В 1960–1970-е годы, будучи студентом, а затем молодым ученым, я рос с твердым убеждением, что Советский Союз – скрытное государство. Коммунизм вызывал у меня живейший интерес, и я хотел побольше о нем узнать, но обнаружил, что навести справки нелегко из-за чрезмерной секретности. Посетив Москву, я вдобавок узнал, что опасно проявлять любопытство – особенно тем, кто там живет. Я был чужаком и, стремясь изучать экономику и историю СССР, мог только надеяться, что проберусь через дымовую завесу цензурированных документов и статистики.

В 1986 году новый лидер Советского Союза провозгласил новую политику: «гласность». Полилась струйка исторических откровений. В конце 1991 года, к удивлению многих, Советский Союз прекратил свое существование. Независимые ученые впервые сумели попасть во многие архивы Советского государства, ранее бывшие секретными.

Скучным днем в середине 1990-х годов я сидел за столом в Российском государственном военном архиве. После того как мы с Верой и Нонной выпили чаю с печеньем, я вернулся к документам. Документы рассказывали мне, как Красная армия покупала новое оружие у государственной промышленности в 1930-е годы. Ожидалось, что промышленность будет плановой, но ни один план не мог предвосхитить стремительных изменений, происходивших в военных технологиях. Результатом этого стал сравнительно децентрализованный процесс. Каждый год высокопоставленные военные инженеры объезжали оборонные заводы в поисках директоров заводов, которые подпишут договоры на поставку новых танков и самолетов. Ожидалось, что Министерство обороны будет обладать всей полнотой информации о производственных мощностях заводов и производственной себестоимости – сведениях, недоступных широким слоям общества, – однако, как неизменно сообщали многочисленные доклады, главной проблемой армейских закупщиков были стены секретности, которыми директора и управляющие среднего звена окружали свои бюро, закрываясь от армии.

В конечном счете заключалась сделка: заводы брали обязательство поставить в Красную армию столько-то оружия за столько-то рублей. Сумма в рублях определялась заранее, потому что бюджет снабжения армии утверждался Политбюро. А вот количество оружия было под вопросом. Конечно, военные хотели получить больше оружия, но тогда заводам пришлось бы прикладывать больше усилий. Чем меньше военные знали о себестоимости оружия, тем сложнее было им торговаться и тем меньше оружия были обязаны поставлять заводы. Поэтому, когда офицер в форме спрашивал заведующего производством, во сколько обойдется сделать то или иное оружие, лучшим способом усилить свою позицию на переговорах было отсрочить ответ или вообще отказаться предоставлять информацию. Если же военный оспаривал такое решение, он часто, очень часто слышал: «Эта информация не может быть вам раскрыта, потому что является военной тайной». Таким образом, секретность оказалась любимым средством заводов, пытавшихся выбить как можно более выгодные условия сотрудничества с армией[5].

В тот день, читая подобные истории, я задумался: тема секретности по-настоящему интересна! Я должен изучить этот вопрос более тщательно.

Когда я вернулся на родину, мой горячий интерес к изучению секретности перешел в твердую решимость. Я рассказал свои истории из 1930-х годов другу и коллеге Джулиану Куперу, специалисту по советской оборонной промышленности. Разумеется, ответил он, мой рассказ звучит весьма знакомо. Нечто подобное происходило в Советском Союзе и полвека спустя.

По мере того как я продолжал работать в различных архивах бывшего Советского государства, я начал собирать любые подробности, связанные с темой секретности, которые попадались мне на глаза. Я встретил немало других историй в записях советских министерств, занимавшихся оборонной промышленностью, а также ГУЛАГа (системы принудительного труда). Леонид Бородкин, Джеймс Хайнцен, Олег Хлевнюк и Андрей Соколов, узнав о моих интересах, щедро снабдили меня историями, с которыми столкнулись сами в ходе своих изысканий.

И все же я чувствовал, что мне чего-то недостает. Бывшие советские архивы были битком набиты секретными документами. Мне казалось, что все в архивах было секретным и секретность была повсюду. Но где была система? Как она была сконструирована, каковы были последствия ее существования, намеренные и неожиданные? Как вообще изучать систему секретности?

По приглашению Тимоти Гуиннана я выступил с докладом о советской секретности в Йельском университете[6]. Во время дискуссии Стивен Нафцигер спросил меня, почему Советское государство так старалось скрыть такое множество фактов? Разве не проще было бы закамуфлировать их тысячью ложных сведений? Увязнув в советском менталитете, я подумал, что это странный взгляд на вещи, и попытался отмахнуться от этой мысли, но она не исчезала и не давала мне покоя. Прошло время. Я был занят другими делами. Мысль Стива вспомнилась мне десятилетием позже, в новую эру «фейковых новостей».

Весной 2009 года я сидел в очередном архиве. Снаружи ярко светило солнце, потому что это было в Калифорнии: я находился в читальном зале архива Гуверовского института. «Вы должны посмотреть на это, – сказала мне Лора Сорока. – Мы только что получили первые микрофильмы из Вильнюса, из архива КГБ Советской Литвы». Мне было интересно. Я начал читать. Несколько недель я не мог оторваться. Я нашел систему, которую искал. Ее называли «режим секретности». Система находилась в надежных руках КГБ. Я принялся за работу.

Для ученого секретность может быть увлекательным предметом исследования. Но она важна не только для ученых. Другие тоже должны бы ею интересоваться. В первую очередь в курсе следует быть встревоженным гражданам. Дело в том, что одно из следствий секретности – создание мистики авторитаризма.

