчиненным: «…был случай применения Ратновским в семейной ссоре огнестрельного оружия». В целом же Ратновский, выходец из крестьян без специального образования, характеризуется как прекрасный организатор, обладающий всеми положительными качествами руководителя: он дисциплинирован, активен, политически устойчив и развит54. Применение оружия в быту без нанесения ранений было декриминализировано, то есть не попадало под действие Уголовного кодекса. Правда, факт опасной эмоциональной несдержанности все же стал негативной частью служебной характеристики Ратновского и теоретически мог создать ему проблемы в карьере.

Охрана водопроводных станций и канализации, а также строящихся объектов гражданской инфраструктуры, когда в качестве защитников выступают не только милиция или ОГПУ – НКВД, но также инженеры и рабочие с оружием в руках, стала новым этапом в отношениях между горожанами, городской природой и ресурсами. ОГПУ – НКВД стало контролировать объекты гражданской инфраструктуры через Спецбюро и Спецотделы на промышленных предприятиях после ряда террористических актов на территории СССР и «военной тревоги» 1927 года. Такие Спецотделы, выполняя самые различные задачи в тресте «Водоканализация», контролировали в том числе оборот оружия среди сотрудников. Вооруженные сотрудники защищали питьевую воду от отравления и инженерные сооружения от разрушения, инженеры носили с собой оружие для защиты в темное время суток. Контроль за оборотом оружия со стороны государства стал ужесточаться в 1920‑х годах, однако далеко не сразу проверки привели к видимым результатам. Оказалось, что граждане СССР привыкли воспринимать боевое оружие, находящееся в их владении, как личную собственность. Требования государства получать и продлевать разрешение на ношение оружия казались им, по-видимому, не вполне обязательными. Больше того, граждане были склонны к традиционным реципрокальным стратегиям: обменивать оружие и покупать боевые патроны в частном порядке, передавать незарегистрированное оружие на предприятие под видом находки. При этом государство предъявляло свои права на контроль над оборотом оружия. Оно требовало своевременной перерегистрации и даже перераспределяло личное оружие от одних служащих к другим – тем, кто, по мнению руководства предприятия, больше в нем нуждается по службе, и подчеркивая таким образом высокий социальный статус последних. Таким образом, границы между личным и коллективным среди людей с оружием ожидаемо смещались в начале 1930‑х годов в пользу коллективного. Однако говорить о тотальном контроле спецслужб, равно как и о страхе и трепете граждан перед ОГПУ – НКВД в этот период, по-видимому, не приходится.

В 1920–1930‑х годах в Советском Союзе развернулась широкая кампания по медиатизации общества, в центре которой оказалась реорганизация зрительных установок населения1. Она была признана вовлечь людей в общественные процессы и настроить визуальное восприятие нужным образом. В этой кампании важное место отводилось фотографии, в последней видели большой агитационно-пропагандистский потенциал. Народный комиссар просвещения Анатолий Луначарский, в чье ведение входила фотографическая и кинематографическая торговля и промышленность2, ратовал за необходимость формирования как «всеобщей грамотности вообще, так и фотографической грамотности, в частности»3. По этим причинам предпринимались попытки развить фотолюбительское движение. Например, организовывались фотокружки и издавалась специализированная литература о фотографии (справочники, пособия, журналы). Помимо этого, многократно увеличилось количество фотографий в периодической печати: «визуальный аскетизм» 1920‑х сменился «фотографической экспансией» центральных газет страны в 1930‑х годах4.

Массовая и ускоренная «фотографизация» страны была невозможна без производства фотоаппаратов. В годы первого пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР (первой пятилетки) был взят курс на становление фотоаппаратостроения. Ожидания от выпуска советских фотоаппаратов были велики. Их «правильное» применение должно было помочь осветить успехи социалистического строительства и зафиксировать моменты исторического значения. Предполагалось, что они будут способствовать активному включению в общественную жизнь страны благодаря превращению в достояние широких масс пролетариата: «Каждый передовой товарищ должен <…> уметь владеть фотографической камерой»5. Кроме этого, использование фотоаппаратов на службе науки и техники открывало возможности для экономии финансовых ресурсов и квалифицированной рабочей силы (техников, чертежников и др.).

В современной историографии практически не уделяется внимания истории советского фотоаппаратостроения. В 1950‑х годах были опубликованы книги Д. З. Бунимовича и А. А. Сырова, в которых представлены краткая история развития производства советских фотоаппаратов и их технические данные6. В 1993 году вышла обзорная работа Ю. Ф. Рышкова о фотоаппаратостроении в советский период. В ней охарактеризованы особенности серийных моделей фотоаппаратов и опытно-конструкторских разработок, перечислены их даты изготовления и тиражность7. Помимо отечественных исследователей, интерес к советским фотокамерам проявляли и зарубежные авторы, сфокусированные в большей степени на систематизации технических сведений о фотоаппаратах. Среди них можно отметить книгу Ж. Л. Принселля, которая выделяется наличием информации об истории отдельных предприятий, объективах и фотографических аксессуарах8. Другая важная работа – объемный каталог-классификатор советских фотоаппаратов серийного производства, подготовленный С. Кочергиным, В. Суглобом и Г. Шатерником9. В нем авторы собрали общие данные: период выпуска, тиражность, технические особенности. Сведения о советских фотоаппаратах можно также обнаружить в книгах об истории фотографических технологий, в которых рассказано о наиболее известных фотокамерах разных стран10. Лишь малое количество исследований посвящено условиям развития конкретных типов фотоаппаратов советского производства11. Таким образом, преобладающее число публикаций можно отнести к справочной литературе, не позволяющей прояснить обстоятельства становления фотоаппаратостроения в СССР.

Интерес представляет концепция советского писателя-авангардиста Сергея Третьякова, который предлагал создавать вместо биографии героя-человека биографию вещи: «Композиционная структура „биографии вещи“ представляет собой конвейер, по которому движется сырьевая единица, под человеческими усилиями превращающаяся в полезный продукт <…> Биография вещи имеет совершенно исключительную емкость для включения в нее человеческого материала. Люди подходят к вещи на поперечных сечениях конвейера. Каждое сечение приносит новые группы людей <…> Индивидуально специфические моменты у людей в биографии вещи отпадают <…> но зато чрезвычайно выпуклыми становятся профессиональные заболевания данной группы и социальные неврозы»12. Другими словами, биография вещи помогает лучше понять общество. Обращаясь к конкретному материальному объекту, можно изучать социальную и культурную историю СССР. Соответственно, исследование условий появления фотоаппарата позволяет увидеть детали масштабных политических, экономических и социальных изменений в период «великого перелома». Следуя за подходом Третьякова, важно не ограничиваться только стадией изготовления фотоаппарата, но и рассмотреть следующие этапы его жизни – распространения и использования13.

В этом тексте я предпринимаю попытку создать биографию советского фотоаппарата, а именно момента его «рождения». Моя главная цель – реконструировать условия производства фотоаппаратов в годы первой пятилетки. Основу источниковой базы составили документы из фондов Государственного архива Российской Федерации14, раскрывающие состояние фотопромышленности изнутри, и материалы периодической печати – журналов «Фотограф», «Советское фото» и «Оптико-механическая промышленность», ежегодников «Советский фотографический альманах» и «Календарь-справочник фотографа», газет «Фотокор» и «Советский объектив»15, – демонстрирующие, каким образом производственная ситуация транслировалась широкой аудитории, каковы были оценки специалистов и ожидания потребителей, каким был общий контекст развития фотопромышленности в СССР. Кроме этого, привлекались законодательные источники, регулирующие фотографическую деятельность и промышленность, специализированная литература о фотографии и фототехнике, дневники и воспоминания фотолюбителей и профессиональных фотографов.

В дореволюционный период оптико-механическая промышленность в стране ограничивалась двумя заводами в Риге и мастерской при Обуховском заводе в Санкт-Петербурге, которые ставили своей задачей снабжение армии оптическими приборами. Помимо них, были небольшие оптико-механические мастерские в разных городах, которые занимались сбором фотоаппаратов на основе импортных деталей, преимущественно из Германии. В Первую мировую войну ввоз фотокамер и фотоматериалов из‑за границы практически прекратился16 и встал вопрос об организации отечественного производства фотографической продукции. После революции началось создание научно-исследовательской базы. В 1918 году был образован Государственный оптический институт (ГОИ), который приступил к оптико-механическим разработкам и подготовке научных и инженерных кадров. Вклад в эту область также внесли Научно-исследовательский кинофотоинститут в Москве, Физический институт в Одессе, Институт аэрофотосъемки в Ленинграде и др. После окончания Гражданской войны начала налаживаться фотохимическая промышленность на базе материально-технического наследия Российской империи. Фотохимический трест (ФОХТ), образованный в 1925 году, стал основным производителем фотопластин, фотобумаги и химикалий17.

Для реализации этой фотопродукции требовалось наличие у потребителей фотоаппаратов, однако из‑за отсутствия отечественного производства и импортных ограничений наблюдался их дефицит. Согласно данным Народного комиссариата Рабоче-крестьянской инспекции (НК РКИ), лишь 0,4% населения было «фотофицировано», то есть обладало фотоаппаратами18. По разным подсчетам, в стране имелось от 270 000 до 500 000 рабочих аппаратов*. В основном это были фотокамеры, ввезенные из‑за границы до революции или сделанные кустарным способом в местных мастерских. Приобрести новый фотоаппарат зарубежного производства было крайне трудно, поэтому его появление становилось большим событием19. Для получения фотоаппарата из‑за границы, в том числе в подарок, было необходимо иметь разрешение (лицензию) Народного комиссариата внутренней и внешней торговли (Наркомторга): «Декретами правительства – от 29 октября 1917 г., 22 апреля 1918 г., 11 апреля 1920 г., 13 марта 1922 г. и 12 апреля 1923 г. установлено незыблемое основание, по которому никто, без предварительного согласия Наркомторга, не только не может заключать каких-либо сделок по купле-продаже на внешнем рынке, но и не имеет права вести какие-либо даже предварительные переговоры по этому поводу. <…> Переписка с какими-либо иностранными фирмами, имеющая характер коммерческих переговоров и запросов, – совершенно недопустима. Всякие торговые переговоры, запросы и т. д. по купле-продаже за границей должны вестись непременно через заграничные органы Наркомторга, то есть через Торгпредства»20 (орфография и пунктуация источника сохранены. – Прим. Р. А.). Для получения лицензии необходимо было пройти длительную и многоступенчатую процедуру согласования, а затем оплатить пошлину на ввозимые фотоаппараты и принадлежности. В случае нарушения правил предусматривалось лишение свободы или принудительные работы на срок не менее шести месяцев.

Провозглашенная борьба с зарубежной зависимостью на рубеже 1920–1930‑х годов еще больше обострила проблему нехватки фотоаппаратов и фотоматериалов, однако на страницах периодических изданий позиция «освобождения от заграницы» признавалась «безусловно целесообразной» как авторами, так и читателями21. Соответствующие наркоматы пришли к заключению о необходимости запретить импорт фототоваров (бумаги, химикалий, пластинок), аналоги которых производились в СССР, и разрешить только ввоз основного сырья для их изготовления*. Ситуация с импортом фотоаппаратов осложнилась из‑за ожидания выхода на рынок советской фотоаппаратуры. Разрешения стали выдаваться в редких случаях и почти исключительно учреждениям. Даже редакция журнала «Советское фото» предупреждала, что в ближайшее время вынуждена будет отказаться от премирования лучших фотокружков иностранными аппаратами22.

Первые советские фотоаппараты были выпущены в 1929 году; он считается годом рождения фотомеханической промышленности в СССР. Фотоаппаратостроение создавали практически с нуля, ориентируясь на заграничные достижения, главным образом Германии. Несмотря на отсутствие производственного опыта, Государственный плановый комитет (Госплан) и Высший совет народного хозяйства (ВСНХ) разработали амбициозный первый пятилетний план развития фотопромышленности23.

Данные из пятилетнего плана развития фотопромышленности. ГА РФ. Ф. Р7816. Оп. 1. Д. 8.

Выполнение этого плана было обречено еще на этапе его составления, так как работа над ним проходила в короткие сроки и в условиях недостатка данных о потребностях фотолюбителей и профессиональных фотографов. Предполагалось производство разных видов пластиночных фотокамер: 1) любительские фотоаппараты для съемки на пластины размером 9 × 12 и 13 × 18 с объективами типа «Тессар»; 2) профессиональные фотоаппараты для съемки на пластины размером 13 × 18 с объективом типа «Тессар»; 3) школьные/ящичные фотоаппараты для съемки на пластины размером 6,5 × 9, 9 × 12 с объективами-перископами. В соответствии с принятым курсом освобождения от зарубежной зависимости план был направлен на практически полное закрытие импорта по всем статьям фотопродукции к концу пятилетки, однако Госплан предостерегал Фотокомитет при Совете народных комиссаров от остановки затрат на импортное оборудование, получение технической помощи от иностранных специалистов и длительные командировки сотрудников за границу24.

Первым советским фотоаппаратом стал «ЭФТЭ», выпущенный одноименной фабрикой Промыслово-кооперативной артели «Фототруд» в Москве в 1929 году. Артель была организована в 1925 году25. На начальном этапе существования ее основными продуктами производства являлись фотобумага, пластины, химикалии, фотобланки. В год образования на ней трудилось 20 человек, а к началу 1932-го – около 80026. Несмотря на ряд трудностей: дефицит сырья, недостаток специалистов, помещений и материальной помощи, именно здесь была изготовлена первая серия пластиночной складной фотокамеры «ЭФТЭ» формата 9 × 12 см из 25 экземпляров. Согласно результатам обследования НК РКИ, в период реализации первой пятилетки она получала сырье от государственных предприятий, но в последнюю очередь и худшего качества27. В результате фабрика выпускала массивные фотоаппараты любительского типа небольшой светосилы. Первые выпуски снабжались импортными объективом «Кеннготт» с относительным отверстием 1:6,3 и затвором «Варио».

Гораздо больше возможностей было у производителя фотоаппарата «Фотокор № 1». Его выпуском занимался Государственный оптический завод (с 1930 года – Государственный оптико-механический завод им. ОГПУ) в Ленинграде, который входил в Трест оптико-механической промышленности (с 1929 года – Всесоюзный трест оптико-механических предприятий, с 1930 года – Всесоюзное объединение оптико-механической промышленности)28. В мае 1928 года ВСНХ поручил заводу разработать конструкцию фотоаппарата. В марте 1929 года чертежи были готовы. Для организации дальнейшей работы трест попросил вышестоящее руководство пригласить иностранных специалистов по расчетам оптических систем фотообъективов и производственника по изготовлению деталей и сборке фотоаппаратов от фирмы «Фохтлендер» или «Пейсс-Икон»29. В 1930 году на заводе был создан фотоцех, где было организованы производство деталей и сборка аппаратов. Там же доделывались корпус камеры и вилка для крепления доски с объективом, которые подавались из литейного цеха30. Первые фотоаппараты были готовы в середине года, но серийное изготовление началось спустя год31. В этот период количество рабочих, занятых производством фотоаппаратуры, достигло 3000 человек32. Аппарат ВООМПа получил название «Фотокор № 1». Это складной фотоаппарат для съемки на пластинки форматом 9 × 12 см, имеющий объектив «Ортагоз» с относительным отверстием 1:4,5. В первых партиях «Фотокора № 1» использовались импортные затворы «Компур» и «Варио».

Помимо «ЭФТЭ» и «Фотокора № 1», в годы первой пятилетки небольшими партиями выпускались и другие фотокамеры. Информация о них крайне редко появлялась в периодических изданиях, основное внимание уделялось фотоаппаратам ВООМПа. В 1930 году мастерские «Кубуч» и Ленинградского фототехникума, а с 1931 года ГОМЗ выпускали штативный складной фотоаппарат «ФК», предназначенный для съемки на пластины размером 13 × 18 см33. В Москве артель «Проблема» производила с 1930 года ящичные аппараты для съемки на пластины 6,5 × 9 см, а завод «Геодезия» с 1931 года – полуавтоматические аэрофотоаппараты34. В 1932 году киевская фабрика ФОХТа «Украинфильм» занялась изготовлением ящичного фотоаппарата «Пионер», клапп-камеры по типу «Декрулло-Неттель», зеркальной камеры конструкции товарища Курчинского, штативной фотокамеры35.

Ил. 1. Фотоаппарат «Фотокор № 1», 1930–1931. Музей истории фотографии в Санкт-Петербурге. Фото: Иван Самоваров

Между производимыми фотокамерами и потребностями любителей и профессиональных фотографов существовал принципиальный разрыв. Вместо громоздких фотоаппаратов были необходимы компактные камеры, так называемые дорожные камеры и аппараты легкого типа – складные пластиночные небольшого размера36. Все это время велись разработки малоформатных пленочных фотоаппаратов, которые обладали рядом преимуществ по сравнению с ящичными и складными камерами: компактностью и легким весом, наличием светосильного объектива, затвором с большими скоростями, многозарядностью. Несмотря на успехи изобретателей в этой области, серийное производство таких фотокамер началось лишь во вторую пятилетку37. Ориентиром для разработок часто выступала первая модель «Лейки» немецкой фирмы Leitz, которая имела положительные отзывы в советской периодике. Именно она присуждалась в качестве высшей награды за победу в Большом конкурсе журнала «Советское фото», в то время как фотоаппараты отечественного производства выдавались в качестве второй и третьей наград38.

Массовый выпуск советских фотоаппаратов затягивался и сопровождался рядом проблем. Одной из главных причин срыва производственных планов стало несвоевременное и недостаточное снабжение заводов сырьем и оборудованием. С одной стороны, негативные последствия имела провозглашенная борьба с импортной зависимостью. Она привела к существенным ограничениям на закупки, в то время как фотоаппаратостроение почти полностью зависело от внешнего рынка39. Например, в производстве широко применялись иностранные материалы (чушковый алюминий, алмазная крошка, карборунд, американские наждаки и др.), которые было крайне трудно заменить отечественными суррогатами. Кроме этого, вплоть до начала 1930‑х годов около 95% оптических станков импортировались из‑за границы40. Несмотря на расширение станкостроительных заводов в СССР, объем и ассортимент их продукции значительно отставали от нужд промышленности. Принятые к производству типы конструкций устарели и часто не соответствовали предъявляемым требованиям. В этих условиях ВООМП пытался наладить свое станкостроение на началах организационного кооперирования со Станкообъединением. Изготовлением оптических станков занялись ЛОМЗ, Опытный завод, Завод № 19 и Школа-завод, но в скромном масштабе, не покрывая своих же потребностей41. Помимо этого, проводились проверки имеющегося оборудования, чтобы определить, без каких станков возможно выполнить производственную программу. Сокращение разновидности используемых станков повлияло на выбор конструкций для изготовления: предпочтение отдавалось более простым.

С другой стороны, серьезные трудности доставляли перебои в поставках отечественного сырья и оборудования. Поставщиками сырья для ФОХТа, ВООМПа, «ЭФТЭ» являлись в основном Гознак, Стеклофарфор, Госмедторгпром, Фармохимтрест. Согласно результатам обследования, ни один из поставщиков своих обязательств по договорам полностью не выполнял. Более того, посылаемое сырье было значительно ниже кондиционных качеств и имело брак (иногда до 75%)42. Срыв снабжения одних предприятий приводил к задержке снабжения других. Например, перебои с поставками химикалий Ленинградскому заводу оптического стекла и Изюмскому заводу стекловарения препятствовали налаженному производству оптического стекла для фотоаппаратов, что, в свою очередь, вело к неудовлетворению потребностей ВООМПа, промкооперации и украинских предприятий в объективах. Известны случаи, когда поставки вовсе прекращались. Например, Метизное объединение должно было доставить штамповальную ленту и ленточную сталь на завод ГОМЗ в четвертом квартале 1931 года, но не выполнило эти заказы – аннулировало их и прекратило отвечать на запросы43.

Ситуация с затворами наиболее наглядно проявила отрицательные последствия обозначенных проблем. Производство отечественных затворов на имеющемся оборудовании не обеспечивало их надлежащего качества, а снабжение иностранными затворами практически прекратилось. В этих условиях возникал некомплектный выпуск одних деталей при перепроизводстве других. В 1930 году директор ГОМЗа жаловался на страницах журнала «Советское фото» на нехватку зарубежных фотозатворов, необходимых для «Фотокора № 1»: без них завод не мог выпустить готовые фотоаппараты44. В 1931 году ситуация ухудшилась – на заводе скопилось 22 000 фотоаппаратов без затворов. Первоочередной задачей для фотомеханической промышленности стало изготовление собственных механизмов. Первые конструктивные разработки по фотозатворам сотрудники ВООМПа выполнили в 1929 году на основе затвора «Компур» фирмы Фридриха Деккеля в Мюнхене, но они не были использованы на производстве45. Несколько позже по расчетам инженеров А. А. Ворожбита и П. Г. Лукьянова был создан фотозатвор, ориентированный на затвор «Варио» завода Альфреда Готье в Кальмбахе. Советскую версию «Варио» позднее назвали «ГОМЗ» в честь места разработки. На заводе организовали специальный цех по сборке затворов, для которого были изготовлены штампы и инструменты, а также подготовлены мастера46. Анонсировалось, что выпуск советских затворов начнется осенью 1931 года. Ожидалось, что оснащенные ими фотоаппараты выйдут к годовщине революции47. Однако первая небольшая партия была сделана лишь 10 ноября48, а выход первой тысячи аппаратов с отечественными затворами произошел в начале 1932 года49. На фабрике «ЭФТЭ» происходили схожие процессы: в качестве образца для разработки механизма был использован «Варио», первая партия фотоаппаратов с собственными затворами вышла в первой половине 1932-го50.

Ил. 2. Фотоаппарат «ЭФТЭ-2», 1932. Музей истории фотографии в Санкт-Петербурге. Фото: Иван Самоваров

В последний год первой пятилетки развернулись дискуссии о необходимости сменить образец для создания затворов. «Варио» советского производства вызывал недовольство среди фотокоров из‑за своих технических характеристик: «Затвор этот имеет только 1/25 и 1/100 части секунды. На кого он рассчитан? На любителей, щелкунов только в хорошую, солнечную погоду?»51; «Затвор ГОМЗ по образцу „Варио“, имеющий наибольшую скорость 1/100 секунды, во много раз обесценит светосилу объектива F/4,5 Ортагоз»52. По результатам апрельского диспута между сотрудниками завода и фотообщественностью было решено перейти на производство затвора по типу «Компур № 2» завода Ф. Деккеля53, хотя фотографы предлагали обратить внимание на удовлетворяющий их потребности «Ибсор» завода А. Готье. Аргументы представителей завода оказались сильнее: производство «Компура № 2» было дешевле, конструктивно проще с точки зрения количества деталей и подготовки штампов и приспособлений. Специальная группа конструкторов под руководством иностранного специалиста разработала новые чертежи и технологический процесс создания затвора по типу «Компур № 2», но их серийное производство отложили. В результате на складе фотоцеха ГОМЗа оказалось 43 500 фотоаппаратов без затворов54.

Отсутствие необходимых инструментов, материалов, запасных деталей приводило заводы и фабрики к увеличению количества простоев или работе с большой недогрузкой. Внутренние проблемы предприятий усугубляли ситуацию. Перед ними остро стояли вопросы рационального использования и обслуживания имеющихся станков. Часто структура производства была такова, что на одних и тех же станках выделывались и спецтовары (микроскопы, геодезические приборы, бинокли), и фотоаппараты. Поточной системы выработки не было, как не было и специально выделенных станков и рабочих. В результате технологические процессы изготовления фотоаппаратуры были недостаточно освоены, что порождало большой процент брака55.

Помимо рационализации производства, требовалась рационализация трудового процесса. Согласно публикациям журнала «Оптико-механическая промышленность», на предприятиях нецелесообразно распределялись обязанности и не соблюдалась техника безопасности56. Невыгодные условия ухудшали трудовую дисциплину. На заводах наблюдалось увеличение числа прогулов по неуважительной причине. Одно из объяснений было связано с желанием сотрудников перейти на другой завод, осуществить которое было невозможно без увольнения работодателем. В целом в фотомеханической промышленности наблюдался острый недостаток в квалифицированных рабочих и мастерах, точных механиках и инженерах. Эту проблему пытались решить с помощью открытия дневных и вечерних учебных программ в разных образовательных заведениях, но для получения от них эффекта требовалось время57.

Из-за невыполнения производственных планов страдали потребители. Первые советские фотоаппараты поступали на рынок небольшими партиями и не удовлетворяли спрос. Например, весной 1930 года вышло всего 400 фотоаппаратов фирмы «ЭФТЭ»58. К осени ГОМЗ выпустил 1200 фотоаппаратов «Фотокор № 1»59. К концу того же года ожидалось выполнение договора на поставку 12 000 фотокамер ГОМЗа, но его реализация затянулась до августа 1931-го, то есть на восемь месяцев. Сдача фотоаппаратов по договору на 1931 год тоже началась значительно позже и отставала от запланированного количества в три-четыре раза. Сложности возникали и на этапе реализации фотокамер. Первую партию «ЭФТЭ» практически полностью распродали частным лицам, только 20 аппаратов отпустили фотокружкам по ордерам60. В дальнейшем под нажимом Общества «За пролетарское кино и фото» (ОЗПКФ) были введены ограничения на продажу частным лицам. На первый план выдвинули снабжение фотокружков, которым фотоаппараты советского производства выдавались в коллективную собственность. Их перепродажа и передача в собственность отдельным лицам были воспрещены61. Лишь малая часть аппаратов распространялась среди фоторепортеров и научных учреждений. Обследование торговой сети в 1931 году показало, что фотоаппараты «ЭФТЭ» все-таки можно было найти в свободной продаже, а «Фотокор № 1» выдавался по ордерам62. Дефицит фотоаппаратуры породил высокие надбавки в среднем на 100–120 рублей. Например, в Москве стоимость «ЭФТЭ» доходила до 160 рублей, «Фотокор № 1» – до 300 рублей, в Краснодаре фотоаппараты «ЭФТЭ» продавались по цене 250 рублей, а ВООМПа – 500–850 рублей. Средняя стоимость комиссионной фотоаппаратуры достигала 800–850 рублей. Следствием такой ситуации стали участившиеся кражи фотоаппаратов в кружках и распад фотокружков из‑за отсутствия фототехники и принадлежностей63.

Дефицит фототоваров возникал не только по причине недопроизводства, но и из‑за отсутствия системы налаженной фототорговли. Торговлей занимались потребкооперация, госторговля, «Динамо» и аптекоуправление. Их поставщиками являлись Народный комиссариат снабжения, Центральный союз потребительских обществ, Мосторг64. Фототовары входили в группу культтоваров, поэтому часто продавались в одном месте с игрушками, парфюмерией, канцтоварами, спортивными товарами и др.65 В свою очередь, культтовары были приравнены к товарам ширпотреба (мануфактура, продукты питания и др.). Вследствие этого финансовые планы составлялись исходя из оборачиваемости товаров ширпотреба, без учета специфичности работы с культтоварами, которые продавались в несколько раз медленнее, что приводило к сужению лимитов. Невнимание к состоянию рынка также оказывало негативный эффект на ассортимент и количество продаваемой фотопродукции66. В малопотребляющие районы отправлялись большие партии продукции, которые затоваривали рынок, в то время как в других районах ощущался их недостаток. Затоваривание магазинов было чревато порчей фототоваров. Работники торгующей сети не являлись квалифицированными фотопродавцами. Более того, некоторые из них страдали «фотобоязнью», то есть старались избегать взаимодействия с фотоаппаратурой и материалами, что приводило к их неумелому хранению67. Затоваривание отмечалось и на фабриках. Оно происходило из‑за отсутствия планирования своевременного приема и переброски товаров. Существующая комплектность отгрузки не соблюдалась: вместе с пластинками и бумагой должно было отгружаться не менее 30% химикалий, а остальные 70% – в течение месяца. Покупатель не брал одного без другого, а магазины отказывались от приема одних фототоваров без других. В результате предприятиям грозила остановка производства из‑за переполненности складов и помещений цехов готовой продукцией, в то время как на местах наблюдался дефицит товаров. Еще одна причина затоваривания – это конвенционное запрещение перевозок по железной дороге. Например, в 1931 году фабрики и склады Мосторгсбыта оказались из‑за этого переполнены фотопластинами, а магазины ощущали их острую нехватку68.

Ил. 3. Реклама фотозаема. «Фотокор». № 3. 1931. С. 2. Ил. 4. «Оптико-механическая промышленность». № 2–3. 1931 г.

В 1931 году для привлечения дополнительных средств на расширение производства фотоаппаратов и преодоления потребительского дефицита были выпущены фотообязательства69.

Предполагалось, что произведенные в ближайшие три года фотоаппараты ВООМПа пойдут на удовлетворение держателей обязательств70. Реализация фотообязательств осуществлялась через гострудсберкассы, а выдача фотоаппаратов – через торговую сеть потребкооперации. Фотографические журналы и газеты развернули активную кампанию за распространение фотозайма, однако уже в начале 1932 года из‑за невыполнения планов по выпуску фотоаппаратов было принято решение об остановке реализации фотообязательств71. Предпринятая мера оказалась недейственной: всего было реализовано 71 000 фотообязательств вместо запланированных 400 00072. Фотоаппараты по ним выдавались вплоть до 1 июня 1934 года73.

Пока производство советской фототехники налаживалось, а ввоз зарубежных фотоаппаратов и материалов был практически невозможен, фотолюбителям предлагались временные решения. Одно из них – обращение к довоенному фотографическому материалу и оборудованию. В журналах и газетах рассказывалось о ремонте и устройстве фототехники, давались советы по использованию и регенерированию пластин дореволюционного производства, рассматривались способы реставрации старых сортов заграничной бумаги. Другое решение – «самодельщина», то есть самостоятельное изготовление фотоаппаратов. На протяжении 1920–1930‑х годов издавались многочисленные инструкции и пособия по созданию самодельного фотоаппарата74. Среди них можно выделить различные виды публикаций в зависимости от типа камер или аудитории: инструкции по созданию ящичных, складных, пленочных фотоаппаратов; специальные публикации для детей среднего и старшего возраста. Отдельные пособия были посвящены съемке на самодельные аппараты и ремонтным работам. Тираж отдельных публикаций достигал десятков тысяч экземпляров. Некоторые пособия многократно переиздавались75.

В конце 1931 года в Москве состоялась I Всесоюзная выставка изобретательства и самодельщины по фото в помещении ОЗПКФ. На ней было представлено около 200 экспонатов, авторы лучших изобретений были премированы денежными призами, фотоаппаратами ВООМПа, рекомендациями к производству. Выставка имела конкретную задачу – мобилизовать изобретательские силы на помощь фотопромышленности. Однако, согласно газете «Фотокор», представители промышленности остались безучастны: никто из них ее не посетил76. В публикациях ОЗПКФ было обвинено в безразличии, так как оно не развернуло никакой публичной программы. Зато была отмечена активность со стороны фотосекции Детской технической станции Фрунзенского района.

В целом подрастающее поколение пытались разными способами вовлечь в развитие фотоаппаратостроения – от участия в фотозаймовой кампании до изготовления фотокамер. Первая пятилетка завершилась анонсом в ноябрьском номере газеты «Известий ЦИК СССР и ВЦИК» выпуска «советской Лейки», которая впоследствии получила название «ФЭД» в честь места своего создания – Детской трудовой коммуны НКВД УССР им. Ф. Э. Дзержинского77. В журнале «Пролетарское фото» упоминается, что конструированием камеры занимались научные сотрудники ГОИ78. В сентябре 1932 года опытному заводу ВООМП были вручены окончательные расчеты объектива и доставлено оптическое стекло, а к 5 октября первые объективы поступили на испытание в ГОИ79. После проверки их отправили в Харьков, где детская трудовая коммуна в кооперации с Украинским научно-исследовательским институтом метрологии и стандартизации овладела техникой производства пленочного фотоаппарата. В октябре были сделаны первые опытные образцы фотоаппарата и доставлены в редакцию газеты. В публикациях конца 1932 года изготовленная фотокамера называется «советской Лейкой», а уже в первых выпусках 1933-го – «Лейка-ФЭД»80. По мере увеличения количества произведенных «ФЭДов»81 все чаще звучали нападки на лейтцевскую «Лейку»: обсуждались ее недостатки и даже отмечался «поход» советских редакторов против негативов, снятых на нее82. Появление «советской Лейки» стало переломным событием в советской фотомеханической промышленности. Она положила начало развитию малого фотоаппаратостроения.

По мере становления производства фотоаппаратов менялись условия их применения. Начало первой пятилетки было ознаменовано существенным послаблением в этой сфере. 23 февраля 1929 года было принято постановление СНК РСФСР «О порядке производства фотографических, кинематографических и прочих съемок на территории РСФСР»83, согласно которому фотосъемка допускалась беспрепятственно за исключением объектов, имеющих стратегическое значение для обеспечения обороны страны. Помимо этого, была запрещена съемка с самолетов и в пограничной полосе. Фотофиксацию внутри помещений, занимаемых государственными и общественными учреждениями и предприятиями, разрешалось производить с разрешения администрации этих учреждений и предприятий. В случае нарушения постановления устанавливалась уголовная ответственность. До принятия этого постановления для фотосъемки на территории СССР требовалось разрешение Отдела административного надзора НКВД, в котором указывались срок и территория его действия, перечислялись ограничения на съемку84. Скорее всего, изменения в регламентации фотосъемки были связаны с ожиданием массового выпуска советских фотоаппаратов, для использования которых необходимо было создать благоприятную обстановку.

Основными потребителями произведенных фотокамер должны были стать члены фотокружков ОЗПКФ. Подразумевалось, что они будут применять фотоаппарат в качестве «орудия классовой борьбы и пропаганды». Идеологизация фотолюбительства была провозглашена на IV Всесоюзном совещании рабселькоров в конце 1928 года: «Рабочее фотолюбительство… должно быть целиком направлено в общественное русло»85. Для достижения этой цели фотолюбителей начали привлекать к участию в низовой печати. Впоследствии такие любители получили наименование «фотокор». На протяжении первой пятилетки индивидуальные занятия фотографией как вид досуга постепенно упразднялись сверху. Например, в 1930 году было прекращено снабжение фотоматериалами членов Всероссийского фотографического общества и закрыт его журнал «Фотограф»86. В 1931‑м журнал «Советское фото» был переименован в «Пролетарское фото», а его содержание стало более политизированным. Более того, тогда же был обозначен «решительный переход от расплывчатого бесхребетного фотолюбительства к боевому, ударному фотокорству»87. Признанные изжившими себя фотокружки заменялись бригадами фотокоров, которые должны были выполнять конкретные задачи редколлегий местных газет. Индивидуальное использование фотоаппарата и «мещанские семейно-интимные» фотоснимки стали порицаться. В периодических изданиях все чаще появлялись статьи о том, что и как нужно снимать. Массовое фотолюбительство искоренялось. К концу пятилетки фотографические общества находились в постоянных реорганизациях, пытаясь подстроиться под происходящие трансформации, но в конце концов они (само)ликвидировались88.

Таким образом, за годы первой пятилетки было налажено серийное изготовление складных универсальных фотоаппаратов в Москве и Ленинграде. «ЭФТЭ» изготовила 571 фотоаппарат в 1929 году, 2000 – в 1930‑м, 11 750 – в 1931‑м, 30 000 – в 1932‑м. Всего к концу пятилетки – 44 321 камеру. ВООМП выпустил 2000 аппаратов в 1930 году, 16 000 – в 1931‑м, 30 000 – в 1932‑м. Всего к концу пятилетки (не считая особых заказов) – 48 000 камер89. Помимо этого, начали осваиваться разные типы аппаратов для производства – клапп-камера, зеркальный фотоаппарат, малоформатная пленочная фотокамера. Провозглашенная «фотофикация» СССР не оправдалась: выпущенного количества не хватало для покрытия существовавшего спроса, фотоаппарат оставался дефицитным предметом. Производственные программы по выпуску фотокамер срывались, так как перед предприятиями были поставлены нереалистичные цели и задачи по увеличению количества изготовляемой продукции и ускорению темпов. Привлечение дополнительных финансовых средств в виде реализации фотообязательств не помогло преломить ситуацию. Становление фотоаппаратостроения происходило в крайне сложных условиях. Во-первых, провозглашенная борьба с импортной зависимостью привела к нехватке сырья и оборудования, необходимых для производства фотоаппаратов. Во-вторых, недостаток квалифицированной рабочей силы и отсутствие рационализации трудовых процессов препятствовали увеличению производственных мощностей и повышению качества продукции. В-третьих, выпускаемые типы фотоаппаратов не соответствовали ожиданиям потребителей. Они отставали от актуальных достижений зарубежной фотомеханической промышленности, так как советским предприятиям приходилось ориентироваться на имеющуюся материально-техническую базу и производить наиболее упрощенные конструкции. Весь рассматриваемый период Совет труда и обороны, СНК, Наркомторг продолжали получать запросы от учреждений и частных лиц на лицензии и отпуск валюты для закупки зарубежных фотоаппаратов. В-четвертых, сбои в работе торговой сети приводили к дефициту фототоваров на местах.

К концу первой пятилетки удалось разработать и изготовить советские затворы и объективы. Однако декларируемая в периодических изданиях «ликвидация остатков зависимости от заграницы в деле постройки советских фотокамер» не соответствовала действительности90. На предприятия приглашались иностранные специалисты, которые участвовали в разработках конструкций и налаживании технологических процессов. В качестве образцов для создания советских фотоаппаратов использовались заграничные модели. Кроме этого, вплоть до завершения первой пятилетки использовалось импортное сырье. Заявления СМИ о возможности выхода советских фотоаппаратов на внешний рынок также являлись преувеличенными и преждевременными91.

Пока налаживалось советское фотоаппаратостроение, изменилось отношение к фотолюбительству: потребность в развитии массового фотолюбительского движения сменилась борьбой с ним. Произведенные фотоаппараты должны были использоваться в интересах социалистического строительства. Их первоочередными потребителями должны были стать фотокоры, что отразилось в названии фотокамеры ВООМПа – «Фотокор № 1» и в принципах распределения фотопродукции. Таким образом, развитие фотоаппаратостроения было обусловлено социально-экономическими условиями и политическим контекстом.

«Согласно конституции СССР у нас выборы Советов депутатов трудящихся осуществляются путем тайного голосования. Когда проводились первые выборы, голосование на избирательных участках проходило так, что все избиратели, получив бюллетени, обязательно проходили через кабины для тайного голосования и лишь после этого опускали их в урну. При таком порядке каждый избиратель мог еще раз спокойно изучить фамилии кандидатов в депутаты, при желании написать что-нибудь патриотическое и полностью соблюдалась тайна голосования. В последнее же время в принципе это так же все соблюдается, но имеется одна деталь, кабины для тайного голосования устанавливаются обычно в стороне, и, получив бюллетени, к кабинам просто неудобно заходить. Поэтому избиратели, в основной массе, получив бюллетени, зачастую не смотрят в них, идут к урнам и опускают. Такое положение вызывает иногда недовольство избирателей. По-моему, целесообразно так рекомендовать по избирательным участкам, чтобы все избиратели проходили через кабины для тайного голосования»1 – это письмо направил рядовой советский гражданин С. А. Богданов в адрес Центральной избирательной комиссии в 1966 году в связи с очередным электоральным циклом в СССР по выборам в Верховный Совет СССР. В этом кратком обращении видно, что автора письма волнуют не содержательные аспекты советских выборов, например наличие всего одного кандидата в самом бюллетене, а именно организация электорального пространства и материальные аспекты проведения голосования.