В наше время относительно прозрачные учреждения западной либеральной демократии явно находятся не в лучшей форме. Наши лидеры манипулируют общественным мнением и частными лобби. Информация об их конфиденциальных действиях становится добычей хакеров, а затем всеобщим достоянием. Экспертов еле слышно из-за шума «альтернативных фактов». Политические решения заходят в тупик, а экономические, социальные и экологические дисбалансы накапливаются. Чем серьезнее проблема, тем сильнее противодействие. Затраты на принятие решений растут и становятся непомерно высокими, приводя демократию в «зону бездействия», где договориться не получается, и все откладывается на будущее[7]. Авторитарные правители России и Китая взирают на нас с жалостью и презрением, видя в наших слабостях окно возможностей для себя. Тем временем среди наших собственных сограждан растет разочарование в свободе слова и верховенстве закона – как от одного поколения к другому, так и внутри поколений[8]. Данные по двадцати пяти странам с высоким и средним уровнем дохода связывают отсутствие улучшений по различным показателям здоровья, благосостояния, равенства, устойчивого развития и личной свободы и безопасности с присутствием сильного лидера, наделенного чрезвычайными полномочиями для противостояния богатым элитам и исправления «сфальсифицированной» или «сломавшейся» системы[9].

Секретность наделяет авторитарных правителей могущественным мистическим ореолом. Они правят за закрытыми дверями, неподвластные давлению и судебным процессам. Их не собьют с пути никакие ходатайства, их неумолимое движение не остановят ни избиратели, ни журналисты, ни судьи. Права человека, данные экспертов, законные процедуры – все это легко отодвинуть в сторону. Когда что-то нужно сделать, диктатор прикажет – и оно будет сделано. По крайней мере, так кажется: эта видимость и является мистикой авторитарного правления.

У тех, кто подпадает под обаяние авторитарной мистики, проявляется такой симптом, как «диктаторский комплекс»[10]. Они завидуют возможности диктатора добиться того, чтобы дело было сделано. Их очаровывает видимость быстрого маневра и решительных действий. Реальность авторитарного правления скрыта за стеной секретности. И так оно и остается – до того самого дня, когда в силу каких-то причин происходит падение диктатора и смена власти, а документированные свидетельства того, что происходило за кулисами, выходят на свет.

Когда это произошло, историк может начинать работать. И тут становится ясно, что делать секретные дела было не так уж и просто. Конспиративное правительство оказывается неожиданно дорогостоящим с самых разных точек зрения. Когда железный занавес наконец приподнимается, мы видим, что секретность сделала авторитарное правление громоздким и нерешительным. Правительство, привыкшее скрывать все под покровом тайны, оставляет без необходимой информации даже своих собственных лидеров.

Одним словом, мистический ореол авторитарного правления ничем не заслужен. Разумеется, и демократии тоже страдают от трений в управлении. Недостатки демократии совершенно очевидны для граждан, уставших от кампаний, разжигающих политические разногласия, от неопределенных результатов: их примеры можно легко увидеть в любой публицистической статье или документальном телефильме. Знакомое избирателям зло может показаться хуже, чем незнакомое. Это нетрудно понять. В конце концов, авторитарный режим устроен с таким расчетом, чтобы скрывать свои недостатки. Сама его секретность превращает его в незнакомое нам зло. Долг исследователя – преодолеть эту асимметрию.

В настоящей книге я рассматриваю советскую систему авторитарного управления. Я также называю ее автократией, авторитарным или автократическим режимом, диктатурой. (Слово режим может иметь нейтральное значение набора правил или упорядоченного способа действия, но часто применяется к авторитарным правительствам, возможно, потому, что авторитарные правители часто создают множество правил, которым должны следовать остальные.) В настоящей книге слова диктатура, автократия, авторитарное правление, режим, как правило, более или менее взаимозаменяемы.

При рассмотрении авторитарного режима Советского Союза моя цель часто заключается в противопоставлении его функционирования функционированию правительства либеральной или репрезентативной демократии. Под словом демократия я имею в виду систему, делающую возможной электоральную конкуренцию и голосование большинством голосов на основе всеобщего избирательного права, позволяющую избирателям систематически заменять одну правящую партию другой, а тем, кто проиграл одни выборы, вновь бороться за победу на других, на основании принципа господства права. В самом общем смысле авторитарные режимы можно идентифицировать по отсутствию одного или нескольких из перечисленных атрибутов. Определение авторитаризма по отсутствию тех или иных признаков может считаться слабым, но это неизбежное следствие того факта, что до появления демократии все правительства были авторитарными, пусть и в разной степени.

Из многих видов авторитарных правительств лишь немногие являются актуальными для настоящей книги, которая посвящена Советскому Союзу и власти коммунистов. СССР был диктатурой одной партии, монополизировавшей политическую власть и лишившей власти всех других, а власть внутри партии была сосредоточена в руках главного партийного вождя[11].

Главными партийными вождями Советского Союза были Владимир Ленин (1917–1922), Иосиф Сталин (1927–1953), Никита Хрущев (1955–1964), Леонид Брежнев (1964–1982), Юрий Андропов (1982–1984), Константин Черненко (1984–1985) и Михаил Горбачев (1985–1991). Политолог Милан Сволик проводит различие между «оспариваемым» автократом, подотчетным узкому кругу соперников, и «утвердившимся» автократом, который получает оперативную поддержку от своего круга, но не зависит от него политически[12]. С этой точки зрения все советские вожди были оспариваемыми автократами, кроме Сталина, чьи позиции оспаривались на первом этапе, но утвердились около 1932 года[13].

Сволик считает, что оспариваемые автократы имели тенденцию стремиться к утверждению своих позиций, но этот путь требовал времени и не был неотвратимым. Изменения в советской жизни, связанные с переходом от утвердившейся автократии Сталина к оспариваемой автократии Хрущева, часто называемой «оттепелью», более подробно описаны в главе 1.