Следует отметить, что еще с периода зарождения демократии в Античности вставал вопрос, как лучшим образом реализовать демократические принципы. В Афинском полисе большинство вопросов решалось поднятием рук на форуме, но часть голосований, особенно по судебным делам, проводилась тайно с помощью специальных камней и сосудов. В Древнем Риме использовался специальный сосуд под названием циста (cista), куда бросали таблицы с именами кандидатов. Поскольку изначально цисты были священными сосудами, видимо, их сакральность должна была положительно сказаться на проведении избирательной процедуры. Во II веке до н. э. в Риме принимаются четыре закона (leges tabellariae) о голосовании в Римской республике. Для голосования по законодательным предложениям каждый человек получал две таблички, одна из которых была помечена U, а вторая – A (uti rogas и antiquo). На выборах граждане получали чистые таблички, на которых могли написать имя выбранного кандидата2.

В Российской империи, например на городских или земских выборах, также использовался принцип голосования с помощью шаров. Для этого были разработаны специальные ящики, в которые избиратель просовывал руку и помещал шар в отсек за или против. Поскольку движения руки в ящике не было видно, это обеспечивало тайну голосования. С появлением Государственной думы разрабатывается законодательство, которое регламентирует проведение выборов. В частности, в приложении к нему указывалось: «5. В записке указываются имена, отчества и фамилии лиц, за которых избиратель подает голос, в числе, не превышающем общего числа подлежащих избранию по каждому участку. В записке не должно быть никаких отметок, знаков, а равно исправлений и подчисток ни на лицевой, ни на оборотной стороне; записки, не удовлетворяющие означенному требованию, признаются недействительными. <…> 8. Председатель избирательной комиссии, приняв от избирателя записку, тотчас же, в присутствии последнего, опускает ее в особый ящик через отверстие, проделанное в крышке. Ящик этот, предварительно<го> принятия записок, предъявляется присутствующим избирателям для удостоверения в том, что он пуст и не имеет отверстий, кроме предназначенного для опускания записок»3. Закон фиксировал только наличие «записки» (бюллетеня), но не его вид, поэтому можно было написать его от руки, а можно было воспользоваться и изготовленной типографским способом формой. Аналогично и с ящиком, который просто должен был иметь одно отверстие, что не позволяло манипулировать с записками внутри него. На выборах в Учредительное собрание в 1917 году применялась немного иная процедура, потому что там голосовали списками. Списки, представляющие разные политические партии, готовились заранее, на избирательном участке человек получал непрозрачный конверт без особых пометок; взяв его, он заходил в специальное помещение, где мог поместить в конверт один из списков и потом отдать его члену избирательной комиссии, который помещал конверт со списком в специальный ящик4. Так формируются основы унификации, поскольку избирателю не надо ничего самостоятельно вписывать и т. п., а только сделать осознанный выбор из нескольких заранее подготовленных вариантов. Важным пунктом Положения о выборах в Учредительное собрание является сохранение тайны голосования: «66. В каждом избирательном помещении в целях обеспечения тайны голосования устраиваются одно или несколько закрытых помещений, в коих избирателем без свидетелей вкладываются записки в конверт»5.

После установления большевистской власти явочным порядком происходит переход к открытому голосованию. В значительной степени это было результатом стихийной демократизации революционной поры, когда решения принимали по ходу, без предварительной подготовки. Но при этом открытое голосование оказывается удобным для новой власти, которая может видеть людей, голосующих против позиции большевиков. Сами большевики отмечали, что переход к открытому голосованию есть примета большей свободы: «Тайное голосование требуется только в буржуазном государстве из‑за своей экономической зависимости, а в пролетарском государстве избирателям опасаться нечего»6. Открытое голосование не делало исход выборов полностью предсказуемым: во второй половине 1920‑х на собраниях рабочих и служащих нередко проваливались даже утвержденные партией списки и кандидаты. Это было связано с выдвижением кандидатов в депутаты, не пользовавшихся популярностью и авторитетом или дискредитировавших себя пьянством, «моральной неустойчивостью», прогулами, отсутствием необходимых качеств для выполнения депутатских обязанностей, игнорированием нужд избирателей и т. д.7

На формирование раннесоветской избирательной системы повлиял ряд факторов. С одной стороны, большевики в целом и Владимир Ленин в частности негативно относились к буржуазной электоральной системе. Они считали, что и в мире, и в России после 1905 года избирательная система построена таким образом, чтобы, прикрываясь словами о демократии, проводить в жизнь интересы правящего класса. Так, в 1918 году Владимир Ленин писал: «Выборы, производимые при таких условиях, буржуазия, понятное дело, любит называть „свободными“, „равными“, „демократическими“, „всенародными“, ибо эти слова служат для сокрытия правды, для сокрытия того, что собственность на средства производства и политическая власть остается у эксплуататоров, что поэтому о действительной свободе, о действительном равенстве для эксплуатируемых, то есть для громадного большинства населения, не может быть и речи. Буржуазии выгодно и необходимо скрывать от народа буржуазный характер современной демократии, изображать ее демократией вообще или „чистой демократией“»8. Буржуазной «демократии» большевики, естественно, противопоставляли власть Советов в качестве примера подлинной демократии. Ленин, осмысляя опыт Советов, стихийно возникших в ходе первой русской революции и воссозданных в ходе Февральской революции, увидел в них зачаточную форму будущих государственных органов, альтернативу традиционным представительным учреждениям, а также органы, способные реализовать идею диктатуры пролетариата. Относительно Советов основатель Советского государства высказывал три основных тезиса: 1) Советы – «продукт самобытного народного творчества, как проявление самодеятельности народа»; 2) Советы создавались «исключительно революционными слоями населения по классовому принципу»; 3) Советы – революционная альтернатива существовавшим государственным органам. Данные тезисы впоследствии станут основными аргументами советских правоведов и историков при оправдании советской избирательной системы, созданной на основе невсеобщего, неравного и непрямого избирательного права9. Важно подчеркнуть, что возникновение и развитие системы Советов было стихийным и уникальным явлением отечественной революционной традиции, поскольку, хотя Карл Маркс и Фридрих Энгельс и говорили о необходимости «диктатуры пролетариата» как механизма социалистического строительства, они не предлагали готовых форм осуществления этой диктатуры. Они обращались только к анализу исторических прецедентов (Великая французская революция, Революция 1830 года, «Весна народов», Парижская коммуна и т. д.). Таким образом, большевикам приходилось опираться не на готовую теорию, а на спонтанную революционную практику, в том числе и в вопросах электоральных процедур.

Еще одной важной особенностью раннесоветской избирательной системы было наличие категории «лишенцев» – людей, лишенных избирательных прав. Согласно Конституции, в выборах не имели права участвовать семь категорий граждан: эксплуататоры, люди с нетрудовыми доходами, частные торговцы, представители духовенства, бывшие сотрудники полиции, члены царской семьи и те, кто был признан недееспособным по решению суда. В первые годы советской власти большевики обосновывали эти ограничения необходимостью отстранить от политического участия «враждебные и контрреволюционные» элементы; в позднесоветское время одним из центральных элементов критики буржуазной демократии будет наличие различных цензов, которые лишают часть населения избирательных прав.

В 1936 году принимается новая Конституция СССР, по которой, согласно статье 135, выборы в СССР становятся всеобщими. Новая Конституция отменяла статус «лишенцев» и уже не учитывала социальное происхождение при голосовании. Только признание человека умалишенным могло лишить его права участвовать в выборах. В 1937 году, когда проходили первые выборы в Верховный Совет, Иосиф Сталин, отвечая на вопросы американского журналиста, прокомментировал суть новой избирательной системы: «Вам кажется, что не будет избирательной борьбы. Но она будет, и я предвижу весьма оживленную избирательную борьбу. У нас немало учреждений, которые работают плохо. Бывает, что тот или иной местный орган власти не умеет удовлетворить те или иные из многосторонних и все возрастающих потребностей трудящихся города и деревни. Построил ли ты или не построил хорошую школу? Улучшил ли ты жилищные условия? Не бюрократ ли ты? Помог ли ты сделать наш труд более эффективным, нашу жизнь более культурной? Таковы будут критерии, с которыми миллионы избирателей будут подходить к кандидатам, отбрасывая негодных, вычеркивая их из списков, выдвигая лучших и выставляя их кандидатуры. Да, избирательная борьба будет оживленной, она будет протекать вокруг множества острейших вопросов, главным образом вопросов практических, имеющих первостепенное значение для народа. Наша новая избирательная система подтянет все учреждения и организации, заставит их улучшить свою работу. Всеобщие, равные, прямые и тайные выборы в СССР будут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти»10. Сталин подчеркивал именно критический потенциал и активную позицию избирателей, показывая, как выборы могут быть репрессивным механизмом. Зарубежные исследователи обращают внимание на связь выборов 1937 года с новой волной политического террора11. Они отмечают, что местное руководство было напугано идеей Москвы устроить конкурентные выборы, что в условиях политических репрессий еще больше усиливало опасность нахождения у власти. Если представить себе гипотетические альтернативные выборы в 1937 году, то проигравший или даже не набравший значительного количества голосов руководитель становился легкой целью для обвинений в отсутствии поддержки среди народных масс.

Согласно новому положению о выборах, в помещениях избирательных участков были предусмотрены места для регистрации избирателей, комнаты ожидания, помещения с кабинами для голосования и отдельные комнаты для размещения урн для бюллетеней. Члены избирательных комиссий дежурили в комнатах ожидания, у ящиков для голосования и кабин, обеспечивая полный контроль над процессом. Специально назначенные регистраторы выдавали бюллетени. Голосование проходило с 18 до 24 часов по местному времени. В соответствии с принципом прямого волеизъявления граждан, закрепленным в Конституции, каждый избиратель самостоятельно и непосредственно реализовывал свое активное избирательное право, приходя на избирательный участок. На участках избиратели получали бюллетени и знакомились с информацией о кандидатах в депутаты. Затем они уходили в кабины для голосования, чтобы сделать свой выбор.

С 1937 года в бюллетене появляется сакраментальная фраза «Оставьте в избирательном бюллетене фамилию ОДНОГО кандидата, за которого ВЫ голосуете, остальных вычеркните». К сожалению, архивы не содержат примеров официального внесения в бюллетень нескольких кандидатов и нет доказательств использования этой юридической нормы: альтернативность в советской электоральной практике предполагалась, но не реализовывалась.

В 1958 году в Центральную избирательную комиссию обратился журналист из ФРГ. Поводом стала публикация в советской прессе образцов бюллетеней с фразой про вычеркивание остальных кандидатов. Немецкий журналист хотел выяснить у советских чиновников, будут ли выборы альтернативными12. Представители ЦИК в ответном письме отмечали, что данная инструкция нужна, если в ходе избирательной кампании будет выдвинуто несколько кандидатов, поскольку советское законодательство предусматривает и такой вариант. Но советская практика показывает, что различные организации решают выдвигать единого кандидата и договариваются заранее13. Поэтому фактически выборы происходят до самих выборов. Видимо, такие вопросы не были редкостью, и в книге «СССР. 100 вопросов и ответов», предназначенной для иностранных граждан, есть такой фрагмент: «Вопрос: „Прошу пояснить, почему на выборах в Советы у вас выставляется только один кандидат?“ Ответ: „Это не требование закона (он не ограничивает числа баллотирующихся кандидатов), а сложившаяся традиция“»14. Таким образом, безальтернативность советских выборов в официальном дискурсе обосновывалась просто стечением исторических обстоятельств. Фактически до самого своего конца советская система не могла сформулировать адекватный ответ на этот вопрос, а в более ранний период по нему в принципе не существовало официальной позиции.

В записке 1958 года от заведующего Секретариатом Центральной избирательной комиссии Петра Туманова в адрес председателя Центральной комиссии Виктора Гришина отмечается, что в ЦИК регулярно приходят письма о количестве кандидатов в бюллетенях. Основной причиной вопроса является формулировка «Оставьте в избирательном бюллетене фамилию ОДНОГО кандидата, за которого ВЫ голосуете, остальных вычеркните». Петр Туманов рекомендует не давать ответа от Центральной избирательной комиссии, а поручать разъяснения партийным инстанциям на местах. Как и в случае с ответом немецкому журналисту, предлагалось указывать, что советские избиратели заранее выбирают наиболее достойных граждан для включения в избирательный бюллетень и таким образом отпадает необходимость в другом кандидате15. Возникает вопрос, почему советское руководство до выборов народных депутатов в 1989 году сохраняло эту формулировку? На основе архивных и опубликованных документов можно сделать предположение, что советская система стремилась сохранить противостояние между социалистической (подлинной) и буржуазной (фальшивой) демократией, которое возникает еще в трудах классиков марксизма-ленинизма. Идея подлинного народовластия являлась одним из краеугольных камней советской идеологии, а воля народа проявляется через выборы. Советское законодательство давало возможность уходить от обвинений в диктатуре партии. Особенно важно это становится в 1960‑х годах, когда социализм и капитализм начинают соревноваться за страны, получившие независимость, и советская демократия становится своеобразным экспортным товаром16.

Но отсутствие четкой и ясной позиции, озвученной публично, не удовлетворяло население внутри СССР. Например, в 1962 году в адрес Центральной избирательной комиссии поступило письмо от секретаря исполкома Кировского райсовета депутатов трудящихся города Свердловска Р. Торощина: «Учитывая, что в бюллетенях по выборам во все звенья Советов всегда бывает указан один кандидат в депутаты, просим сообщить, как правильно давать объяснения, если будут задавать вопросы по поводу надписи в заголовке бюллетеня: „Оставьте в избирательном бюллетене фамилию одного кандидата, за которого вы голосуете, остальных вычеркните“. В прошлые выборы в Верховный Совет СССР по содержанию вышеуказанного текста в бюллетене задавалась масса вопросов, в основном со стороны агитаторов, и ответы они получали самые разноречивые»17. Другой пример можно найти в письме 1966 года председателя Участковой избирательной комиссии, члена КПСС с 1944 года А. Остроухова: «Избиратели прямо задают вопрос – выборы это мы должны из нескольких кандидатов выбрать одного достойного, остальных вычеркнуть, но таких условий нет, выбирать не из кого. Внесен только один кандидат. Выборы они считают ненужной формалистикой, на которую приходится расходовать средства и тратить много времени и труда. Со своей стороны я считаю: В избирательном бюллетене надо вносить не менее двух кандидатов на одно место. Пусть каждый из них старается работать лучше другого, чтобы не быть забалатированным. Это по моему мнению будут действительно самые демократичные выборы в мире. Особенно при выборах в местные Советы»18 (здесь и далее в письмах орфография и пунктуация авторов сохранены. – Прим. А. Ф.). М. Горячих, член КПСС с 1924 года, в 1966 году пишет: «В Программе КПСС и в решениях XX–XXIII съездов КПСС ясно говорится о дальнейшем расширении и совершенствовании социалистической демократии, а ее то необходимо строго соблюдать, чтобы у нас в партийные, советские и все другие органы и организации были действительно демократические выборы, а не выборы без выбора. Не понимаю для кого и для чего надо было писать на избирательных бюллетенях по выборам в ВС СССР того, что нет в действительности, а именно: „Оставьте в избирательном бюллетене фамилию одного кандидата, за которого вы голосуете, остальных вычеркните“. Факт, что в бюллетене только одна фамилия кандидата и некого вычеркивать. Кстати скажу, что пишу об этом извращении избирательного закона куда следует с 1954 года, а все также, а почему? Доколе же эта фактическая компрометация всей нашей системы выборов будет продолжаться? Ведь это на пользу только врагам внешним и внутренним – бюрократии и антидемократизму, политическим слепцам и дуракам»19. В этих письмах виден когнитивный диссонанс советских граждан в силу расхождения текста в бюллетене и избирательной практики.

Взаимодействие советских граждан с бюллетенями и их буквальное восприятие ярко отражает следующий случай. В адрес Центральной избирательной комиссии обратился персональный пенсионер* республиканского значения, член КПСС с июля 1920 года Абдракипов Заки Сабирович: «Вскоре после опубликования формы бюллетеней по выборам в Верховный Совет СССР, мне пришлось в неофициальной беседе с группой ответственных работников Орджоникидзевского Райисполкома города Перми (секретарь Райисполкома тов. Данилкиной Е. Г., председателем райплана тов. Якименко, начальником Местной противовоздушной обороны тов. Смирновым, зав бюро жалоб народного контроля тов. Сюркаевым П. И. и др.) обратить их внимание, что выборы в Верховный Совет СССР в этом году пройдут в отличие от прошлых лет тем, что в бюллетень будут включены несколько кандидатов, а избиратель оставит только одного, а остальных вычеркнет. Кроме того, я добавил, что это и есть практическое проведение в жизнь демократизации выборов, согласно решению XXIII‑го съезда нашей партии и что это очень приятно и хорошо. Все были удивлены моему высказыванию и как будто не поверили, что в бюллетене точно сказано о вычеркивании, поэтому секретарь исполкома тов. Данилкина, сходила к себе в комнату и принесла форму бюллетеня для доказательства и признаюсь, что и сама она была удивлена такой записи в форме. После этого произошла беседа и все утверждали, что все равно будет в бюллетени выставлена только одна кандидатура и мотивировали, что так было и раньше и ни в коем случае не допускали мысли, что в бюллетени будет несколько кандидатов, тов. Смирнов даже заявил, что это мол для заграницы и т. д. <…> Короче говоря, я остался в своем утверждении, что в бюллетене будут несколько кандидатов, а большинство оппонентов сказали обратное. Кто же прав? А ведь такие вопросы могут и мне задать на занятии кружка, которым руковожу (по изучению трудов Ильича)»20. Показательно, что не часто, но иногда такое формальное отношение приводило к нарушению избирательных процедур: «В Архангельской области по избирательным округам 56, 57, 58 был изготовлен один бюллетень. В результате в день выборов за каждого из трех кандидатов голосовали одновременно избиратели трех округов, тем самым оказалось невозможно установить итоги выборов по каждому из округов»21. Видимо, местные избирательные комиссии решили, что альтернативных кандидатов нет и выдвинутые снова наберут около 100% голосов, поэтому сэкономили бумагу, напечатав один бюллетень вместо трех.

Данное письмо демонстрирует явление, которое можно обозначить как «советский текстоцентризм» – буквальное восприятие текста. При этом наблюдается определенная «политическая амнезия», ибо формулировка на бюллетенях не менялась с первых выборов в Верховный Совет и член КПСС с 1920 года видел ее не первый раз, но в 1966 году, как и другие советские граждане, подумал о появлении альтернативных кандидатов, исходя именно из опубликованного в печати образца бюллетеня. Правда, товарищ Смирнов оценил это более прагматично, восприняв бюллетень как документ не внутренне-, а внешнеполитического характера. Как отмечает историк Алексей Голубев, для советского дискурса важнейшей категорией был взгляд западного наблюдателя22. Анализ этого взгляда отталкивается от идей Мишеля Фуко и Жака Лакана. «Западный наблюдатель» требовал соответствия определенным характеристикам, будь это внешний вид советского человека или экономические показатели: если происходило совпадение, то возникало чувство гордости, если происходило расхождение, то возникал стыд. В значительной степени советская система стремилась продемонстрировать успехи не только для своих граждан, но и для внешнего наблюдателя. Только когда «большой Другой» с Запада признавал успехи социализма, они по-настоящему становились успехами. Показательно, что советская власть пыталась, правда не совсем удачно, использовать выборы как часть соревнований в ходе холодной войны23.

При этом видно, что авторы приведенных писем не находятся в оппозиции к советской системе, как, например, политические диссиденты, а в разных статусах включены в нее. Так, критика безальтернативности выборов не предполагает общих антисоветских взглядов. Наоборот, риторически они выстраивают свои обращения через заботу о сохранении и совершенствовании советского строя. В определенной степени такая позиция соотносится с идеей «говорить по-большевистски», которую применительно к сталинскому обществу выдвинул американский советолог Стивен Коткин24, но в данных примерах использование официального политического языка не преследует прагматических целей. Большинство граждан, обращавшихся к официальному общественно-политическому языку, стремились с его помощью убедить различные институты власти в своей правоте и получить важные материальные или символические ресурсы, но в борьбе за формулировки обнаруживается более сложная логика. Люди критикуют советскую власть за то, что она недостаточно советская, по их мнению. Если представители высших институтов власти понимали существование разрыва между словами и практикой, но не стремились его исправлять, то ряд советских граждан не хотели терпеть сложившуюся ситуацию и видели в ней одну из проблем реального социализма. Мощным толчком к этому, с одной стороны, явилась критика «культа личности» и идея возвращения к ленинским нормам социализма, а с другой, – стремление развивать активность масс.

Бюллетень был первым элементом в советском избирательном процессе. После получения его на избирательном участке необходимо было опустить бюллетень в урну. В этом процессе снова проявлялась специфика советских выборов. Поскольку в бюллетене указывалась только одна кандидатура, то у избирателя было два варианта действий: 1) взять бюллетень, сразу подойти к урне и опустить его, тем самым отдавая голос за кандидата; 2) взять бюллетень и пойти с ним в кабинку для голосования, где можно было вычеркнуть фамилию кандидата, и после этого опустить в урну. Важно отметить, что наличие закрытых кабинок для голосования и возможности вычеркнуть имя кандидата из бюллетеня прямо было прописано в законе о выборах. Но в реальной жизни буква закона зачастую вступала в противоречие с существующей практикой. Вот фрагмент из письма сотрудников МВД СССР от 1958 года, которые проходили лечение в стационаре и подготовили коллективное письмо: «Из имеющейся практики проведения последнего этапа Выборов (тайное голосование) большинство избирателей опускают бюллетень для тайного голосования без предварительного посещения кабин – на виду у всей комиссии и присутствующих избирателей. По нашему мнению, такая техника голосования не только нарушает его тайность, но и приводит к некоторому нажиму на тех избирателей, которые, может быть, и хотели бы зайти в кабину, но глядя на большинство так же, по получению бюллетеней складывают его и на виду у всей комиссии опускают его в урну. Мы считаем, что для ликвидации этого нарушения, необходимо планировать расположение столов по выдаче бюллетеней, кабины и урны, куда опускают избирательные бюллетени, устроить таким образом, чтобы каждый избиратель мог подойти к урне точно через кабину»25. В другом обращении в Центральную избирательную комиссию от 1974 года обнаруживается аналогичная претензия: «Зайти с избирательным бюллетенем в кабину, – что прямо предусмотрено законом, – считается чуть ли не предосудительным, почти явным показателем голосования против. Подобная практика ничего хорошего, кроме плохого, в себе не содержит. Она сводит на нет тайну голосования и профанирует сами выборы, давая пищу недоброжелательной критике и подрывая престиж и авторитет нашей избирательной системы, нашего государства. Полагаю, что советские кандидаты в депутаты и выдвигающие их блоки коммунистов и беспартийных не нуждаются в такой практике. Кандидаты в депутаты вполне заслуживают того, чтобы во время выборов встретиться с каждым избирателем – в избирательном бюллетене, заполняемом в отдельной комнате (кабине), т. е. в условиях, реально гарантирующих подлинное волеизъявление»26. В очередной раз можно увидеть не протест против самой системы советских выборов, а желание приблизить практику к неким идеальным установкам. Действительно, советские избиратели могли проголосовать против кандидата, и на уровне поселковых и сельских Советов случаи забаллотировки были не так уж редки, хотя на уровне городских Советов и выше такого не происходило. Однако не все советские граждане могли сделать шаг в сторону кабинок, особенно под пристальным взглядом членов избирательной комиссии. Уход в кабинку для голосования был абсолютно легальным, но многие считали, что такие действия демонстрируют некую нелояльность к кандидатам: «Если же кто-либо (единицы) из всей массы избирателей заходит в кабину, это сразу привлекает внимание членов избирательной комиссии или других лиц. На такого человека смотрят с подозрением: значит, будет зачеркивать! Судя по письмам моих знакомых из разных других мест и по личным наблюдениям, я могу утверждать, что такая практика получила широкое применение и даже является молчаливо узаконенной»27.

Судя по всему, советский избирательный участок и в глазах организаторов выборов, и в глазах избирателей выглядел как особое пространство. Вероятно, некорректно называть его сакральным, поскольку в нем не предполагалось наличие потусторонних и религиозных элементов, это пространств, скорее ближе к карнавальному в трактовке Михаила Бахтина. Действительно, важной частью дня голосования в СССР была атмосфера праздника, лозунг «День выборов – всенародный праздник!» часто присутствовал на плакатах и в печати. Для создания праздничной атмосферы украшали помещения для голосования, выставляли почетный караул из пионеров возле урны, устраивали выступления самодеятельности и профессиональных артистов, открывали буфеты и продавали дефицитные товары. Но если карнавал переворачивал устоявшиеся социальные нормы и создавал возможность выйти за пределы условностей, то пространство избирательного участка, наоборот, должно было максимально соответствовать нормативным установкам, то есть избирательный участок должен был быть более советским, чем сама советская действительность. Поэтому советские граждане и писали в различные органы власти предложения о том, как перестроить избирательные участки, чтобы они соответствовали нормам советского общества. Желание зайти в кабину для голосования не означало, что авторы писем были против кандидатов и хотели голосовать исключительно против, они настаивали на соблюдении советских норм. Тут снова можно вернуться к идее текстоцентризма, где напечатанный официальный текст становится источником «авторитетного дискурса». В определенной степени это может быть соотнесено с лозунгом раннего этапа советского диссидентства «Уважайте собственную Конституцию».

Помимо норм избирательного права советские граждане часто апеллировали к прошлой практике: «Нарушение тайного голосования я вижу в неправильном размещении в местах голосования кабин для тайного голосования. Когда проходили первые выборы (1937–1938), то кабины ставили между столами выдачи бюллетеней и урной, и все избиратели, получив бюллетень, обязательно проходили через кабины. Обязательное прохождение кабин, по-моему, и есть тайное голосование»28. Показательно, что в некоторых письмах авторы не останавливались на словесном описании того, как следует организовать пространство на избирательном участке, а рисовали подробные схемы. Причем у всех получалась примерно одинаковая модель, согласно которой между местом выдачи бюллетеней и урной располагались кабины, мимо которых невозможно было бы пройти. Не очень понятно, как авторы предлагали задерживать избирателей в этих кабинах, дабы все были в равных условиях.

Материальность самой урны тоже достаточно интересна. На фотографиях с избирательных участков мы видим, что большинство урн представляют собой деревянные ящики. В верхней части находится крышка с прорезью для опускания бюллетеней, а сама крышка закрывается и пломбируется. Часто урны украшали гербом СССР или декорировали красной материей. Важно, что, в отличие от бюллетеней, у урн не было единого утвержденного образца и они изготавливались на местах в зависимости от возможностей избирательных комиссий. В фонде Центральной избирательной комиссии в Государственном архиве РФ сохранилась фотография модели урны, которую планировали запустить в массовое производство и стандартизировать все избирательные участки в стране. Но в итоге от этой идеи отказались, посчитали ее слишком дорогой и сложной в реализации.

Современные исследования позднего социализма все чаще обращают внимание на материальность как его важную составляющую. Сергей Ушакин, анализируя материалы журнала «Декоративное искусство СССР», выдвигает идею эстетического материализма (эстмат) как дискурсивную альтернативу истмату и диамату29. Юлия Карпова осмысляет феномен советского промышленного дизайна, который стремился создать новую материальность как альтернативу западным товарам в условиях холодной войны30. Алексей Голубев в своей книге31 описывает целый комплекс советских материальных объектов, прежде всего обращая внимание на стихийный материализм, который сопротивлялся попыткам властей рационально организовать материальный мир. В этих и других работах материальность выступает своеобразной альтернативой официальному дискурсу. Я показываю в своем тексте, что даже материальные объекты, созданные властью (бюллетень, урна, избирательный участок), не только материализовали речи с высоких трибун о преимуществах советской демократии, но и выступали своеобразными катализаторами народных представлений о правильном советском обществе. Имея пространство для интерпретации, люди пересобрали в своем сознании понимание того, что такое советское, и вкладывали его в практики и вещи.

Капсулы времени – продукты темпоральных политик XX века (в первую очередь советской и американской), представляющие собой герметичные цилиндры, гильзы и другие полые емкости, внутри которых хранятся «письма потомкам» (тексты разной степени формальности, адресованные читателям будущего). Капсулы могут рассматриваться как технические устройства, своеобразные машины времени, активно сопротивляющиеся разрушению – и доставляющие письма потомкам сквозь толщу лет. Об инженерных решениях, обеспечивающих их герметичность, специальной отливке на заводах, работе в земле в качестве анодов, сопротивлении грунтовым водам и т. д. я писала в статье «„Машины времени“ и их поломки: материальность советских и американских капсул времени»1, как и о том, что, несмотря на все усилия, капсулы зачастую все равно оказываются уязвимыми перед водой, коррозией и общим обветшанием*. Значимость материальных характеристик капсул времени подчеркивается и их закладчиками, и распаковщиками, а также становится предметом исследования как на советском, так и на американском материале2. Однако внимательный взгляд на советские капсулы времени может заметить, что их материальные характеристики, при всей значимости, не являются гарантами «доставки» писем в будущее и вместе с их замуровыванием в металлическом корпусе на 50 и более лет сосуществовали другие, менее технически изощренные способы сохранения текста.

Предметом исследования этой статьи являются советские письма в будущее 1960–1970‑х годов, вложенные в капсулы времени. Я рассмотрю их как примеры официальной советской риторики, созданные для широкого распространения, несмотря на их изоляцию в капсулах и формальную адресованность узкой группе отсутствующих (еще не рожденных) адресатов: «потомков», воплощенных в обобщенном образе молодежи 2010–2020‑х годов. Я опишу несколько случаев, когда надежность корпуса капсулы проигрывала практикам тиражирования текста, превращающим на первый взгляд спрятанный текст в публичный. В интересующих меня сюжетах письмо, хранящееся внутри капсулы времени, осталось доступным для исследования даже при утере самой капсулы3. Я хочу посмотреть на письма в будущее как на жанр советской ритуальной речи, предполагающий различные практики публикации и объективации текстов, и снять с капсул, в которых хранятся послания, статус единственного доступного хранилища, частично деконструировав стоящую за ними ритуальную логику.

18 августа 2023 года в Екатеринбурге извлекли из земли известную и довольно масштабную по своему исполнению капсулу времени. Заложенная в 1973 году в центре города, в прогулочном центре – на «Плотинке» (плотине Городского пруда на реке Исеть), – она всегда привлекала внимание горожан и туристов своим местоположением и художественным оформлением крышки люка4. Закладка была приурочена к 250-летнему юбилею города, открытие – к 300-летнему (хотя ранние эскизы крышки капсулы показывают, что первоначально ее хотели заложить на 250 лет, до 500-летнего юбилея5). Открытия ждали: на сайтах, посвященных достопримечательностям города, а также на онлайн-картах и в соцсетях можно встретить комментарии в духе «Ждем!», «Надеюсь дождаться открытия» или «Интересно, что там», причем многие из них датированы еще 2010‑ми годами.

В назначенный день на «Плотинке» собралось несколько тысяч человек, прозвучали торжественные речи, была показана историческая видеохроника, и капсулу с помощью подвесного крана достали из полости в мостовой. Каждый шаг снимали фотокамеры, велась прямая видеотрансляция, которую до сих пор можно посмотреть на YouTube-каналах различных городских порталов6. По разговорам зрителей в толпе и с репортерами можно заключить, что капсула была глубоко встроена в культурное пространство Екатеринбурга и важна для локальной идентичности горожан. Люди, попавшие на трансляцию, делились воспоминаниями о том, как детьми гуляли возле капсулы и думали, что 2023 год отстоит от них очень далеко. Были и те, кто присутствовал на самой закладке в далеком 1973 году. Те же, кто не имел личных воспоминаний, связанных с капсулой (в основном молодые люди и дети), все равно определяли происходящее как особо значимую часть городского праздника.

Однако именно в этот день люди, пришедшие на извлечение капсулы, письмо из прошлого не получили. Открывать контейнер во время мероприятия не планировалось, и закрытая (хоть и извлеченная из земли) капсула в течение двух дней юбилейных городских мероприятий служила местом для фотографирования. Ее открытие состоялось позже, 30 августа в Музее истории Екатеринбурга, в присутствии музейных работников, городских властей и журналистов. Свободного посещения это мероприятие не предполагало, однако оттуда тоже велась трансляция7. Из капсулы были извлечены «Письмо свердловчанам XXI века», а также книги и газеты, посвященные городу, сувенирная продукция, декоративное панно «Свердловск 250» и аудиопленка с записью выступлений почетных граждан города. Наконец, 12 октября в музее открылась выставка, посвященная капсуле, на которой для публичного просмотра были представлены все документы, находившиеся в ней. Выставка проработала до исторического Дня города – 18 ноября8.

Описанная ситуация поступательного и в некотором роде замедленного приближения рядовых читателей к тексту создает впечатление труднодоступности письма его предполагаемым адресатам9. Действительно, неизвестность и недосягаемость содержимого капсул времени – распространенное представление, и ситуации, подобные екатеринбуржскому сценарию открытия контейнера, как будто бы подтверждают его. На этой идее, например, строится сюжет спектакля «Капсула времени» по пьесе Николая Коляды, описанного в исследовании Натальи Веселковой и ее коллег10. Исходя из этого же представления кураторы выставки «Секретики» (2019–2020) в Музее современного искусства «Гараж» поместили капсулы времени в один ряд с низовыми проектами, нуждающимися в сокрытии и утаивании: советским нью-эйджем и неподцензурным искусством, и дали им соответствующее название [Секретики 2019; Сокровища нонконформизма. Секретик № … 2019]. Однако письма в будущее – несмотря на свою изолированность в капсулах и труднодоступность для последующих читателей – создавались и распространялись как публичные и открытые тексты. Доказательством этому служат содержимое этой и других капсул, а также условия, в которых происходила их закладка.

«Письмо свердловчанам XXI века»*, ключевой компонент екатеринбургской капсулы времени, было напечатано на плотной белой бумаге и вложено в папку с новым гербом города, разработанным к юбилею. Текст послания соответствует жанру писем в будущее с тем отличием, что акцент в нем ставится на 250-летии города, а не на общесоветском празднике, например годовщине Октябрьской революции, создании комсомола или образовании СССР, которые чаще всего становились поводами для закладки капсул. Письмо начинается с описания Свердловска (Екатеринбурга) как города заводов и рассказывает, что еще до революции он стал символом государственной мощи, а затем прославился борьбой за права рабочего класса. Основная часть письма посвящена свердловской промышленности и различным ее отраслям. Затем речь идет о победе над фашизмом и вкладе в нее свердловского производства. В финале текст переходит к менеджменту эмоций авторов и адресатов: читатели определяются как благодарные, а подписанты послания – как завидующие потомкам. Наконец, авторы выражают уверенность, что их преемники смогут «претворить в жизнь то, чего не успели сделать мы, о чем мы только мечтали»11.

Этот пример, как и многие другие письма в будущее, состоит из устойчивых мотивов и клише и представляет собой текст из репертуара официальных советских речей. Торжественный тон соответствует прагматике жанра – перечислению успехов и достижений коллектива, отправляющего капсулу времени в будущее. Текст предельно оптимистичен и создает образ успешно и планомерно развивающегося города. Кроме того, письмо направлено на подкрепление городской и, шире, государственной идентичности горожан, чьи достижения рассматриваются как вклад в общесоюзное построение коммунизма.

Интересна подпись под текстом: «Принято на митинге трудящихся города», добавляющая важное измерение к позиционированию письма. Приписка делает текст как бы выражением общей воли собравшихся на митинг горожан (или даже всех жителей города). Действительно, закладка капсулы была осуществлена на митинге, проведенном в честь открытия Исторического сквера в Свердловске в рамках празднования юбилея города. Однако сам текст был подготовлен и согласован заранее (сотрудники Музея истории Екатеринбурга предполагают, что за его написание отвечал Свердловский горсовет12), и, соответственно, «принятие на митинге» было символической процедурой.

На следующий день после закладки капсулы в газетах вышли статьи, освещавшие это событие. Сквер, выбранный для закладки капсулы, – самое старое место города – позиционируется в них как перекресток времен, и показательно, что послание в 2023 год отправляется именно отсюда13. Однако куда примечательнее то, что в газете горкома КПСС «Вечерний Свердловск» рядом с заметкой о митинге и закладке капсулы было опубликовано и само письмо в будущее14. Его текст полностью совпадает с тем, которое извлекли из металлического корпуса в 2023 году. Более того, еще до момента открытия фотография этой публикации выкладывалась на тематических сайтах о капсулах времени, а также изредка встречалась на сайтах и сообществах в соцсетях, посвященных Екатеринбургу15. К этой публикации апеллировали в интернет-спорах о том, настоящий ли текст 1973 года сотрудники музея достали из капсулы16.

Таким образом, текст письма, хотя и был помещен в герметичный контейнер на 50 лет и тем самым скрыт от внешнего мира, создавался как текст, предполагавший публичное бытование, в первую очередь благодаря печати в газете. Последнее обеспечило его доступность читателям еще до момента открытия капсулы. Впрочем, надо признать, что в период, отделявший открытие капсулы от ее закладки, доступ читателей к нему был осложнен: для его обнаружения необходимо было обратиться к соответствующему номеру газеты, то есть провести определенную архивную работу.

Свердловское письмо в будущее – не единственное опубликованное в газете. Печать репортажей с митингов с полными текстами подобных писем или цитатами из них была распространенной практикой в советской прессе.

Ярким примером может быть письмо в будущее из Ульяновска, которое было опубликовано дважды. Примечательно, что капсула с ним до сих пор не открыта, а место ее закладки утрачено, если судить по интервью с сотрудниками Ленинского мемориала17, однако это не мешает нам ознакомиться с самим текстом.

Закладка капсулы в Ульяновске была связана с началом строительства большого музейного комплекса – Мемориального центра Ленина, который должен был стать центром всесоюзного коммеморативного проекта ленинианы. 22 апреля 1967 года состоялся митинг в честь закладки фундамента главного здания. В него была вложена капсула с датой открытия в 2070 году, отделенном от тогдашнего момента 103 годами. Центр должен был быть построен к 100‑летию Ленина, то есть к 1970 году (так и вышло), а капсулу, соответственно, предполагалось извлечь на 200‑летний юбилей вождя.

25 апреля 1967 года «Ульяновская правда» опубликовала репортаж с митинга, который содержал объемные цитаты из речей выступавших. На этом же газетном развороте был напечатан полный текст послания в будущее.

Он, как и другие приведенные здесь примеры, соответствует основным критериям жанра письма в будущее: адресован «нашим наследникам», посвящен круглой дате (50-летию революции и в скором будущем – 100-летию Ленина), а также включает в себя большое количество идеологем и клише советского публичного языка. Авторы текста рассказывают о значимости ленинизма («<л>енинизм – вечно живой родник революционной мысли, революционного действия, революционного мужества»), описывают паломничество людей к «ленинским местам», а также обещают сохранить и музеефицировать все дома города, связанные с Лениным*. Затем они выражают благодарность ЦК КПСС и советскому правительству за постоянную заботу о развитии народного хозяйства и переходят к описанию заводов и промышленности Ульяновска. В финале подписанты письма дают «отеческий наказ» потомкам: «высоко держать знамя великого Ленина, приумножать завоевания своих отцов», а также быть счастливыми, как были счастливы они, работая во благо и для процветания будущих поколений18. Через полтора года этот текст, хотя и в урезанном виде, снова появился в печати – 15 октября 1968 года «Пионерская правда» вышла со статьей «Памятник», расположенной на первой странице, в которой рассказывалось о капсуле19.