Левиафан, всемогущее морское чудовище из Ветхого Завета, стал у Томаса Гоббса метафорой государства: «того смертного Бога, которому мы… обязаны своим миром и своей защитой»[14]. Гоббс считал, что без законов Левиафана и его принудительной власти «жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна». Он утверждал, что, покоряясь Левиафану, мы делаем свою жизнь свободной и открытой развитию цивилизации.

Со времен Гоббса мы узнали, что Левиафаны бывают разные и не все они приносят пользу. Недавно вышедший авторитетный труд, посвященный государственному строительству, классифицирует их следующим образом: Деспотичный Левиафан (репрессивное государство), Отсутствующий Левиафан (несостоятельное государство) и Скованный Левиафан (государство, ограниченное собственными законами и активным гражданским обществом). Существует также Бумажный Левиафан (который предполагался как деспотический, но оказался в целом неэффективным либо отсутствующим)[15].

В этой книге я пишу о государстве Советский Союз – режиме, который был очевидно деспотическим и обладал впечатляющими возможностями по части принуждения. В отличие от форм деспотизма, опирающихся на неформальные отношения, каждое действие Советского государства оставляло за собой извилистый бумажный след декретов, приказов, переписки, формуляров, докладов, запросов, расследований и ревизий. Но это отнюдь не был неэффективный Бумажный Левиафан: документация покрывала каждый аспект советской жизни, а декреты и директивы оказывали глубокое воздействие на жизнь каждого гражданина.

Советское государство существовало на протяжении 74 лет, с большевистского переворота в ноябре 1917 года до крушения СССР в декабре 1991 года. Семь с половиной десятилетий – свидетельство того, что Советский Союз стал одной из самых долговечных диктатур эпохи модерна. Пока существовал, он был одним из самых скрытных государств. Внутри него наблюдалась огромная диспропорция между тем, что происходило за кулисами, и тем, что показывали зрителям. Когда государство рухнуло, перед исследователями внезапно открылось изобилие его тайных документов. Эти документы подробно показывают целенаправленное строительство могущественного авторитарного государства и его промышленной и военной силы.

Я называю это государство Тайным Левиафаном. Конфиденциальность была в генах Советского государства с первых дней его создания. Советское государство довело секретность до крайности. Когда секретность подвела, государство рухнуло. Эта книга посвящена советской секретности и ее последствиям.

В начале XX века все правительства имели свои секреты, начиная от военных и дипломатических тайн и заканчивая тайнами, возникавшими в ходе обычной политической деятельности. Правительство Российской империи до прихода к власти большевиков не было исключением. Исключением стало то, что произошло потом.

На первых порах новая власть без колебаний выдавала тайны старого режима – например, запись конфиденциальных переговоров Антанты о послевоенном урегулировании[16]. Но когда речь заходила о собственных секретах большевиков, их отношение было совершенно иным. Они стали маскировать свою деятельность и подавлять критические голоса гораздо энергичнее, чем раньше. Поначалу их возможности были ограниченны. Потребовалось время для создания систем, которые позволили бы им достичь поставленных целей.

Советское правительство в годы холодной войны было известно своей необычной скрытностью. «Главная характеристика советского правительства, – писал американский журналист Джон Гунтер, – отличающая его от всех правительств в мире, даже других диктатур – крайний упор на секретность»[17]. Западные наблюдатели осознавали, что Советское государство скрывает много секретов, что в СССР существует всеобъемлющая цензура прессы и средств массовой информации и что большинство советских людей ничего не знает практически ни о чем, что происходит вне их узкого круга знакомств[18].

И все же многое оставалось неизвестным. Когда Советский Союз рухнул и архивы стали доступными, приоткрылись такие аспекты советской секретности, которые были неожиданными даже для обнаруживших их опытных ученых. Одним из удивительных открытий стало само соотношение между секретным и публичным пространствами в Советском Союзе. Если то, что публиковалось, было лишь верхушкой айсберга, как же велико было то, что таилось внизу? Вот комментарии экономического историка Р. У. Дэвиса, обнаружившего, что в 1930-е годы объем тайных правительственных дел советского руководства превосходил объем того, что открывалось обществу, на целый порядок:

С 1930 по 1941 год были опубликованы примерно 3990 декретов [центрального советского правительства] и его главного экономического комитета. Мы наивно думали, что эти декреты составляли значительную часть от общего числа принятых решений. Теперь мы знаем, что общее число декретов, вышедших в эти годы, составляло 32 415. Большинство из них были «только для официального пользования», а более 5000 были «совершенно секретными»… и доступными только горсточке высших чинов[19].

Другим сюрпризом стало открытие конспирации — формального кодекса скрытного поведения, которому должны были следовать все члены партии и государственные чиновники. Вот как социальный историк Шейла Фицпатрик описывает свое первое столкновение с конспирацией. В сентябре 1990 года она посетила архив Свердловска (ныне Екатеринбург), ранее «закрытого» областного центра. Там она столкнулась с инструкцией начала 1930-х годов, посвященной сортировке документации и работе с ней:

Проскакивает предложение о правилах обращения с «корреспонденцией партийных органов и другими конспиративными документами». Конспиративными документами? Когда речь идет о правящей партии, о партии, находящейся у власти уже пятнадцать лет?

…Входит [директор архива]; я спрашиваю его, что он думает о фразе «конспиративные документы» в отношении партийной корреспонденции. Он с таким не сталкивался[20].