Ульяновская капсула выступает в качестве закладного камня – объекта, вероятно когда-то ставшего прообразом для всего жанра капсул времени20. Письмо, вложенное в нее, было «отправлено» в сравнительно далекое будущее, за границу длительности жизней его закладчиков, что не похоже на другие известные советские примеры (хотя можно вспомнить изначальные планы закладки свердловской капсулы на 250-летний срок).

Рассмотрим другой пример капсулы времени, также на данный момент утерянной. Ее заложили 23 июня 1967 года в подножие памятника жертвам концентрационного лагеря Антанты на острове Мудьюгский (Мудьюг) в Архангельской области. Закладка была проведена в контексте II областного слета «Дорогами отцов», входившего в общесоюзную систему воспитательных походов по местам революционной, боевой и трудовой славы. В рамках этой программы, запущенной в 1965 году, подростки посещали места памяти, связанные с Великой Отечественной войной и другими событиями советской истории (в данном случае – истории Гражданской войны и иностранной интервенции), а также участвовали в музейных и коммеморативных мероприятиях.

Письмо из капсулы с острова Мудьюг печатали в советских газетах как минимум трижды – и каждый раз оно было приведено в полном объеме, без купюр. Первые две публикации были приурочены к закладке и вышли в крупных региональных газетах – «Правде Севера», партийном органе печати, и в «Северном комсомольце», рупоре местного обкома ВЛКСМ21.

Для закладки капсулы и ее последующего распечатывания в XXI веке были выбраны четырнадцать подростков, представляющих четырнадцать районов Архангельска и Архангельской области. Каждый подросток привез на Мудьюг капсулу с землей своего района (взятой «с самых священных мест – полей сражений красноармейцев и партизан, с братских могил»22), которая была высыпана у подножия памятника, став субстратом для закладки контейнера с письмом. Этим же четырнадцати избранным были выданы мандаты, утверждающие их право открытия капсулы в 2017 году. Впрочем, их единство существовало только в ритуальном пространстве, так как между собой они были малознакомы, а впоследствии забылся и ритуал, в рамках которого они встретились. Над этим, вырастая, рефлексирует один из них в статье 1987 года, вышедшей в «Северном комсомольце» через 20 лет после закладки и проблематизировавшей с позиции конца 1980‑х гражданские ритуалы 1960‑х годов23. В этой же статье был в третий раз напечатан текст письма в будущее.

Однако на этом история письма и его публичной жизни не закончилась. Одна из газет была оцифрована, и в 2013 году, за четыре года до даты открытия капсулы, письмо выложили на нескольких интернет-площадках, где оно вызвало бурную реакцию. Между интернет-пользователями разгорелись горячие споры о сути советского и постсоветского общества, разнице между СССР и Америкой, сравнении детских впечатлений и т. д. Появились даже варианты ответа на письмо, в которых, как и в комментариях к ним, «потомки» иронизировали и над тезисами «предков», и над собственной постсоветской жизнью (при этом как минимум часть «потомков» была ровесниками «предков»)24.

Оцифровка послания расширила его публичность, а также привела к появлению электронной фотографии письма как отдельного объекта тиражирования. Цифровые версии снимков и документов часто считаются не более чем копиями бумажных первоисточников, однако современные подходы к материальности электронных изображений, в первую очередь музейных, позволяют взглянуть на них как на самостоятельные продукты культуры. Многие исследователи оспаривают иллюзию бестелесности цифровых объектов25 и утверждают, что «культ» аналоговых носителей – просто наследие эмпиризма XIX века26. Способности цифровых объектов вызывать эмоциональные реакции, производить аффекты27, а также «быть присвоенными», сохраненными на персональные аккаунты или девайсы пользователей дают новые возможности для выстраивания с ними личных связей и заставляют интерпретировать их как «альтернативный тип сущности со свойствами, и похожими, и непохожими на признаки физически плотных объектов»28. Таким образом, цифровые изображения и другие файлы обладают собственным онтологическим статусом, однако при этом продолжают, хотя и опосредованно, сохранять связь с прошлым, о котором свидетельствуют: вспомним, как цифровая фотография письма из екатеринбуржской капсулы времени использовалась в интернет-спорах для подтверждения его аутентичности. Впрочем, в отличие от нее, фотография письма с острова Мудьюг вызвала в интернете дискуссию, не ассоциированную с локальной историей своего бумажного «оригинала». Она была соотнесена пользователями соцсетей с их собственным опытом или воображением советского прошлого. Тем не менее цифровая жизнь письма в будущее была бы невозможна без его предварительной печати в газете.

Интересно, что все то время, когда письмо в будущее с острова Мудьюг копировалось и умножалось в сущностях, капсула времени, в котором лежала его бумажная версия, тоже обладала специфической мобильностью: из‑за непрочности корпуса и эрозии почвы контейнер еще в 1980‑х годах достали и перевезли на хранение в Архангельск29, а потом вернули обратно на остров, с которого он снова исчез (после чего, по некоторым данным, был вновь обнаружен и вновь утерян30). Восстановление всех этапов жизненного пути капсулы требует отдельного полевого исследования, но даже по открытым данным вырисовывается сложная конфигурация мест памяти, превращающихся в места запустения. Предоставлю слово авторам заметки с сайта истории комсомола, посвященной этой капсуле:

Занесенное песком пограничье, куда не ходят экскурсионные пароходы, но добираются на частных катерах сборщики ягод, – то прекарное будущее, в котором капсула времени не доходит до адресатов и исчезает из подножия памятника.

Однако письмо из нее, трижды опубликованное в газетах*, оцифрованное и размноженное в Сети, продолжает быть публичным и доступным и даже обеспечивает преемственность практик: на основе его местные активисты подготовили новое письмо – в 2067 год, то есть, несмотря на утрату, капсулу времени символически перезаложили**.

Если выйти за рамки писем в будущее и оглядеть общий ландшафт публичных текстов 1960–1970‑х годов, то в нем обнаружится большое разнообразие эпистолярных форм. При этом, изучая письма, исследователи часто обращают внимание в первую очередь на письма «во власть» и жалобы в газеты (что оказывается частично пересекающимися категориями)32. Действительно, письма во власть в СССР давали людям одну из немногих возможностей заявить о своих нуждах, выразить протест, пожаловаться на несправедливое обращение и каким-то образом дать обратную связь системе, в обратной связи не нуждавшейся. Однако письма в будущее относятся к публичным «письмам лояльности», количество и жанровое разнообразие которых куда больше, чем у «писем протеста».

«Письма лояльности», опубликованные в газетах, были одним из ключевых инструментов пропаганды, через которые происходила трансляция разрешенных общественных дискурсов33. В первую очередь я имею в виду коллективные письма и обращения, инициированные «сверху» комсомольским или партийным руководством, однако и письма «снизу», от рядовых читателей, активно поощрялись и публиковались после предварительного отбора (более того, их наличие считалось одним из признаков успешной редакционной политики34). Так, на страницах газет и журналов, а также в материалах партийных собраний, на информационных стендах различных учреждениях и на других политических интерфейсах появлялись открытые письма разной прагматики, обращения с осуждением или поддержкой политических событий, изложением «правильных» общественных позиций, письма-обязательства успехов в соцсоревнованиях и т. д. Часто они были вызваны к жизни институциями, ответственными за пропаганду и агитационную работу, однако между спущенным сверху импульсом к созданию письма и его итоговым текстом скрывалась сложная деятельность и система договоренностей, в которой участвовали не только властные акторы, но и обычные люди со своими интересами.

Эпистолярные формы часто выбирались для крупных пропагандистских проектов. Например, визит Н. С. Хрущева в США, сам по себе запланированный как реклама социализма35, был описан в программной книге «Лицом к лицу с Америкой»36 именно через поток писем – советских граждан Хрущеву, советских граждан американцам, а также американцев – Хрущеву. По-видимому, они не были сфабрикованы, однако их отбор предполагал сложную систему фильтров37, и выбор именно этого жанра для программного текста об американской поездке представляется показательным. Часть текстов, в том числе не вошедших в книгу, печаталась в центральной и региональной прессе38.

Письма были популярной формой трансляции идеологических требований к советским гражданам: например, в номере газеты «Северный комсомолец» от 28 июня 1967 года (следующим после номера с посланием в будущее с острова Мудьюг) было напечатано письмо участников слета победителей похода по местам боевой славы к их товарищам по комсомольскому движению. Этот текст очень близок письмам в будущее – он аффирмативен, в нем перечисляются достижения советской власти, а также используются конструкции официального советского дискурса и большое количество клише. Письмо рассказывает о смысле интернационала, долге перед прошлыми поколениями, в первую очередь перед погибшими на войне, о защите мира от посягательств агрессоров и т. д. В нем также есть фрагмент, утверждающий долг советских граждан перед погибшими соотечественниками – важную тему брежневской политики памяти39. Подобные воззвания к молодежи в большом количестве можно встретить в сценариях коммеморативных мероприятий, посвященных памяти о войне и воспитывающих в подростках чувство связи поколений (иными словами – национальной солидарности)40. Однако этот текст эксплицитно оформлен как письмо. Оно начинается с обращения:

Выбор для советских идеологических текстов письма как центрального жанра может быть связан со спецификой эпистолярных практик в целом, породившей в нововременной культуре различные формы fiction-переписки (в первую очередь – эпистолярный роман). Обмен письмами предполагает личное взаимодействие, лишенное посредничества и предполагающее определенную степень откровенности. Советские публичные письма лояльности, имитирующие искреннее и прямое обращение к читателю, стремятся произвести тот же эффект. Кроме того, жанр письма дает возможность направить на корреспондента взгляд другого (автора, читателя) и помочь ему «сонастроить» себя с ним41. Текст рассматриваемого письма комсомольцам от других комсомольцев представляет собой набор установок, которые читатель должен прочитать как принадлежащие авторам – своим ровесникам – и применить по отношению к себе. Такая интериоризация коммеморативной морали, в первую очередь чувства долга перед прошлыми поколениями и ответственности за память о погибших, может рассматриваться как фукольдианская «техника себя» или self-fashioning (перелицовка себя)42, к которым советская власть призывала молодых людей.

Впрочем, в послесталинское время успешность подобных инструментов воспитания была под вопросом. Закладчики капсул ощущали искусственность публичных писем: Михаил Павлович Белявский, участвовавший в закладке капсулы завода «Манометр»* как активист комсомольской ячейки, вспоминает, что вера в коммунизм, которая была у него в 1970‑х годах, не соотносилась с ритуальными текстами и, в частности, с письмом в будущее, хотя последнее и не вызывало у него отторжения. В беседе со мной он использовал формулировку, которая кажется мне продуктивной для анализа:

В словах М. П. Белявского кажется важной возможность дистанцирования от официального дискурса и восприятие его как «правильных слов», которые не вызывают отторжения, но и не рождают чувства искренней солидарности. Тем не менее они соответствуют определенной фреймированной ситуации44, которая, как я покажу ниже, может быть рассмотрена как ритуальная.

Секуляризм Нового времени оказался иллюзией45, хотя и весьма убедительной. Благодаря ему были созданы новые формы переживания сакрального, не обязательно ассоциированные с божественными сущностями46. Они приобрели «светский» облик и часто определяются как гражданская религия47, помещающая в центр своего почитания модерную государственность и нацию, а также конструкты, производящие их: Дни независимости, ритуалы поминовения национальных героев, инаугурационные речи и клятвы, а также другие практики, направленные на эмоциональное переживание патриотизма и солидаризации общества. Советские коммеморативные и патриотические мероприятия также могут быть рассмотрены через призму гражданской религии48. Капсулы времени создавались в рамках ритуалов нациестроительства: и практики их закладки, и тексты, находящиеся внутри них, конструируют именно государственное прошлое (с точки зрения позднесоветской исторической политики – великое, хотя и темное до революции), будущее (утопическое и одновременно таящее в себе угрозу забвения, от которой надо предостеречь потомков) и настоящее, в котором присутствующие на закладке люди могут переживать причастность чему-то большему (времени, делу предков и потомков, стране)**. Значительная часть этих ритуальных практик оформлялась через тексты: публичных речей при закладке капсулы, собственно писем в будущее, заметок в газете. При этом большая часть введенных в научный оборот писем в будущее обладает коллективным размытым авторством, которое не предполагает различения личных голосов отправителей***. Это тоже позволяет рассматривать их как ритуальную речь, якобы исходящую от всего коллектива, закладывавшего капсулу, и даже, в некотором роде, от всего советского народа.

Антрополог Вебб Кин, исследующий религиозные языковые практики, отмечает, что ритуальные формы речи и письма предполагают дистанцирование от повседневного языкового опыта49. Для текстов советской гражданской религии также характерен этот разрыв: «правильные слова», о которых говорил мой собеседник, уместны в торжественной обстановке митингов, комсомольских собраний, слетов и памятных мероприятий на местах боевой славы, но их сложно представить в дружеской переписке или неформальной речи. Послания потомкам были насыщены формулами и устойчивыми выражениями, транслировали основные нарративы государственной (в основном молодежной) политики и не предполагали обсуждения, приходя в мир уже стилистически и композиционно монолитными (все решения по подготовке их текстов перед публичной презентацией принимались за закрытыми дверями).

Помимо прочего, Кин обращает внимание на материальность религиозного письма и речи50 и приводит примеры того, как способность к аккумуляции «сверхъестественных» сил, выходящих за рамки повседневного опыта, может соотноситься с особенностями трансформации их в словесную форму. Слово при этом понимается не только как семиотическая единица, отсылающая к другому объекту и явлению, но и как визуальный или аудиальный объект, маркирующий собой божественное присутствие.

Примененная к советскому материалу, эта концепция может выглядеть несколько необычно: официальный атеизм Советского Союза плохо согласуется с божественным присутствием. Однако если рассматривать ритуалы советского нациестроительства как гражданскую религию, то теоретическая рамка Кина становится продуктивной: письма в будущее, несмотря на прямые обращения к потомкам, создавались не для вдумчивого чтения, действительного наставления грядущих поколений или фиксации чьего-то личного опыта, а как знаки присутствия высшего, государственного или даже надгосударственного смысла в функционировании комсомольских ячеек, заводов, школ, совхозов и других коллективов, создававших капсулы времени. Письма гарантировали советское присутствие в будущем, а также обеспечивали присутствие будущего (светлого и прогрессивного) в настоящем, что, видимо, должно было легитимировать и устройство советской повседневности. Публикация и чтение вслух текстов о неостановимом прогрессе, росте промышленности и успехах подписавшегося под письмом коллектива обладали потенциалом для решения идеологических задач сегодняшнего, а не завтрашнего дня.

Интересно, что в процитированной выше статье Кин анализирует, помимо всего прочего, еврейские мезузы и обращает внимание на радикальную объективированность находящегося внутри нее священного текста, лишенного возможности быть прочитанным после его помещения в непроницаемый корпус. Удерживаясь от соблазна прямых аналогий с капсулами времени, я тем не менее отмечу значительное сходство принципов, по которым они функционируют. В обоих случаях текст вкладывается в капсулу как обладающий значением, не до конца совпадающим со своим содержанием, однако отсылающим к самому себе: молитва Шма буквально указывает на необходимость делать мезузы, то есть текст внутри ритуального объекта сообщает о нем самом, хотя это и не единственное его значение. Капсула времени также содержит текст о самой себе, так как главное содержание письма в будущее – сам факт обращения к потомкам* (подкрепленный отчетом о трудовых достижениях). При этом эти тексты постоянно (в случае мезузы) или временно (в случае капсулы времени) перестают функционировать как тексты в связи с невозможностью прочесть их после запечатывания. С этой точки зрения письмо в будущее, помещенное в корпус капсулы, превращается в символический советский объект, мало отличающийся от комсомольского значка, фотографий или декоративного панно, вложенных туда же. Основная функция такого письма – быть закрытым в металлическом корпусе на несколько десятилетий, чтобы после открытия через установленный срок перекочевать под стекло музейной витрины, где он тоже будет существовать скорее как объект, чем как текст.

Тем не менее другие воплощения этих же писем оказываются публичными: они зачитываются на митингах и печатаются в газетах, выступая как аудиальные и текстовые объекты, свидетельствующие о важности мероприятия, связи поколений и устойчивости советского строя. Их содержание доступно для ознакомления, однако они продолжают свое существование в качестве ритуальных свидетельств закладки капсулы, и это еще одна грань их объективации. По сути, все формы существования письма в будущее, находящиеся снаружи капсулы, являются проекциями послания, спрятанного внутри нее, и несут на себе отпечаток его объектности.

В основном письма в будущее (как, вероятно, и ряд других «писем лояльности») существовали в трех формах: устной репрезентации в момент закладки; документа, помещенного в капсулу вместе с другими объектами советской символики; и публикации в газете. Газетные тексты впоследствии могли быть выложенными в интернет и обрести новые формы цифровой жизни.

Таким образом, капсула времени как единственный объект для хранения текста оказывается иллюзией, своеобразным trompe-l’œil (обманкой). С одной стороны, если фокусировать внимание на капсуле, письмо из нее до даты открытия действительно сложно достать (буквально с этой проблемой столкнулись жители Екатеринбурга в День города). Однако все это время то же письмо можно обнаружить в других формах: газетных публикациях, видеозаписях с митингов, а позднее – в интернете.

Кроме того, вложенная в фундамент, постамент, стену или грунт капсула времени может пропасть, разрушиться, ее могут украсть*. Кажущаяся сохранность корпуса не гарантирует сохранности письма: чернила, которыми оно написано, могут выцвести, а бумага может раскиснуть в воде, как дважды случилось у моих собеседников из сюжета, рассказанного мной в тексте «„Машины времени“ и их поломки…»51, в котором я описывала досрочную замену одного послания потомкам на другое, более соответствующее «духу времени». Однако при исчезновениях и подменах исходный текст не пропадает – не будучи жестко привязанным к самой капсуле, он рассредоточен по широкому пространству, опубликован на страницах газет и книг (например, документальная повесть «Счастливого плавания, „Шхуна ровесников“!» Константина Подымы содержит полные тексты четырех писем в будущее из капсулы времени, заложенной в Новороссийске52). Во время одного из своих полевых выездов я встречала текст письма из местной капсулы времени, висящий на доске объявлений в сельском Доме культуры. Дубликаты текстов в том числе оставляли в музеях – «на всякий случай», как выразилась одна моя собеседница из небольшого города, объясняя наличие в фондах местного краеведческого музея коробки с копиями посланий из уже перезаложенной в 2018 году капсулы времени. В 2021 году, когда велась моя полевая работа, эти копии все еще не были приняты в фонд, к ним не существовало описи, однако они хранились в кабинете одного из музейных сотрудников как еще одна проекция капсулы времени.

Таким образом, капсулы зачастую являются не единственным хранилищем писем в будущее, что усложняет их функционирование в качестве инструментов темпоральной политики. Капсула времени превращается в рассредоточенный объект. Тексты ее посланий, в свою очередь, могут рассматриваться как публичные тексты советских гражданских ритуалов, воспроизводимые на различных носителях и обладающие своей специфической материальностью.

Ленинградская культура мыслится сегодня некой Атлантидой – ушедшим миром, мелькнувшим между имперским блистательным Петербургом и новым городом XXI столетия, с одной стороны, наследующим прошлому, но, с другой стороны, осваивающим актуальные тренды. «Город над вольной Невой», почти на 70 лет ставший городом Ленина, сформировал свой особый визуальный язык, условный ленинградский стиль, сочетающий величие центра императорской России, пафос колыбели Революции и утраченный статус в новой советской политике.

Есть и еще одна черта, присущая всей советской культуре, но обретшая в рамках ленинградского стиля особые черты: включение «высоких» тем, сюжетов, памятников и произведений искусства в пространство обыденного. На пересечении значимых петербургских-ленинградских сюжетов и подробностей быта второго города страны было образовано уникальное предметное поле «бытовой классики», роль которого для освоения наследия недавнего прошлого еще предстоит в полной мере осмыслить.

Повседневность, ворвавшись в поле научных исследований, претендует сегодня на статус пространства, содержащего ответы на все ключевые вопросы – от государственной и культурной политики до проблем стиля и организации частной жизни. Советология все чаще обращает внимание не только на ключевые механизмы политики и экономики, определившие процессы трансформации Советского государства, но и на изучение советской повседневности как важнейшего компонента, воспринимающего, перерабатывающего и представляющего идеологемы более высокого порядка в понятных обывателю формах.

С одной стороны, репрезентация ключевых идеологических и культурных стратегий в пространстве вещного мира кажется вполне очевидной, с другой – требует кропотливой работы по изучению предметного ряда как элемента не бытовой, а политической культуры.

Послевоенный период в этом отношении представляет интересный и показательный материал для анализа. Именно в этот период – двадцатилетие после Второй мировой войны – сложился канонический образ «советского», являющийся источником или ностальгии, или критики клишированного Homo soveticus. Война разделила не только советский, но практически весь мир на «до» и «после» – изменения были слишком масштабны, чтобы не отразиться на повседневных практиках людей.

При этом тема войны была фактически изъята из пространства художественной рефлексии – реальное бытовое пространство было наполнено ее последствиями (от покалеченных фронтовиков до разрушенных городов), но время трагического осмысления гуманитарной катастрофы начнется только в период оттепели, а путь мажорного и триумфального празднования – в 1965 году, когда 9 мая впервые после 1947 года снова станет нерабочим днем, а на Красной площади пройдет военный парад – также первый после парада 1945 года.

Между 1945 и 1965 годами и находится важнейшее для понимания «советского типического» двадцатилетие, уместившее поздний сталинизм, хрущевскую оттепель и менее года правления Л. И. Брежнева. К началу брежневской эпохи уже не только сложились, но закрепились все несущие конструкции позднесоветской повседневности. Некоторые «строительные балки», в том числе «бытовая классика», были выбиты, но это, казалось, не мешало прочности конструкции.

Эволюция стиля обозначенного периода также была показательной – от стиля триумф к декоративному минимализму, и на излете оттепели – к формированию принципов нового декоративизма, ставшего визитной карточкой познесоветского массового дизайна. Важнее, однако, не просто эволюция стиля (являющаяся частью любых исторических процессов), а его превращение в массовую техническую эстетику – термин, определявший в Советском Союзе принципы и методы конструирования и художественного проектирования среды, замененный позже на краткий и понятный дизайн.

Стили имперской России, от барокко до модерна, оформляли пространство элитарного. Конструктивизм, основанный на принципах революционного авангарда, декларировал обращенность к широким народным массам пока еще крестьянской и неграмотной Советской России. Послевоенный «триумф», равно как и декоративный минимализм, и новый декоративизм были непосредственно и активно включены в пространство жизни миллионов советских граждан, стали не визуализацией элитарного, не пафосной декларацией, а реальностью.

Побочным эффектом стало естественное в таком случае формирование массового типичного пространства от Калининграда до Владивостока, но это не была вина технической эстетики – решающую роль играли и процессы урбанизации, и пиковые точки развития советского индустриального общества.

В мировой гуманитарной науке исследования пространства типического традиционно относят к культурной антропологии – области научных исследований, связанных с изучением материальных объектов и идей, определяющих стратегии и модели социального и индивидуального поведения.

Существенным недостатком cultural studies является определенная умозрительность. Основным источником изучения советского нарратива чаще всего являются, в силу их доступности, литературные произведения, материалы СМИ, реже – отдельные предметы, анализ которых наталкивает на глобальные размышления, часто несоразмерные изучаемому предмету. Комплексных государственных музейных собраний, представляющих советскую материальную повседневность второй половины XX века, нет; частные (зачастую коммерческие) учреждения музейного типа, объединенные общим интересом к «советскому быту», не могут являться базой серьезного научного исследования, что неизбежно приводит к упущениям при анализе достаточно стройной и осмысленной материальной среды.

Еще одним серьезным недостатком исследований подобного рода, помимо умозрительности, является обобщенность – склонность рассматривать концепт «советское» как основу для конструирования глобальных выводов. Между тем на протяжении 70 лет существенные изменения претерпевали и государственный строй, и связанные с ним образы бытового уклада и повседневных практик. Выделенный период послевоенного двадцатилетия отстоит от периода довоенного и предваряет позднесоветский период, он вполне уникален и требует отдельного рассмотрения.

Среди работ, имеющих значение для определения общей картины советской культуры рассматриваемого периода, стоит назвать труды культурного антрополога Сергея Ушакина, предлагающего в своих исследованиях советского нарративные истории на основе изучения типичных моделей поведения, травм и опыта их переживания1. Исторический каркас и одновременно детали эпохи представляют исследователи отдельных периодов советской истории и повседневной культуры – Евгений Добренко в монографии «Поздний сталинизм» (2020)2, Сергей Чупринин в монографии «Оттепель» (2020)3, Алексей Юрчак в книге «Это было навсегда, пока не кончилось» (2014)4, посвященной позднесоветскому периоду истории. Общую картину советской повседневности анализирует Игорь Орлов в работе «Советская повседневность. Исторический и социологический аспекты становления» (2010)5. Частные грани советской обыденности (еда, мода, отношения полов, денежные и товарные отношения, школа, нормы и аномалии) активно изучаются как в связи с общими координатами развития культуры, так и в формате классического знаточества, исповедуя нарративный подход и в том и в другом случае.

Еще один блок работ скорее искусствоведческого характера предлагает анализ произведений, оказывающих влияние на сложение эстетических координат культуры, на сложение пространства дома и облик самого человека. Среди них исследования Татьяны Красильниковой «„Современный стиль“ в советском декоративно-прикладном искусстве периода оттепели» (2004)6, Людмилы Крамаренко «Декоративное искусство России XX века: к проблеме формообразования и сложения стиля предметно-пространственной среды» (2005)7, Дарьи Степановой, посвященные проблеме ленинградского стиля в декоративном искусстве8.

На пересечении обобщающих и формальных работ находится исследовательское поле, претендующее на определение и объяснение принципов представления идеологических и эстетических доминант советской культуры конца 1940‑х – 1960‑х годов в продукции предприятий художественной промышленности, выпускавших товары массового спроса. Неназываемый, но существующий дизайн, основанный на принципах технической эстетики как комплекса знаний о формировании гармоничной предметной среды, стал способом создания материального мира нового горожанина (чаще всего – в первом или втором поколении) и важнейшей частью программы воспитания «советского культурного человека».

Первое десятилетие после войны он складывался в рамках «большого стиля», в период оттепели предложил новый подход к организации среды и предметного мира в духе декоративного минимализма, к 1970‑м годам трансформировался в эстетику нового декоративизма, и каждый раз конструирование предметного мира было тесно переплетено с идеологическими задачами.

Среда стала инструментом воспитания, и на предприятия, принимавшие участие в ее создании, была возложена важнейшая задача создания массовых произведений и товаров повседневного спроса (прежде всего галантереи), соответствующих эстетике времени, обладающих достаточно высоким качеством и приемлемой ценой.

Решение этой задачи потребовало переформатирования предприятий художественной промышленности крупных городов Советского Союза. Сначала это были артели промкооперации, а с середины 1950‑х годов – предприятия, созданные в результате преобразования артельного производства, принимающие на работу выпускников ведущих художественно-творческих вузов.

Предприятия Ленинграда представляют в этой связи показательный и яркий пример. Преобразованные из артелей, ленинградские заводы (Ленинградский завод фарфоровых изделий, «Ленинградский эмальер», Ленинградская ювелирно-часовая фабрика, «Красный футлярщик», Ленинградский завод эмалированной посуды и др.) стали проводниками «ленинградского стиля» в пространстве обыденного, наполнили материальную среду повседневности.

Несмотря на роль и значение предприятий в сложении нового типа материальной массовой культуры, их история и продукция до сих пор не становились предметом специального исследования. Чаще в центре внимания оказывается история конкретного вида продукции (ювелирного, советской бижутерии) или явления культуры (моды, питания). Между тем интерес представляет вопрос о роли предприятий в формировании новой советской вещественности и отражение в конкретных предметах быта задач более высокого порядка.

Не менее важно представить саму «вещественность» – продукцию предприятий, создаваемых в соответствии с эталонными стилистическими требованиями, но ориентированных на массовое потребление. Эта «вещественность» становилась инструментом репрезентации идеологической программы и способом формирования новой советской эстетики.

В Ленинграде обозначенные процессы были не просто представлены в типичной форме, но заострены, в связи с чем они представляют отдельный материал для анализа.

На формирование облика Ленинграда, как и других городов Советского Союза, существенное влияние оказывали общие координаты, связанные с развитием государства.

Анализируя важнейшие черты позднего сталинизма, Евгений Добренко выделяет две наиболее существенные: обретение нового статуса сверхдержавы-империи и связанный с этим радикальный поворот к культуре прошлого как основе настоящего и будущего9.

Если в 1920–1930‑х годах главными конструктами государственной идеологии были образы будущего, ради воплощения которых и рождались советские люди, то уже в начале 1940‑х годов намечается поворот к сакрализации великого прошлого. Культура раннего Советского государства мыслилась как инструмент превращения сказки в быль – прошлое в этой модели не играло значимой роли. Теперь же оно предстает как череда побед и достижений, основа новых визуальных моделей. Если утверждение в 1943 году нового гимна Советского Союза с его «великой Русью» вместо «Интернационала» с его «работниками всемирной Великой армии труда» можно признать декларацией нового статуса сверхдержавы, то очевидная ориентация на внешние имперские формы ключевых повседневных практик – от военной до школьной формы – стала визуализацией поворота к прошлому.

В послевоенный период вводится обязательное семилетнее образование – крестьянская страна стремительно превращается в городскую, почти исчезают с культурного ландшафта как «бывшие» аристократы, так и неграмотные пролетарии – учащиеся курсов ликбезов. Население становится максимально однородным, одинаково образованным, сформировавшим свою иерархию рабочих, служащих и новой советской интеллигенции.

История Ленинграда в первые послевоенные годы, казалось бы, подтверждает тезис об обращении к прошлому как ресурсу настоящего. В январе 1944 года центральным городским улицам, проспектам и площадям были возвращены прежние названия (проспекту 25 Октября – Невский проспект, площади Урицкого – Дворцовая площадь, площади Памяти Жертв Революции – Марсово поле и т. д.). Прошлое, перебрасывающее Ленинград, переживший блокаду, обратно в начало XX века, стало вторым столпом городской мифологии наряду с сакрализированным «выстрелом Авроры». Недавние события обороны и блокады Ленинграда выпали из ряда значимых событий после «Ленинградского дела» и уничтожения в ходе его Музея обороны и блокады Ленинграда в конце 1940‑х – начале 1950‑х годов. Их возвращение в пространство «ленинградского текста» произойдет позже.

Эти события представляются историкам теснейшим образом связанными: «Бесспорным представляется факт, что местные ленинградские планы по празднованию победы в войне и подвига во время блокады потерпели крах в 1949 году после начала „Ленинградского дела“. Ленинградский институт истории партии был разгромлен, местные книги и брошюры о войне – забракованы, а музей обороны Ленинграда – ликвидирован»10.

Итогом стала негласная фиксация нового статуса Ленинграда – «колыбели Революции», который поэт Лев Озеров определил поэтической формулой «великий город с областной судьбой»*.

Тем не менее «город с областной судьбой» оставался крупным центром промышленности: товары массового спроса и произведения художественной промышленности приобретались не только ленинградцами, но были частью пространства обыденного всех советских граждан.

Предлагаемый термин «бытовая классика» позволяет определить содержание культурных практик послевоенного периода, связанных с тиражированием в предметах, преимущественно объединенных с жизнеобеспечением и/или организацией быта (галантерея, упаковка, посуда, канцелярские принадлежности, емкости для хранения) – классических памятников городской среды.

Феномен бытовой классики особенно заметен в товарах предприятий ленинградской художественной промышленности и предприятий галантерейной промышленности. Определение целей бытовой классики представляется довольно умозрительным. Тем не менее совершенно очевидно, что акцент на тиражировании в бытовых вещах образцов высокого искусства был сознательной государственной политикой, имеющей в ленинградском культурном пространстве свою специфику.

Прежде всего, это необходимость повысить уровень культуры новых горожан, дать им представление об образах города в доступной форме. Демографический портрет Ленинграда в середине XX века претерпел серьезные изменения. Если в 1941 году население города составляло 3 000 000 человек, то в 1945 году в нем проживало меньше миллиона жителей. Однако с 1946 года начинается планомерный рост горожан: 1 541 000 человек в 1946 году, 1 920 000 человек в 1947 году, 1 998 000 человек в 1948 году, 2 218 000 человек в 1949 году, 2 797 000 человек в 1955 году, 2 900 000 человек в 1959 году, 2 934 000 человек в 1960 году и 3 239 000 человек в 1965 году11.

После блокады Ленинград приобретает новое лицо – достаточно «однородное». Культуролог Майя Туровская отмечает: «…война физически нарушила экологию культуры, в 1930‑х годах еще достаточно многосоставной. Уходили из жизни носители старой образованности, гибли в печках-буржуйках уцелевшие в революцию библиотеки и мебель, исчезали из обихода предметы быта»12. Место «бывших» занимали новые горожане – рабочие, служащие, интеллигенция. Новые ленинградцы развивали «концепцию полисной жизни»13 и стремились украсить свой небогатый быт, впервые за десятилетия обретающий минимальную устойчивость.

На помощь приходили предприятия художественной промышленности и галантерейного треста. К 1960‑м годам было окончательно сформировано представление о том, что «на развитие эстетического вкуса влияет все окружающее… не только талантливые картины, скульптуры, величественные дворцы, прекрасные парки, но и художественно сработанные вазы, лампы, ковры»14. Эстетическое воспитание провозглашается составной частью коммунистического воспитания, в котором значение приобретает даже занавеска: «Прекрасным должно стать все вокруг, начиная от занавески на окне, сквозь которую каждое утро, едва проснувшись, мы смотрим на свой земной мир, на зовущее в полет небо»15.

Первые попытки предложить ассортимент товаров, сочетающих претензию на художественность с массовостью выпуска, а следовательно, дешевизной, относятся к рубежу 1940–1950‑х годов. Показательна в этом смысле история и продукция завода «Ленинградский эмальер».

Артель «Ленинградской эмальер»16 в послевоенный период была ориентирована на развитие эмальерно-металлического, штамповочного и других подсобных промыслов. В 1956 году к моменту передачи артели государственному объединению она имела в своем составе девять цехов (прокатно-штамповочный, гальванический, эмальерный, монтировочный, галантерейный, упаковочный, инструментальный, ремонтно-механический, ремонтный)17 и выпускала значительный ассортимент галантерейных изделий.

Выпуск изделий в натуральном выражении по артели «Ленэмальер»18

Ил. 1. Портсигар. Ленинградский Эмальер. 1950‑е гг. Собрание Музея повседневной культуры Ленинграда 1945–1965 гг.

Ил. 2. Портсигар. Ленинградский Эмальер. 1960‑е гг. Собрание Музея повседневной культуры Ленинграда 1945–1965 гг.

Как видим, галантерейное производство артель восстановила только в конце 1940‑х годов, однако за пять лет существенно нарастила его объемы. В пояснительной записке к отчету о производственно-финансовой деятельности завода «Ленэмальер» за 1960 год читаем: «Коллектив завода „Ленэмальер“, реализуя исторические решения XXI Съезда КПСС и развертывая широкое социалистическое соревнование за досрочное выполнение плана второго года семилетки, добивался увеличения выпуска товаров народного потребления, расширения ассортимента выпускаемых изделий, повышения качества, снижения себестоимости и дальнейшего неуклонного подъема производительности труда»19.

Каталог предприятия «Галантерейные металлоизделия», выпущенный тиражом 1000 экземпляров и распространяемый бесплатно20, представляет широкий ассортимент маникюрных наборов, браслетов, зажигалок, пудрениц, запонок. В каталоге отмечается: «Завод „Ленэмальер“ выпускает свыше 250 наименований металлогалантерейных изделий. В каталог вошли наиболее массовые, характерные для завода изделия. Со временем ряд изделий претерпевает изменения, однако номенклатура остается стабильной»21.

Каталог был издан в 1966 году, когда основным языком промышленного искусства был декоративный минимализм. Тем не менее в каталоге представлены и массивные портсигары, разработанные в начале 1950‑х годов, изображения на которых напоминают гравюры Алексея Зубова (ил. 1), и портсигары 1960‑х годов, отвечающие требованиям современного стиля (ил. 2).

Общий интерес к историческим памятникам Петербурга неизменен на протяжении двух десятилетий, его можно определить как устойчивый мотив. Форма же представления этого наследия различна. До конца 1950‑х годов это виды города, занимающие всю поверхность крышки портсигара, само изображение копирует панорамный вид на город, где исторические здания предстают в системе городского ландшафта. Требования современного стиля 1960‑х годов предполагают локальность, даже интимность в изображении города: памятник становится знаком, намеком, а основную площадь занимает орнаментальный мотив.

Ил. 3. Плакетка (художественная настенная тарелка). Ленинградский Эмальер. 1950‑е гг. Собрание Музея повседневной культуры Ленинграда 1945–1965 гг.

Ил. 4. Плакетки (художественная настенная тарелка). Ленинградский Эмальер. 1950‑е гг. Собрание Музея повседневной культуры Ленинграда 1945–1965 гг.

Несмотря на упомянутую стилевую пестроту, в каталоге 1966 года нет произведений артели «Ленэмальер», которые пользовались большой популярностью в первой половине 1950‑х годов, но менее чем десятилетие спустя были объявлены пошлыми и мещанскими.

К таким произведениям относятся художественные тарелочки (плакетки) – небольшие настенные панно, которые выпускались предприятием вплоть до начала 1960‑х годов. В годовом отчете завода «Ленэмальер» за 1958 год они обозначены как «тарелочки с художественной вкладкой старого образца». Там же указано количество выпущенной за год продукции – 24 003 штуки22. В письме министру финансов РСФСР управляющий трестом (артель, а позднее завод «Ленэмальер» входил в Ленгоргалкультпромсоюз) просит утвердить ставку налога на тарелочки в 10% против 38%, как с прочей галантереи23.

На тарелочках изображались виды Ленинграда и пригородов, советских курортов, сцены охоты. Размещенные на стене, памятники имперского Петербурга – вид на Петропавловскую крепость, Медный всадник, вид на памятник А. С. Пушкину и Михайловский дворец – становились частью повседневного пространства обитания человека, формировали представление о значимости культурного наследия города. Значительные тиражи подтверждают, что подобные плакетки пользовались повышенным спросом.

В 1958 году завод выпускает более 20 тысяч плакеток, а в 1961 году подобная вкусовщина уже подвергается резкой критике. В статье «Улучшить художественное качество бытовых вещей», входящей в сборник статей «Художник-оформитель», снова поднимается вопрос о колоссальном значении художественного облика бытовой вещи. Гнев автора обрушивается именно на плакетки завода «Ленинградский эмальер»: «Бесконечные „настенные медальоны“… антихудожественные и вульгарные, они способны придать любой, самой строгой и красивой комнате привкус мещанской пошлости… Чем, кроме желания исковеркать вкус и опошлить быт людей, можно объяснить выпуск „художественных изделий“, подобных этому созданию?»24

Действительно, произведения подобного рода не отличались изысканностью и вкусом, однако на них ложилась серьезная нагрузка по приданию послевоенному жилищу индивидуальных черт и формированию представлений о значении исторического наследия, то есть решение тех самых задач, которые были сопряжены с общей государственной политикой.

Об этом свидетельствуют и материалы переписки Павильона лучших товаров широкого потребления Всесоюзной торговой палаты и артели «Ленэмальер» по вопросу освоения и внедрения в промышленность новых и лучших товаров народного потребления. В письме от 13 апреля 1949 года на имя председателя артели «Ленэмальер» И. Я. Быкова отмечается: «При рассмотрении образцов представленных Вами портсигаров „Охотничий“ и „Витязь“ Ленинградским экспертным советом было предложено на крышках портсигаров дать изображение Ленинградских памятников архитектуры: Медный всадник, Адмиралтейство, Петропавловская крепость и других с тем, чтобы на изделии отражалась красота и величие нашего города»25.

Интересный опыт осмысления прошлого через настоящее представляет серия произведений артели/завода «Ленэмальер», посвященная памятникам современной архитектуры Ленинграда. Одним из важнейших событий в жизни города было строительство метрополитена. Открытие в 1955 году станций красной ветки – наземных и подземных дворцов – нашло отражение в серии настольных пудрениц с изображениями павильонов станций метро «Площадь Восстания» и «Автово».

Ил. 5. Пудреница настольная «Площадь Восстания». Ленинградский Эмальер. 1950‑е гг. Собрание Музея повседневной культуры Ленинграда 1945–1965 гг.

Ведущие диалог с классической традицией, павильоны станций метрополитена, размещенные на бытовых предметах, решали художественные задачи связи традиций, преемственности искусства и одновременно знакомили горожан с новыми объектами городской среды. Стиль триумф даже в камерных вещах предполагал вкрапления эмали, узоры, помпезные изображения: оформление пудреницы с изображением павильона станции метро «Автово» было под стать самому павильону.

Ил. 6. Пудреница настольная «Автово». Ленинградский Эмальер. 1950‑е гг. Собрание Музея повседневной культуры Ленинграда 1945–1965 гг.

Пришедший на смену большому стилю «современный стиль» – декоративный минимализм – продолжает линию активного включения памятников нового Ленинграда в пространство бытовых вещей. На пудреницах и портсигарах теперь размещаются эталонные памятники ленинградского модернизма26.

Так, на портсигаре «Виды современного Ленинграда» представлены здания ТЮЗа и Финляндского вокзала. Закладка здания ТЮЗа состоялась 19 июня 1957 года, а открытие – в 1962 году – в тот период, когда архитекторы искали пути перехода от сталинского ампира к более современным формам. Обращение к опыту неоклассики и европейского функционализма стало основой новых художественных решений – на смену классическим портикам с колоннами пришла рама с пилонами. Интересна и градостроительная роль ТЮЗа: поставленное в перспективе Гороховой улицы, здание поставило окончательную точку на планах развития Ленинграда конца 1930‑х годов, в рамках которых Гороховая улица (тогда именовавшаяся улицей Дзержинского) должна была протянуться вплоть до Колпино.

Ил. 7. Портсигар «Памятники Ленинграда». Ленинградский Эмальер. 1960‑е гг. Собрание Музея повседневной культуры Ленинграда 1945–1965 гг.

На этом же портсигаре размещено изображение Финляндского вокзала, построенного в 1955–1960 годах. В центре здания расположена башня с часами, ее заканчивает 30‑метровый шпиль, семнадцать пролетов заменяют привычный портик пилонной рамой.

Ил. 8. Сувенирные фарфоровые флаконы. Ленинградский фарфоровый завод им. Л. В. Ломоносова. 1967 г. Собрание Музея повседневной культуры Ленинграда 1945–1965 гг.

Оба здания ведут диалог с историческими памятниками Петербурга – Александринским театром и Адмиралтейством, и это диалог иного рода, нежели диалог станций метрополитена: не копирование элементов классической традиции ордера, портика, фронтона, а их переработка. Меняется и манера изображения зданий: они представлены в виде легких абрисов.

Интересно осмысление здания Финляндского вокзала в фарфоровой сувенирной продукции. К 50-летию Октябрьской революции на Ленинградском фарфоровом заводе был выпущен подарочный набор из двух флаконов. На одном из них – классический Петербург (Ростральные колонны), на втором – архитектура раннего ленинградского модернизма (Финляндский вокзал). Форма флаконов лаконична, и сам диалог классики и современной архитектуры решается средствами декоративного минимализма – сдержанными и выразительными по цвету, композиции, акцентам.

Однако приведенные выше примеры все же относятся к области художественной промышленности, в рамках которой даже в артельном производстве предполагался учет требования стиля. Но и анализ продукции предприятий, производящих изделия сугубо утилитарные, подтверждает тезис о значительном месте, которое занимала визуализация памятников Петербурга – Ленинграда, о проникновении концепции «бытовой классики» на все уровни утилитарного потребления.

Показательный пример – банки для сыпучих продуктов, которые выпускались на Заводе эмалированной посуды № 1. Предназначенные для хранения, они производились на заводе более 30 лет. Формы не менялись: хозяйкам предлагались четырехугольные банки маленького, среднего и большого размера. На самих банках неизменно располагалась надпись, что́ именно нужно хранить в соответствующих емкостях: сахар, пшено, муку, иные продукты.

Тиражи выпускаемых банок были чрезвычайно велики, они фактически имелись на каждой советской кухне, были узнаваемы, появлялись в кадрах популярных фильмов, таких как «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика» и «Бриллиантовая рука» Леонида Гайдая 1965 и 1968 годов соответственно.

С одной стороны, банки были практичны и удобны, с другой – выполняли важную функцию воспитания массового советского культурного человека. Образ Петропавловской крепости или решетки Летнего сада, ежедневно находящийся перед взором хозяйки и домочадцев, действовал эффективнее, чем книжный или позднее – телевизионный образ. Он соединял высокое и бытовое, давал ощущение принадлежности высокой культуры каждому, формировал программу «эталонных памятников». Набор эталонных памятников, с одной стороны, сужал представление о разнообразии городского пространства, с другой – представлял галерею канона – тех объектов, знание которых было обязательным для «советского культурного человека», равно как и знание свода классических произведений школьной программы или произведений русской реалистической живописи из советских учебников.

Ил. 9. Банки для хранения продуктов «Лапша». Ленинградский завод эмалированной посуды. 1950‑е гг. Собрание Музея повседневной культуры Ленинграда 1945–1965 гг.

Удивительным образом сочетание грубой жестяной емкости, изображения классического исторического памятника и надписей типа «Пшено», «Мука», «Лапша» не лишали предметы определенной гармонии. Напротив, подобные банки представляют, пожалуй, эталонный образец «бытовой классики» – «спускать» изображения «ниже» было уже некуда, но на этом последнем уровне был найден точный баланс высокого и низкого.

Период союза «Адмиралтейства и Пшена» был непродолжителен, но отметился грандиозными тиражами, снабдившими значительное количество советских граждан этими обязательными элементами домашнего хозяйства. Дальнейшая эволюция стиля должна была предложить новый вариант оформления в духе декоративного минимализма, и он был представлен банками, покрытыми орнаментальными мотивами (чаще всего геометрическими). Одна из секций орнаментального пространства заменялась небольшим вкраплением – памятником, а чаще – его деталью. Декоративный минимализм требовал лаконичности и выразительности, и расположение памятника, занимавшего большую часть поверхности, противоречило требованиям стиля. Однако такой плохо читаемый памятник, запутавшийся в орнаментальных мотивах, не вызывал понимания потребителя – банок, соответствующих концепции нового стиля, было произведено не много. С наступлением эпохи нового декоративизма был придуман понятный ход, ставший основным в производстве емкостей для хранения сыпучих продуктов в позднесоветский период: горох на красном фоне.

Прекрасный пример стилевой эволюции представляет кейс «Три банки для хранения лаврового листа». Первая из банок представляет эталонный образец «бытовой классики»: памятник Петру I «Медный всадник» представлен в центральной части банки и обрамлен в раму. В изображение включена часть здания Сената и Синода, и покрытие верхней и нижней частей банки выполнено в тех же желтых цветах, что и цвет классических петербуржских-ленинградских фасадов. Второй пример – банка, соответствующая стилистическим координатам декоративного минимализма: все пространство покрывает меандр, и лишь одна секция заполнена очень условным изображением с надписью «Ленинград». Третья банка предлагает массовое решение позднесоветского периода, когда «советский культурный человек» был уже в значительной степени сформирован и такой визуальной азбуки на кухне ему более не требовалось – на смену ей пришли журналы и телевидение.

Ил. 10. Банки для хранения продуктов «Лавровый лист». Ленинградский завод эмалированной посуды. 1950–1960‑е гг. Собрание Музея повседневной культуры Ленинграда 1945–1965 гг.

Итак, обращение к образам города в произведениях предприятий художественной промышленности Ленинграда в 1950–1960‑х годах было достаточно устойчивым. Оно обнаруживается в продукции Ленинградского фарфорового завода, Ленинградского завода фарфоровых изделий, артелей/заводов «Ленинградский эмальер», «Красный футлярщик», завода им. Комсомольской правды.

Имея в своей основе причины общеполитического (сложение империи и необходимость создать соответствующие ей визуальные ряды), частно-политического («Ленинградское дело») и социального (изменение демографической картины городов) порядка, бытовая классика решала связанные с ними задачи: в понятной форме визуализировала идею великого прошлого, актуальную для позднего сталинизма, и представляла диалог традиции и модернизма в период оттепели. Одновременно произведения бытовой классики формировали представление о пространстве города и знаковых памятниках.

Тиражирование памятников классической архитектуры в вещах повседневного обихода отчасти решало задачи воспитания «советского культурного человека» и особенно – нового горожанина, ленинградца в первом-втором поколении. При этом оно не противоречило общей государственной задаче сакрализации прошлого в поздний сталинский период и интереса к развитию городов в период оттепели.

Средством реализации этой программы стало представление в художественной продукции памятников имперского Петербурга или нового Ленинграда, ведущего диалог с классической традицией. Структура представления города в галантерейной и художественной промышленности менялась в соответствии со стилистическими изменениями – от подробных, реалистических, натурно изобразительных образов города в рамках стиля триумф в первой половине 1950‑х годов к его превращению в мотив, выразительный элемент в рамках декоративного минимализма в 1960‑х годах.

В немалой степени этому способствовали и переход артелей в государственное подчинение, и приглашение на новые заводы выпускников ведущих художественно-промышленных вузов Ленинграда, которые разрабатывали образцы массовой продукции на основе творческих подходов и принципов сложившихся школ.

Курс на эстетическое воспитание широких масс требовал активного включения художника-профессионала в разработку товаров массового спроса. Главный художник Всемирной выставки в Брюсселе в 1958 году Константин Иванович Рождественский негодовал: «У нас существовала порочная практика, когда художник создавал только уникальные вещи, предназначенные для выставок и музеев. Такая практика противоречит самой природе декоративно-прикладного искусства, его массовости и народности»27 – и призывал художников «включить свою художественную культуру в индустриальный поток производства предметов быта»28. Эти задачи были решены с формированием школ ленинградского промышленного дизайна, которые десятилетие спустя выработали единые подходы к проектированию предметов быта, однако практически исключили бытовую классику из повседневного обихода, оставив синтез классического наследия и повседневных практик одним из важнейших признаков повседневной культуры послевоенного двадцатилетия, частью программы воспитания советского культурного человека.

Музыкальный инструмент можно рассматривать через оптику материальной культуры и пространственных коммуникаций эпохи. В этом отношении клавишный струнно-ударный инструмент фортепиано (будь то концертный рояль или кабинетное пианино) за более чем 200‑летнюю историю продемонстрировал широкий спектр социальных эффектов своего присутствия в частной и публичной сферах, разнообразие порождаемых им сигнификаций.

У авторов, пишущих о социальной истории фортепиано, немало оснований утверждать, что этот предмет не просто музыкальный инструмент, внутри него «не только струны с молоточками, но и надежды, желания, разочарования. Его звук переменчив, как человеческое настроение. Звучание фортепиано в равной степени могло быть атрибутом рафинированного викторианского дома и грязного, убогого новоарлеанского борделя»1. Необычайная популярность пианино характерна для Викторианской эпохи. Ее ироничный свидетель и критик Бернард Шоу сравнивал изобретение фортепиано с изобретением книгопечатания2, видя в массовом любительском исполнении не только демократизацию культуры, но и другие масштабные социальные эффекты. В этом предмете материализовывались ценности эпохи и новые повседневные коммуникации. Пианино стало ассоциироваться с домашним очагом, с упорядоченностью викторианского образа жизни. В нем видели навык, характеризующий воспитанного и тонко чувствующего человека.

Ил. 1. Демонстрация трудящихся 7 ноября 1960 года. Группа физкультурников фабрики пианино «Иртыш». Место съемки: г. Омск. Дата съемки: 7 ноября 1960 года. Автор съемки: Н. Белбелкин. Фотофонд Исторического архива Омской области

Домашнее музицирование становится привычным для горожанина во многих европейских странах. С первой четверти XIX века музицирование в две или четыре руки представляло собой одно из немногих совместных публичных занятий молодых юношей и девушек, допустимых по правилам приличия.

В пореформенной Российской империи фортепиано в частном интерьере демонстрировало имущественный и социальный ранг человека, принадлежность к привилегированным сословиям. Этими резонами обусловлены примеры, когда пианино и даже рояли присутствовали в домах жителей российской глубинки в дальней дали от центров городской культуры*.

Много позже, в Китайской Народной Республике в 1980–1990‑х годах способность играть на европейском фортепиано стала ассоциироваться с новым внутриполитическим курсом, отказом от догм культурной революции, социальным лифтом. На рубеже тысячелетий в этой стране фортепиано превратилось из символа враждебной культуры в знак достатка и формирующегося среднего класса, вызвав к жизни настоящий фортепианный бум.

В Советском Союзе «владение музыкальным инструментом», будь то массовое музыкальное образование или исполнительское мастерство музыкантов, привлекало пристальное внимание партийно-государственных структур, было важным компонентом большого советского проекта по формированию «нового человека», а «советский пианизм» (что бы ни понималось под этим термином) стал частью мифологем об утраченной культуре советской эпохи3.

В современной России пианизм как комплекс исполнительских средств причудливым образом вплетается в риторику секьюритизации исторической политики: профессиональное исполнительское и композиторское искусство встраиваются в символическую конкуренцию государств и политических режимов, в холодные войны прошлого и сегодняшнего дня, в дебаты о превосходстве исполнительской/композиторской школы, о национальных приоритетах и исключительности.

Фортепианная музыка и сами музыкальные инструменты нередко апроприируются движениями, объединениями, политиками с национал-патриотическими взглядами. В их историческом воображении и геополитической картине мира пианистическая исполнительская школа сверхсемиотизируется, выступает символом конкурентного преимущества, силовым аргументом в борьбе за идентичность. Фортепиано соотносится с вопросами «самобытного пути развития России», ее «социокультурной миссии», «перехвата стратегической культурной инициативы» в культурном соперничестве с зарубежьем4.

Звучание пианино зависит как от навыков и трудовой этики людей, причастных к созданию инструмента, так и от производственной инфраструктуры музыкальной промышленности. Далее в этом тексте речь пойдет именно об этой стороне истории фортепиано советской эпохи – о советском музпроме. В фокусе внимания будут производственные аспекты истории пианино в СССР 1930–1950‑х годов, когда сформировалась система советского массового промышленного производства роялей и пианино.

Пианино классифицируется как один из видов клавишных ударно-струнных инструментов, будучи разновидностью фортепиано. Этот сложно организованный механизм есть результат изобретательской деятельности нескольких поколений музыкальных механиков и инженеров. В инструментоведении историю пианино ведут от конца XVII века, а формирование его современного внешнего вида соотносят с XVIII и XIX столетиями. Тот период импровизаций и изобретений оставил на пути эволюции к современному пианино множество его предшественников: пианино-арфы, столовые, коттеджные фортепиано и двухметровые пианино-жирафы. В целом ретропианино – это отдельная и очень интересная тема, остающаяся за пределами этой статьи5.

Нарастание объемов производства фортепиано во многих странах мира было тесно связано с развитием публичной сферы. Со второй половины XIX века в модернизирующемся мире оно становится привычным компонентом публичных пространств – «третьих мест» – кафе, кинотеатров, эстрад, парков, филармоний, концертных залов, курортов и т. д.

Новая публика новой буржуазной эпохи рождала спрос, стимулировала растущий потребительский рынок, питала «экспансию» фортепиано в разные сферы жизни. Неизбежным следствием растущего спроса становилось масштабирование производства музыкальных инструментов, переход на фабричные принципы организации труда. В итоге в музыкальной промышленности сложилось разделение на флагманские фабрики, производящие эталонные музыкальные инструменты «под ключ»; предприятия, которые производили отдельные компоненты фортепиано; и те производства, что занимались исключительно сборкой. В России этот процесс начинается в XIX веке, когда безусловным центром производства фортепиано и роялей становится Санкт-Петербург с такими знаменитыми фабриками, как «Братья Р. и А. Дидерихс» (год основания 1810), «К. М. Шрёдер» (1818), «Я. Беккер» (1841), «Ф. Мюльбах» (1856).

Многие производства первоначально являлись семейными предприятиями, выпускающими штучные экземпляры, но затем адаптировались к новым запросам и обновляли технологические процессы. До 1918 года только в Санкт-Петербурге работало 30 фортепианных фабрик. В ряде городов за пределами столицы также появились свои фабрики по ремонту и производству роялей и более доступных пианино*. Всего же перед Первой мировой войной в Российской империи производилось около 14 тысяч фортепиано в год6. Ежегодно ввозилось до 20 тысяч пианино и роялей из‑за границы7.

Политический кризис и революционные события 1917 года, последовавшая Гражданская война крайне негативно сказались на производстве музыкальных инструментов в целом и производстве клавишных инструментов в частности. Национализация предприятий, разрыв партнерских экономических связей, отъезд представителей династий квалифицированных рабочих и мастеров сборки, утрата документации и многие другие обстоятельства поставили музыкальное производство фортепиано на грань катастрофы.

Новые музыкальные инструменты в 1920‑х годах если и производились, то в ограниченном ассортименте и худшего качества, в ходу был прежний «парк инструментов», а также фортепиано, произведенные зарубежными фирмами. Позднее и вплоть до 1990‑х годов для профессиональных исполнителей привычной практикой была игра на музыкальных инструментах, взятых напрокат или на условиях аренды8. Что касается детского музыкального образования, то из‑за дефицита пианино ученики советских музыкальных школ нередко занимались на инструментах учителей или делили один инструмент со своими одноклассниками не только в 1920‑х, но и в 1960–1970‑х годах.

Пианино и рояли присутствовали и в квартирах советской элиты в Доме на набережной в Москве, и в сельском клубе, и в КВЧ (культурно-воспитательной части) исправительно-трудового лагеря, и в других жизненных пространствах советского человека. Однако в ракурсах повседневности и производственной рутины оно пока редко становится предметом академической рефлексии9.

Массовое производство пианино, баянов, балалаек, горнов, домр, гармошек и прочих музыкальных инструментов оказывается в фокусе внимания властей в 1930‑х годах в связи с продвижением идей «культурности». Пианино не было частью «бытовой матрицы»10 – комплекса вещей и предметов, наличие которых маркировало собой искомый идеал образа жизни формировавшегося советского человека. Однако в повседневность вернулась дореволюционная практика бытового музицирования, посещения спектаклей и концертов классической музыки, обучения музыке детей и взрослых11. Переход к политике культурности подразумевал отказ от тиражируемых в 1920‑х годах негативных коннотаций, связанных с фортепиано.

В официальном символическом дискурсе двадцатых годов пианино репрезентировало собой образ жизни городских слоев позднеимперской России – мещан. «Советское мещанство» наделялось такими негативными характеристиками, как имитация образования, бытовая коррупция, демонстративное расточительство, коррозия революционных идеалов. В знаковых строчках Владимира Маяковского «О дряни» (1920–1921) пианино в интерьере советского человека встраивается в один ряд с канарейками, самоваром и прочими предметами, символизирующими вырождение революционных помыслов:

В «Кошкином доме» Самуила Яковлевича Маршака (1922) – другом хрестоматийном тексте советской эпохи – наличие пианино в интерьере тоже толкуется однозначно как подражание образу жизни бывших привилегированных классов. В одной из мизансцен кошка демонстрирует предметный мир своего салона:

Этот же мотив звучит и в поэме Владимира Маяковского «Хорошо» (1927):

Совсем иные акценты звучат в 1930‑х годах, когда фортепиано входит в предметный мир «политики культурности». Этот музыкальный инструмент, наряду с другими предметами-семиофорами долгосрочной политики нормализации советского уклада через вещи (такими, как абажур, скатерть, репродукция произведения искусства и т. д.), выступал объективированным результатом ее успешности. Однако формирующийся под влиянием новой культурной политики спрос никак не соответствовал товарному предложению.

В 1930‑х годах производство музыкальных инструментов, как и многие другие сегменты экономики, находилось в надире – низшей точке падения. Дефицит инструментов усугублялся их крайне низким качеством. О тяжести положения дел можно составить представление по статье музыканта, жителя Ленинграда, направившего письмо в газету «Известия» в декабре 1934 года под названием «Музыкальные инструменты и культура». Автор письма не стеснялся в выражениях: «Действительно, все, что сейчас выпускается под названием музыкальных инструментов, имеет тот недостаток, что это, прежде всего, не музыкальный инструмент, а скорее материал не специальный и чисто случайный, по толщине неоднороден, инструменты по тону и тембру звука один к другому мало подходят, по отделке и качеству – безобразны <…> не могут быть названы музыкальными инструментами ни со стороны рядовых любителей, ни музыкантов-профессионалов, а тем паче солистов <…> Все сделано по способу – как попало, по принципу – сойдет <…> Инструменты выпускаются без правильной разбивки ладов, не держат тон, тембр, силу звука, недолговечны, сделаны крайне небрежно, грубы по внешнему виду, если фортепиано и баяны еще более-менее соответствуют требованиям, то выпускаемые народные инструменты, в частности, балалайки, страшно взять в руки»12. Для смягчения впечатления автор статьи прибегает к риторическим формулам эпохи: «Страна развивается крайне всесторонне, а главное культурно – требует и создания действительно культурных полноценных музыкальных инструментов»13, что в общем и целом лишь подчеркивало остроту поставленных проблем.

Статья такого содержания была далеко не единственной. У руководящих инстанций имелось немало других резко критических отзывов о производстве музыкальных инструментов. Но она послужила импульсом к внесению изменений в документы, связанные с переформатированием всей системы музыкальной промышленности в СССР, ставшей возможной после радикальных управленческих трансформаций середины 1930‑х годов и учреждения Комитета по делам искусств (1936)14.

До 1930 года производство музыкальных инструментов не имело централизованной управленческой структуры. Контролирующие органы не раз менялись до той поры, когда по приказу ВСНХ РСФСР № 489 от 13 января 1930 года отраслевое Всероссийское объединение по производству и торговле предметами культурных потребностей, физкультуры и спорта (Культурпромобъединение, КПО) в начале октября 1931 года разделилось на два самостоятельных объединения: Учпромобъединение и Государственное Всероссийское республиканское объединение музыкальной промышленности (Музобъединение). Собственно, это объединение и должно было заниматься развитием промышленности, выпускавшей музыкальные инструменты и грампластинки на территории РСФСР. После ликвидации в марте 1932 года ВСНХ РСФСР Музобъединение и все его предприятия перешли в ведение Наркомата легкой промышленности РСФСР. Через несколько месяцев на основании постановления СНК РСФСР № 952 от 20 сентября 1932 года Музобъединение было вновь реорганизовано и разделено на два самостоятельных треста: Музтрест (Ленинград) и Грампласттрест (Москва)15. В дальнейшем советский музпром еще не раз менял свою ведомственную принадлежность.

Граммофоны и грампластинки в первые десятилетия советской истории тоже относили к музыкальным инструментам. В частности, в постановлении ЦК ВКП(б) от 15 августа 1933 года «О состояниях и мерах по улучшению производства граммофонов, граммофонных пластинок и музыкальных инструментов» утверждалось: «Улучшение материального положения и огромный культурный рост широких масс трудящихся СССР предъявляют все растущий спрос на музыкальные инструменты и, в частности, на граммофоны (и граммофонные пластинки), как инструмент наиболее доступный массам трудящихся»16.

По этому постановлению производство средств звуковоспроизведения (граммофонов и грампластинок) передавалось в ведение Наркомата тяжелой промышленности, а производство музыкальных инструментов оставалось за Наркоматом легкой промышленности и промкооперацией. К 1937 году планировалось довести производство клавишных музыкальных инструментов до 28 тысяч, струнных – до 2135 тысяч, духовых медных – до 55 тысяч, духовых деревянных – до 30 тысяч, гармоней – до 250 тысяч17.

Созданный Комитет по делам искусств (КПДИ) и действовавшее в его составе Главное управление музыкальных учреждений в 1936 году несколько раз возвращались к теме производства музыкальных инструментов, поскольку запланированные показатели второй пятилетки не выполнялись. В 1935 году план по производству роялей и пианино был выполнен на 74%, духовых инструментов – на 78%, гармоней – на 83%18. «Бурный рост зажиточной жизни как в городе, так и в деревне», по мнению выступавших на специальном заседании о состоянии организации музыкальной промышленности в СССР, был далеко не единственным источником острого дефицита музыкальных инструментов. Не внедрялись привозимые зарубежные образцы и технологии, было слабо развито производство запасных частей и предметов обслуживания музыкантов. Да и «внешнее оформление инструментов далеко отставало от «культурного назначения музыкального инструмента»19.

Утверждалось, что производство музыкальных инструментов демонстрировало едва ли не самые худшие показатели по выполнению второго пятилетнего плана среди всех остальных отраслей промышленности СССР. И все же основной причиной плачевной ситуации аналитики КПДИ назвали существовавшую тогда децентрализованную, полукустарную и подчиненную местному управлению систему организации производства с очень слабой специализацией и кооперированием.

Ориентиром для подражания были выбраны США – в силу того что действовавшая там модель организации производства музыкальных инструментов позволяла производить ежегодно (до начала Великой депрессии) 300–400 тысяч клавишных инструментов в год, тогда как в СССР в 1936 году было запланировано производство всего лишь 10 тысяч пианино и роялей. Был взят курс на специализацию, механизацию и рациональное территориальное распределение производственных мощностей и процессов.

Предлагалось, в частности, наиболее значимые и сложные компоненты пианино – клавиатуру и механику – производить в специализированных, давно себя зарекомендовавших и высокопрофессиональных центрах, а производство резонансных дек организовать по месту произрастания и разделки деревьев. Для понимания логики формирования в СССР широкой сети фабрик по производству клавишных инструментов важно следующее положение совещания, состоявшегося 15 декабря 1936 года: «По месту потребления – во всех крупных, густо населенных центрах СССР требуется организовать сборочные фабрики, которые должны заниматься только оформлением инструмента, получая готовую клавиатуру, механику, деки со специализированных фабрик»20.

Именно эта идея лежит в основе первой волны открытий фабрик по производству музыкальных инструментов во многих областях Советского Союза в 1937 и 1938 годах. Впрочем, как и предложения по передаче ряда ведущих музыкальных производств, таких, например, как фабрика клавишных инструментов «Красный Октябрь» в Ленинграде, в подчинение Наркомату лесной промышленности. Строительство сушилок, лесоскладов, разделочных станций, цехов механической деревообработки является неотъемлемым компонентом производственной цепочки при производстве фортепиано. Поэтому ведомства лесной и деревообрабатывающей промышленности некоторое время выступали организационным, управленческим и проектным центром по реорганизации производства музыкальных инструментов21. Однако впоследствии функции управленческого центра фортепианного музпрома были переданы ведомству местной промышленности.

Производство фортепиано – это сложный технологический процесс, который должен учитывать массу нюансов, начиная с резонансной древесины, произрастающей при определенных условиях солнечного освещения и влажности. Не менее важна сборка инструмента, при которой все должно быть сделано так, чтобы выстраивались тональный ряд и гармония, поскольку в противном случае можно создать инструмент, который будет крайне затруднительно настроить.

Промышленное производство акустического фортепиано связано с подготовкой узких специалистов, таких как механик, струнник, интонировщик. Само помещение для производства должно отвечать климатическим требованиям: в нем следует поддерживать достаточно низкую температуру и влажность. Соблюдать такие условия непросто и затратно.

Среди новых советских мощностей по производству пианино первыми и самыми значимыми стали предприятия-«ретроинновации». Они создавались на технологической базе, традициях, деловых связях, кадрах специалистов известных и успешных фабрик дореволюционной Российской империи. Таким было флагманское предприятие «Красный Октябрь» в Ленинграде (Санкт-Петербурге), наследующее традиции одной из самых известных российских фортепианных мануфактур Якоба Беккера. Опыт производства пианино и роялей фабрики купца Д. Юманова в Перми не напрямую, но все же послужил основой Пермского музпрома, созданного в 1935–1936 годах и ставшего впоследствии фабрикой (производственным объединением) «Кама»22.

Ко второму типу советских фабрик клавишных инструментов относятся предприятия, возникшие на базе производств, которые никакого отношения к музпрому ранее не имели. Многие из таких предприятий возникли на второй волне расширения советской музыкальной промышленности в середине 1950–1960‑х годов (о чем речь пойдет позднее). Так, во Владимире предшественником фабрики музыкальных инструментов оказался сначала епархиальный свечной завод (1879), затем фабрика по производству ваты (1919) и мебельная фабрика (1951). На этом специфическом фундаменте в 1956 году начала работу музыкальная фабрика, которая, по восторженным откликам региональных журналистов, работала так, что «уже в 1958 году инструмент с маркой „Владимир“ можно было встретить во всех уголках России: в квартирах, клубах, театрах, школах, детских садах»23.

Но эти презентационные показатели впереди. В 1930‑х же годах предприятия наркоматов местной и лесной промышленности по производству музыкальных инструментов длительное время сосуществовали с артелями и кооперативами промкооперации, что было в первую очередь характерно для отдаленных от Москвы и Ленинграда территорий Сибири, автономных и национальных республик. К примеру, в систему музпрома Красноярского края входили артели «Нармуз», «Симфония новосибирская», «Коллективный труд», «Красный музыкант» и артель «Утилизатор», занимавшаяся производством щипковых инструментов24.

В предвоенное десятилетие, таким образом, советский музпром выработал экономическую модель специализации, централизации управления и территориальной децентрализации производств. Была создана сеть периферийных сборочных фабрик по производству наиболее престижных музыкальных инструментов – пианино и роялей. Спрос на них был стабильно высоким, в том числе среди таких заказчиков, как Политическое управление РККА и ГУЛАГ. Для этих структур в 1937 году планировалось поставить 150 пианино, 50 роялей и 11 пианино и 11 роялей соответственно25.

Фортепиано из нэпмановского и буржуазного музыкального инструмента трансформировалось в легитимный атрибут домашнего интерьера советского человека. В годы Великой Отечественной он будет служить антитезой экстремальной ситуации войны, символизировать мирную жизнь, нормальность, семью, дом, как в стихотворении «Музыка» Маргариты Алигер (1942):

В 1941–1945 годах многие музыкальные фабрики были закрыты или перепрофилированы. Квалифицированные рабочие и специалисты музыкальной фабрики «Красный Октябрь» в Ленинграде либо погибли, либо, будучи представителями давно обрусевших, но все же немецких фамилий, уволены и высланы из города. И все же, несмотря на сложности военного времени, производство фортепиано в Ленинграде было возобновлено уже в 1943 году.

В послевоенный период пианино обладало в глазах советских потребителей инвестиционным потенциалом: в 1947 году в ходе денежной реформы во многих местах граждане СССР вкладывали стремительно обесценивающиеся сбережения в покупку пианино, наряду с часами, мехами, мотоциклами и другими предметами статусного потребления. Действительно, хороший музыкальный инструмент стоил дорого, ценился высоко и был в дефиците. Один характерный пример: в Челябинской области в Миасской школе Уральского завода им. Сталина на 55 учеников было всего три инструмента. В силу этих обстоятельств многие ученики занимались на дому у своих преподавателей26.

В 1949 году клавишные инструменты в СССР производили только четыре фабрики: «Красный Октябрь» в Ленинграде, фабрика музыкальных инструментов в Ростове-на-Дону, Горьковская фабрика клавишных инструментов и фабрика музыкальных инструментов в Калуге. Клавиатуру и механику для работы сборочных фабрик на периферии выпускали только в Ленинграде на «Красном Октябре»27.

В 1952 году уже десять фабрик занимались производством пианино и роялей в Ленинграде, Ростове-на-Дону, Калуге, Горьком, Молотове, Свердловске, Чернигове, Одессе, Тбилиси и Борисове. Из них Ростовская, Калужская, Горьковская, Молотовская и Свердловская фабрики были исключительно сборочными, собирающими пианино из деталей и узлов производства фабрики «Красный Октябрь», она же по-прежнему обеспечивала остальные фабрики готовыми механизмами и клавиатурой28. Это было самое крупное, наиболее модернизированное предприятие, определявшее качественный уровень советских клавишных инструментов, служившее «школой фортепианостроения» для остальных производств.

На вторую половину 1950‑х и 1960‑е годы приходится вторая волна открытия музыкальных фабрик по производству клавишных и других музыкальных инструментов во многих городах и областных центрах СССР, то есть «в местах, приближенных к потреблению» фортепиано. Так, в 1959 году учреждается фабрика по производству пианино в Омске. Газета «Омская правда» писала: «Первенец родился 14 марта 1959 года. Его назвали „Иртыш“. Золотом выписывая это имя на полированной крышке самого юного в Союзе пианино, люди словно напутствовали его: „Пусть в музыке твоей звучат песни волн сибирской реки“ <…> На черном зеркале крышки, в которой отражается ровный ряд клавишей, золотом горят два слова: „Иртыш. Омск“. Это фабричная марка молодого предприятия, выпускающего пианино с голосом певучим, как иртышская волна, и звонким, как девичья песня над широкой сибирской рекой»29. За этой сладкоречивой риторикой не получалось скрыть системные, хронические проблемы качества товаров советского музпрома, о чем речь пойдет чуть позже.

Количественные показатели мощностей по созданию фортепиано резко шли вверх. Этот производственный бум подпитывался быстрыми темпами открытия новых музыкальных школ в российских регионах. Если до этого они работали в основном в крупных городах, то в 1950‑х и 1960‑х годах появились во всех районных центрах и крупных поселках. В конце 1960‑х годов открываются и сельские музыкальные школы, в которых одним из обязательных отделений было фортепианное. Так, в Ульяновской области количество музыкальных школ с 1950 по 1970 год выросло в десять раз, в Чувашии за десятилетие с 1950 по 1960 год – в девять. В целом в одном только Поволжье с конца 1950‑х до начала 1970‑х годов их количество выросло в шесть с половиной раз30.

Эти отдельные примеры составляют лишь малую часть большого разворота в советской социокультурной политике в сторону массового музыкального просвещения. Складывавшаяся система включала общеобразовательные школы, обязательные музыкальные занятия в детских садах с аккомпанементом на фортепиано (что повлекло за собой появление массовой профессии «музыкальный работник»), сеть детских музыкальных школ и школ искусств, а также движение детских хоровых студий31. В средней школе уроки музыки или хорового пения были интегрированы в обязательную школьную программу (во многом благодаря усилиям композитора Д. Б. Кабалевского).

В процитированном фрагменте советский бард Дмитрий Сухарев иронично откликнулся на характерный для того времени эклектичный идеологический сплав идей антивоенного движения (словосочетание «люди мира» для жителя СССР было узнаваемым началом антивоенной и антифашистской песни «Бухенвальдский набат») и всеобщего музыкального воспитания. В целом исследователи отмечают, что интенсивность и насыщенность повседневности советского человека музыкальными событиями значительно возросла в 1950–1960‑х годах, по крайней мере в городах33.

Комнатное пианино в 1950–1970‑х годах становится привычным компонентом позднесоветского детства и семейного интерьера. Занимая значительное пространство в квартирах с небольшой жилой площадью, пианино использовалось не только по прямому назначению, но и как книжная полка, подставка для посуды. Инструмент мог декорироваться тканевыми или кружевными накидками, вазами, мелкой скульптурной пластикой. Пианино одомашнивалось, нагружалось бытовым функционалом.

Малогабаритное пианино в повседневных коммуникациях могло столкнуться с практиками насилия со стороны человека. Взаимодействия инструментов «Кама», «Лира», «Ноктюрн», «Чайка» и других торговых марок с обучающимися игре на них могли в чем-то напоминать перформанс Марины Абрамович «Ритм 0» (1974), когда она позволила публике рассматривать себя как объект воздействия и поступать с ней как с объектом, не защищенным никакими правами. Нечто подобное могут вспомнить бывшие ученики советских ДМШ. Школяры от массового музыкального воспитания могли накалывать на колки канцелярские кнопки, чтобы добиться у акустического пианино звучания клавесина. Или прокладывать между колками и струной бумагу, которая гасила звук во время разучивания этюдов и гамм, помогая сохранить относительный мир с соседями. В маленьких и пересушенных центральным отоплением комнатах советских квартир в чрево музыкального инструмента ставились банки с водой для создания нужной влажности в помещении, необходимом для сохранения качества звучания. Да и сама настройка пианино представляет собой процедуры натягивания, подкручивания и прочих манипуляций со струнами и другими деталями фортепиано.

Большинство инструментов, доступных советскому потребителю, было произведено на полусотне фабрик, подчинявшихся министерствам местной, лесной или деревообрабатывающей промышленности. Постановление 1955 года «О преодолении излишеств в строительстве и архитектуре» повлияло на дизайн и конструктивные решения пианино. Излишеством считалось использование в отделке корпуса фортепиано ценных пород деревьев. Скажем, на центральной для советского музпрома фабрике «Красный Октябрь» с 1 октября 1950 по 31 декабря 1951 года было произведено 5717 пианино, из них художественно оформленных – 448334. Роскошные пианино не могли выпускаться массово, были дорогими и постепенно вытеснялись малогабаритными инструментами, специально разработанными для квартир хрущевской оттепели.

Поворотным моментом в переориентации музыкальных фабрик на производство массовых малогабаритных инструментов стали решения 1954–1956 годов. В 1954 году вместо запланированных 28 тысяч пианино (именно этот рубеж ставился перед советским музпромом в далеком 1936 году и все еще не был достигнут) выпускалось лишь 22 тысячи35. В адрес этих музыкальных предметов звучало много критических нот: пианино выпускались одной модели с однотипным внешним оформлением. Нередки были «коробление деталей, неустойчивость музыкальных качеств, тяжелая и грубая клавиатура и механика, низкое качество полировки и других видов внешней отделки»36. В 1956 году серия приказов по Главному управлению музыкальной промышленности Министерства местной промышленности и ряд постановлений Совета министров РСФСР простимулировали конструкторские изыскания, внедрение в производство фортепиано механизации, элементов конвейерного производства с тем, чтобы увеличить массовое производство малогабаритных комнатных пианино с возможностью выпуска инструментов, отличавшихся разной по цвету отделкой корпуса. Комплекс предлагаемых решений должен был создать предпосылки для запуска действительно массового производства музыкальных инструментов. В 1956 году только перед предприятиями Главмузинструмента ставились следующие показатели по производству роялей и пианино:

Задание для предприятий местной промышленности включало производство этих же музыкальных инструментов в меньшем объеме:

Чтобы достичь столь высоких темпов прироста выпуска сложных музыкальных инструментов, была принята экстренная мера – приказ № 71 от 20 марта 1956 года по Главному управлению промышленности музыкальных инструментов – о переходе на конвейерную сборку механики пианино, внедрении поточных линий39.