Третьим сюрпризом стала крайняя разобщенность системы советской секретности. Любая бюрократия разделена на отделы, и границы между этими отделами по природе своей препятствуют сотрудничеству и общению. Но в советской бюрократии стены между различными отделами правительства были столь же высоки и непроницаемы, как и те, что отгораживали государство от общества. Я вспоминаю, как меня удивили документы, связанные со спором между МВД и Министерством финансов в августе 1948 года. Минфин готовил бюджет страны, в котором были предусмотрены отчисления на содержание миллионов заключенных и охранников в трудовых лагерях МВД. Лица, ответственные за составление бюджета, попросили сотрудников МВД подтвердить эти цифры. МВД отказалось это сделать, обосновав это нежеланием знакомить с особо важной информацией слишком широкий круг сотрудников Минфина, Госбанка и Промбанка («Особо важные» – высший гриф секретности). МВД сообщило Лаврентию Берии, заместителю Сталина, что в прошлые годы такие цифры временно передавались в Минфин для обработки не более чем двумя-тремя особо доверенными сотрудниками, а затем возвращались обратно. Оно отметило, что Министерства Вооруженных сил и государственной безопасности предоставляют в Минфин только финансовые сводки, а не точные данные о численности, и предложило МВД впредь поступать аналогичным образом[21].

После этих первых находок делались открытия еще двух типов. С одной стороны, советские архивы подарили исследователям немало конкретных секретов. Были опубликованы исследования и сборники документов, наглядно показывавшие секретные схемы работы высшего партийного руководства и таких засекреченных сфер, как госбезопасность, вооруженные силы, оборонная промышленность, закрытые города военно-промышленного комплекса и система лагерей принудительного труда ГУЛАГ[22].

С другой стороны, некоторые открытия обнажили отдельные аспекты устройства секретности. В их числе были описания самих секретных архивов; правила, определявшие, что является секретным, а что нет; развитие цензуры; сокрытие людей, объектов, организаций и целых городов; разработка процедуры принятия «конспиративных» решений; параллельное развитие правительственной связи на бумаге и по телефону; функционирование таких секретных процессов, как проверка персонала на предмет допуска к секретной информации[23].

После всего этого остается задача понимания системы в целом: как соединялись воедино ее части и каковы были ее последствия. У этой системы было имя, но даже и само это имя было секретным – и оставалось неизвестным обществу, пока советская секретность не рухнула. В секретном руководстве по подготовке офицеров КГБ, которое было опубликовано в 1970-е и попало в руки ученых в 1990-е, «режим секретности», как его называли осведомленные люди, определяется следующим образом:

РЕЖИМ СЕКРЕТНОСТИ (так в оригинале. – М. Х.) – совокупность определяемых органами власти и управления правил, которыми ограничивается допуск лиц к секретным материалам и работам, регламентируется порядок пользования секретными материалами, соответствующим образом регулируется поведение людей, имеющих отношение к секретам, и предусматриваются другие меры[24].

Советский режим секретности не являлся чем-то неизменным. Как будет описано в настоящей книге, он формировался под влиянием различных убеждений и интересов в атмосфере конфликта и мобилизации. Он развивался методом проб и ошибок на протяжении долгих лет. В этом процессе можно выделить несколько основополагающих моментов. Не все они были заложены в начале, но, появившись, сохранились до конца.

Советский режим секретности опирался на четыре столпа, которые обеспечивали ему исключительный размах и железную хватку. Этими столпами были государственная монополия практически на все, цензура прессы и средств массовой информации, конспиративные нормы правящей партии, а также органы госбезопасности и секретные ведомства. Кратко охарактеризую каждый из них.

Табл. 1.1. Растущая важность государства: доля государственного сектора в экономике Российской империи и Советского Союза, 1914–1937 годы (избранные годы и процент от всей экономики)

Источники: национальное богатство (воспроизводимые активы) на территории Российской империи (за исключением Финляндии), доля «государственно-капиталистического» (находящегося в государственной собственности) сектора на 1 января 1914 года: Вайнштейн А. Л. Народное богатство и народнохозяйственное накопление предреволюционной России. М.: Госстатиздат, 1960. С. 403; национальный доход на межвоенной территории Советского Союза, доля «социалистического» сектора: ЦСУ (Центральное статистическое управление при Совете Министров СССР). Народное хозяйство СССР. Статистический сборник. М.: Госстатиздат, 1956. C. 31; «социалистический» сектор, определение которого в источнике не приводится, очевидно, включал не только предприятия, находившиеся в государственной собственности, но и кооперативы (в том числе колхозы) и подсобные хозяйства колхозников.

Государственная монополия практически на все была первой опорой режима секретности. В условиях советской командной системы производство, распределение, торговля, транспорт и строительство осуществлялись почти исключительно в рамках государственного сектора и под государственным контролем. Частный сектор был оттеснен на задворки сельского хозяйства, кустарных промыслов, торговли и бытового обслуживания. В результате большинство вопросов, которые в других странах были бы делом частных лиц, стали делом государственным. В то же время дела государственные были делами политическими, ведь правящая коммунистическая партия в своих решениях исходила из политических критериев, которые могли одержать верх над любыми экономическими, культурными и техническими соображениями. В итоге политическая деятельность Советского государства оказалась гораздо более всеобъемлющей, чем аналогичная деятельность других государств, в том числе и его предшественницы, Российской империи.

Исторический процесс, который к этому привел, можно в самых общих чертах представить по табл. 1.1. В ней приводятся данные о доле государственного сектора в экономике в контрольные годы с 1914-го по 1937-й. Первая цифра – 8,3 % – показывает долю «государственно-капиталистического» сектора в воспроизводимых активах Российской империи. Таким образом, до революции в стране преобладал частный капитал. Более поздние цифры – это доли «социалистического» (то есть государственного и кооперативного) сектора в чистом материальном продукте СССР. Доля продукции не совсем сопоставима с долей капитала, но вполне достаточна для общего сравнения.

Если в 1914 году доля государства в российской экономической деятельности была незначительной, 1920-е годы часто считаются временем «смешанной» экономики. Сообщается, что в 1924 году доля «социалистического» сектора в советской экономике составила около одной трети, а к 1928 году достигла почти половины. Рост государственной собственности с 1914 по 1928 год произошел за счет национализации земли, крупной промышленности и финансовой отрасли. После этого произошел новый скачок «социалистического» сектора, и он стал почти монопольным. Государственный сектор получал практически все инвестиционные фонды и стремительно рос. Частную промышленность, торговлю и услуги брали измором и подвергали притеснениям. Бо́льшая часть сельского хозяйства была национализирована или «коллективизирована», а колхозы в основном оказались под государственным контролем, хотя их активы, кроме земли, номинально являлись совместным имуществом колхозников. Доля «социалистического» сектора в 1937 году, официально обозначенная как 99 %, несколько преувеличена за счет того, что «социалистическими» сочтены подсобные хозяйства колхозников на общественной земле, которую начиная с 1932 года им предоставляли колхозы. Тем не менее, несмотря на возможность погрешностей и преувеличений, тренд очевиден. В 1920-е годы государственная собственность уже была гораздо шире распространена, чем до революции, а в 1930-е годы она стала практически универсальной.

По мере становления советской экономической системы государство стало почти монопольным владельцем производственного капитала. Вместе с этим появилась и возможность монополизировать поставку необыкновенно широкого спектра информации. Информация является результатом деятельности. Контролируя большинство видов деятельности, государство могло контролировать и производимую ими информацию. В частности, в государственную собственность попали издательское дело и СМИ. Одним словом, государство монополизировало экономику, что обеспечило ему контроль над необычайно широким диапазоном информации, а также над каналами, позволявшими эту информацию распространять среди населения – или блокировать ее распространение.

Советское государство использовало свою практически всеобщую монополию не только для контроля над информацией, находившейся в распоряжении общества, но и для пресечения обмена частной информацией. Примером намеренно ограниченной технологии является фотокопировальное устройство. Уже в начале 1950-х годов инженер-электротехник Владимир Фридкин создал советское фотокопировальное устройство. Но оно представляло собой угрозу советской государственной монополии на печатную продукцию. В Институте кристаллографии, где работал Фридкин, коллеги нередко обращались к нему с просьбой скопировать статьи из иностранных журналов в обход официальных инстанций. Как только это стало известно КГБ, устройство было приказано разобрать, а дальнейшее его развитие было остановлено[25]. Диссиденты, желавшие публиковать свои тексты (так называемый самиздат), но лишенные доступа к фотокопированию, были вынуждены печатать и перепечатывать документы при помощи копировальной бумаги; таким образом, нельзя было получить за один раз более трех-четырех удобочитаемых копий.

Другой ограниченной информационной технологией была коммутируемая телефонная связь. Удобство местных коммутационных телефонных сетей было слишком велико, чтобы отказаться от него совсем (хотя доступ к нему потребителей был ограничен с 1930-х годов, когда прекратилась публикация списков абонентов). Но советское руководство на протяжении многих десятилетий отказывалось предоставлять обществу доступ к прямой междугородней телефонной связи. В большинстве городов, чтобы позвонить иногороднему другу, требовалась помощь телефониста на местной телефонной станции. Международные звонки следовало заказывать заранее – за несколько часов, а то и дней. В 1960-е годы несколько крупных городов были соединены междугородней связью с Москвой. В 1971 году, когда в США покрытие междугородней связью было почти всеобщим, почти две трети междугородних звонков в СССР по-прежнему проходили через оператора. Одним из последствий стало сдерживание частных каналов распространения информации на дальнее расстояние: в 1970 году средний советский гражданин позвонил в другой город не больше двух раз, в то время как гражданин США совершил 35 междугородних звонков, а гражданин Швеции, куда меньшей по размеру страны, – 99[26]. Иными словами, междугородние и международные переговоры были ограничены возможностями КГБ по подслушиванию[27].

Советское правительство избежало главного бремени ограничений, которое легло на частные домохозяйства и гражданское население. Импортные фотокопировальные устройства можно было по лицензии установить в государственных учреждениях при условии наличия дефицитной иностранной валюты (еще одна государственная монополия)[28]. Что до автоматической телефонной связи, то уже в 1922 году ленинское правительство приобрело и запустило так называемую вертушку – телефонную сеть, которая связала высших руководителей Кремля в обход ушей оператора. Прошло несколько лет, и высокочастотные автоматизированные телефонные системы связали министерства и региональные партийные комитеты с далеким центром[29].

Государственная монополия практически на все была первым столпом режима секретности. Обладание монополией неизбежно создает соблазны, но не предопределяет, как именно будет осуществляться монополия. В Советском Союзе это зависело от других столпов, воздвигнутых одновременно с первым.

Всеобъемлющая цензура средств массовой информации и издательской деятельности была вторым столпом режима секретности. Большевики сделали свой первый шаг к новым правилам в этой сфере уже 9 ноября 1917 года, всего через два дня после переворота. Декрет о печати был превентивной мерой, целью которой было задушить газеты, выступавшие против большевистской революции. Новообразованный Совет народных комиссаров вручил самому себе полномочия закрывать органы печати из-за публикаций призывов к его свержению, распространения ложных сведений или побуждения к преступным действиям. Решение объяснялось тем, что свобода печати является всего лишь свободой имущего класса, которому принадлежат типографии. Полномочия принимались лишь временно – с тем, чтобы отказаться от них, когда вернется «нормальная» жизнь[30].