В социальных сетях российского интернета популярна мемориальная дискурсивная формула элегии, ностальгического сожаления по закрывшимся и исчезнувшим фабрикам музыкальных инструментов советской эпохи40. Когда в сетевых сообществах вздыхают по «пианино, которые мы потеряли…», то упускают из виду, что создавались они с целью «развития местной районной промышленности и улучшения обслуживания бытовых нужд населения».

Пианино конвейерного производства советских фабрик выпускались очень разного качества. Встречались экземпляры, получавшие высокую оценку специалистов, но нередко музыканты относились к продукции массового музпрома (не только клавишных инструментов, но и духовых, струнных) как к «дровам». Выпуск № 54 с характерным названием «На дрова» сатирического журнала «Фитиль» (1967, производство Центральной студии документальных фильмов) в целом и в деталях демонстрирует, что оснований для таких оценок было предостаточно41.

Оператор сюжета С. Киселев и автор текста М. Розовский наглядно показали, что производство «музыкальных дров» было логическим следствием конфликта интересов разных участников производства, сосуществованием в одном производственном цикле сложных музыкальных инструментов и мебели. На примере производства пианино «Лира», изготовленного на Московском деревообделочном комбинате № 3, демонстрировалось, что рабочие обладают низкой квалификацией, грубо забивают колки инструмента молотком, корпус инструмента создан из недостаточно просушенной древесины твердых пород дерева, которая годилась только на изготовление диванов. В итоге торговая инспекция забраковала 116 инструментов из 276. Покупателям оставалось только одно – отправлять приобретенные инструменты в буквальном смысле на дрова.

Сюжет из популярного «Фитиля» находит массу подтверждений в архивных делопроизводственных документах 1940‑х, 1950‑х и 1960‑х годов. Одной из причин низкого качества фортепиано советских фабрик и рекламаций со стороны покупателей были те же обстоятельства, что обсуждались на совещании в КПДИ в декабре 1936 года. В 1930‑х годах речь шла о неподобающих условиях транспортировки и хранения музыкальных инструментов. На конференции сотрудников фабрики «Красный Октябрь» 17 сентября послевоенного 1949 года приводились аналогичные факты: инструменты не выдерживают испытаний транспортировки и условий хранения. Так, в одном из магазинов Свердловска двадцать пианино с ноября по май (в самые холодные и дождливые месяцы) хранились в дровяном сарае без освещения, отопления и с протекающей крышей, рядом с химическими удобрениями и пришли в негодное состояние42.

Проблемы с качеством музыкальных инструментов были системными и труднопреодолимыми. Четверть века спустя после цитируемой конференции по качеству пианино (1949), 29 октября 1979 года, вышло постановление № 531 «О работе республиканского промышленного объединения по производству музыкальных инструментов Министерства местной промышленности РСФСР по увеличению выпуска и повышению качества музыкальных инструментов». В нем, в частности, обращалось внимание на то, что «в торговую сеть нередко поступают музыкальные инструменты низкого качества, изготовленные с отступлениями от требований нормативно-технической документации, с производственными дефектами, не обладающие необходимыми акустическими и игровыми свойствами. Все это является следствием нарушения технологий и низкого уровня культуры производства, слабой технической оснащенности отдельных предприятий». Справедливости ради необходимо подчеркнуть, что многие инструменты не получали рекламаций, отличались хорошим качеством и даже шли на экспорт.

Казалось бы, к концу 1970‑х годов поставленный еще в середине 1930‑х годов вопрос о производстве массового доступного домашнего фортепиано был наконец-то решен. Предложение со стороны музыкальной промышленности в целом соответствовало целям и задачам массового музыкального просвещения. Однако в этой точке равновесия все сильнее стали сказываться изменения в социальном статусе навыка игры на фортепиано в позднем СССР.

Этот навык теряет свою популярность. Меняются повседневные коммуникации советского горожанина: из них постепенно уходит традиция совместного застольного пения «под фоно». Не менее серьезным вызовом для фортепианного музпрома стало бурное развитие технологий звукозаписи и звуковоспроизведения, изменения в музыкальных предпочтениях новых поколений. Пианино утратило семантический ореол достатка, социального успеха, престижного потребления, актуальной современности. Эксперты музыкальной промышленности в середине 1980‑х годов будут ставить вопрос о перепроизводстве фортепиано, затоваривании складов, падении спроса на инструменты, произведенные советскими фабриками.

Любой музыкальный инструмент участвует в разнородных социальных взаимодействиях, символических порядках, повседневных ритуалах, публичных церемониальных действиях, в которые вовлечены люди, социальные группы, властные институции, хозяйствующие субъекты, да и сами музыкальные инструменты. У каждого из них своя семиотическая «партия», место в социальной иерархии. Умение играть («владеть») фортепиано утратило прежний символический ресурс. Из актуального тренда, демонстрирующего бонусы советской повседневности, игра на фортепиано отошла на второй план на фоне других навыков социального успеха. В этом контексте крах советской модели фортепианного музпрома был предопределен. А трансформации постсоветской российской экономики сделали его неизбежным.

Период советской истории с середины 1960‑х до начала горбачевской антиалкогольной кампании по аналогии с «эпохой застоя» иногда иронично называют «эпохой застолья». На любительских фотографиях праздничного стола, которые можно найти в интернете, акцент обычно делается на собравшихся, и алкогольные напитки можно атрибутировать чаще всего не по этикеткам, а по косвенным признакам. На рекламных фотографиях «типичного» советского праздничного стола демонстрируется прежде всего продуктовое изобилие, оттеняемое на периферии бутылками с алкоголем, повернутыми этикетками к зрителю. На развороте третьего издания «Книги о вкусной и здоровой пище» 1952 года «королевой стола», возвышающейся над красной и черной икрой, над молочным поросенком и ломтиками заливного из севрюги, в ведерке стоит бутылка «Советского шампанского» – первого из трех алкогольных напитков, имевших в СССР буквальное «советское» название*. На столе присутствуют еще шесть бутылок, но водки среди них нет. Это грузинский коньяк и вина. Нарратив культуры застолья, появившийся только в третьем издании книги, настойчиво продвигает вина и пиво и рассматривает водку как вульгарный напиток, недостойный присутствия на советском пире:

Именно в 1952 году на базе соответствующих подразделений В/О «Экспортхлеб» в качестве структурного подразделения Министерства внешней торговли СССР была основана Государственная компания «Внешнеторговое объединение „Продинторг“»2, одной из сфер деятельности которой с конца 1950‑х был экспорт советской водки, первоначально «Московской» и «Столичной». В начале 1960‑х линейка продаваемой за рубежом продукции состояла из четырех марок – к двум первым добавились «Водка 50%» и «Крепкая водка 56%».

Ил. 1. «Russian vodka Laika»

На сайтах коллекционеров этикеток можно обнаружить отсылающие к событиям рубежа 1950–1960‑х годов этикетки водок, о которых практически нет информации. Судя по надписям на английском, они могли предназначаться исключительно для экспорта, а использованные для них названия – «Laika» и «Vostock» – отсылали к успехам СССР в покорении космоса. На первой из них белыми буквами на синем фоне в обрамлении четырех стилизованных звезд было написано имя собаки Лайки, запущенной в 1957 году на корабле «Спутник-2», а на второй был изображен Монумент покорителям космоса, созданный в 1964 году3.

В конце 1960‑х на уровне правительства обсуждался вопрос о крупном контракте на поставку советской водки в США. Предполагалось, что следует изменить дизайн бутылок, и легенда советского дизайна Ю. Б. Соловьев пригласил в Москву работавшего со стеклом известного финского дизайнера и скульптора Тимо Сарпанева, предложив ему совместную работу по созданию дизайна бутылки для экспортной водки. Идею формы для бутылки было решено взять с пропорций храма Покрова-на-Нерли, однако этот проект так и не пошел в серийное производство4.

В продукции Росглавспирта ассортимент водок был невелик. В иллюстрированном каталоге ликеро-водочных изделий 1957 года имеется всего шесть наименований: водка московская особая, водка 40%, водка 56%, водка 50%, столичная водка и украинская горилка. Правда, перечень горьких настоек, среди которых были напитки, именуемые на этикетках как водки, был весьма впечатляющим: охотничья горькая, старка, лимонная горькая, кориандровая настойка, ерофеич, горный дубняк, вишневая горькая настойка, можжевеловая горькая настойка, горькая настойка, перцовая горькая настойка, померанцевая желтая, померанцевая горькая, тминная горькая настойка, хинная горькая настойка, анисовая горькая, мятная горькая, курская белая настойка, кубанская любительская, зубровка, зверобой, дар по виена, тряйос девинериос, украинская горилка с перцем, осенняя горькая настойка, апельсиновая горькая настойка, рябиновая горькая настойка, чабрецовая горькая настойка, полынная горькая настойка, советский ром, советское виски и рижский черный бальзам. Кроме этого, выпускались ликеры, кремы, наливки и сладкие настойки5.

Поскольку водка – это довольно простая смесь спирта-ректификата с водой, то вариативность позиционирования продукта на рынке определяют технологические особенности, связанные со способами очистки спиртовой составляющей и качества воды, а также особенности сырья для изготовления спирта (пшеница, рожь, картофель и др.)6. Так как у водок отсутствуют какие-либо особые характеристики, связанные с ее локальным происхождением, а значимыми являются особенности сырья и технологии очистки, то для продвижения этого товара на рынке главным становится его название и оформление.

Первой советской водкой, имевшей оригинальное название и этикетку, была «Московская особая», созданная еще в 1894 году и изменившая рецептуру в 1936‑м7. Ее массовое производство начали в конце 1940‑х – начале 1950‑х годов. Дизайн этикетки в бело-зеленой гамме минималистичен и концептуален, симптоматично, что, как отметил Иосиф Бродский, «когда смотришь на это зеленое с белым, на эти черные буквы – особенно в состоянии подпития – то очень сильно балдеешь, половинка зеленого, а дальше белое, да? Такой горизонт, иероглиф бесконечности»*.

Речь шла о ранней горизонтальной этикетке без рамки, на которой описываемый эффект мог бы быть достигнут скорее, чем на более позднем вертикальном варианте, разработанном для поставок за рубеж. В дальнейшем вертикальные этикетки были унифицированы и приспособлены под большинство отечественных водочных марок. Неофициально их называли «две полоски», поскольку сверху и снизу размещались две полоски: верхняя обычно с названием водки на русском или на английском, например: «Московская» или «Moskovskaya», а нижняя с надписью «Русская водка» («Russian vodka»). Впоследствии «экспортный» вариант дизайна стал использоваться и для внутреннего рынка, подчеркивая своим внешним видом международный статус напитка8.

Ил. 2. Рекламный плакат «„Московская [водка]“. Только водка из России – настоящая русская водка». [Moskovskaya. Only vodka from Russia isgenuine russian vodka. На англ. яз.]. М.: Всесоюзное объединение «Союзплодоимпорт», [1970–1980‑е]; Ил. 3. «Московская особая водка»

Именно водка «Московская особая» в 1954 году на Международной выставке в Берне открыла счет медалям, полученным советскими водками. В 1958 году водки «Столичная» и «Московская особая» получили Золотую медаль и Гран-при на Всемирной выставке в Брюсселе. В 1969 году водка «Московская особая» получила Золотую медаль на Международной торгово-промышленной выставке в Пардубице, затем Диплом на Лейпцигской ярмарке 1970 года, Золотую медаль на Лейпцигской ярмарке 1978 года, Гран-при на Международной выставке в Загребе в 1977 году и Золотую медаль на Международной торгово-промышленной выставке-ярмарке в Пловдиве в 1986 году.

У историков нет единого мнения ни о том, когда был создан рецепт «Столичной», ни о том, когда появилась ее этикетка. Согласно журналистскому расследованию, такими датами, скорее всего, являются соответственно 1938 и 1944 годы9. Спорным является и вопрос авторства рисунка гостиницы «Москва» на этикетке. Из двух претендующих на это художников, В. А. Яковлева и А. Б. Иогансона, с большей долей вероятности приоритет у первого из них как у более зрелого автора на момент создания этикетки. Принято считать, что строгая и эффектная этикетка «Столичной» надолго обогнала свое время. Однако в СССР не было типографского оборудования, позволявшего печатать рисунок со всеми подробностями и оттенками серого цвета. В результате получалось что-то упрощенное и блеклое, так что, судя по результатам опроса, проведенного в 1966 году, многие потребители предполагали, что на этикетке изображен элеватор или здание Московского ЛВЗ10. Рисунок наискосок пересекала каллиграфическая надпись с вензелями, изящно дополнявшая композицию. В связи с началом использования вертикальных этикеток вид гостиницы несколько изменился, впоследствии упрощению подверглась и надпись. В 1995 году Т. Хайн в книге «Все об упаковке: эволюция и тайный смысл коробок, бутылок, банок и тюбиков» обратил внимание на этикетку «Столичной», указав, что она является образцовой для этикеток в стиле ретро с изображением завода11. Следует добавить, что это была первая и долгое время единственная советская водочная этикетка, на которой был рисунок, а изображения зданий на водочных этикетках не встречалось вплоть до начала 1990‑х.

Ил. 4. «Столичная водка» вертикальная

Ил. 5. «Столичная водка» горизонтальная

Ил. 6. «Чего не хватает? – Русской водки!» «Союзплодоимпорт», 1973. Валерий Плотников

Итак, вплоть до конца 1960‑х общесоюзная номенклатура водочной продукции, выпускавшаяся на всей территории СССР, ограничивалась двумя водками, отсылающими прямо и косвенно к столице Советского Союза, и тремя, имеющими концептуальное родовое наименование «Водка» с разными вариантами крепости напитка (40%, 50% и 56%). Прорыв в нейминге произошел в период с 1967 по 1982 год.

Номенклатура водок, указанная в справочнике «Рецептуры ликеро-водочных изделий и водок» 1981 года, включает уже восемь водок, созданных на московском и ленинградском ЛВЗ («Посольская», «Пшеничная», «Русская», «Старорусская», «Сибирская», «Столичная», «Московская особая» и «Экстра»), пять особых водок из республик Прибалтики и Украины («Виру-Валге», «Кристалл-Дзидрайс», «Лиетувишка-Скайдриои», «Новая» и «Украинская горилка»), а также 62 горькие настойки, некоторые из которых имели на этикетках название «водка» («Адмиралтейская», «Кубанская», «Охотничья», «Петровская», «Праздничная», «Старка», «Юбилейная»). В 1982 году появилась водка «Золотое кольцо», а в 1983‑м произошел регрессивный поворот, и на рынок вышла очередная версия просто «Водки» с изменившимся в сторону уменьшения ценником. Она получила народное наименование «Андроповка», а название было предложено расшифровывать как «Вот Оказывается Добрый Какой Андропов».

Если попытаться обнаружить концепт в наименованиях водок брежневской эпохи, то заметным на уровне наименований будет концепт русскости, подкрепленный визуальным рядом всех новых напитков. Это могло быть связано с разными причинами, однако ориентация на внешний рынок, по-видимому, была приоритетной. Объяснить русский вектор влиянием «русской партии» было бы слишком смелым предположением12, хотя некоторые детали и эстетические изыски оформления явно укладывались в тренд увлечения русскостью, прежде всего в среде интеллигенции13.

Ил. 7. Водка «Российская»

Ил. 8. «Русская водка»

Ил. 9. «Водка русская»

Ил. 10. «Старорусская водка»

Согласно одной из имеющихся версий, упомянутая в поэме Венедикта Ерофеева водка «Российская» – это первоначальное название созданной в 1967 году в Ленинграде водки «Русская»14. По другой версии, эта водка исчезла из продажи по фантастической причине продажи ее китайцам15. Важным для рассмотрения стиля оформления этикеток, наметившегося с выпуском этой водки, был фон, имитирующий березовую кору, на котором была сделана надпись «Российская». Форма написания буквы «Р» действительно напоминает стилевое решение на водке «Русской». Использование образа одного из символов русскости на этикетке выглядит уместно и деликатно и художественно оправданно.

Считается, что «Русская» начала активно продаваться в 1972 году и быстро стала одной из наиболее распространенных водок. К этому времени она уже имела Золотую медаль, полученную в 1967 году на Международной выставке в Лейпциге, а в 1977 году получила Большую золотую медаль на Международной ярмарке в Пловдиве.

Большие объемы производства, вероятно, сказались на ее качестве. Так, в начале 1980‑х на Шуйский ликеро-водочный завод в Ивановской области был доставлен спирт из тапиоки с Петровского спирткомбината. Рекомендовалась его 30-процентная добавка для изготовления «Русской» без права реализации этой водки в Москве и Ленинграде16. Примечательно, что у нее было два варианта стилизованной под старину этикетки (подобное многообразие имелось еще только у горькой настойки «Юбилейная»). Коллекционер Владимир Печенкин сообщает, что первоначально на одной из этикеток должно было быть стилизованное изображение васнецовских богатырей на белом, черном и красном конях. В итоге были изображены два конных витязя на белом и красном конях под зеленым стягом, как было принято шутить в то время, два богатыря в поисках третьего17. Вторая была минималистична – псевдославянским шрифтом была просто сделана надпись «Русская водка», причем на этикетке со всадниками она выглядела более аутентично.

Ил. 11. Водка «Экстра»

Ил. 12. Водка «Посольская»

Заданный «Русской» тренд не стал доминирующим. Эксплуатация стереотипных символов и образов России в названиях и оформлении явно не доминировала в сознании отвечавших за нейминг и дизайн, как это произошло в 1990‑х18.

В 1972 году, когда носящая родовое название «Водка», стоившая 2 рубля 87 копеек, подорожала до 3 рублей 62 копеек, у нее появилась новая этикетка, которая в народе получила название «коленвал», потому что «буквы на этикетке были расположены в шахматном порядке подобно тому, как на коленчатом валу мотыли смещены относительно оси рамовых шеек, вот так: ВОДК^А–»19. В том же году была выпущена и новая водка – «Экстра» по цене 4 рубля 12 копеек.

В следующем, 1973 году на Московском заводе «Кристалл» была разработана новая технология производства водки: водноспиртовую смесь было решено обрабатывать обезжиренным молоком для придания мягкости, а уже после этого она фильтровалась через активированный уголь, фильтр-пресс и кварцевый песок. Водка не имела характерного водочного запаха и была очень мягкой и питкой. Ее название – «Посольская» – как бы предполагало использование для экспорта. На внутреннем рынке она позиционировалась как элитный сорт водки. На этикетке был изображен дипломат XVIII века в европейском платье с верительной грамотой в руке.

Отличавшаяся низкими органолептическими характеристиками водка «Старорусская», появившаяся в 1974 году, имела простую этикетку с имитацией герба со львом на нашлемнике. Ниже названия располагался текст, в котором утверждалось, что водка «приготовлена из высококачественного спирта с использованием лучших традиционных рецептов старой Руси»20. Подобное позиционирование заставляет вспомнить творчество исследователя кулинарии В. Похлёбкина, якобы привлеченного для изысканий по выяснению степени древности русской водки ради опровержения в международном арбитраже позиции производителей из Польской Народной Республики об их исключительном праве на использование слова «водка» для обозначения соответствующей продукции21. Как выяснил Б. Родионов, исследователь и бизнесмен, производивший линейку дистиллятов под брендом «Полугар» именно в Польше, история, рассказанная Похлёбкиным, – мистификация, не имеющая каких-либо документальных подтверждений. Он доказал, что используемый для производства водки способ ректификации появился только в конце XIX века и современный продукт не имеет никакого отношения к алкогольным напиткам более раннего времени22.

Ил. 13. «Пшеничная водка»

Ил. 14. «Сибирская водка»

С 1976 года на прилавках появились водки «Пшеничная» и «Сибирская». И если название первой было связано с используемым сырьем, то второй – с одним из крупных регионов страны, известным не только в СССР, но и за его пределами. В ее оформлении был сделан акцент на суровом климате, что подчеркивала крепость напитка в 45%. На этикетку «Сибирской» поместили зимний пейзаж, использовав уместные стереотипные представления об этом крае: снег, холод, бескрайние просторы, забытая богом деревушка, русская тройка с колокольчиком, в тройке – пара влюбленных23.

Что касается «Пшеничной», то ее создали еще в 1930‑х годах, но этикетку придумали уже в 1970‑х. Так же как и автор рисунка на «Сибирской», художник обратился к неким архетипическим образам, вынесенным из детства. Изображение отсылает и к незамысловатым стихам С. Дрожжина, десятилетиями публиковавшимся в учебниках для начальной школы, и к картинам И. Шишкина и И. Левитана, украшавшим обложки книг «Родное слово», и к десяткам иных пейзажей русской деревни от В. Тропинина до Ф. Васильева.

Как писал В. Печенкин, «на белом поле в овальной рамке изображался незатейливый деревенский пейзаж: покосившиеся домишки, притулившиеся на опушке леса, и частично убранное хлебное поле на переднем плане. Водка разливалась во всех союзных республиках практически с одинаковой этикеткой; была, правда, одна странная особенность. На общесоюзной этикетке (Минпищепром СССР) и на российских этикетках (Госагропром РСФСР) небо было чистое, изумительной голубизны, на западных границах СССР – в Латвии и Белоруссии – оно было подернуто легкой облачной дымкой, на юге (в Узбекистане) по небосклону гуляли белые облака, а в Казахстане и вовсе стояла предгрозовая погода. Странное дело – казалось бы, все должно быть наоборот, но кто их разберет, этих дизайнеров. Помимо республиканских вольностей с облаками на этикетке хватало и других странностей. Судя по начавшемуся сбору урожая, время на этикетке должно соответствовать началу осени, но отчего-то березовая роща за деревней вовсе не золотая, а веселенького зеленого цвета. Да и на заднем плане что-то зеленеет. Озимые? Но озимым положено всходить в октябре, когда „лес обнажился“. В общем, худсовет этикетку не доработал, допустил откровенную халтуру к производству»24.

Вероятно, по идеологическим причинам на картинке «Пшеничной» изображена деревенька, а не село с храмом. Для рисунка на появившейся в 1982 году водки «Золотое кольцо» обойти тему церковной архитектуры было уже куда сложнее. Новая водка для названия использовала туристический бренд, активно используемый как на внутреннем, так и на внешнем рынке турпоездок по маршруту Москва – Загорск (ныне Сергиев Посад) – Переславль-Залесский – Ростов – Ярославль – Кострома – Иваново – Суздаль – Владимир – Москва. На этикетке в морозной дымке изображен городской пейзаж с башнями и колокольнями, но без луковок церквей. На переднем плане санный поезд, а под написанным в верхней части названием – семь стилизованных гербов городов маршрута, в число которых не попали Иваново и Переславль.

Ил. 15. Водка «Золотое кольцо»

Безусловно, водочную этикетку не стоит рассматривать как пособие по геральдике, но из семи городских гербов на этикетке «Золотого кольца» только один был изображен верно – герб Москвы25. Возможно, это еще один пример того, что к работе над этикетками художники относились как к халтурке ради заработка, поскольку не получали ни авторских прав на рисунок, ни, соответственно, отчислений с миллионных тиражей этикеток. Имена авторов до настоящего времени широко не известны.

Ил. 16. «Водка»

В 1983 году появилась последняя советская водка. Это был своего рода концептуальный продукт, ориентированный на минимализацию цены, оформления и наименования. Это вновь была просто «Водка» с бело-зеленой этикеткой. Она стоила 4 рубля 70 копеек, в то время как самая дешевая тогда «Русская» обходилась в 5 рублей 30 копеек за пол-литра. Это была вторая после «Рыковки» водка в Советском Союзе, получившая народное название по фамилии политического деятеля – «Андроповка» – в честь нового Генерального секретаря ЦК КПСС Ю. В. Андропова.

Следует сказать несколько слов о продуктах, позиционируемых в водочном сегменте, но по технологическим характеристикам таковыми не являвшихся. Особые водки «Юбилейная» и «Петровская» имели крепость 45% и настаивались на сухарях. Первая – на пшеничных, вторая – на ржаных. Соответственно, они были не совсем прозрачными и бесцветными. Датой появления «Праздничной» считается год 50-летнего юбилея советской власти – 1967‑й. В нее для умягчения добавляли сахарный сироп и лимонную кислоту. В 1969 году эта водка получила Золотую медаль Международного конкурса кондитерских и винно-водочных изделий в Пардубице (Чехия)26. На этикетке стилизованно изображены пятиконечные звезды, разлетающиеся в виде праздничного салюта. Появившаяся в 1967 году «Петровская», как и ряд других горьких настоек, имела разные этикетки. «Каноническим» можно считать вариант, где на фоне Андреевского флага размером во всю этикетку в виньетке с якорем внизу был помещен портрет Петра I. На выпускаемой Укрспиртпромом водке в центре находилось изображение памятника императору работы М. Антокольского, обрамленное растительным узором и бело-красной лентой. Ниже него помещался якорь и четыре пушки с ядрами. Была еще этикетка с флюгером со шпиля Адмиралтейства и другие региональные варианты. Из наград эта горькая настойка имела знак качества, нанесенный на этикетку.

Ил. 17. Водка «Анисовая»

Ил. 18. Водка «Кубанская»

Ил. 19. Водка «Охотничья»

Ил. 20. «Перцовка»

Ил. 21. Водка «Старка»

Особая водка «Юбилейная» имела помимо нейтральной этикетки со вписанным в красную рамку названием целый ряд вариантов с изображением памятников – Юрию Долгорукому в Москве, Петру I в Ленинграде, Богдану Хмельницкому в Киеве.

Как отмечает В. Печенкин, из девятнадцати «классических водок» в РСФСР в 1985 году выпускалось лишь девять наименований – меньше 50%. Остальные – в четырех республиках: пять на Украине (в том числе на Западной), «Виру-Валге» – в Эстонии, «Кауно», «Ноуйойи дегтине» и «Лиетувишка скайдрейи» – в Литве, «Кристалл-Дзидрайс» – в Латвии. Все они никак не обозначали свой советский статус, в отличие от шампанского, рома и виски. Дополнительный маркер на этикетке в виде надписи «Russian vodka», акцентирующий внимание на том, что водка – важный экспортный продукт, лишь подчеркивал ее русскость для девяти водок из России и ряда горьких настоек (кроме рассмотренных подробно выше, это «Анисовая», «Зубровка», «Кубанская», «Охотничья», «Перцовка» и «Старка»).

Воспитание подрастающего поколения всегда было одной из первоочередных задач Советского государства. Проведение планомерной политики в этом направлении начиналось с самых ранних ступеней развития человека. Необходимо было сформировать в детях правильную советскую идентичность и чувство принадлежности к большой и великой стране. Чтобы говорить с детьми на их языке, активно использовались мультипликация, детская литература и журналы, а также детская игрушка. Пристальное внимание к последней начали проявлять после постановления ЦКК РКИ от 26 августа 1933 года, где впервые конкретно и четко была определена ее социальная функция в социалистическом обществе, продемонстрировано понимание важности этой функции руководством молодой Страны Советов1.

Стояли задачи не только разработать подходящий дизайн, который отвечал бы эстетическим и идеологическим канонам того времени, но и наладить производство. Игрушечное «наследство», которое досталось новой власти, имело свою специфику. Игрушки поставлялись из Европы или производились на местах в небольших ремесленных мастерских. За первые пять лет 1930‑х годов государство предприняло ряд шагов по развитию «игрушечной» инфраструктуры в самом широком смысле. Производство из кустарного промысла трансформировалось в отрасль промышленности, представленной главным образом небольшими артельными мастерскими и фабриками, утильцехами крупной промышленности, трудовыми лагерями НКВД. Органы Госплана предприняли первые попытки планирования игрушечной промышленности. Был открыт научно-экспериментальный институт игрушки в Загорске (ныне Сергиев Посад) Московской области. Орган Комитета по игрушке при Наркомпросе РСФСР начал издавать журнал «Советская игрушка»2. Комитет также утвердил списки игрушек, которые разрешались или запрещались к производству и распространению. Среди рекомендованных «как особо ценные» преобладали механические игрушки, предметы быта, животные – всего 119 наименований3. Вся проделанная работа, описанная выше, подтвердила тезис о том, что государство воспринимало игрушки не только как предмет игры, но и как способ воспитания и транслирования правильных ценностей.

Советские детские игрушки не раз становились предметом внимания исследователей. Раскрывались аспекты, касающиеся их роли в воспитательной, идеологической и политической работе с детьми4. Рассматривались игрушки и как составляющие повседневной жизни советского ребенка5. Одним из направлений также стало изучение истории становления образования в области игрушки6. Однако исследований, изучающих процессы, события или акторов, сосредоточенных вокруг производства детской игрушки в СССР, практически нет. Хотя производство игрушек можно считать удачным симбиозом, объединяющим государство с его идеологией и бюрократией и одновременно заботой о детях, а также потребности самих детей.

В этом тексте на примере анализа локального производства детской игрушки предпринята попытка ответить на следующие вопросы: какие требования государство, родители, педагоги и продавцы предъявляли к производителям детских игрушек? Как производители решали их на местах?

Мы исследовали деятельность Томской фабрики игрушки. В 1919 году в городе появились учебные мастерские столярного дела для подростков, переименованные в 1929 году в мастерские общества «Друг детей». В 1933‑м эти мастерские были расформированы в фабрику культтоваров, которая в 1956 году была ликвидирована с передачей своих функций Томской фабрике детской игрушки.

В основе текста лежит анализ разнообразных источников, в том числе более двадцати протоколов заседаний художественно-технической комиссии по игрушке при Томском ОБЛНО с 1950 по 1960 год. В них содержится важная информация о том, какие требования предъявлялись к образцам игрушки, предлагаемые корректировки, причины недопуска в массовое производство. Статистические отчеты фабрики позволили выявить наименования и объемы продукции, выпускаемой в разные годы. Все вышеназванные материалы хранятся в государственном архиве Томской области.

Полученные сведения были дополнены информацией из публикаций местной периодики – газет «Красное знамя» и «Молодой ленинец». Обращение к этим данным позволило узнать мнение потребителей о продукции фабрики. Покупатели, как правило родители или другие члены семьи, выдвигали претензии о качестве и стоимости игрушек. А голоса самих детей прозвучали лишь на интервью с людьми, чье детство прошло в Томске в заявленный период: в более чем двадцати беседах, касающихся воспоминаний о советском детстве в целом; один из блоков опросника был посвящен непосредственно игрушкам.

Нормативно-правовые акты, регулирующие систему детского образования и досуга в СССР, дают возможность воссоздать общий контекст и получить представление о том, какие положения по отношению к детям транслировало государство, какие изменения происходили в статусе детей в исследуемый период7.

Эти источники позволяют не только представить и структурировать сеть основных действующих лиц, которые влияли на производство игрушек на региональном уровне, но и обозначить степень и характер этого влияния.

Счастливое детство и его обеспечение каждому ребенку – идеологема, которую Советское государство последовательно пыталось воплотить в жизнь через вмешательство в воспитательные, образовательные и досуговые практики. Представления о том, каким должно быть детство и детская занятость в 1950–1960‑х годах в СССР, условно можно разделить на несколько направлений.

«Ребенок развивающийся». Это в первую очередь дети дошкольного возраста. Вести с ними серьезную идеологическую и политическую работу в силу возрастных особенностей очень сложно. Они только начинают социализироваться, учатся говорить, выражать свои мысли словами, поэтому основная их задача в оптике государственного влияния – это игра и познание окружающего мира. Согласно годовым отчетам8, на такую позицию государства по отношению к дошкольникам фабрика детской игрушки отвечала выпуском продукции для малышей, примерно пятнадцати видов разных изделий. Среди них куклы «Галя», «Наташа», «Мила», «Таня» и «Младенец», ванночка для купания. Интересно, что в 1930‑х годах куклы с младенцами и люльками формально были запрещены как вызывающие эмоции, связанные с половым воспитанием9. Через 20 лет ситуация изменилась: кукла «Мама» стала привычной игрушкой для маленьких девочек.

К игрушкам, помогающим в детском развитии, относятся и уменьшенные копии реальных предметов и явлений живой природы. В ассортименте фабрики присутствует несколько видов машин, три вида коней («Конь-качалка» и «Конь № 4», «Конь-герой»), фигурки животных (петухи, коровы, утки, кошки и т. д.). Такие игрушки должны были удовлетворять потребность детей в познании окружающего мира.

«Ребенок трудолюбивый». Юный советский гражданин с точки зрения государства должен был обладать рядом качеств, одно из которых трудолюбие. Занятость полезными делами должна начинаться с самого раннего возраста. Осваивать навыки «настоящего» труда предлагалось начинать со школьной скамьи. Верховный Совет СССР в 1958 году принял закон «Об укреплении связи школы с жизнью и о дальнейшем развитии системы народного образования в СССР»10, основная цель которого заключалась в развитии коммунистического мировоззрения у молодых людей, а также знакомстве с основами рабочих профессий.

Способствовать развитию практико-ориентированных навыков у детей должна была и продукция фабрики. В начале 1960‑х, как раз после принятия закона, в ассортименте появляются следующие предметы: доска стиральная, тазик, разные виды лопаток, в том числе строительная, лейка и набор «Юный архитектор». Поощрялось не только трудолюбие, но и любовь к Родине.

«Ребенок патриотичный». Вопрос, связанный с тем, как развивать в ребенке чувства патриотизма, дискуссионный. В стране, недавно пережившей страшную войну, патриотизм понимался практически только в одном значении – готовность защищать, а значит, игрушки должны быть соответствующие. Историк Лариса Лёйтнер говорит, что в СССР не было единого мнения на этот счет. С одной стороны, педагоги и методисты образовательных учреждений выступали против: считали, что военизированные игрушки увеличивают уровень агрессии среди детей. С другой – члены ЦК ВЛКСМ отстаивали необходимость выпуска военных игрушек как одного из главных средств патриотического воспитания. Были известны случаи, когда художественно-технический совет по игрушке Министерства просвещения РСФСР все же отклонял некоторые образцы. Например, оловянных солдатиков, указав, что «по содержанию игра не отвечает задачам воспитания детей в духе мирной политики нашего государства, так как основной состав персонажей игры дан в плане военных действий»11.

Тем не менее в ассортименте фабрики такие игрушки имелись, хотя и в небольшом количестве. Это автомат и крейсер «Слава». Игры с использованием подобных предметов давали возможность реконструировать военные события, закладывать основы для развития тактического мышления, умения соизмерять свои силы и силы противника, навыки командного взаимодействия – качества, необходимые для будущих защитников страны.

Стоит отметить, что в период с 1961 по 1965 год автомат был самой выпускаемой игрушкой. В год фабрика выпускала в среднем 87 000 штук, для сравнения: вторым по объемам выпуска были стиральные доски, в среднем 62 000 штук в год, третьим – ведра, совочки, лопатки, в среднем 30 000 штук в год каждое наименование.

«Ребенок культурный». Важной составляющей повседневности советского человека стала «идея культурности», впервые предложенная еще в 1920‑х годах. Исследователь В. Волков говорит, что «культурность» никогда не была четко сформулированным понятием, ни один руководитель партии или правительства не давал установок, как стать культурным. Советскому человеку предстояло развивать культуру в работе, в семейной жизни, в быту12. Идея культурности воплощалась в таких практиках, как чтение книг, посещение выставок, театров, библиотек. Для детей к вышеперечисленному еще добавлялись обучение игре на музыкальных инструментах, уроки рисования и эстетическое развитие. Идея культурности в ассортименте фабрики воплощалась в выпуске игрушечных музыкальных инструментов: органчик и гармошка. Они относились скорее к разряду второстепенных в образовательно-воспитательных практиках советских детей. В отличие от автомата количественные показатели выпуска были очень скромными, около 3000 экземпляров в год. Меньшим объемом производился только паровоз с вагонами.

Выпускаемым ассортиментом фабрика так или иначе пыталась отвечать на существующие запросы государства в области воспитательной политики по отношению к детям. В производстве в первую очередь отдавалось предпочтение игрушкам, направленным на трудовое и патриотическое воспитание. Какие же требования к производителям предъявляли родители, педагоги и продавцы?

Игрушка – важный элемент детской повседневности, этот тезис подтверждают беседы с респондентами. Вспоминая свое детство, многие из них говорят, что игрушек было очень мало, но зато каждую они помнят в деталях до сих пор. Подобный опыт считают не травмирующим событием в их жизни, а скорее нормой. Некоторые даже отмечают положительные моменты, сравнивая свое детство с современной ситуацией. Считают, что из‑за малого количества игрушек дети не были избалованы, ценили то, что есть. У них лучше работала фантазия, так как сами мастерили игрушки, рисовали настольные игры, бумажных кукол и костюмы к ним.

По воспоминаниям респондентов, решение о том, какую игрушку купить, принимали только родители или другие старшие члены семьи. А свои запросы и требования к производителям они часто формулировали в письмах в местные газеты, как правило носящих характер антирекламы.

Причиной негативных отзывов родителей о продукции фабрики становилось низкое качество. Игрушки быстро ломались, служили детям непродолжительное время:

Кроме того, родители жаловались на внешний вид игрушек. Они асимметричны и непривлекательны:

Непохожесть героев на свои реальные прототипы становилась объектом фельетонов:

Большое внимание родители уделяли именно эстетической составляющей игрушки, фактически игнорируя вопросы детской безопасности. Хотя потенциально риски при использовании были вполне реальными: заноза от плохо обработанной деревянной игрушки, незакрепленные мелкие детали, которые ребенок мог проглотить или попытаться засунуть в нос. Ни в письмах в газеты, ни в архивных материалах не встретились жалобы, которые свидетельствовали бы об обеспокоенности родителей такими вопросами. Свое отношение к качеству игрушки они выражали только через категории срока службы и внешней привлекательности. Подобной риторики придерживаются и педагоги. Так, например, слова воспитателей одного из детских садов города передает журналист газеты «Молодой ленинец». Они рассказали ему, что фабричные куклы настолько непривлекательные, что дети боятся их:

Говоря о качестве выпускаемой продукции, не стоит забывать, что производство игрушек происходило в условиях плановой экономики. План предприятия рассчитывался по объемам не продаж, а производства. А значит, необходимо было изготовить продукцию с наименьшими издержками из доступных материалов. В этих условиях фактически игнорировались такие факторы, как спрос и разнообразие выпускаемых товаров. В то время как продавцы находились в противоположной ситуации. Вот что говорила заведующая детским отделом Томского универмага в 1962 году:

Многое из продукции фабрики, поставляемой на прилавки томских магазинов, приходило с браком. Мелкие нюансы продавцы исправляли самостоятельно прямо на рабочем месте. Прикрепляли колеса к машинам, закрашивали белые участки на цветных игрушках. Игрушки приходили практически без упаковки, из‑за этого многие изделия портились. Сами продавцы большое количество брака объясняли плохой транспортировкой и отсутствием соответствующей квалификации у сотрудников фабрики20.

Вызывает вопросы и ценовая политика. Игрушка, произведенная в Томске, стоила значительно дороже аналогичной продукции, поступающей в местные магазины из других регионов.

Родители, педагоги и продавцы предъявляли к производителям ряд требований. Объединяющей потребностью для всех стал привлекательный внешний вид игрушки. Но все запросы, рассмотренные выше, сталкивались с реальными возможностями фабрики, которая часто не могла отвечать на них по объективным причинам.

Плохое качество продукции производители объясняли несколькими обстоятельствами. Одно из них – перебои в поставке сырья. Игрушки на томской фабрике изготавливались из гипса, металла, папье-маше и дерева. Больше всего изделий было из металла. Однако цех металлической игрушки регулярно работал не с полной нагрузкой из‑за отсутствия железа22. Не хватало дерева и фанеры23. Для решения этой проблемы приходилось использовать отходы карандашной фабрики Томска.

Качество выпускаемой продукции зависело не только от качества и количества сырья, но и от материально-технической оснащенности фабрики. Здесь тоже было все не просто. Сама фабрика занимала очень мало площадей, из‑за этого невозможно было поставить надежные станки или поточные линии. Причем оборудование поставлялось и закупалось, но у этого процесса имелись особенности. Например, в 1959 году были приобретены ленточнопильный станок, ленточношлифовальный станок, набивочная машина, но из‑за нехватки места их установили лишь частично. Также приходилось выпускать полусырую продукцию, так как сушилка не обеспечивала пропускную способность древесины, в помещениях отсутствовал влагомер (проблема с влагомером сохранялась даже в конце 1960‑х годов)24. Эти факторы становились причинами большого количества бракованных изделий, на что жаловались томские продавцы.

Проблемой было и отсутствие на производстве квалифицированных рабочих и мастеров. На фабрике не было и специалистов по игрушке (технолога и художника). Первые запросы руководства с просьбой направить узкого специалиста в области игрушки датируются 1952 годом. «До сего времени министерство местной промышленности не посылает специалиста по игрушке. Это отражается на работе фабрики»25, – сообщал главный инженер Облместпрома товарищ Белобородов. Из-за этого фабрика не могла расширить ассортимент и выпустить новые образцы игрушки. Специалиста прислали только в 1965 году. Им стала Нина Архипова, выпускница Загорского художественного училища, художник-модельер детской игрушки. Она же стала инициатором и разработчиком линии деревянных томских сувениров, которые на выставке в Новосибирске были признаны самыми интересными, самыми удачными – по замыслу и исполнению26. Ее полюбила и местная пресса. Печатали ее личные фотографии в окружении продукции27, публиковали заметки, в которых отмечали ее талант и нестандартный подход к делу: «…Нина много раз бродила по лесу, наблюдала за жизнью зверей. Ей хотелось хотя бы маленькую дольку этой жизни воплотить в дереве. Так появилась „белочка на сучке“»28.

Казалось бы, имеющиеся проблемы мог бы решить грамотный менеджмент, но руководство фабрики менялось практически каждый год, директора не задерживались на фабрике больше двух лет.

Рассуждая о проблемах производства разных товаров в СССР, некоторые исследователи предполагают, что ситуацию можно было улучшить за счет выстраивания диалога между производителями и потребителями, между производителями и экспертами (учеными, чиновниками, продавцами)30. Анализ источников показал, что в данном кейсе попытки выстраивания такого диалога предпринимались. Так, заведующая отделом Томского детского универмага Пичугина и заведующая детским отделом Мишукова пишут о том, что неоднократно ездили на фабрику с предложениями, какими товарами можно расширить ассортимент, с какими проблемами сталкиваются продавцы31. Но за все время их услышали лишь однажды: в Томске стали выпускать деревянные домики.

Состав участников художественно-технической комиссии по игрушке был разнообразен. Заседания проходили регулярно, с периодичностью раз в три месяца, их посещали от восьми до двенадцати человек. В разное время в нее, кроме директоров фабрики, входили: Ворошилов (заведующий облоно), Масалова (заведующая областным дошкольным методическим кабинетом), Воронова (заведующая садом № 12 г. Томска), Лосев (начальник промышленного сектора облплана), Вершинин (заместитель заведующего облздравом), Морозова (госсанинспектор), Лебедь (заведующий облторготделом), Хомченко (председатель товарищества «Художник»), Ананьев (начальник производственного отдела облпромсовета). На заседаниях рассматривались модели игрушки, им давали оценку и рекомендации о запуске в массовое производство или отказе от него.

Приведем перечень некоторых замечаний комиссии к продукции. Игрушкам «Органчик», «Петух», «Курица» рекомендовано разнообразить раскраску и наносить ее аккуратнее32. Кукле «Катя» необходимо улучшить отделку поверхности тела, изменить пошив платья, изменить цвет кожи, сделать его как у эталона – куклы «Маши». «Деду Морозу» рекомендовано изменить окраску лица, сделать старческое лицо, изменить форму подарка. Принято решение отклонить «Пирамидку» из‑за тусклой окраски и неровной толщины колец33.

Согласно протоколам заседаний художественно-технической комиссии, все замечания касались исключительно технической стороны вопроса. В отчетах не давалось комментариев о том, почему нужно вносить те или иные исправления, как вносимые изменения отобразятся, например, на воспитательной функции игрушки. Одним исключением можно назвать «Пароход». Было рекомендовано улучшить его устойчивость на воде, чтобы дети могли его катать и пускать в ручейках, а также изменить концы мачты, сделать их тупее34. Это единственное замечание, которое отсылает к развивающим функциям игрушки, но напрямую об этом в отчетах не говорится.

Проблем у производства детской игрушки в Томске было действительно немало. Их приходилось решать в условиях плохого финансирования, неприспособленности помещений и отсутствия квалифицированных кадров. В такой ситуации сложно учитывать пожелания и запросы потребителей и продавцов. Основной задачей томской фабрики стал выпуск хотя бы каких-то изделий. Это наблюдение релевантно в первую очередь для начала 1950‑х годов. К середине 1960‑х фокус немного сместился за счет появления сотрудника, вдохнувшего жизнь в производство, и линии для выпуска сувениров. Но в целом создается ощущение, что фабрика не жила, а выживала, проблемы решались здесь и сейчас, планов на будущее не было.

Производство игрушек – это сложный процесс, при котором происходит взаимодействие экономических, социальных и бытовых факторов. Потребности государства, родителей и продавцов ставили производителей в условия многозадачности. С одной стороны, необходимо обеспечить детей качественными, красивыми и разнообразными игрушками по доступным ценам. С другой – выпускаемая продукция должна отвечать существующим канонам воспитательной и образовательной политики. Решать эти вопросы приходилось в условиях дефицита ресурсов. Иногда при полном отсутствии сырья, убыточном производстве, нехватке помещений и специализированных кадров. Для выполнения производственных планов на местах необходимо было проявлять смекалку и изобретательность: выпускать продукцию из отходов соседнего производства, устанавливать оборудование лишь частично. Несмотря на существующие трудности, фабрика игрушки так или иначе обеспечивала томских детей своей продукцией. А сувениры из дерева получали хорошие отзывы от покупателей и экспертов. Но это скорее было исключением, чем правилом, на местные прилавки продолжало поступать большое количество игрушек с браком. Конечно, на столь плачевную ситуацию не могли не обратить внимание местные чиновники. В начале 1970‑х было принято решение сделать из фабрики цех детской игрушки при мебельно-зеркальном заводе. Фактически на этом событии и заканчивается ее история как самостоятельной производственной единицы. Томская фабрика детской игрушки просуществовала чуть более 14 лет.

5 февраля 1936 года ЦК ВЛКСМ опубликовал постановление, запрещающее выпуск настольных игр на политические темы: «Подменяя серьезное отношение к политическим вопросам отношением игровым, такие игры вульгаризируют политическое воспитание»2. Позже позиция комсомола была подтверждена в Комиссариате просвещения. Эти распоряжения окончили эпоху «долгих двадцатых» в истории советской настольной игры – время, когда, по мнению ряда исследователей, она достигла своего наивысшего расцвета.

С началом революции и до середины 1930‑х годов настольная игра рассматривалась как один из важных методов воспитания нового советского человека. Игра должна была объяснять политические реалии, достижения нового общества, продвигать коллективистские идеи, клеймить врагов и учить отличать хорошее от дурного в быту и в жизни3. Игра «Беспризорные» (1927) была посвящена поиску и сбору в детдомах сирот, в «Кеглях» (1932) участникам предлагалось вырезать фигурки религиозных символов и расстреливать их бумажными шариками, «Новая революционно-стратегическая игра „Интернационал“» (1925) переосмысляла классические шахматы как борьбу отживающих свое государств, в которую включается третья сторона – красные агитаторы – с целью прекратить войну и основать Интернационал. В этом настольные игры шли рука об руку с другими сферами культуры и искусства, воспринявшими язык художественного авангарда, гуманистический посыл строительства нового справедливого общества и преодоления заблуждений прошлого4.

Массовое просветительское движение, вдохновленное идеями революции и создания нового, более справедливого, благополучного и свободного мира, могло существовать только в рамках относительной свободы слова. Однако с этим в Советском Союзе с каждым годом становилось все хуже и хуже5. Запрет на политические высказывания в играх можно поставить в контекст общего культурного и политического поворота середины 1930‑х годов, перехода от «культуры один» к «культуре два» (по терминологии В. Паперного)6: возможность просвещения, горизонтального распространения знаний и свободной их интерпретации сменяется более догматичным и централизованным подходом к образованию. Но все не так просто. Несмотря на общую смену политического климата в стране, обхождение с играми кажется более суровым, чем с другими сферами печатной пропаганды. Под запрет не попала политическая и социальная сатира (например, деятельность «Кукрыниксов» или издание «Мурзилки»), учебные пособия не были затронуты этими ограничениями. Сложные политические темы могли оставаться предметом исследования и творчества писателей (в рамках традиций соцреализма). Почему именно игры вызывали такую настороженность, что пришлось их запрещать?

Исследователи игр в тоталитарных и авторитарных странах (Томас Линденбергер7, Андре Постерт8) неоднократно подмечали сходство в обхождении с играми в таких государствах. Резюмируя их размышления, стоит отметить: игра дает пространство свободы, в котором все может пойти не так. В сбалансированной игре капиталисты могут оказаться более успешными, чем коммунисты; проигравшие (и «исторически обреченные» проиграть) неожиданно выиграют. Ярким примером тому являются созданные в 1927 году шахматы «Капиталистический мир и Советская Россия» (автор В. П. Гурьев)9. Несмотря на актуальную художественную трактовку, они были, по сути, обыкновенными шахматами, в которых войска под предводительством карикатурного Р. Пуанкаре вполне могли разгромить армию (безымянного) Рабочего. Такое развитие событий дает возможность не просто «переписать историю», но дискредитировать государственные или партийные символы, лишает государство монополии на политическое высказывание, даже в рамках вполне лояльного произведения. Иначе говоря, игра по своей природе дает жизнь разнонаправленным интерпретациям, которых традиционная пропаганда старается избегать10.

Государства с авторитарными чертами, большой ролью идеологии и стремлением воспитать поколения граждан в рамках определенной политической и идеологической концепции в литературе нередко называют «диктатурами воспитания»11. И, несмотря на некоторую аллергию на политические высказывания в играх, такие диктатуры в целом ценят игры именно как средство воспитания. Игра – это не только результат (столь опасный выигрыш одной стороны и проигрыш другой), но и правила, сеттинг, чувство локтя в борьбе игроков с общим противником. Все это – мощнейшие инструменты воспитания, особенно если государство может искусственно продвигать кооперативные игры в ущерб тем, что предполагают прямое соперничество между игроками12. Отсюда возникает необходимость прямого участия «диктатуры воспитания» в формировании и распространении культуры игр. В Советском Союзе главным инструментом регламентации игровых практик с 1930‑х годов стала сеть «игротек» – игровых клубов при пионерских и комсомольских организациях13. В них государство могло контролировать не только ассортимент игр, но и само пространство игры. Об этом типе игровой культуры можно получить представление благодаря многочисленным изданиям сборников игр, подготовленных одним из идеологов игротек – Ефимом Минскиным14.

Включение государства в регламентацию игровых практик через систему игротек и цензуры, а также упомянутые запретительные меры ведут к разделению игр на «дозволенные», «подпольные» и огромную «серую зону» игровых практик. К последней можно отнести весь пласт азартных и полуазартных карточных игр, формально запрещенных, однако процветавших в советском обществе*. К сожалению историков, у «подпольных» игр было мало шансов на выживание. На стороне дозволенных и пропагандируемых было массовое производство через государственные издательства, мощные механизмы дистрибуции и хранения через системы игротек и детских клубов. На стороне «подпольных» – небольшие сообщества (семейные или дружеские), для которых игра становилась важной частью идентичности и истории. Эти различия сыграли фатальную роль для истории «подпольных» игр. В то время как официально утвержденные игры распространялись массовыми тиражами и хранились библиотеками и другими культурными институциями, сохранение и воспроизводство неофициальных оставалось уделом одиночек. Поэтому нет ничего удивительного в том, что о них сохранилось не так много сведений. Резюмируя эту ситуацию в частной переписке, исследовательница игр Марина Костюхина подчеркнула: «Материал „до того“ [до 1950‑х] добывают из архивов и музеев, материал „после того“ находят у информаторов, а это уже совсем другая методика. Я ею точно не занималась»15.

Пожалуй, среди стран восточного блока наиболее исследованным сегмент «подпольных» выглядит в бывшей ГДР. Здесь соседство с ФРГ, где настольные игры становились предметом специальной рубрики рецензий в общенациональной прессе16, многовековые игровые традиции и политические ограничения стали факторами бурного развития сектора подпольных самодельных игр. Нынешние музеи игр и быта ГДР (в Хемнице, Нюрнберге, Берлине) хранят многочисленные артефакты этой эпохи – от версий самодельных «Монополий» до «Бюрократополии» – самостоятельной стратегической игры о борьбе за власть в Восточной Германии17. Однако и для немцев объемы и разнообразие «теневого» сектора настольных игр стало сюрпризом. В предисловии к каталогу самодельных настольных игр18 один из исследователей проблематики М. Тиэле рассказывает историю собственного «открытия». Все началось с его семьи: родители долгое время отказывались вспоминать истории, связанные с играми, и лишь после долгих вопросов и с изрядным удивлением по отношению к настоятельному любопытству М. Тиэле рассказали о самодельной «Монополии» и еще одной копии западных игр. За этим последовал долгий период сбора похожего материала: в ход шли объявления на стенах, в газетах и социальных сетях. Масштаб явления, которое сначала казалось едва уловимым индивидуальным воспоминанием, стал ясен через пару лет, когда счет собранных энтузиастами самодельных игр эпохи ГДР уже шел на сотни.

Существовала ли культура подпольных настольных игр в других странах восточного блока и каковы были ее масштабы – до сих пор практически неисследованный вопрос. Кажется, будто исследователи повседневности намеренно обходят эту тему стороной. В многочисленных вышедших в 1980–2000‑х годах монографиях и сборниках статей о повседневности стран социализма о настольных играх либо ни слова, либо спорадические упоминания. Eigensinn («своенравие», индивидуальное или коллективное противостояние доминирующим формам поведения – термин, введенный в историю повседневности А. Людтке), традицию свободомыслия в повседневных практиках, предпочитают изучать на примере работы (и прогулов) на заводах, в автостопном и фанатском движениях, творческом андеграунде, сексуальном раскрепощении или туризме19.

Ил. 1. Безымянная игра. Середина 1980‑х

Причины, во всяком случае для советской действительности, вроде бы понятны: за игры не сажали (и поэтому они не упоминаются в следственных делах эпохи сталинского террора)20, настольные игры не стали значимой темой для самиздата21, не появлялись в нетрадиционной печати 1980‑х22, в крупнейших корпусах интервью, дневниковых текстов и мемуаров мы найдем лишь единичные упоминания настольных игр, да и те в большей степени про игротеки23. Судя по письменным источникам, карты, домино, шашки, шахматы и нарды настолько вытеснили другие настольные игры из обихода, что про них вроде как и не стоило писать. Но все обстояло не совсем так.

В 2016 году хранительница коллекции музея «Мемориала» Светлана Яковлевна Фадеева показала мне удивительное самодельное поле для настольной игры. Это была разновидность древней «Игры в гуся» – типа настольных игр, где игроки должны совершить путешествие, линейно перемещаясь по «счастливым» или «неудачным» полям24. «Счастливые» позволяют сделать дополнительный ход, «неудачные», как правило, тормозят или приносят «смерть» – то есть перемещение в начало игры. Ключевую роль в таких играх имеет оформление: именно оно позволяет понять, почему какие-то поля оказываются более счастливыми, чем другие, и задают основу интерпретации игры. В моем случае на черном фоне, украшенном вырезками из газет, разворачивались события советской истории. Игра начиналась в 1917 году и заканчивалась 2000‑м.

Интересен был выбор «счастливых» и «неудачных» годов. Он явно не соответствовал классической картине советской истории. «Смерть» персонажа (игровое событие, отправлявшее фишку в начало пути) могла наступить в ходе Гражданской войны (1918–1919), голода/Голодомора (1931–1932), начала Великой Отечественной войны (1941). «Аресты» (игровое событие, переход на круги заключения, где фишка проводила несколько ходов) довольно полно представляли историю сталинских репрессий – от «Шахтинского дела» (1929) до «Дела врачей» (1952). Ускорения (дополнительный ход) отмечали положительные годы истории. Среди них – 1943 (перелом в войне?), 1956 (год XX съезда КПСС и разоблачения Хрущевым культа личности Сталина), 1961 (год полета Ю. Гагарина в космос). Помимо «кругов заключения», явно позаимствованных из рулетки в классической «Монополии», своеобразие игре добавлял черный юмор и линии эмиграции. С персонажем все время случались какие-то конфузные истории («зависть», «голод», «запой», «холера», «попал под лошадь», «укус гюрзы», «дурное влияние», «драка», «женитьба», «глубокий маразм», «выпадение волос»), формулировки которых (в силу их своеобразия) то ли были позаимствованы авторами из какого-то литературного произведения, то ли отражают своеобразный юмор сообщества. Отдельный набор событий сопровождал игровых эмигрантов: тех персонажей, которые по каким-то неведомым правилам могли во время Гражданской войны или после окончания Второй мировой войны сместиться на параллельную линию истории. К ним относились: «работа в ЦРУ», «богатое наследство», «безработица», «панель», «наркомания», «ностальгия» и др.

Известно об игре немногое: по всей видимости, поле было создано в середине 1980‑х (с этого времени «плохие» и «хорошие» годы начинают сменяться поочередно и утрачивают всякую логически объяснимую связь с реальной историей) и использовано как подарок кому-то из кружка поэтессы Любови Кабо. О последнем стало известно от архивиста «Мемориала» Алексея Макарова, некогда сопровождавшего передачу игры от своей бабушки Сусанны Печуро музею «Мемориала». Долгие часы кропотливого изучения поля показали еще одну его особенность – кажется, что в реальности в игру так никто никогда и не играл. Об этом свидетельствовали ошибки и нелогичности дизайна поля, отсутствие правил и малейшей редакторской правки. Вполне вероятно, что игра была подарком от «своих» «своим» и по функциям ближе к плакату или открытке, чем к реальной игре*.

Обсуждение безымянной игры из музея «Мемориала» в более широком кругу неожиданно привело к выявлению еще нескольких «подпольных» игр, созданных перед перестройкой. Особенность памяти о таких настолках, которую демонстрируют письменные источники и история их обнаружения в семьях бывшего ГДР, проявила здесь себя в полной мере: лично десятилетиями знавшие друг друга авторы настольных игр никогда не обсуждали эту сторону своей жизни друг с другом. Каждый считал свою игру равно уникальной и недостойной того, чтобы о ней рассказывать широко.

Одна из этих игр – клон «Монополии», локализация в реалиях доперестроечной Москвы, созданная историком Никитой Соколовым и его другом Павлом Шевяковым в 1979 году. По словам Никиты Соколова, прототипом послужила оригинальная «Монополия». Познакомиться с ней авторам удалось благодаря однокласснику, родители которого были из дипломатических кругов и владели запрещенной в СССР (и шире – в странах восточного блока) игрой. Типологически московская «Монополия» чрезвычайно близка ее аналогам в ГДР, когда социалистические реалии накладывали на капиталистическую механику (и современным «локализованным» версиям игры, часто встречающимся в европейских сувенирных лавках).

Ил. 2. Поле самодельной «Монополии» Н. Соколова и П. Шевякова, оригинал 1979 года

В четырех углах поля располагаются Сберегательная касса, Вытрезвитель, изображение нетрезвого человека на лавочке и Спецмедслужба. Между ними – сгруппированные в цветные «улицы» (по три заведения на каждой) предметы торга и извлечения прибыли. Среди них – бары («Яма», «Жигули», «Тайвань», «Ракушка»), клубы и рестораны («Метла», «Валдай»), гостиницы («Интурист», «Националь»), кинотеатры («Арбат», «Прага», «Россия»), пивоваренные заводы («Останкинский», «Жигули»), кооперативные магазины (например, «Олень»). Среди уникальных вложений игровых средств – «предприятия транспорта» – такси BMW и Ford, автобусная станция «Щелковская». Инвестировать в уже приобретенные заведения можно было путем покупки «столиков» и «стоек» (в оригинале сделаны из спичек). Атмосферу дополняют карточки случайных событий: «Эта карточка дает право на кражу 100 из сберкассы. Можете сохранить ее или продать», «Товарищи по работе взяли Вас на поруки. Вы можете выйти из вытрезвителя, сохранить это право или продать его», «Вы перепродали билеты на Таганку. Получите с каждого по 50».

В публикациях о «Монополии» неоднократно отмечалось, что изначальный посыл создателей игры (автора всемирно известной версии Чарльза Дэрроу и ее прототипа «Игры землевладельцев» Элизабет Мэги) был критическим по отношению к капиталистическим реалиям25. Интересно, что при «переезде» в СССР этот пафос был полностью изжит. «Монополия» стала формой воссоздания ландшафта неформальной советской Москвы – города пивных, театров, клубов и ресторанов – с подпольной экономикой и развлечениями. В этом смысле, как и «Игра в гуся» из предыдущего примера, она стала идеальным сосудом для вмещения собственных смыслов. Разумеется, «рыночная» механика игры имела свой контекст, и он не мог игнорироваться авторами (в отличие от изжитого контекста «Игры в гуся»), но значительно более существенным стало то, что на нее могла проецироваться любая картина мира.

Ил. 3. Фрагмент поля «Краткого курса», реконструкции «Оруэллиады», выполненной в 1995 году

Судя по всему, как и в ГДР, в СССР «локализации» «Монополии» были самым распространенным типом подпольных настольных игр. Не случайно в ходе переписки, сбора интервью и поиска упоминаний в исследовательской литературе именно эта игра упоминалась чаще всего. Так, историк И. Л. Щербакова указала на экземпляр «Монополии», созданный художником Сергеем Шеховым между 1971 и 1973 годами (не сохранился). А исследователь Роман Абрамов в статье 2016 года анализировал свой школьный опыт копирования (в 1982 году) и преобразования «Монополии» в Пензе26. Вероятно, «Монополией» была навеяна и игра «Мировое господство», которую, правда без подробностей, описывает в своих воспоминаниях о 1983 годе художник Вячеслав Сысоев: «В тот февральский вечер я растопил плиту и поставил варить суп из половины венгерской утки. У меня было бодрое настроение. Усевшись за круглый большой стол, разложил почти сделанную игру „Мировое господство“, клей, кисточки и ножницы. Сидел в полной тишине на пустой даче и думал о том, что будет со мной»27. Вместе с тем кажется, что «Монополия» Н. Соколова и П. Шевякова уникальна в первую очередь сеттингом, так как во всех остальных случаях игроки «торговали» странами и супердержавами.

Другая самодельная настольная игра, непосредственный доступ к которой мне удалось получить, была сделана библиотекарем «Мемориала» Борисом Беленкиным накануне 1984 года, чтобы отметить наступление «оруэлловской» даты. Название под стать поводу – «Оруэллиада». Тридцатилетний Борис Беленкин в это время – методист в кинотеатре «Юность», отвечает за детский репертуар и наполняемость зала28. По его признанию, игра была сделана для новогодней вечеринки и впоследствии неоднократно перемещалась вместе с ним от одной компании к другой. В одном из таких путешествий оригинальная игра была утеряна. Воссозданная (как утверждается, с точностью) версия относится к 1995 году и называется «Краткий курс».

В нынешнем своем виде игра состоит из инструкции на трех машинописных листках и поля – последовательности годов с 1917‑го по 1991‑й, объяснения к которым частично прикрыты листами-клапанами. Перемещение между годами, как в рассмотренных выше играх, осуществлялось броском кубика. Задача – первым добраться до «финишной» (расположенной после 1991 года) клетки или хотя бы вырваться вперед. Каждый год готовил каверзное приключение игрокам, результаты которого сказывались не только на положении на поле (1931: «Вы – член Союза воинствующих безбожников и с энтузиазмом ломали Храм Христа Спасителя. Получите фотографию макета Дворца Советов, значок ударника и перейдите на клетку „1942“» (здесь и далее орфография и пунктуация оригинала сохранены. – Прим. Н. Л.)), но и за его пределами (1936: «Вы добровольцем поехали в Испанию. Спляшите качучу и перейдите на клетку „1938“»). В такой саркастической манере кратко изложена история СССР (отсюда – новое название). Часть событий называется прямо в комментариях, иногда об исторической подоплеке можно догадаться по шуткам и заданиям. Например, комментарий к 1948 году: «Вы – да (то есть еврей. – Прим. Н. Л.). И не только это, но еще и генетик. Поэтому: поймайте муху, садистски расчлените ее и пропустите 8 ходов. Если не сбились со счета, свой очередной ход делайте с клетки „1956“». По мере приближения к «современности» (для создателей игры) шутки над историческими событиями становятся все ближе к личному опыту автора и его адресатов. Так, 1972 год отмечен аллюзиями на обыски квартир в околодиссидентских кругах: «Ваше увлечение самиздатом к добру не привело. На квартире – обыск. Сосед справа пусть проверит ваши карманы. Сдайте награды и парт. билет и вернитесь на клетку „1956“. Если вы – гебист, то обыщите соседа справа, и пусть на клетку 1956 возвращается он». В 1976 году предлагается решить школьную задачку: «Расскажите вкратце содержание одной из книг товарища Леонида Ильича Брежнева. Ответьте на вопрос: – кто из героев вам понравился больше и почему? Ответили. Играйте дальше». Завершение игры, очевидно, было добавлено уже при ее переделке в 1995 году. Оно не обозначено на «поле» (последним годом на поле является 1991, главное событие на нем – обмен наличности на талоны), но описано в правилах. Финишная клетка – следующая после 1991 года. Попасть на нее может только игрок, не обладающий ни партийным билетом, ни значком «Отличник органов» (они выдаются при попадании на определенные клетки). Задача непростая, но награда стоит того: «Приз – это талон на водку, или сигареты (по вашему выбору). Он все время лежал на столе перед вами и дразнил Ваше воображение. Талон на следующий месяц. Если у вас есть ордена – за каждый получаете в банке по 3 руб., если значек „ударник“ – по 1 руб. за каждый… Приз получает тот, кто находится при завершении игры на самой дальней клетке. Остальные исполняют на губах и гребенках „Интернационал“ или „Широка страна моя родная“ – по заказу выигравшего».

Как можно понять, с точки зрения игровой механики «Оруэллиада» (или «Краткий курс») не сильно отличается от игры, описанной в начале этого текста. Это все та же «Игра в гуся», сеттинг которой адаптирован для рассказа о советской истории. Удивительно то, что даже в этой небольшой и относительно случайной выборке оказались две игры, использовавшие одну и ту же механику для передачи в общем-то похожих смыслов. Это лишь подтверждает то, что в «подпольном мире» настольная игра была лишь формой для более комплексного политического (как в первом и последнем примерах), так и намеренно внеполитического (как в случае с рассмотренной «Монополией») высказывания.

Определенные оговорки и находки позволяют говорить о том, что в СССР все же существовала подпольная игровая культура (отличная от картежной), хотя она и крайне слабо документирована. И если начало ее крайне сложно поддается определению, то конец вполне очевиден. Перестройка и распространение дешевых и массовых аналогов (пусть и не всегда легальных) западных настольных игр (например, «Менеджера», перенявшего механику «Монополии») смели зародыши советской подпольной игровой настольной культуры. Причем дело здесь, как кажется, не только в превосходстве материалов, долговечности, свежести и продуманности новых игр, но в самой сути подпольного производства – высказывание часто устаревает быстрее, чем игра, а компании, собранные вокруг идеи несогласия с окружающей реальностью, часто распадаются с изменением этой реальности.

Ил. 4. Играем в путч (Ю. Рост, Б. Жутовский) // Литературная газета. 1991. 25 сентября

Идейными наследниками (часто без прямой связи с оригиналом) культуры политических настольных игр стали многочисленные юмористические настольные игры, опубликованные вскоре после крушения СССР. Все они выстроены на одной и той же механике – «Игре в гуся». В сентябре 1991 года в «Литературной газете» вышла «Играем в путч» (Ю. Рост, художник Б. Жутовский), где на классическую механику была положена история несостоявшегося госпереворота29. Игроки перемещали участников путча в пространстве между его условным началом и «следственным изолятором». Как отмечали авторы игры, «ваша задача подольше продержаться на свободе. Впрочем, это наша общая задача в той игре, в которой мы все принимаем участие».

Ил. 5. Путь к коммунизму (Л. Новоженов, Б. Гуреев, А. Березин, А. Меринов) // Вечерний комсомолец. 1991. Ноябрь. № 3

В ноябре 1991 года в «Вечернем комсомольце» был опубликован «Путь к коммунизму» – игра Л. Новоженова, Б. Гуреева, А. Березина и А. Меринова (художник). В личной переписке Лев Новоженов описал ее появление так: «Игра эта была визуальной шуткой. Пародией на настольные игры нашего детства, где бросаешь кость и передвигаешь фишку на выпавшее число ходов. С ловушками и штрафными остановками или возвращением назад»30. Игра подавалась как «пособие по истории РСДПР(б), ВКП(б), КПСС (еще та Б)». Путешествие по сорока полям игры начиналось с выстрела «Авроры» и заканчивалось «победой» коммунизма (молот с герба СССР бьет по солнцу, выбивая тому зубы). Как и работа Б. Беленкина, эта игра изобиловала сарказмом и шутками, которые в нынешней законодательной реальности могли бы считаться уголовным преступлением.

Как представляется, в объяснении истории создания «Пособия по истории…» Льва Новоженова кроется одна из самых важных особенностей известных мне на сегодняшний момент «подпольных» игр. Для большинства их авторов они являлись скорее пародиями на созданные для детей игры-бродилки из журналов «Веселые картинки» и «Мурзилка»*. Не случайно в довольно серьезную на вид игру из музея «Мемориала» добавлены юмористические события, Н. Соколов и П. Шевяков сконцентрировались на неформальном питейном мире Москвы, а Б. Беленкин превращает игру в своеобразный «Киприанов пир» на мотив советской истории. Пародия или смех – одна из ключевых практик советского Eigensinn, или (в другой историографической традиции) «вненаходимости», один из главных способов создания собственного дискурса – не только параллельного, но и зеркального официальному. Параллельность означает его независимость и «особость». Зеркальность – возможность его существования только вместе с основным дискурсом.

«Это отражалось в плакатах того времени, в кино, но и в детской литературе тоже. „Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!“ Я проверял, насколько это долго потом тянулось, насколько длинный был шлейф у этого, когда был перелом. Шлейф тянулся в хрущевские годы, большей частью он затух где-то к концу хрущевского периода. В застойные времена „счастье“ стало гораздо более индивидуалистичным. Там появились оттенки быта, уюта, семьи, а коллективное счастье подзакончилось к этому моменту» – так описывал результаты своих семиотических исследований филолог Кирилл Маслинский из «Пушкинского Дома»31. В исследовательской литературе часто говорят об эпохе 1960–1980‑х годов как времени, когда обществу удается «доместицировать» социалистические диктатуры через практики повседневного саботажа и приспособления догм*. Социалистический мир в 1930‑х и 1940‑х годах субъективно воспринимался в значительно большей степени безындивидуальным, чем в 1960–1980‑х, когда советское общество достигло очень высокого уровня сложности, сочетавшего многочисленные слабопересекающиеся способы мышления и существования.

Советский «Золотой век» стал возможным во многом за счет того, что в обществе возникли и распространились практики, которые во времена запрета игр сочли бы «антисоциалистическими». Туризм, неформальная культура (музыкальная, «клубная», спортивная), эскапистские движения (автостоп, столбизм, мистицизм), правозащитные и либеральные кружки. Эти течения вкупе с влиянием «извне» в виде передач «Радио Свобода» и проникающих с туристами, моряками и элитой предметами западной материальной культуры создают контекст для появления и развития очагов независимой игровой культуры.

Вышеприведенные примеры показывают, что, в отличие от ГДР, в Советской России, судя по всему, так и не возникло критической массы ценителей настольных игр. Потому и ценность подпольной настольной игры для внешней аудитории заключалась не в игровой механике (ее мало кто мог оценить), а в оформлении и содержательном высказывании. Для такого высказывания подходили игровые механики, которые были и так распространены в СССР («Игра в гуся») или были заимствованы из‑за рубежа. Высказывание при этом вовсе не обязательно должно было быть оппозиционным. Важным критерием качества и успеха игры было скорее то, могла ли значительная группа людей воспринимать это высказывание как «свое» или близкое по духу. В этом контексте очень значимой оказалась ироничная или пародийная составляющая. Как отметил Б. Беленкин в предисловии к новому изданию своей игры, «Жрать нечего – в космосе Белка и Стрелка… Помог голодным – выслан за границу. Предал родного отца – тебя ставят в пример другим мальчикам и девочкам. Взорвал Храм, но вместо сказочного Дворца Советов соорудил… большущую ванну. И т. д. и т. п. Примеров не счесть. Свято лишь Добро. И смех над ним грешен. Но там, где нравственные критерии смещены или поставлены с ног на голову – там всегда страшно. Смех же избавляет от страха».

Масштабы и объемы культуры самодельных настольных игр пока сложно определить. Непонятное стремление забыть о таких играх (которое, как выяснилось, носит интернациональный характер) сочетается с недолговечностью материалов, из которых они были сделаны. На выходе мы получаем единичные упоминания в письменных документах и интервью и крайне редко сохранившиеся оригиналы игр. Вместе с тем воспоминания о «Монополии» в Пензе или создании игры «Мировое господство» на даче «разбрасывают» эти немногочисленные свидетельства, намекая на широкую распространенность самодельных настольных игр. Однако сейчас мы можем лишь гадать об этом.

Сколько еще игр 1970–1980‑х годов, выполненных то на обоях, то на ватмане, хранятся на антресолях квартир или чердаках дач? Подтвердят ли они догадку о роли иронии и значении этих игр в осмыслении действительности или разобьют ее в пух и прах?

О феномене советского коллекционирования написано большое количество работ, главным образом носящих обзорный и концептуальный характер. Так, специалист по российской истории Джонатан Грант находит в нем государственный конструкт, имеющий своей целью распространение социалистических идей на общество, и механизмы идеологического контроля со стороны Советского государства1. Однако такой взгляд представляется односторонним, поскольку в инициированных государством процессах он упускает второе звено цепи – людей, для которых, как утверждает кандидат исторических наук Пермского государственного национального исследовательского университета О. В. Игнатьева, коллекционирование являлось формой индивидуального выбора и досуга2. Доктор филологических наук К. Богданов в статье «К истории филателии в СССР. Обзор тем и исследовательских контекстов» акцентировал внимание на социально-психологическом и культурно-антропологическом интересе индивида к маркам в советском обществе. Он приходит к выводу, что филателия в СССР становится формой допустимой свободы на границе интересов индивида и государства3. В последние годы опубликовано несколько работ А. В. Якуба и Н. В. Якуб, посвященных различным аспектам филателии в СССР4.

Советское коллекционирование сформировалось под патронажем государства в 1920‑х годах. В этот период делается акцент на идеологическом, педагогическом и экономическом потенциале филателии. Под эгидой новообразованного Всероссийского общества филателистов во многих городах открываются региональные отделения. Все члены организации имели право вести международный обмен. В рамках Коминтерна был учрежден филателистический интернационал, пропагандировавший всемирную революцию через марки5. Впоследствии к филателии добавилась бонистика, филокартия и т. д. Таким образом, было обозначено поле легального коллекционирования в СССР.

Уже в 1930‑х годах наряду со сменой политического курса был ликвидирован Филинтерн, запрещен заграничный обмен, а главные идеологи советского коллекционирования – Ф. Г. Чучин и М. Я. Сюзюмов – репрессированы.

Данных о состоянии массового коллекционирования в СССР в 1930–1950‑х годах немного, но доподлинно известно, что Всероссийское общество филателистов было ликвидировано в конце 1930‑х годов6 вследствие точечных репрессий руководителей ВОФ и закрытия журнала. Тем не менее мы не знаем о репрессиях, направленных на простых граждан, увлекавшихся коллекционированием чего-либо. Более того, существуют свидетельства о сохранении практик коллекционирования на фронте, в органах комсомола и специализированных детских клубах7, но свидетельств о целенаправленной государственной политике в этом направлении найти не удалось.

Из серии интервью с представителями Пермского общества филателистов мы узнаем, что с 1950‑х годов практика коллекционирования переходит в массы и становится скорее собирательством доступных и не подлежащих материальной оценке предметов коллекционирования: спичечные коробки, фантики, пивные крышки. Каждый из наших респондентов рассказывает о начале увлечения собирательством посредством агента – родителя, брата, соседа, который что-либо коллекционировал и сумел увлечь ребенка. Вот что говорит наш собеседник по поводу начала своего увлечения:

Агентом другого респондента стал его собственный отец:

Определенно, в городах у людей было гораздо больше возможностей найти себе хобби по душе вследствие развитой инфраструктуры. Другая ситуация наблюдалась в деревнях, в которых обеспеченность населения, а также снабжение немногочисленных магазинов оставляли желать лучшего10. И тем не менее в деревнях находились свои коллекционеры:

Также агентами мог выступать круг друзей во дворе или одноклассники:

Поразительно, но вопрос о классовой принадлежности семьи респонденты встречали чрезвычайно недоверчиво. Тем не менее большинство из них говорят о том, что агентами выступали родители, принадлежащие к советской интеллигенции: учителя, врачи, инженеры, которые подходили к воспитанию детей более осознанно13; ими также могли быть соседи, родители друзей и т. д. Стоит отметить, что почти всех респондентов если не поддерживал семейный круг, то, во всяком случае, не запрещал заниматься этой деятельностью. Нам рассказали очень интересную историю, свидетельствующую о целенаправленном процессе воспитания в детях определенных черт характера, можно сказать, позволяющих заниматься тем, чем занимается высшее общество:

Однако в профессиональную деятельность подобное увлечение не могло вылиться ввиду отсутствия специализированного товара и тематической атрибутики. Собирателям приходилось покупать марки в книжных магазинах, куда их привозили крайне редко, а альбомы изготавливать вручную. Один из респондентов поведал в деталях:

Люди приобщались к коллекционированию не только исходя из собственных интересов, но и для завоевания второй половинки:

Порой люди встречали сопротивление родителей. Нам рассказали историю в одной из деревень, где молодой человек начал заниматься собирательством в ущерб домашнему хозяйству и учебе:

Агенты предоставляли своим последователям дополнительные возможности проведения досуга, способы познания и коммуникации. Без личной заинтересованности человека освоение этого поля не представляется возможным, как в случае со скрипкой, но марка, спичечная этикетка и открытки могли удовлетворить символические потребности многих людей за счет доступности и разнообразности предлагаемого контента и гибкого выстраивания собственной траектории: понравилась эта марка, подобрал другую этикетку – на обеих изображены излюбленные молодым человеком космонавты – начало положено.

За неимением широкого предложения досуговых форм предметы коллекции способствовали формированию позиций габитуса, способных завоевать определенное положение в социальном пространстве, и одновременно соответствовали некоторым диспозициям габитуса: отсутствие риска, доступ к информации, минимальные затраты, дополнительная коммуникация, обладание чем-то специфическим – это лишь небольшой список потребностей, которые может удовлетворить массовое коллекционирование.