На первых порах эта мера не была особенно эффективной: не все типографии принадлежали государству, и газета, запрещенная под одним названием, могла попросту начать выходить под другим. Но эти ограничения, эффективные или не очень, так никогда и не были отменены. В конце лета 1921 года политическая ситуация стала менее чрезвычайной. Гражданская война закончилась, а урожай еще не успел погибнуть. Раздались призывы восстановить свободу печати. Однако Ленин выступил решительно против этого и осудил идею либерализации СМИ как «самоубийственную», приведя те же причины, что и в 1917 году, хотя ситуация теперь была более благоприятной[31].

В 1918 году за ограничением оппозиционной прессы последовали меры по ограничению диапазона информации, дозволенной к публикации. Контроль за этим не был поручен какому-либо конкретному ведомству, поэтому возникло разделение зон ответственности: ЧК (как вначале называлась советская госбезопасность) отслеживала политические тайны, Реввоенсовет – тайны военные. Телеграфные сообщения из-за границы находились в ведении Наркомата иностранных дел. Наркомат просвещения взял на себя контроль за государственными типографиями (школами и литературой)[32].

Хотя эти меры, безусловно, имели ограничительный эффект, они были лишь первыми шагами на долгом пути к всеобъемлющей централизованной цензуре последующих лет. Следующей важной мерой стало учреждение 6 июня 1922 года цензурного ведомства, получившего название Главлит (его полное название первоначально звучало как «Главное управление по делам литературы и печати», впоследствии оно претерпело множество изменений, а вот краткая форма сохранилась до самого конца). Был обнародован первый список запрещенных тем: антисоветская агитация и пропаганда; военные тайны; ложные сведения, возбуждающие общественное мнение; информация, разжигающая этническую и религиозную ненависть; порнография[33]. Однако система не была непроницаемой: цензура оставалась децентрализованной и осуществлялась непоследовательно, предоставляя тем самым множество лазеек.

Примерно к 1930 году складки удалось отутюжить, и информация перестала просачиваться[34]. Начиная с этого времени цензура была такой, что практически невозможно было напечатать или передать с одного конца СССР на другой хоть слово без предварительной проверки. Даже малейший намек, который мог бы плохо отразиться на правящей партии или ее вождях, не имел шанса на тиражирование.

Всеобъемлющая цензура, второй столп советского режима секретности, была исключительно эффективной. На протяжении всей истории Советского государства утечка информации случалась всего несколько раз. В числе важных фактов, которые удалось эффективно скрыть, были голод 1933 и 1947 годов, массовые убийства 1937 и 1938 годов, ответственность СССР за расстрел в Катынском лесу в 1940 году (само событие стало известным лишь случайно, благодаря тому, что территория, на которой оно произошло, подверглась в годы войны немецкой оккупации), масштабы принудительного труда, военные и людские потери Второй мировой войны, бремя военного бюджета холодной войны, а также точное местонахождение практически всего на свете и даже само существование некоторых городов.

График 1 иллюстрирует простую, но недвусмысленную меру эффективности цензуры. Насколько хорошо Главлит сумел подавить обсуждение своего собственного существования? Русскоязычный корпус GoogleBooks по состоянию на 2019 год предоставляет доступ к оцифрованным текстам 600 тысяч книг, опубликованных в XX веке. Вертикальная ось показывает частоту упоминаний слова Главлит на 100 тысяч слов в год; это число близко к длине средней книги корпуса. Данные начинаются с 1901 года, когда Главлит еще не существовал. В период до 1922 года, когда он был создан, вероятность найти хотя бы одно упоминание Главлита в опубликованной книге является нулевой или стремится к нулю, что объясняется, скорее всего, опечаткой или ошибкой в ходе оцифровки. С 1922 по 1930 год, когда создавалась система цензуры, а Главлит упоминался и публично обсуждался, вероятность обнаружить слово Главлит в книге среднего размера резко выросла, на пике достигнув примерно одной четверти. Разумеется, разовое упоминание не то же самое, что обсуждение, поэтому вероятность найти обсуждение Главлита могла быть на один или два порядка меньше. Но в 1931 году частота упоминаний Главлита вновь стала нулевой или почти нулевой. Последовавшую за этим тишину лишь иногда тревожил легкий шепот (в 1936 году, например, частота упоминаний Главлита вновь ненадолго вернулась к одной десятой, прежде чем упасть снова). А затем, с конца 1930-х по конец 1980-х, то есть на протяжении целых полувека, царило полное молчание.

График 1. Цензура работала: частота употребления термина «Главлит» в 600 тысячах русскоязычных книг XX века (количество упоминаний на 100 тысяч слов в год)

Примечание. Главлит – это сокращенное название советского цензурного ведомства, основанного в 1922 году. График показывает частоту употребления слова Главлит на 100 тысяч слов в год. Эта единица выбрана исходя из средней длины книги в русскоязычном корпусе Google Books 2019 года (описанном в работе: Michel J.-B., Yuan Kui Shen, Aiden A. P., Veres A., Gray M. K., Google Books Team, Pickett J. P., Hoiberg D., Clancy D., Norvig P., Orwant J., Pinker S., Nowak M. A., Aiden E. L. Quantitative Analysis of Culture Using Millions of Digitized Books // Science. 2011. Vol. 331. № 6014. P. 176–182) за указанный период, которая составила 97 777 слов. Параметры поиска – «Главлит» кириллицей, отключение чувствительности к регистру и сглаживание по годам. Цифра 0,1 на вертикальной оси означала бы, что при случайном распределении упоминаний Главлита вероятность найти одно упоминание Главлита в случайно выбранной книге в данном году и среднего размера по выборке составляет один к десяти. Если бы упоминания были сгруппированы (например, по отрывкам текста, в которых Главлит упоминается неоднократно), истинная вероятность была бы значительно ниже.