Таким образом, мы можем утверждать, что идея тематического массового коллекционирования прижилась в определенных группах советского общества и сохранялась как практика без государственной поддержки. Эти люди заражали своим хобби детей, внуков, соседей и друзей, делились практическими советами и всесторонне поддерживали их в этом занятии. Очевидно, что в обществе зародился социальный запрос на возрождение институциональных форм для легализации, легитимации и организации деятельности коллекционеров.

Возрождение массового коллекционирования в СССР приходится на 1960‑е годы, когда в 1966‑м возрождается Московское общество филателистов, а вместе с ним и множество других городских обществ18. В следующем году городские общества преобразуются во Всесоюзное общество филателистов и вместе с детскими клубами становятся частью пропагандистского и просветительского общества «Знание»19. Интересно, что первым председателем этого общества избрали Героя Советского Союза Э. Т. Кренкеля, а само общество в 1970 году насчитывало более 20 тысяч членов20.

Клуб как социальный феномен позволяет производить интеграцию интеллектуальных элит какого-либо направления и в то же время аккумулировать возможности этого направления. В случае с филателистическими обществами* клубы формировались с одобрения государства, и темпы их роста свидетельствуют о весьма запоздалой реакции государства на социальный запрос. Филателистические общества служили важным посредническим звеном между полем власти и филателистической интеллигенцией, поскольку последние потребляли готовый продукт, а не производили собственный.

Политические элиты периода развитого социализма видели в коллекционировании не только идеологический и педагогический инструмент, но и материальный ресурс. Об этом прямо свидетельствует динамика печати марок: к примеру, тираж марки 5-летия Октября составляет 14 500 штук, а 50-летия Октября – 4 миллиона21. Более того, выпускаются серии марок, не выполняющих функцию идеологического инструмента, но интересных для определенного круга лиц из числа коллекционеров: какую идеологическую подоплеку несут в себе серии бабочек, животных и т. д.? Отметим также, что за разовый вход в клуб с советских коллекционеров взималась плата и людям приходилось оформлять членство с регулярными взносами. Советское государство сконструировало целую отрасль, которая приносила тысячи процентов прибыли относительно себестоимости печати марки и не имела возможности нарастить протестный потенциал, иными словами, это было безопасно и выгодно.

Для человека же принадлежность к гомогенной социальной группе дополняла его идентичность, открывала возможность накопления символического, социального, а зачастую и экономического капитала.

Основную массу собирателей составляли школьники, которые находили в филателии интересные им темы: космос, транспортные средства, спорт, история и т. д. Для детей создавались отдельные секции филателистов при районных детских клубах. Им также приходилось платить членские взносы, однако их не воспринимали всерьез в среде коллекционеров: все выставки строго разделялись по возрасту. Такое пренебрежение детством даже породило волну критики22.

Многие коллекционеры погружались в свое хобби, которое эволюционировало в квазипрофессиональную деятельность. Определенно, данное общество разделялось на собирателей и коллекционеров:

Благодаря кружкам среди советских филателистов происходит процесс дифференциации по собираемым темам. Зарождается профессиональное сообщество. Председатель Пермского общества филателистов рассказывает о собственной эволюции:

Многие собиратели стремились совершенствоваться в своем начинании. Для таких людей был создан плацдарм времяпрепровождения – клуб коллекционеров, как правило располагающийся в местном Дворце культуры:

В клубах коллекционеры завоевывали авторитет, пополняли коллекции путем обмена и участвовали в выставках. Некоторые члены клуба получали предложения о работе с подрастающим поколением:

Члены клуба получали именной билет с определенным номером, который давал его обладателю ряд привилегий, а взамен требовался ежемесячный членский взнос:

Итак, клуб служил важным институтом в развитии коллекционера. Именно в клубах осуществлялась метаморфоза собирателя в коллекционера. Коллекционер вступал в социальные связи с единомышленниками, получал привилегии, завоевывал авторитет и получал возможность совмещать хобби и работу.

Отдельно стоит сказать о практиках пополнения коллекции. Разумеется, основным способом являлась покупка в специализированном магазине, но не все марки были доступны рядовому гражданину, а в особенности ребенку. Существовали марки, выпущенные меньшим тиражом, нежели вся тематическая серия. Продавцы требовали от покупателя членский билет, в котором указывалась собираемая тематика, и покупка марки осуществлялась исключительно в соответствии с этой записью:

В Перми существовал лишь один специализированный магазин, как и в других крупных городах; он находился на улице Сибирской и сейчас вызывает у респондентов сильную ностальгию. Однако с 1960‑х годов предметы массового коллекционирования начинают продавать в газетных киосках, известных как «Союзпечать», в том числе негашеные марки29.

Коллекционеры строго различают гашеные и негашеные (фиктивно гашенные) марки. Поскольку марка – это своего рода трансцендентное путешествие, почтовое гашение символически ставит точку в этой поездке. Такие марки считаются традиционными предметами коллекционирования: покупая марку, филателист добавляет в символическую копилку законченное путешествие. Эта модель была отвергнута на ранних этапах становления советской модели коллекционирования, но марка оставалась неотъемлемой частью любого почтового процесса, поскольку имитировала почтовую оплату. Определенно, производство и продажа фиктивно гашенных марок для государства означали новую отрасль в экономике, а для коллекционера – незатратное пополнение коллекции.

Помимо покупки в официальном магазине, существовали и другие способы пополнения коллекции, зачастую противоречащие закону.

Во-первых, покупка у членов клуба. Многие посещали клуб именно из‑за возможности покупки у таких же коллекционеров на встрече. Честной покупкой со стороны филателистического сообщества являлась покупка по цене, указанной в последнем каталоге. Однако существовали случаи, когда редкую марку продавали по завышенной цене, «таких людей недолюбливали, но покупали, а сделку не афишировали, потому что это спекуляция», – признается респондент30.

Сведения о спекуляции попадаются чаще, чем о покупке марок как о разрешенной деятельности. В частности, некоторые респонденты не видели в купле-продаже марок, вообще-то спекулятивной практике, ничего предосудительного: «А чего тут бояться? Официальный клуб, официальный член, официальная цена по каталогу, это же не наркотики какие-то»31.

Во-вторых, традиционный обмен марками внутри сообщества. В магазине они предлагались к продаже как штучно, так и целыми сериями. Как показывает случай с покупкой «транспорта», продавцы старались реализовать продукцию сверх потребности покупателя и ценные марки не продавали как штучный товар. Покупая серию, коллекционер уже мог иметь из нее некоторые марки в альбоме и производить обмен дублей с другими собирателями, у которых таких марок не было. Такие явления происходили в разных местах: в школе, во дворе, в клубах.

В-третьих, покупка на «черном рынке». Как такового черного рынка не существовало, но в Перми имелось два места, где люди могли приобрести зарубежные, редкие и дореволюционные предметы.

1. Спекулянты, торговавшие у магазина «Филателия»:

Некоторые коллекционеры по сей день жалеют, что упустили возможность приобрести тот или иной товар:

2. Теневая торговля на Центральном колхозном рынке. Разнообразие товара, по утверждениям знатоков, было небольшое, но ценители всегда могли что-либо найти:

В-четвертых, существовал международный обмен с гражданами других стран. Если переписка и обмен марками с социалистическими странами производились беспрепятственно, то коммуникация с гражданами капиталистических стран была доступна единицам. Дело в том, что переписка и обмен марками производились через опосредованного агента – КГБ. Уже упоминавшийся ранее Юрий Николаевич – руководитель Клуба филателистов во Дворце им. Свердлова – состоял в переписке с руководителем Клуба филателистов ФРГ, откуда ему присылались марки различных стран. Наш респондент, опираясь на опыт старшего товарища, также пытался произвести международный обмен:

Опыт переписки со странами социалистического лагеря, совмещавший в себе функцию международной коммуникации и пополнения коллекции, являлся более успешной стратегией последнего:

Наконец, самым распространенным способом пополнения коллекции среди детей был простой поиск на улице различных фантиков от конфет, спичечных коробков и сбор поздравительных открыток в период праздников.

Под ритуалами в социогуманитарных науках традиционно понимаются те действия, которые в большей степени выражают сакральные ценности, нежели направленные на достижение утилитарной цели37. Благодаря разговорам с филателистами и наблюдениям мы можем узнать о множестве интересных аспектов взаимодействия человека как с предметом коллекционирования, так и с пространством для коллекции.

Стоит отметить, что коллекционеры любого возраста говорят о необходимости специального места для коллекции. Для этой цели необходимо какое-то минимальное пространство, отделяющее коллекцию от бытового пространства. У детей таким местом, как правило, служили ящики в столе, взрослые коллекционеры чаще всего оборудовали для коллекции «сакральное» место в кладовке:

Возможной причиной увеличения числа коллекционеров является массовое строительство многоквартирных жилых домов и улучшение качества жилья в целом. В 1926 году норма жилплощади на человека составляла 8 квадратных метров (при среднем 5,9 кв. м на человека), а в 1971‑м на человека приходилось 11 кв. м. Иметь отдельную квартиру, где у ребенка есть свое личное пространство, в Советском Союзе было абсолютной роскошью, однако в период позднего социализма эта мечта у многих сбылась. Этот факт открывал в людях потребность заполнения пустого пространства. В коммунальной квартире сложно представить отдельное место для коллекции. По мнению наших респондентов, любая коллекция – это особое явление в жизни человека, требующее отдельного места:

Правильное составление альбома также является неотъемлемой частью коллекционирования. Альбом представлял собой дорогостоящий предмет стоимостью 10 рублей при средней заработной плате 195,6 рубля на 1980 год40.

Проблема дефицита решалась по мере того, как государство расширяло производство этого вида товаров. Неизменной оставалась практика пополнения коллекции марками с писем:

Практика оформления альбома формировалась социальным путем. Чаще всего более опытные товарищи подсказывали начинающим собирателям правила оформления коллекции:

В зависимости от среды, сообщества и собственных убеждений у каждого коллекционера формируются собственные ритуалы и сакральные места: от способа формирования коллекции вплоть до презентации коллекции другим людям. Однако часть ритуалов формировалась исходя из государственных практик, в частности из времени и дня привоза товара:

Большинство коллекционеров выделяют два сакральных места: пространство, где хранится коллекция, и место, в котором собирается все сообщество. В обоих случаях допуск осуществляется лишь с позволения владельца или целого сообщества. Разумеется, клуб являлся внешне открытой системой, и каждый мог записаться, оплатить взнос и посещать встречи, но доступ к таким практикам, как обмен и тем более продажа, мог появиться лишь в случае завоевания доверия со стороны сообщества:

Итак, сообщество коллекционеров предполагало наличие сфер, сокрытых от посторонних глаз, за допуск в которые отвечал секретарь клуба, словно Харон, сопровождающий коллекционера в когорту избранных. Тем не менее на индивидуальном уровне коллекционеры сакрализируют места хранения коллекций, а также ритуализируют процесс добычи нового предмета в свою коллекцию.

Коллекционирование представлено в культуре как систематическое или несистематическое собирание однородных (в определенном смысле) предметов, представляющих научный, исторический или художественный интерес.

Традиционно считается, что коллекционирование – чуждый советской системе элемент. Однако советская власть на разных этапах своего существования видела в нем некоторое подспорье: на ранних идеологическое, на поздних – экономическое; для индивида же коллекционирование становилось полем свободы, в том числе и гендерной самоидентификации, в условиях тоталитарного государства.

Пермское сообщество филателистов является мужским. Из 1487 членов клуба им. Свердлова, собранных со всего Пермского края, насчитывалось всего 12 женщин, три из них являлись постоянными участницами встреч.

Основной вопрос, посвященный гендеру, звучал следующим образом: «Как много Вы встречали девушек-коллекционеров на своем пути?»

Почему женщины/девушки меньше разделяют это увлечение?

Как правило, советская женщина выполняла гораздо большее количество функций, нежели мужчина47:

Заметим, что в СССР проводились исследования, посвященные изучению женской и мужской «загруженности», согласно которым женские затраты на домашний труд составляли не менее трех часов ежедневно, что в 3,5 раза больше мужского вклада в различные виды домашней работы49.

Существуют ли какие-то отличия коллекционирования женского от мужского?

В работе «Муже(N)ственность» антрополог С. А. Ушакин определял категории «мужское-женское» как дихотомию, реализуемую через постоянное сравнение и репрезентативное доминирование над противостоящей категорией. Исходя из этой логики, автор выделял три вида социальной мужественности: 1) показательная мужественность как демонстрация присущих лишь мужчине качеств, выражающаяся через репрезентацию мужественности (одежда, атрибуты, язык и т. д.); 2) плюралистическая мужественность как поведенческие и ритуальные практики (поход в баню, азартные игры, посещение пабов); 3) относительная мужественность как итог нескончаемых сравнений мужского и женского (мышечная масса мужчин в среднем на 20% больше женской, мужчина должен быть таким-то, а женщина такой-то и т. д.)51.

Безусловно, коллекционирование невозможно определить через одежду, золотые цепи или присущий только мужчинам терминологический аппарат, точно так же как и через сравнительные операции. Интересно, что сами женщины с грустью обосновывают потерю своего хобби в связи с увеличением домашних обязанностей:

Многие мужчины не отрицают, что их хобби каким-то образом пересекалось с семейным бытом, и они даже успешно совмещали функции отца и коллекционера:

С другой стороны, сообщество и сакральное место, где оно собиралось, давало шанс избежать домашней рутины и изолироваться от семьи. Этот факт позволяет идентифицировать массовое коллекционирование в СССР как плюралистическую мужественность.

Итак, в сообществе коллекционеров превалируют мужчины, создавая для себя отдушину и сакральные места посещений, где женщина воспринимается как чуждый элемент; смыслы, вкладываемые женщинами в общую деятельность, не соответствуют мужским и даже противоречат им. В связи с этим женщина имеет если не угнетаемое, то пренебрежительное отношение к своей персоне.

Таким образом, в 1960‑х годах власти вновь обращают свой взор на коллекционирование, сформировавшееся ранее, но отчасти деградировавшее до простого собирательства. Коллекционирование вновь становится на службу государству, которое преследовало свои цели.

Экономические цели. Марки выпускались многомиллионными тиражами. Существовали самые разнообразные серии, соответствующие интересам любого советского человека, в каждой серии были специальные редкие марки, стоимость составляла порядка 20 советских рублей.

Педагогические цели. Осуществляя практики коллекционирования, человек формировал определенные навыки: дисциплинированность, быстрый поиск информации, внимательность, расширение кругозора и т. д.

Культурные цели. Каждая серия марок или открыток была приурочена к какому-либо событию. Через пополнение коллекций человек получал информацию, интерпретированную в пользу государства.

Вместе с тем коллекционирование не стало бы столь популярным лишь по указке власти. Очень важную роль играет антропологический и психологический фактор. Государство сумело создать интеллектуальный продукт-симулякр, неподдельный интерес к которому проявили миллионы советских граждан. Сбор марок предоставлял человеку право индивидуального выбора, которого не хватало в тоталитарном государстве. Более того, ввиду дефицита книг54, развлекательных телеканалов и массовых мероприятий коллекционирование заняло достойную нишу в сфере досуга и развлечений. Немаловажным фактором притягательности стало также получение красочной, пусть и идеологической, информации. На советских марках всегда изображены животрепещущие сюжеты.

Государство рассматривало коллекционирование как коллективную форму просвещения, недаром в статьях «Советского коллекционера» особое внимание уделялось общественно-просветительской деятельности, а в пример ставились собиратели, делящиеся своими коллекциями для окультуривания других людей, в том числе в рабочих коллективах.

В то же время сами идеологи тематического коллекционирования констатируют неизбежность проявления «психологии рантье» на этом поприще: «Конечно, кое-где среди людей, собирающих марки, будет встречаться и нездоровое увлечение филателией, замыкание в узко-индивидуалистические марки»55. И все-таки собирательство тематической коллекции предполагает индивидуальную деятельность, в которой существует жажда пополнения коллекции недостающими предметами, и, в зависимости от психологии человека, эти предметы могут быть добыты любыми способами, что встречалось не так уж и редко. Само создание кружков и требование нематериальной озабоченности предметом подчеркивается в советских журналах: «Некоторые рассуждают так: „Я вступил в Общество и аккуратно плачу членские взносы. За это Общество обязано обеспечить меня абонементом на преимущественное снабжение марками и предоставить возможность регулярных встреч с товарищами с целью обмена“. К сожалению, подобный взгляд очень живуч»56.

В то же время государство не могло удовлетворить потребности каждого коллекционера, поскольку не отслеживало их запросы, и производство того или иного предмета потребления не всегда зависело от потребностей простых граждан. Отсюда возникает риск образования теневых структур, посредством которых можно добыть ту или иную вещь: «Хорошо известно, что чистой филателистической страсти иногда сопутствуют и некоторые отрицательные явления, возникающие у коллекционеров на базе стремления к пополнению своих коллекций», – писал председатель Всесоюзного общества филателистов Э. Т. Кренкель57.

Советская модель коллекционирования не была высоко оценена международным сообществом, в выставках которого советские коллекционеры все-таки принимали участие, поскольку в ней отсутствовали классические каналы пополнения коллекций, такие как международный обмен и покупка в других государствах. Высшие награды за коллекции русских, советских и даже «космических» марок присуждены иностранным коллекционерам58.

Не новость, что в последнее десятилетие советский вещественный мир становится все более популярным и популярность эта растет с каждым годом. Предметы советского быта вошли в моду, и редкий дизайнер не украсит интерьер столиком, переделанным из швейной машинки, или нарочито отполированной радиолой на тонких ножках. Советские люстры, чашки, коробки для круп и прочие мелочи становятся все желаннее в самых модных квартирах. Такие предметы, возможно, должны олицетворять собой связь поколений, семейные воспоминания, тоску по стабильности и много чего еще.

После распада СССР советские вещи вызывали у многих примерно такое же отторжение, как советская идеология. Так называемая травма девяностых включала в себя стремительную смену образа жизни, статуса, а иногда и места жительства бывших советских граждан. Но главное – на этом фоне резко обесценилась вся их прошлая жизнь. Вместе с вещами. Пренебрежительное понятие «бабушкин ремонт» наиболее точно выражало отношение к опостылевшему пространству.

Некогда я писала, что «„бабушкин ремонт“ – синоним устаревшего, неактуального, старомодного, убогого. Он противопоставлен современному, прогрессивному, модному. Такой ремонт подразумевает, во-первых, отсутствие ремонта, во-вторых, обязательное присутствие некоторых знаковых для нашей страны элементов – ковров, хрусталя, салфеточек, но и обшарпанности, отклеивающихся обоев, облупившейся краски, потертого пола, разбитой сантехники»2.

Советские вещи и материалы уже в позднесоветское время казались некрасивыми и банальными; особенно это замечали люди, которым было с чем сравнить. Как говорил когда-то мой испанский приятель, у вас напрочь отсутствует дизайн. Конечно, уроженцу Барселоны, города, знаменитого модернистской изощренностью, Москва восьмидесятых казалась подслеповатой, грубой и унылой.

Двенадцать лет назад историк дизайна Артем Дежурко описывал актуальную на тот момент ситуацию, когда презрение к советским вещам еще не остыло:

Тогда в бывших советских квартирах безраздельно царила ИКЕА.

Прошло еще несколько лет, и люди постепенно сменяли гнев на милость, начиная всматриваться в образцы полувековой давности чуть более благосклонно. А теперь и вовсе умиляются «винтажному» интерьеру.

Советские вещи вновь пришли в наши квартиры, как когда-то в 1960‑х космическим вихрем ворвались полированные этажерки, легкие кресла, пластиковые абажуры и треугольные журнальные столики. Потом и они отправились на помойку вслед за своими старшими братьями, и вот теперь, в двадцатых годах XXI века, сделав круг, возвращаются к нам.

Какую роль они играют в современном жилище? Создают ли иллюзию уютной среды или культурной преемственности или мода на советское вообще придумана дизайнерами?*

Лет пятнадцать назад, когда жизнь начала уверенно цифровизироваться, появился сайт «Авито», сервис объявлений о купле-продаже4. «Всех когда-то объединил „Авито“, – сказал мне директор «Винтажного универмага „Улица Ленина“» Кирилл Иванов. – У них был девиз: „От людей к людям“. И все вдруг поняли, как это здорово, когда не нужен посредник в виде государства»5.

Сайт «Авито» проделал важную работу по продвижению и распространению советских товаров. Именно здесь закладывалась система обмена, продажи, отбора, поиска. Именно благодаря «Авито» заинтересовались советскими вещами некоторые из тех людей, кто сейчас ими торгует. А в объявлениях стала эксплуатироваться тема «советского качества», «прочности», «надежности». Тут был подтекст: конкуренция с современной мебелью, хлипкой и недолговечной. Про советские товары писали: «Этот стол простоял пятьдесят лет и еще столько же простоит».

Фоном тут парадоксальным образом выступала та же ИКЕА или другие похожие магазины. Когда первая волна влюбленности в новую мебель схлынула, выяснилось, что и качество было не очень, и материалы так себе.

В самом деле, шведская продукция обосновалась во всех домах, и новизна ожидаемо сменилась стандартизацией. Старый добрый винтаж, очень кстати всплывший на поверхность, начал выглядеть куда притягательнее. Доктор исторических наук Игорь Нарский, рассуждая о росте интереса к старым вещам в Западной Европе, замечает, что «взлету этой тенденции способствовала стандартизация домашнего интерьера и быта, отразившаяся в триумфальном шествии международных торговых сетей по продаже мебели и товаров для дома, прежде всего IKEA»6. Однако если там процесс начался в 1970–1980‑х годах, то в России он запоздал лет на тридцать.

Сейчас прошло уже достаточно времени, чтобы взглянуть на отвергнутые некогда предметы непредвзято, изъяв их из контекста антуража, тесноты квартир и трудностей, сопровождавших саму погоню за вещами. О «неисчислимой сети уловок», сопровождавшей каждую покупку, рассказывала в свое время Майя Туровская: «Каждый был траппером, преследовавшим в обстоятельствах тотальной недостачи свою дичь»7; о практически личных отношениях с вещью пишут Е. Герасимова и С. Чуйкина: «Старую вещь часто долго не выбрасывали не только потому, что новая была дорога или недоступна, но и потому, что со старой вещью уже был пройден болезненный этап взаимной притирки»8. Алексей Голубев в книге «Вещная жизнь. Материальность позднего социализма» доказывает, что «советская материальность не сводилась к советским товарам. Материальные предметы и пространства помогали людям ориентироваться в социалистическом городе, упорядочивали их быт, определяли отношения с родными, друзьями, соседями, формировали сообщества»9.

Ил. 1. За витриной «Винтажного универмага»

Этой сложной сети отношений и уловок больше нет, и вещи словно возвращают себе первозданную функцию. Дистанция творит чудеса: те изделия, что когда-то вызывали раздражение, получили новые качества и не самые привычные характеристики.

Многие профессионалы отмечают, что для массовых покупателей рост интереса к советским предметам ускорился с появлением «Инстаграма»10. Примерно с 2015–2016 годов каждая уважающая себя реставрационная мастерская, магазин или проект, занимающиеся старыми вещами, завели инстаграм-аккаунт, где, кстати, стало модно показывать процесс реставрации мебели. Апелляции к свойствам советских изделий в «Инстаграме» могли отличаться от тех, что фигурировали на «Авито». Вещи, некогда считавшиеся грубыми, описывались не как «надежные и крепкие», а как «легкие и нежные»: «изящный советский журнальный столик», «воздушная коричневая банкетка» (@«Винтажный универмаг»); «красивый шпон», «стильная люстра», «легкое кресло», «обаятельная банкетка», «роскошный кофейный столик», «нежный цвет», «элегантные и строгие предметы», «наивные и милые пиалы», «маленький и милый кувшин» (@modernsoviet) – список эпитетов можно продолжить. Добавились экологические резоны: «Берегите природу вместе с винтажным универмагом „Улица Ленина“. Дав вторую жизнь вашим ненужным вещам, вы сохраняете природные ресурсы и экологию нашей планеты» (@sovtovar Винтажный универмаг). Советское потребление считается экологичным, но экологичность эта была стихийной, вынужденной: об интересах окружающей среды советский обыватель специально не заботился11.

Ил. 2. «Контора К» – винтаж скоро станет антиквариатом

Появился еще один, не самый очевидный критерий: «интеллигентность»: «Смотрите, какое интеллигентное кресло у нас в наличии» (@zanovo_studio), «интеллигентный советский винтаж» (@modernsoviet).

Отождествление «советского» с «интеллигентным» по-своему закономерно. Все-таки именно в советское время сложился определенный тип массовой интеллигенции, запечатленный в культуре. В данном случае авторы подписей, скорее всего, апеллируют к этому феномену, а может быть, хотят противопоставить старый стиль нынешней неотесанности, кто знает.

В презентации этих товаров есть ностальгические мотивы, но они, как правило, связаны со стратегией конструирования пространства: «Винтажная мебель создает многослойность времени и воспоминаний в доме. Добавляет уникальность интерьеру, наполняет его историями и ощущениями уюта» (@zanovo_studio); «изящные ножки с текстурой старинной древесины придадут нотки ностальгии и уюта окружающей обстановке» (@sovtovar Винтажный универмаг). Можно сказать, что это специально конструируемая ностальгия, которая порождена не столько тоской по прошлому, сколько потребностью в создании нового дизайна, включающего в себя разнообразные исторические смыслы.

«Сегодня благодаря временно́й дистанции настойчивое желание „эстетствующих маргиналов“ внимательно взглянуть на предметную среду позднего социализма видится иначе. Их интерес к эстетике материальной среды все больше приобретает очертания советского варианта общеевропейского движения к модернизации повседневной жизни при помощи модернизации материальной культуры», – пишет Сергей Ушакин в статье «Сервантики застоя»12.

Предлагаемый набор образов, возможно, должен заполнить культурную пустоту, возникшую на сломе эпох, и заменить разрыв преемственностью, но так, чтобы сформировалось представление о компактном и уютном прошлом, которое очищено от драматических воспоминаний. Конструируется тот самый пространственно-временной континуум, известный нам по фильму «Назад в будущее» (реж. Роберт Земекис, 1985), но как бы задним числом и в значительной мере руками следующих поколений, которые либо совсем не жили в СССР, либо застали его детьми.

В середине 2010‑х эксплуатация советской материальности незаметно превратилась в целую индустрию: стали возникать и множиться проекты, профессионально занимающиеся распространением, продажей и продвижением предметов советского быта, – шоурумы, мастерские, магазины, блошиные рынки, склады. Кажется, что за разъяснениями надо отправляться именно туда.

Такие проекты работают по всей стране*, но мое исследование ограничено четырьмя московскими. Это «Старинные вещи. На чердаке», «Контора К», «Винтажный универмаг „Улица Ленина“» и «Современный советский». Выбранные мной четыре институции достаточно репрезентативны, поскольку каждая из них, при некотором сходстве, имеет свою специфику.

Самый ранний из рассматриваемых проектов – «Контора К» – создан в 2012 году, когда с момента распада СССР прошло 20 лет; срок, видимо, достаточный, чтобы начать относиться к советскому как к теме для переработки. Далее один за другим открылись «Винтажный универмаг „Улица Ленина“» (2015), «Старинные вещи. На Чердаке» (2016), «Современный советский» (2017). Причем тенденция не только не сворачивается, но и развивается; так, например, «Винтажный универмаг» в конце 2022 года открыл еще один филиал в Москве, а количество инстаграм-аккаунтов, посвященных продаже и популяризации предметов советского дизайна, приближается к двадцати.

Основным методом моей работы стали беседы с основателями проектов13. Они проходили в жанре интервью на основе «мягкого опросника», с помощью которого можно получить общую информацию у каждого интервьюируемого. Вопросы заранее не формулируются, определяются лишь темы, которые должны быть освещены в ходе интервью14.

Я спрашивала о том, как создавались проекты, с чего они начинались, как развивались. Хотелось понять специфику их функционирования, узнать, откуда берутся вещи, представленные в магазине или шоуруме, как они складываются в единое целое. Я просила своих респондентов описать категории покупателей: кто они, чего ищут, зачем приходят и пропадают в помещениях, битком набитых осколками когда-то цельных советских пространств? Влечет ли их ностальгия или интерес лежит совсем в другой плоскости? По ходу бесед формировался портрет не только покупателей, но и самих продавцов, давно уже ставших фанатами исчезнувшей эстетики.

Создатель «Конторы К», арт-менеджер Дмитрий Колсанов, рассказал, что магазин продает в основном старинные вещи, то, что можно назвать словом «антиквариат», но и советским здесь находится место. Соотношение «старинных вещей» к «советским» примерно 80 к 20. В конторе работает собственная реставрационная мастерская.

«Винтажный универмаг „Улица Ленина“», по словам его директора, художника и искусствоведа Кирилла Иванова, занимает нишу между музеем и барахолкой. Кстати, название магазина не имеет никакого отношения к его адресу. «Вы знаете, что Москва – единственный город в России, где нет улицы Ленина? – сказал Кирилл. – Вот мы и подумали назвать так свой универмаг. Кроме того, так и нет нигде музея СССР. У нас, конечно, не музей. Я бы сказал, что наш универмаг занимает нишу между музеем и барахолкой. А можно назвать „Улицу Ленина“ тотальной инсталляцией. „Тотальная инсталляция“, термин художника Ильи Кабакова, в самом деле, подходит „Винтажному универмагу“, ведь смысл такой инсталляции состоит в том, что зритель оказывается внутри нее, как бы „поглощенный ею“, а выставочное пространство заставлено и перегружено вещами»15. Длинные залы универмага разделены на тематические секции, заполненные одеждой, обувью, тканями, посудой, электроприборами, светильниками, сувенирами, игрушками, книгами. Любой экспонат этой выставки можно купить.

Иванов уверен, что это история про ностальгию. «Это попытка вернуться в прошлое через предмет. Нет воспоминания без предмета». Дмитрий Колсанов из «Конторы К» предлагает другой термин: эмоциональное возвращение.

В отличие от огромной «Улицы Ленина» шоурум «Старинные вещи. На чердаке» представляет собой небольшой семейный проект. Им владеют Алина и Алексей Дьячковы, которые стали знатоками советского винтажа в силу стечения обстоятельств. Проект построен на семейной истории и начинался с доставшихся по наследству предметов мебели и декора. А дальше сюжет стал развиваться по своим правилам.

«Лет десять назад нам пришлось заняться продажей старинных предметов, доставшихся в наследство от прабабушки. И когда мы начали этим заниматься, то столкнулись с большим количеством обмана со стороны нечестных покупателей. Эксперты тоже старались наживаться на нашей некомпетентности. Выяснилось, что старинные предметы продаются трудно и долго. И под конец у нас осталось несколько вещей из советского прошлого. Это была пара кресел, стулья и обеденный стол. Каково было наше удивление, когда выяснилось, что на эти, казалось бы, никому не интересные предметы, которые мы уже думали просто выбросить, нашлись покупатели! Нам перевели деньги, обещав забрать мебель потом. Такой быстрой продажи не случалось ни с одним старинным предметом. А потом мы удивились еще больше. Фотографии с нашими вещами переставили на продажу на „Авито“. Причем цена была уже в три раза выше, чем нам оплатили; она была сопоставима с ценой на антиквариат. И мы задумались: чем же так интересен советский винтаж?»

Ил. 3. Люстра «Ананасы» – тропики в ГДР

После этого Алина и ее муж начали специально искать советские предметы. Ассортимент их шоурума, может, не так велик, как у коллег, но весьма изыскан.

Что касается «Современного советского», то он начинался довольно обычным для таких историй образом. Пятнадцать лет назад Василий Янович, тогда еще подросток, а сейчас специалист по выставочной деятельности и хранитель экспонатов Исторического музея, «спас» с помойки стул. Именно на такие помойки, как писал Артем Дежурко, и выбрасывали мебель бывшие советские граждане. Василий не случайно обратил внимание на стул: это было творение чешского дизайнера Франтишека Йирака. Потом уже Василий с женой Валерией Эпиташвили, социологом по образованию и диджитал-стратегом по специальности, начали собирать и покупать советские вещи на барахолках, блошиных рынках. Когда предметов дома скопилось много, их перевезли в гараж, позже завели «Инстаграм». «В головах людей советское – это некрасивое, но это не так! Предметы, которые мы собираем, интересны именно своим дизайном. Он вне времени. И это отражено в названии нашего проекта», – говорит Валерия.

Здесь отчетливо видна исследовательская и популяризаторская составляющая. На сайте «Современного советского» сообщается, что миссия проекта заключается в том, чтобы популяризировать советский предметный дизайн среди широкой аудитории и создать сообщество его ценителей16.

По мере развития проектов у каждого из них формировался более или менее устойчивый круг покупателей. Мои собеседники представили собственную классификацию, но многое совпало.

Покупатель «Винтажного универмага», по мнению Кирилла Иванова, – «человек в поиске, жаждущий». И это не зависит от возраста или пола. Что он ищет в этих вещах? Есть товары, которые можно назвать утилитарными: советская оптика, фотоаппараты. Для тех, кто хочет снимать на пленку, нужна соответствующая аппаратура. Точно так же в обычных магазинах не продают и виниловые пластинки, на которые, однако, есть спрос. «Интересно, что тут может быть триггером, – говорит Иванов. – Вот занятный пример: посмотрели фильм про Вертинского – сразу произошел всплеск интереса к винилу!»

Спросом пользуются старые советские издания с картинками. «Например, человек хочет читать своему ребенку какую-то детскую книгу, и ее вполне можно купить в любом магазине. Но ему нужна книга именно со старыми иллюстрациями, а не с новыми. И он приходит к нам».

Что касается мебели, то здесь по-прежнему конкурентом остается условная ИКЕА, однако многие советские предметы могут оказаться более выгодным вариантом, ведь они «настоящие, красивые, деревянные». И при этих важных качествах какой-нибудь буфет обойдется не намного дороже, а может, и дешевле, чем современный.

По мнению Иванова, у многих покупателей есть представление о так называемых важных вещах. «Вот где-то записаны эти важные вещи, что они должны быть. Круглый стол, витая ложечка, перекидной календарь, подстаканник…»

В самом деле, если в доме не нашлось своей витой ложечки, приходится покупать чужую. Но зато потребность в «важной вещи» будет закрыта.

Все отметили, что среди постоянных клиентов есть «интерьерщики» – дизайнеры, которые покупают советскую мебель и прочие предметы в рестораны, бары, клубы, молодежные кафе. «Это то, что называется „яркое решение“, когда важен стиль», – сказал Дмитрий Колсанов.

Вторая большая категория – это художники театра и кино. «Иногда эти предметы берут в аренду, – говорит Алина Дьячкова, – но, если есть возможность оставить, оставляют. Мало ли, что может произойти с вещью на съемочной площадке! Или по сценарию ее должны сломать, например. А вообще у каждого декоратора есть по своему гаражу, набитому находками».

Затем респонденты выделили небольшую, но заметную группу покупателей, которые точно знают, чего они хотят.

«Есть категория, которую я бы назвал „искушенные покупатели“, – говорит Дмитрий Колсанов. – Они знают все магазины, смотрят, выбирают, часто реставрируют». Сходные наблюдения и у Валерии Эпиташвили: «Есть небольшая категория покупателей с достатком: они ищут определенную дизайнерскую вещь и готовы платить дорого».

Алина Дьячкова из «Старинных вещей» называет их «ценителями». «Они либо вообще не реставрируют, либо реставрируют, не сильно обновляя. Такие покупатели пытаются вписать в современный интерьер винтажную мебель. Им нужна вещь с историей – они ее специально ищут и находят. Тут важна приятная, „винтажная“ атмосфера, которую создает эта вещь, и даже запах! Этот тренд можно условно назвать „Рваная мебель в новые квартиры“».

Ил. 4. Люстра «Одуванчик» – бренность и бесхитростность

Некоторые покупатели «ничего не понимают» в тех вещах, которые собираются купить.

«Приходят люди, которым вдруг захотелось иметь старинный шкаф, чаще всего по совету дизайнера, – говорит Дмитрий Колсанов. – Они берут, потому что модно. Как правило, это люди с достатком, которые вообще не разбираются в дизайне, качестве и происхождении этих предметов, не понимают историю вещи, но знают, что это популярно». Алина Дьячкова отмечает, что интерес к предметам идет волнами. В какой-то момент, например, начали массово скупать венские стулья.

Есть еще одна группа, назовем ее «молодые люди».

Кто-то говорит, что они совсем молоды, кто-то считает, что им может быть и 30 лет. «Они покупают мебель, как правило, в съемную квартиру, и не делают реставрацию, иногда просят лишь „подремонтировать“. Эта мебель недорогая и особенно хорошо смотрится в помещении, где сохранилась старая отделка», – говорит Дмитрий Колсанов.

Опыт Алины Дьячковой подтверждает это впечатление. «Такие ребята в основном живут на съемных квартирах, покупают, потому что это „модно и прикольно“, сами пытаются реставрировать». Молодым людям, которые приходят в «Современный советский», около 25 лет. Они с энтузиазмом покупают мелкие функциональные предметы: стопки, бокалы для вина и вазы.

Есть и пожилые покупатели. Как говорит Алина, они приходят со словами: «Мы когда-то выкинули это, а теперь жалеем». Считали ту мебель «совком», увлеклись «Икеей», а теперь разочаровались в новой мебели, в частности из‑за ее плохого качества. Эти покупатели неожиданно для самих себя стали испытывать ностальгию по временам своей молодости.

По статистике «Современного советского», покупателей от 55 до 64 лет всего 1,9%, а после 65 – и того меньше. Самая многочисленная категория их подписчиков и, соответственно, покупателей – это люди от 25 до 40 лет, причем, по подсчетам Валерии, 73% покупателей, пришедших благодаря «Инстаграму», – женщины17.

Своих завсегдатаев владельцы «Современного советского» определяют как «уверенный средний класс». Это люди, которые бывали в Европе, знают, что есть культура винтажа. У них собственное жилье, ремонт, как правило, сделан со вкусом, теперь нужно красиво обставить квартиру. Женщины больше интересуются вазами, тарелками, лампами. Мужчины склонны покупать мебель: комоды, кресла.

Василий и Лера, единственные, выделили еще одну группу: иностранцы, живущие в Москве. Как показывает практика, их привлекают в основном крупные вещи: комоды и обеденные гарнитуры. Впрочем, в последнее время целевая аудитория становится шире, и, возможно, портрет ее будет меняться.

Мебель и другие предметы, которые продаются в этих магазинах, как правило, поступают туда не в идеальном состоянии. Возникает проблема реставрации. Клиенты шоурума «На чердаке», по наблюдениям Алины и Алексея Дьячковых, реставрируют мебель, чтобы она выглядела лучше, чем новая.

Тема семейной реликвии – часть большого разговора о семейной истории, подлинной или выдуманной.

По мнению Игоря Нарского, реликвия в данном контексте – это то, что позволяет опереться на зыбкое прошлое. Это те вещи, с которыми знакомят гостей, новых родственников, когда вводят их в свой дом. При этом реликвией может стать любая вещь18.

Из разговоров с моими собеседниками я узнала, что многочисленные каналы, по которым советские предметы поступают в продажу и переработку, сформировались постепенно. По словам Дмитрия Колсанова, это целая сеть. «В самом низу часто находятся странные маргинальные люди. Это похоже на сбор металла. Затем идут поставщики – они занимаются скупкой по брошенным домам. Сбор идет по всей России».

Картина, которую нарисовала Алина Дьячкова, разрастается в целое полотно:

Что пользуется наибольшим успехом у покупателей? По наблюдениям Алины, первое место удерживают стулья чешского дизайнера Антонина Шумана. Это абсолютный хит. Затем идут люстры «Одуванчик» (их делали в Армении) и немецкие люстры «Ананасы». «Ну и конечно, трудно себе представить винтажный интерьер без радиолы! Из нее вынимают всю начинку, вставляют блютуз, и получается классный проигрыватель. Но это дорогое удовольствие».

У «Современного советского» свой список «хитов», и обычно это более мелкие предметы: бокалы, стопки, вазы, тарелки, лампы.

Ил. 5. Те самые стулья. Дизайнер Антонин Шуман

Практически все мои респонденты отмечают, что интерес к советскому резко возрос примерно с 2016 года. Возможно, частично это связано с распространением «Инстаграма», когда на пользователей обрушилось сразу много красивых фотографий.

Василий Янович и Валерия Эпиташвили отводят важную роль «Пинтересту», который появился и начал активно распространяться в начале 2010‑х годов19. «Изначально это был профильный ресурс для тех, кто занимается дизайном. Люди собирают референсы и видят, что в европейских интерьерах есть много винтажа. Так формировалось представление, что винтаж – это что-то важное, ценное», – говорят они.

Пандемия коронавируса в 2020 году неожиданно добавила привлекательности советским вещам. Все респонденты отметили всплеск интереса к советской мебели, случившийся в этот период. «Всё подчищали, еще не было такой конкуренции, – говорит Алина. – С 2020 года появились люди, которые хотели научиться реставрировать. Это понятно: они сидели на самоизоляции, надо было чем-то заниматься». Кирилл Иванов вообще уверен, что XXI век в России начался именно с пандемии, когда победила всеобщая цифровизация и невероятно расширился концепт доставки.

Обнаружилось также, что интерес к советским вещам имеет ярко выраженную экономическую составляющую. Оказывается, это серьезное вложение! По наблюдениям Алины Дьячковой, фокус со старинной мебели постепенно переключился на винтажную, и многие уже поняли, что некоторые предметы скоро иссякнут, исчезнут, поэтому ценность их возрастает с каждым днем.

«Цены на советскую мебель последние несколько лет растут в геометрической прогрессии. А если говорить о реставрации, то очередь на нее стоит до Нового года. И эта отреставрированная винтажная мебель может быть дороже антиквариата. Например, стул чешского дизайнера Антонина Шумана после реставрации запросто может стоить 40 тысяч. А ведь берут не один. Вот и представьте. Оказалось, что советская или восточноевропейская мебель – это инвестиция. На наших глазах цена на какой-то предмет могла вырасти от 10 до 200 тысяч», – говорит она.

Впрочем, важно понимать, что мебель, которая у покупателей ассоциируется с советским интерьером, часто произведена не в СССР. Это было общей темой всех интервью.

Советскому потребителю, по мнению Кирилла Иванова, повезло, что в магазинах появлялись товары из Чехословакии и ГДР. Они создавали другое ощущение красоты, дизайна. По словам Дмитрия Колсанова, мебель из Восточной Европы, произведенная в советский период, уникальна тем, что это дизайнерская мебель серийного производства.

Это утверждение перекликается с мыслью Артема Дежурко: «Советская мебель 60‑х годов, как свидетельствуют этикетки на нижних поверхностях стульев, царгах кресел и изнанке шкафов, – обычно не советская по происхождению. Предметы из московских, ленинградских, киевских квартир того времени произведены чаще всего в странах Восточной Европы – ГДР, Чехословакии, Польше, Румынии, реже Венгрии и Югославии. Встречается и финская мебель. Предметы местного производства не составляют и четверти от общего количества. Советский жилой интерьер 60‑х годов, так хорошо знакомый нам по детским воспоминаниям, такой, казалось бы, родной, в основном состоял из импортной мебели»20.

Когда я начинала это исследование и пыталась разобраться, почему в последнее время растет спрос на советские вещи, то едва не пошла по тривиальному пути: объяснить все ностальгией по советскому прошлому, которую приписывают в основном представителям старшего поколения.

Однако выяснилось, что, вопреки стереотипу, люди, покупающие и реставрирующие советские вещи, могут принадлежать к самым разным возрастным группам и чаще всего довольно молоды. Скорее это интерес к эпохе, который не имеет отношения к тоске по собственной молодости, тем более что категорию «советских вещей» давно пора расширить за счет восточноевропейских, производившихся в тот же период и проникавших в СССР. Полвека назад никто бы не спутал советские вещи с изделиями, которые привозились из Польши или ГДР. Те вещи справедливо считались лучше качеством и были достаточно редкими, сейчас же все это помещается в одну и ту же рыночную и культурную нишу. Для современного потребителя важно не происхождение вещи, а то, что она относится к определенному времени и стилю, которые обобщенно воспринимаются как советские.

Исследование показало, что в современном интересе к советскому доминируют не встречавшиеся доселе мотивы: мода на стиль, экологичное потребление, индивидуализация съемного жилья и связанное с ней желание иметь одну-две вещи, которые создают ощущение личной истории; массовое распространение реставрации, как профессиональной, так и любительской, частного случая просьюмеризма и концепции DIY (от англ. Do It Yourself, «сделай сам») и, наконец, недавнее открытие, что советская вещь может стать серьезной инвестицией для одних и заработком для других.

Не свидетельствует ли это о том, что деидеологизация наконец-то свершилась и советское приобрело легитимность доброго прошлого?

Кажется, что по прошествии 30 лет травма (что бы под ней ни подразумевалось) перестает быть сколько-нибудь заметным фактором по отношению к советскому. Более точным словом здесь может быть «интерес» или «прагматизм». Мы научились использовать советские вещи вполне утилитарно, не чувствуя ни особого разрыва с ними, ни излишней привязанности, и ностальгические переживания, которые сплошь и рядом приписывают даже молодым людям, в СССР не жившим, – своего рода иллюзия.

В эпиграфе к этому тексту говорится о том, что в 1960‑х годах советские люди массово выбрасывали старую мебель и заменяли ее новой. Тридцать лет спустя на помойки отправилась уже эта новая мебель. Сейчас мы наблюдаем, что, отвергнутая когда-то из‑за своей «совковости», видавшая виды и изрядно потрепанная, она возвращается к нам по второму разу почти в статусе антиквариата. Стулья Антонина Шумана венчают пирамиду, составленную из обломков полированной советской вселенной.

4 апреля 2015 года на Первом канале российского телевидения состоялась премьера нового телешоу, анонсированного следующим образом:

Несмотря на привлекательную рекламу и высокую оценку ее участников в качестве знатоков старины, передача «Барахолка: биография вещей» закрылась всего через десять месяцев, продержавшись лишь два сезона и произведя всего шестнадцать выпусков примерно по 40 минут. Малозначительный на первый взгляд факт при более внимательном рассмотрении может немало рассказать об особенностях рынка старых вещей, предметной среды и семейной памяти в современной России.

Мы покажем потенциал этого казуса в качестве исторического источника по российско-советской материальности. Наше повествование будет выстроено следующим образом. Вначале будут описаны концепция и организация российского телешоу. Для оценки его качества мы кратко сравним его с немецким аналогом, передачей «Наличные за раритет». Подробный сравнительный анализ этих телешоу уже предпринимался2. Затем будут представлены технические огрехи «Барахолки» и реакции на них телезрителей, отчасти объясняющие ее провал. После этого читатель познакомится с артефактами, попадающими в кадр телепередачи, на которые ее организаторы особо обращают внимание телезрителей, и с историями, сопровождающими эти артефакты. Далее, наконец, будут представлены теоретический инструментарий и исторический контекст, позволяющие рассматривать казус передачи «Барахолка: биография вещей» и сами представленные на ней предметы в качестве источников по истории советско-российской материальной среды.

Телешоу «Барахолка: биография вещей» снималось летом 2014 года на подмосковном блошином рынке на станции Новоподрезково3. В первом сезоне из восьми выпусков, с 4 апреля 2015 по 11 июля 2015 года, в качестве ведущих программы выступали Андрей Малахов и Регина Мянник. Во втором сезоне, также в восьми выпусках, с 29 ноября 2015 по 14 февраля 2016 года, Малахов вел программу один4.

Сюжетная линия российской «Барахолки» выглядит так. Ведущие из полупрозрачного шатра, за стенками которого виден оживленный, многолюдный блошиный рынок, анонсируют программу, в которой обладающие острым взглядом, хорошим вкусом и удачей участники смогут за считаные минуты стать сказочно богатыми. Иногда речь идет о настоящих сокровищах, иногда – о действительных исторических ценностях, иногда – о подлинных произведениях искусства. Затем объектив камеры направляется на сидящих в шатре за двумя столами четверых-пятерых экспертов – специалистов по старине из числа опытных коллекционеров, профессиональных оценщиков, музейных директоров, заведующих отделами и научных сотрудников музеев.

В шатер по очереди заходят участники, которым предстоит стать охотниками за сокровищами блошиного рынка. Их появление предваряет короткий видеоролик, в котором они рассказывают о себе и показывают «старинный» предмет-реликвию, с которым придут на передачу. В качестве участников программы выступают объединенные в группы из двух человек неизвестные публике собиратели-любители и известные, медийные звезды. Среди них знаменитые в прошлом актрисы Лариса Голубкина (вып. 3), Элеонора Шашкова (вып. 4), Наталья Крачковская (вып. 8), Ирина Мирошниченко (вып. 9), Наталья Седых (вып. 15); эстрадные певцы и певицы Екатерина Семенова (вып. 1), Стас Костюшкин (вып. 3), Никита Пресняков (вып. 12), Анна Семенович (вып. 13), Кирилл Андреев (вып. 16); телеведущие, дикторы телевидения и радио Александр Мягченков (вып. 5), Алла Шатилова (вып. 6), Евгений Суслов (вып. 7), Алиса Селезнева (вып. 14); журналисты Мамука Путкарадзе (вып. 5), Лариса Шевцова (вып. 11) и др.

Ведущие представляют участников, особенно «звездную половину» команд, в качестве ценителей и собирателей старины. Знаменитых участников Регина Мянник, объясняя правила игры, первоначально именовала «наставниками», однако с пятого выпуска этот статус при перечислении действующих лиц шоу исчез, поскольку в ходе их представления публике выяснилось, что добрая половина из них никогда не посещала блошиных рынков.

Вслед за представлением участники вновь показывают принесенный с собой предмет-реликвию, эксперты их описывают, оценщики – оценивают, причем в ряде случаев обладатели реликвий сами отказываются от материальной оценки, заявляя, что эти вещи для них бесценны и не продаются.

Затем ведущие (в первом сезоне – Р. Мянник, во втором – А. Малахов) кратко излагают правила дальнейших действий. Согласно регламенту, каждая из двух конкурирующих команд по два участника в течение 15 минут должна совершить покупки на блошином рынке на сумму 6 тысяч рублей. Эта вводная часть каждого выпуска занимает треть времени.

Примерно столько же, минут 13–14, длится главная часть шоу – поиски и покупки ценных предметов. Съемочные группы сопровождают команды, а ведущие с экспертами из шатра наблюдают на мониторах ноутбуков за действиями команд. Иногда экспертам кажется, что искатели сокровищ пропустили ценный предмет на прилавке или под прилавком торговца. В таком случае эти вещи приносят в шатер и оценивают. Чаще всего ими оказываются предметы высокого музейно-коллекционного уровня. Эпизоды с торгом и покупками обеих команд демонстрируются поочередно. Участники подгоняют и подбадривают друг друга, передвигаются быстро, временами почти бегом. Каждый из них в первую очередь ищет пополнения собственной коллекции или удовлетворения своего хобби. Чтобы телезритель мог следить за расходованием денег, в правом нижнем углу появляется изображение кошелька с суммой трат и остатком средств.

По истечении отпущенных 15 минут команды возвращаются в шатер. Завершающая часть шоу занимает последнюю треть выпуска. Купленные предметы оценивают эксперты и оценщик. Их мнения почти никогда не расходятся. Участники ликуют, каждый раз пораженные исторической и художественной ценностью и стоимостью случайно найденных ими богатств. Выигравшей считается та команда, сумма покупок которой по оценке экспертов будет выше. Итоговые суммы, выделенные красным цветом, заносятся в турнирную таблицу сезона. Ведущие поздравляют участников, напоминают (в первом сезоне), что выигравшая команда по итогам сезона поедет на знаменитый блошиный рынок в Париж. Главная цель передачи, как подчеркивает ведущий в заключение каждого выпуска, – побудить телезрителей проверить собственные шкафы, кладовки, балконы и чердаки на предмет наличия старинных предметов, подлинная ценность которых их владельцам неизвестна.

Казалось бы, была отснята очень динамичная, увлекательная передача. Ведущие задают бодрый темп, команды спешат изо всех сил, кадры с прилавками, киосками, подстилками, заполненными всякой всячиной, чередуются, как в калейдоскопе, эпизоды с торгом и покупками сменяют друг друга. Эмоции участников бурлят, адреналин плещет через край. Эксперты безошибочно атрибутируют (потенциальные) находки членов команд. Казалось бы, успех передаче должен был быть обеспечен. Почему же она выдержала всего шестнадцать выпусков и закрылась всего через десять месяцев? Чтобы ответить на этот вопрос, предлагаем коротко познакомиться со знаменитым и гораздо более успешным ее аналогом.

«Старый хлам или благородная редкость? История любопытных вещей, множество сокровищ и еще больше раритетов, жесткие переговоры со смехом, слезами и некоторыми сюрпризами – Хорст Лихтер предлагает все это в передаче „Наличные за раритет“»5. Такой анонс размещен на титульной странице сайта вышеназванной передачи с подзаголовком «Шоу-барахолка с Хорстом Лихтером». Она стартовала в августе 2013 года на Центральном германском телевидении (ZDF).

Концепция передачи документально-развлекательного жанра выглядит так. Человек приносит на телепередачу редкий, старинный или курьезный предмет, чаще – доставшийся ему в наследство, реже – приобретенный им (как правило, на блошином рынке), чтобы оценить и продать его. Среди предметов на продажу фигурируют, как правило, украшения, картины, столовое серебро, фарфоровые и бронзовые фигуры, лампы, старые технические приборы и игрушки. Реже – мебель, изредка – автомобили-олдтаймеры.

Сначала эксперт описывает предоставленную вещь и оценивает ее на предмет подлинности, проверяет, не изготовлена ли она из материалов, находящихся под запретом с позиции охраны природы (например, из слоновой кости, добытой после 1989 года). В это время ведущий знакомится с владельцем вещи, интересуется ее происхождением и суммой, за которую тот был бы готов с ней расстаться. После чего эксперт определяет ориентировочную цену вещи, и, если она устраивает ее хозяина, он получает от ведущего так называемую «торговую карту» – своего рода пропуск в помещение для торга.

Там за столом полукругом (с 10 июля 2020 года – за отдельными столиками, расставленными в шахматном порядке с соблюдением социальной дистанции в условиях пандемии коронавируса) сидят пять потенциальных покупателей выставленного на продажу предмета. Если вещь их заинтересовала, они, как на аукционе, поочередно назначают за нее цену, идя на повышение. В отличие от аукциона, если продавца не удовлетворяет последняя цена, он может забрать выставленный на торг предмет обратно. Если цена его устраивает, он получает здесь же деньги наличными. Стандартная передача длится 45–55 минут, в течение которых представляются, как правило, шесть предметов.

Передача быстро собрала свою аудиторию, стала пользоваться бешеным успехом и считается самой востребованной в дневном вещании на ZDF. Рекордный охват аудитории ее послеобеденных выпусков достигает почти 4 миллионов зрителей, составляющих четвертую долю рынка. Отдельные сюжеты на канале YouTube и в медиатеке ZDF также просматриваются миллионы раз. За 10 лет было отснято восемь серий и почти 2 тысячи выпусков. Телешоу по сей день продолжает собирать многомиллионные аудитории6.

Подражания немецкой передаче по договоренности с обладателями авторских прав снимаются в Австрии, Великобритании, Нидерландах, Франции, Швейцарии. В 2018 году шоу было награждено Золотой камерой, в 2019‑м – Премией немецкого телевидения.

За секретом успеха стоит большая работа. Так, еженедельно производится отбор ничтожной доли объектов из заявок, количество которых колеблется от пятисот до тысячи. Редакция программы при поддержке множества историков и искусствоведов готовит для экспертов подробную справку о выбранных для программы предметах, включая вопрос об их происхождении. (В программу не допускаются, например, предметы так называемого «разграбленного искусства», присвоенного нацистской Германией.)

Кроме того, создатели программы придерживаются принципа максимально возможной аутентичности изображаемых событий. Так, эксперты знакомятся заранее с информацией о предмете, но не видят его до момента съемки. Соответственно, владелец вещи приглашается на запись, не зная заранее, в какую сумму она будет оценена, получит ли он «карту торговца» и какую сумму сможет выручить в торговом зале. Торговцы также видят принесенный им предмет впервые и не знают о результатах экспертизы. Экспертам и торговцам запрещено заранее обмениваться информацией, входить в помещения, где может произойти такой контакт в день съемки. Даже расселение в гостиницы и обеденные перерывы устраиваются так, чтобы эксперты и покупатели не виделись друг с другом. Статисты привлекаются только при съемке экспертизы, а именно в качестве подставных владельцев продаваемых предметов на заднем плане. Торговцы-покупатели расплачиваются за покупки из собственных средств7.

Причины успеха передачи (и неудачи телешоу «Барахолка») не исчерпываются ее качеством, как станет ясно чуть позже. Однако, прежде чем обратиться к ним, предлагаем вернуться к российскому телешоу.

Несмотря на внешнюю динамичность, телешоу «Барахолка: биография вещей» с точки зрения любителя старины и блошиных рынков выглядит на удивление скучной. Именно темп, избранный для передачи, заставляет усомниться в аутентичности происходящих в ней событий. Чтобы найти ценные предметы на огромном рынке, нужны не 15 минут, а часы систематических, сконцентрированных, порой изнурительных поисков. Передвигаться бегом по блошиному рынку абсурдно. Следовательно, можно предположить, что обнаруженные участниками поисков антикварные находки музейного уровня, скорее всего, являются элементами постановки. В пользу такого мнения склоняет и поведение экспертов, которые на небольшом экране ноутбука умудряются заметить раритеты, мимо которых на всех парах несутся ничего не подозревающие команды. Исключительно высокий статус этих раритетов (например, эскиз с автографом Коко Шанель в шестнадцатом выпуске)8 также заставляет задуматься о происхождении предмета. То, что ни ведущим, ни экспертам, ни покупателям даже не приходит в голову расспросить продавцов о провенансе выставленных на продажу вещей, также вызывает подозрение в постановке купли-продажи заранее подброшенной вещи.

В первом сезоне ведущие признавались, что настоящие раритеты на блошином рынке подбрасываются организаторами шоу в надежде, что конкурсанты их опознают9. Однажды, в пятом выпуске от 3 мая 2015 года, ведущие не только сказали о подброшенных вещах, но и обещали их в конце показать, однако, видимо, из‑за спешки этого не сделали (или соответствующий фрагмент вырезали из‑за дефицита эфирного времени)10.

Вопреки заманчивому подзаголовку, именно «биографии вещей» в передаче реконструировать не удается. Телеведущие или участники то и дело перебивают экспертов, производящих атрибуцию предметов, больше интересуясь не историей вещи, а ее рыночной ценой. Ведущие, за редким исключением, не представляют экспертов, о месте работы и должности которых читатель узнает из подстрочника. Эксперты, по причине непродуктивного темпа передачи, выступают скорее в качестве статистов, чем компетентных специалистов. Свои оценки «найденных» на рынке предметов они, под давлением спешки, дают бегло и почти не обосновывают.

Судя по всему, обещание свозить самую успешную команду в Париж по окончании первого сезона не было выполнено. Во всяком случае, эта поездка нигде не упоминается, а во втором сезоне подобные обещания не раздаются.

Наконец, и состав вещей, выставленных в передаче на первый план, с точки зрения ценителей старины делают ее малоинтересной. В основном на ней представлены предметы, большинство которых в немецкой передаче были бы выбракованы на стадии отбора. Трогательно, что участники передачи приходят на нее со своими любимыми предметами – личными или семейными реликвиями. Самые из них солидные по возрасту редко старше сотни лет. Часто они достались от бабушек и дедушек или в качестве подарка от знаменитых коллег – артистов. Старинные вещи зачастую были куплены в послевоенные годы в антикварных магазинах, заполненных офицерскими и солдатскими трофеями, или на современных западных блошиных рынках. Домашние реликвии часто оказываются значительно моложе, чем гласит семейное предание. Так, псалтырь, принесенный ювелиром Рубеном Давыдовым на передачу, оказывается артефактом не XVII, а XIX века11.

До уровня символа вырастает эпизод с появлением на передаче певца, поэта и телеведущего Стаса Костюшкина, прибывшего на роскошном мотоцикле с поварешкой, которую его прапрабабушка, якобы работавшая поварихой в семье Николая II, украла из кухни царствующего дома. Как показала экспертиза, поварешка была произведена в СССР, на Кольчугинском заводе мельхиора, в 1950‑х годах и Стас только что купил ее на блошином рынке12.

По-настоящему ценные предметы, как уже было сказано, командам, скорее всего, подбрасывали. Без них суммы покупок при самой благоприятной экспертизе составили бы не более нескольких тысяч рублей. Самые дорогие предметы обоих сезонов были «найдены» в последних, пятнадцатом и шестнадцатом выпусках передачи. Ими стали проданный Настеньке из фильма «Морозко», Наталье Седых, за 2500 рублей роскошный севрюгинский самовар середины XIX столетия, оцененный в полтора миллиона рублей13; китайская ваза XIX века из многослойного стекла стоимостью в миллион рублей, выторгованная стрит-арт-художницей Дарьей Никитиной за 1500 рублей; приобретенная Рубеном Давыдовым за 3500 рублей редкая шкатулка советского федоскинского агитлака 1930‑х годов с рыночной стоимостью 1 200 000 рублей; изданная в Санкт-Петербурге в 1768 году четырехтомная «История римских императоров от Августа до Константина» Ж. Б. Кревье, купленная солистом группы «Иванушки International» Кириллом Андреевым за 4000 рублей – в пятьдесят раз дешевле экспертной оценки14. Характерно, что в трех случаях из перечисленных четырех покупки сделаны у продавцов, на прилавках которых в выпусках первого сезона имелись подброшенные вещи.

Чаще всего члены поисковых команд разыскивали пополнение своих недорогих милых коллекций – собрания башмачков, белочек, колокольчиков из разных материалов, посуды из Гжели, тканей для собственного рукоделия, театральных программок, солдатиков, открыток, марок. Или реагировали на предметы, известные им с детства (куклы и прочие игрушки) или ассоциирующиеся с чем-то исконно русским (оренбургский пуховый платок, деревянная утварь из Хохломы, дымковская игрушка и прочие продукты народных промыслов). Или покупали что-то совсем экзотическое (медные емкости для варки варенья, крючок для завязывания обуви или затягивания корсета, стеклянный шар для оптических игр).

Таким образом, передача мало чему учит тех, кто любит блошиные рынки или интересуется стариной. Именно так ее и восприняли многие телезрители. Их реакции на российское телешоу были преимущественно негативными15. Представление о критических замечаниях на передачу дает следующий развернутый перечень ее недостатков:

На этой скептической ноте можно было бы и поставить точку в истории о провале российской телепередачи о любви к старым вещам. Однако стоит заглянуть за кулисы плохо организованного реалити-шоу и задаться риторическим вопросом: а может быть, дело все же не только в топорной организации показа старинных и редких вещей?

Именно материальное наполнение передачи «Барахолка: биография вещей» заставляет задуматься о глубинных причинах ее неуспеха и о возможностях использовать «вещную жизнь» (Алексей Голубев) как исторический источник. Начнем с теоретических размышлений о потенциале материальной среды как исторического источника.

Каждый из нас является носителем определенной традиции припоминать и излагать, рассказывать и убеждать. Эта культурная рамка, которую обозначают как коллективную, социальную или культурную память, является важнейшим условием формирования, поддержания и распространения нашего восприятия актуальной или прошедшей реальности.

Одним из материальных возбудителей, опор и воплощений памяти являются так называемые реликвии. Под ними подразумеваются любые предметы, принципиально не имеющие потребительской ценности, но выступающие в качестве «заменителей людей и богов»17, или «семиофоров»18. Они указывают на невидимый, трансцендентный мир и тем самым обеспечивают его присутствие и действенность. Социальный смысл светских «реликвий» состоит в том, что «они делали присутствующим невидимый – прошедший или экзотический – мир и тем самым, подобно церковным реликвиям, повышали авторитет их обладателей»19.

Воспоминания живут благодаря общению с окружающим(и), а к окружению личности относятся не только люди. Мебель, объекты семейного обихода, книги, документы, подаренные когда-то милые, но бесполезные вещицы, фотографии – все эти предметы невозможно отделить от личности. Взаимодействие с ними так же важно для человека, как и коммуникация с другими людьми. Взаимодействие с людьми и вещами обеспечивает человеку иллюзию стабильного и ясного, привычного, родного и легко объяснимого социально-культурного пространства. Зыбкость прошлого, помимо прочего, рождает подспудное беспокойство и желание опереться в воспоминании на нечто неизменное. Реликвия рождает не знание, а ощущение былого, чувство прикосновения к нему. Она воспринимается как точка пересечения прошлого и настоящего, подобно вещи с аурой подлинности у Вальтера Беньямина20.

Предметы редко изначально создаются «на память». Эта роль в публичном пространстве отводится памятникам, мемориальным знакам, строениям и музейным экспонатам, а в приватном – фотографиям и фотоальбомам, привозимым из поездок сувенирам и подаренным по разным поводам красивым безделушкам. Однако любая вещь может превратиться в реликвию, бережно храниться и передаваться как источник памяти, как символ прочности уз коллектива и непрерывности групповой истории.

Бережное сохранение вещей в семейных интерьерах, их путешествия от поколения к поколению и приключения на блошином рынке имеют прямое отношение к приобретению, поддержанию или утрате ими статуса реликвии.

Однако вещи имеют большое значение не только для изучения важной для историков темы культуры памяти. Вещи относятся к разряду первостепенных источников для тех историков, которые хотели бы предоставить слово немому большинству «обычных» людей. Вещи с блошиного рынка могут быть носителями вербального послания и, таким образом, личным свидетельством. Письма, подписанные открытки, девичьи альбомы со стихами и рисунками, дневники, воспоминания, заполненные фотоальбомы, фотографии с надписями на оборотах, подарки с посвящениями содержат информацию, зачастую, казалось бы, заурядную и не оригинальную. Но это только видимость. Личные свидетельства могут оказать неоценимую услугу тому, кто интересуется историей повседневности, атмосферой эпохи, опытом обращения «обычных» людей с прошлым.

Кроме того, ответы, которые дают нам вещи, зависят от нашего взгляда на них и от наших вопросов к ним. И этот взгляд, и эти вопросы могут отличаться от намерений их заказчиков и создателей, от вопросов их бывших владельцев. Именно таким образом возникают реликвии из предметов, утративших прежнюю функциональность и потребительскую стоимость. Именно поэтому книга или картина, прочитанная или увиденная нами в детстве или юности, вдруг, спустя годы и десятилетия, приносит нам весть, которую мы раньше проглядели – потому что мы сами изменились. Не только книга или произведение искусства, но любой предмет, оторвавшись от «производителя», начинает жить собственной жизнью: «Рождение читателя приходится оплачивать смертью Автора»21.

Наконец, именно потому, что старые вещи были созданы не нами и не для нас, они могут приоткрывать нам неожиданные истории, заложенные в них их создателями и пользователями. В этом смысле они могут рассказать нам больше, чем мы ожидаем, они могут оказаться непокорными нашей воле, своенравными рассказчиками, они могут ввергнуть нас в изумление кукловода по поводу неожиданных возможностей управляемых им марионеток: «В беседе с кукловодом выяснится, что марионетки не перестают его удивлять. Он заставляет марионетку делать вещи, которые невозможно свести к его собственным действиям и которые сам он делать не умеет – даже потенциально»22.

Здесь стоит еще раз вернуться к причинам невероятного успеха немецкой передачи «Наличные за раритет». Некоторые журналисты, как и авторы самой передачи, напрямую связывают ее успех с феноменом популярности современного блошиного рынка, превратившегося в привлекательное место для среднего класса23. К причинам бума блошиных рынков в Германии они относят ностальгическое обострение внимания к окружающим мелочам из прошлого и желание создать для них биографию, противопоставление бездушности и холодной бесплотности цифрового мира доброму старому теплу предметов ручной работы, удаление нацистского прошлого на безопасное расстояние. Они характеризуют программу как «блошиный рынок на поток» и видят ее выгодное отличие от других подобных передач в «несостоявшейся музеализации» и акценте на «эмоциональной ценности вещей»24. Истоки популярности передачи, как и блошиного рынка, усматриваются в том факте, что «у всех зрителей тоже есть чердак, полный барахла, и они постепенно перестают понимать, что с этим делать»25.

Согласно статистике, в начале XXI столетия на каждое немецкое домашнее хозяйство приходилось ненужных, но еще годных к употреблению вещей в среднем на 538 евро26. Возможно, немецкие граждане в условиях нарастающей нестабильности последних лет предпочитают не избавляться от лишних вещей, но представлять себе, какими ценностями они располагают. Передача предлагает зрителям иллюзию, что они являются владельцами несметных богатств, стоит только хорошенько проверить чердак, подвал и ящики письменного стола и комода.

Российская ситуация с историей предметной среды в ХХ столетии радикально отличается от немецкой. «Эпоха тотальных войн», или «31-летняя война» 1914–1945 годов (Эрик Хобсбаум), нанесла предметной среде Российской империи серию ударов, которые уничтожили материально наиболее ценные вещи, превратив их немногие сохранившиеся остатки в антиквариат и ограничив редкими, крошечными островками музейных экспозиций. За три десятилетия случились две мировых войны и две революции, Гражданская война, массовый голод в среднем каждые 10 лет, волны массового террора, нормированное снабжение по карточкам. Все это осиротило, обесценило, разметало, вымыло из страны, уничтожило множество ценных предметов, превратило их в разменную монету крупных и мелких, легальных и преступных, добровольных и принудительных обменных и торговых операций. «Новая 30-летняя война» (Ганс Ульрих Велер) уничтожила массу ценностей, включая шедевры ювелирного, изобразительного и печатного искусства. За событиями «большой истории», разрушительными для предметной среды в СССР, стоят конкретные организации – исполнители конфискаций, реквизиций, продажи за границу, трофейного вывоза, уничтожения. Среди них – ЧК, ОГПУ, НКВД, Гохран, «Антиквариат», Амторг, Торгсин, СС, гестапо, Культурная палата Рейха и многие другие27.

Несмотря на принудительное изъятие ювелирных украшений у «эксплуататорских классов» в революционной России, советские граждане и в 1920‑х годах могли иметь значительные ценности дореволюционного происхождения. Об этом косвенно свидетельствуют советские декреты 1920‑х годов о порядке реквизиций и конфискаций, которые определяли неотчуждаемую норму владения драгоценностями на одно лицо. Эти нормы могут и сегодня показаться сказочным сюжетом а-ля «Сим-сим, откройся!» большинству граждан Российской Федерации. Каждому гражданину Советской России было позволено иметь почти 80 граммов изделий из золота и платины, около 20 граммов жемчуга, 1,2 килограмма серебра и не более 3 карат бриллиантов и других драгоценных камней28. Другими словами, со значительной частью своих ценностей граждане СССР были вынуждены расстаться позже.

Специалист по истории Торгсина Елена Осокина отводит этой организации не главную, но все же одну из ведущих ролей в радикальной деформации предметной среды в СССР. Скупая по заниженным расценкам у населения ценные предметы, обращая их в лом и валюту, продавая за границу, Торгсин заработал на голоде в первой половине 1930‑х годов без малого 300 миллионов рублей, которые превышали стоимость импортного оборудования десяти индустриальных гигантов: Горьковского автозавода, Сталинградского тракторного завода, автозавода им. Сталина, Днепростроя, «Господшипника», Челябинского тракторного, Харьковского тракторного, Магнитостроя, Кузнецкстроя и Уралмаша29: «Звездные годы Торгсина, 1933‑й и 1934‑й, покрыли около трети импорта этих лет»30.

Последствия деятельности Торгсина для предметной среды обитания советских граждан, по мнению Осокиной, были необратимы: «Образцы прежнего богатства и достатка отныне можно было увидеть в музеях, в семьях же остались лишь единичные, разрозненные, уцелевшие реликвии»31. Не менее сокрушительными были последствия исчезновения вещей-реликвий для функционирования семейной памяти – вместе с памятными предметами из семей исчезали и связанные с ними истории32.

Неудивительно, что не только в позднем СССР, но и в десятилетия после его распада на постсоветском пространстве столкнулись две тенденции. С одной стороны, повышенный интерес к собственному семейному прошлому, поиск корней и изобретение генеалогий. С другой – краткость семейной памяти, которая редко простирается дальше поколения бабушек и дедушек и рубежа XIX–ХХ столетий33. Не исключено, что объясняется она, помимо прочего, дефицитом семейных реликвий досоветского происхождения.

Такая ситуация получила отражение в состоянии современных российских блошиных рынков. За редкими (столичными) исключениями они являются характерными для конца XIX – первой половины XX века традиционными рядовыми барахолками «для бедных» с предметами, неинтересными любителям антиквариата и собирателям профильных коллекций. Старинные предметы, если и появляются на блошиных рынках, даже в столицах находятся в состоянии, которое на обыденном языке европейских любителей барахолок позволительно оценить как «хлам». Такие вещи нельзя ни выставить в домашней витрине, ни выгодно продать, ни подарить без дополнительных вложений в реставрацию и компенсацию утраченных деталей. Так, например, на российских блошиных рынках (и даже в антикварных магазинах) почти невозможно найти подстаканники с «родными» стаканами. Не сыскать металлические скульптурные композиции для сервировки аперитива с оригинальными графином и рюмками. Не найти изысканную подставку для десертных ножей с «родными» ножами. Исключительно редки полные комплекты столового серебра и фарфоровых сервизов. Слишком много драматичных событий, переездов и владельцев пережили эти предметы, чтобы остаться в целости и сохранности. Это отличает предметы антиквариата в России от европейских аналогов, часто оказывающихся на блошином рынке прямиком из семейных интерьеров, в которых их бережно хранили несколько поколений владельцев.

Российские интернет-проекты с ценными предметами старины, позиционирующие себя как аналог блошиных рынков и даже пользующиеся этим самоназванием, представляют собой светскую тусовку с ценами порой выше цен столичных антикварных салонов. Таковы, например, доступные в социальных сетях «Художественный проект „Блошиный рынок“», «Блошиный рынок Cat & Fox. Виртуальная площадка», «Блошка», «На блошином рынке».

Сходны с ними и столичные офлайн-галереи – антикварные рынки в крытых помещениях и с платным входом, обычно ежемесячные, такие как созданные в начале XXI века «Блошиный рынок на Тишинке» или «Блошинка». По ассортименту они порой приближаются к достойным европейским аналогам, например к антикварным ярмаркам в Регенсбурге. Этому способствует преобладание на них европейского антиквариата. Их торговцы – профессиональные антиквары с видом на жительство в одной из европейских стран или со стабильными родственными или дружескими связями в Европе. Эти рынки посещает чистая публика, которую в «обычной» жизни не встретишь. Среди клиентов этих элитарных мероприятий – и медийные звезды, и крупные чиновники, и состоятельные бизнесмены. Цены на этих «барахолках» «кусаются». Но и эти рынки в связи с пандемией и сокращением международного сообщения со странами Евросоюза в последнее время испытывают сложности с обновлением товара.

Блошиные рынки в современной Российской Федерации, за исключением пары столичных, не имеют устойчивого антикварного сегмента, а цены на антиквариат ориентированы на наиболее богатых иностранцев, российских нуворишей, представителей отечественной медийной, художественной и чиновной элиты.

Плачевное состояние предметной среды, замещенной в советское время преимущественно унылой и низкокачественной ювелирной и художественно-прикладной продукцией, во многом объясняет провал телепередачи «Барахолка». Его обусловило отсутствие предметов старины как на реальном блошином рынке, так и в большинстве современных российских семей. Действительно, для того чтобы сопереживать передаче о поисках и находках ценных старинных предметов, чтобы примерять драйв участников передачи на себя, нужно иметь опыт посещения интересных блошиных рынков и обладать какими-то аналогичными вещами в семейном интерьере. Телепередачи о старине нуждаются в своей массовой аудитории, которой в современной России, видимо, нет.

В конечном счете и само российское телешоу с блошиного рынка было ориентировано не на открытие «биографии вещей», а на поддержание примитивной мечты о возможности разбогатеть за несколько минут. Эта фраза звучит в начале каждого выпуска передачи, и этот же мотив подразумевается в конце, когда телезрителей призывают пошарить у себя дома в поисках призрачных сокровищ, уничтоженных советским XX веком.

Абилова Рамина Олеговна – кандидат исторических наук, научный сотрудник Лаборатории визуальной истории Научно-исследовательского университета «Высшая школа экономики» (Санкт-Петербург), ramina.abilova@gmail.com

Глущенко Ирина Викторовна – кандидат культурологии, ultra-irina@mail.ru

Голубев Алексей Валерьевич – PhD (История), доцент (Assistant Professor) российской истории Хьюстонского университета (США), golubevalexei@gmail.com

Ермолова Александра Ивановна – кандидат исторических наук, старший преподаватель кафедры антропологии и этнологии Томского государственного университета, mery-05@mail.ru

Иванов Андрей Сергеевич – преподаватель кафедры культурологии и философии Пермского государственного института культуры, andreyivanov1997@bk.ru

Ломакин Никита Андреевич – кандидат исторических наук, научный сотрудник Йенского университета им. Фридриха Шиллера, lomakinu@gmail.com

Малая Елена Константиновна – научный сотрудник Музея истории науки и техники Объединенного института ядерных исследований, lenmamalen@gmail.com

Малинова-Тзиафета Ольга Юрьевна – кандидат исторических наук, доцент Московской высшей школы социальных и экономических наук (Шанинка), o_malin@mail.ru

Нарская Наталья Васильевна – кандидат социологических наук, доцент филиала Военного учебно-научного центра Военно-воздушных сил «Военно-воздушная академия», bredihina_natalya@mail.ru

Нарский Игорь Владимирович – доктор исторических наук, профессор кафедры междисциплинарных исторических исследований Пермского государственного национального исследовательского университета, inarsky@mail.ru

Никифорова Наталия Владимировна – кандидат культурологии, старший научный сотрудник Института истории естествознания и техники им. С. И. Вавилова Российской академии наук (Санкт-Петербургский филиал), ученый секретарь ГМЗ «Петергоф», nnv2012@gmail.com

Сапанжа Ольга Сергеевна – доктор культурологии, профессор, заведующий кафедрой искусствоведения и педагогики искусства ФГБОУ ВО «Российский государственный педагогический университет им. А. И. Герцена», sapanzha@mail.ru

Тимофеев Михаил Юрьевич – доктор философских наук, профессор кафедры философии Ивановского государственного университета, timofeev.01@gmail.com

Фокин Александр Александрович – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Центра прикладной истории Института общественных наук Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации; доцент Института социальных наук Первого МГМУ им. И. М. Сеченова Минздрава России (Сеченовский Университет); научный сотрудник Лаборатории визуальной истории Научно-исследовательского университета «Высшая школа экономики» (Санкт-Петербург), aafokin@yandex.ru

Янковская Галина Александровна – доктор исторических наук, заведующий кафедрой междисциплинарных исторических исследований Пермского государственного национального исследовательского университета, yank64@yandex.ru