Лишь в 1987 году, после того как Горбачев провозгласил политику гласности, возобновилось неподцензурное обсуждение Главлита. Оно уже не вернулось на уровень 1920-х годов, потому что теперь Главлит вызывал интерес лишь у узкого круга специалистов-историков. Как бы то ни было, урок заключается в том, что советская цензура работала.

Список дозволенного советской цензурой в разное время был разным, но, как правило, всегда присутствовали жесткие рамки. В первой половине 1953 года экономист Абрам Бергсон предложил простой критерий, позволяющий оценить тенденцию секретной сферы вторгаться в то, что прежде было общедоступным. Он решил исходить из количества опубликованной документации по советским пятилетним планам развития народного хозяйства[35]. Сборник документов по первому пятилетнему плану (1929 год) состоял из четырех томов, насыщенных подробной экономической и социальной статистикой (хотя уже с заметными пробелами и полуправдами). Объем печатных материалов по второму пятилетнему плану (1933 год) был вдвое меньше и уместился в два тома; количество документов по третьему пятилетнему плану (1938 год) сократилось еще вдвое; для него хватило одного тома. Третий план стал последним, опубликованным до начала войны. В послевоенный период ограничения на публикацию материалов пятилетнего плана пошли еще дальше. Для публикации четвертого плана (1946 год) хватило шести газетных полос в «Правде», а пятый (1950 год) уместился всего на трех страницах.

После смерти Сталина политика засекречивания пошла вспять. В ходе постсталинской «оттепели» (о которой я пишу ниже) цензоры дозволили возобновить регулярную публикацию экономической и социальной статистики. Хотя данные для публикации характеризовались значительной выборочностью и в них оставались заметные лакуны, это изменение было достаточно масштабным, чтобы оказать заметное влияние на атмосферу и суть публичного дискурса в Советском Союзе. Таким образом, политика была изменена, а система осталась прежней. Наиболее убедительным свидетельством преемственности является то, что, как показано в табл. 1.2, само существование цензурного ведомства было надежно ограждено от общественного сознания.

Большевики не изобрели цензуру. Она существовала в России и в досоветское время. На протяжении советского периода наблюдается преемственность, но можно ли говорить о преемственности с дореволюционной эпохой? Цензура в имперское и в советское время – две разные системы, которые нельзя рассматривать в абсолютно сопоставимых терминах. Труд историка Бенджамена Ригберга позволяет провести лишь приблизительное сравнение. Ригберг отмечает, что дореволюционное положение о цензуре, казалось бы, давало императорскому правительству широкие полномочия по контролю над прессой и предотвращению публикаций, способных распространять критические взгляды или подрывать общественный порядок. Однако эти полномочия оставались практически неиспользованными из-за отсутствия ресурсов. В 1882 году на всю Российскую империю приходилось 44 цензора. К 1917 году, после 35 лет развития печатного дела, в разгар мировой войны, их число возросло всего до 46. Хотя труд цензоров не был абсолютно безрезультатным, они мало что могли сделать для подавления активной общественной жизни. Общество продолжало бурно обсуждать важнейшие вопросы и нередко занимало позиции враждебные по отношению к власти[36]. Ригберг заключает:

Теперь очевидно, что царский режим не обеспечивал выполнения своих целей. Даже штат в двадцать – тридцать раз больше реально действовавшего вряд ли смог бы эффективно контролировать масштабную типографскую деятельность в эпоху царизма. Таким образом, представляется очевидным, что само правительство не могло придавать цензуре первостепенного значения, иначе зачем было выделять столь мизерные средства на содержание Главного управления? Как бы мы ни рассуждали, вывод напрашивается сам собой: старый режим не был склонен опираться на цензуру как на основной инструмент подавления[37].

Напротив, в 1960-е годы, по современной оценке, штат Главлита составлял не 46 человек и даже не двадцать – тридцать раз по 46, а по меньшей мере 70 тысяч служащих[38]. Можно сделать предварительный вывод, что имперская цензура была далека от всеобъемлющей: это была не более чем бледная тень того, что придет потом.

Конспиративные нормы правящей партии были третьим столпом режима секретности. Советское государство было построено конспираторами и организовано по конспиративным принципам вплоть до момента, когда оно сошло со сцены. Третьим столпом режима секретности был кодекс конспиративных методов, который каждое большевистское поколение узнавало от своих предшественников и передавало последователям. Эти нормы освобождали членов правящей партии от какого-либо чувства, что они обязаны отчитываться перед обществом за решения, которые принимают, или за последствия этих решений. Напротив, их главный долг был теперь друг перед другом. Выражением этого стал кодекс молчания – конспирация[39].

В чем же конкретно заключались «конспиративные нормы»? Когда советские вожди и чиновники говорили о них, они, по-видимому, имели в виду три вещи. Во-первых, принцип служебной необходимости при доступе к тайнам. Как гласило постановление Политбюро «О пользовании секретными материалами» (от 5 мая 1927 года), «секретные дела должны быть известны лишь тем, кому это абсолютно необходимо знать». Прямым следствием этого была крайняя закрытость информации.

Второй нормой была персональная ответственность. В конечном счете безопасность каждого звена секретной переписки должна была обеспечиваться путем регистрации каждого документа и его привязки к конкретному отправителю, курьеру, получателю или хранителю на всех этапах – от создания до уничтожения или сдачи в архив. Правила, устанавливающие персональную ответственность и обеспечивающие ее учет, также будут носить секретный характер и подчиняться тем же правилам.

Третьей конспиративной нормой была исключительность прав доступа. К секретной переписке не мог быть допущен никто, чья надежность не была бы гарантирована предварительной проверкой и согласованием. Сами каналы секретной корреспонденции должны были оставаться секретными и строго отделенными от открытых каналов, таких как государственная почтовая и телефонная связь.

Конспиративный кодекс существовал с самого начала, но, как это было и с другими аспектами режима секретности, его окончательное оформление произошло не сразу. Историк партийной секретности Геннадий Куренков отметил отсутствие бумажного следа, который вел бы к первоисточнику конспиративных методов правящей партии. Вместе с тем известно, что «особый» отдел секретариата партии был создан в течение первых полутора лет после прихода к власти большевиков (к марту 1919 года), а «конспиративный» отдел существовал уже в 1920 году[40].

На первых порах большевистские вожди могли говорить о конспирации сколько душе угодно, но бумажные записи не были надежными и подвергали их большой угрозе. Поэтому частные письма Ленина, написанные в этот период, испещрены требованиями к получателям, чтобы те приняли крайние меры предосторожности – и обращались с содержимым письма «архиконспиративно» или «архисекретно»[41]. По этой же причине некоторые из ранних решений правящей партии не были доверены бумаге или же записи были уничтожены. Примером этого является отсутствие бумажного следа, ведущего к принятию решения о казни царя Николая II вместе с его семьей и слугами, произошедшей ночью 16 июля 1918 года в Екатеринбурге[42]. Однако, по мере того как ведение записей становилось более безопасным, нужда в неформальности сокращалась. Двадцать лет спустя гораздо более страшные преступления были доверены бумаге с самыми чудовищными подробностями.

Пока продолжалась Гражданская война, особых усилий по кодификации и детализации правил секретности не принималось. В 1918–1920 годах главные партийные комитеты лишь несколько раз ставили на обсуждение эти вопросы. Положение изменилось после 1921 года, когда секретариат партии (а с 1922 года и сталинское Оргбюро) стал рассматривать вопросы безопасности связи в среднем около двух раз в месяц[43].

Правила ведения секретной переписки были оформлены рядом решений Политбюро, первым из которых стало постановление от 30 августа 1922 года «О порядке хранения и движения секретных документов»[44]. После этого практически каждый год появлялись новые или обновленные постановления, такие как «Правила обращения с конспиративными документами ЦК» (19 августа 1924 года) или «О конспиративности» (16 мая 1929 года). С каждым разом правила становились все более конкретными и обязательными к исполнению, что часто было ответом на нарушения или на обнаружение «серых зон»[45]. Этот процесс продолжался десятилетиями, но принципы оставались неизменными и были очевидны с самого начала.

Историк Лариса Захарова описывает относящееся к этому же временному отрезку появление конспиративного телефонного звонка[46]. Письменное общение высших руководителей на любом расстоянии, будь то один километр или много тысяч километров, было сопряжено с риском потери или перехвата корреспонденции. Поначалу телеграф и коммутируемый телефон казались способом снизить или даже устранить этот риск. Но параллельно с этим развивалась сигнальная разведка, и эти надежды быстро рухнули. Чтобы защитить дистанционную связь от перехвата, было необходимо кодирование или шифрование. В свою очередь, это означало необходимость обращаться к специалистам со стороны, которых требовалось проверить и за надежностью которых нужно было следить. Благодаря этому советские органы госбезопасности развили значительную возможность прослушивать телефонные разговоры.

Одним словом, конспиративные нормы были особым вкладом большевистской партии в советскую секретность. Тем не менее важно не забывать, что конспиративные нормы не имели бы того влияния, если бы большевики не взяли под контроль государство, если бы государство не контролировало средства производства, информационные потоки и типографии.

Госбезопасность и секретные отделы были четвертым столпом режима секретности. Правительственная секретность идентифицировалась с государственной безопасностью, и секретные процедуры подлежали контролю той же самой госбезопасности, которая защищала правящую партию, подавляя критику и оппозицию. Это была ЧК (Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем при СНК РСФСР), которая была переименована в ГПУ (Главное политическое управление) и ОГПУ (Объединенное главное политическое управление), функции которых затем взял на себя НКВД (Народный комиссариат внутренних дел), позднее переложив их на НКГБ (Народный комиссариат государственной безопасности), впоследствии переименованный в МГБ (Министерство государственной безопасности), которое, в свою очередь, после смерти Сталина было преобразовано в КГБ (Комитет государственной безопасности)[47].

Органы госбезопасности осуществляли надзор за всеми остальными ветвями государства при помощи своеобразного нововведения. Это было учреждение, известное как «секретный отдел» (в 1965 году переименованное в «1-й отдел»). С 1922 года на каждом государственном предприятии, в каждой конторе, институте, учреждении любого рода и любого масштаба в Советском Союзе существовал секретный отдел, отвечавший за правительственную связь и документацию, укомплектованный членами партии и находившийся под контролем органов[48]. Это был способ привести все государство в соответствие с требованиями партии в вопросах конспиративной передачи информации и ее надежного хранения.

В обязанности КГБ, курировавшего секретные подразделения всего государственного аппарата, входило обеспечение безопасности хранения и передачи секретных документов, проверка благонадежности сотрудников, чья работа требовала доступа к секретным сообщениям, контроль за рабочими и служащими на предмет угрозы безопасности и расследование нарушений.

Еще одно нововведение позволило многим государственным объектам исчезнуть из поля зрения общественности: это была нумерация ключевых объектов. В 1918 году, после национализации, бывший авиационный завод «Дукс» был переименован в Государственный авиационный завод № 1. Примерно тогда же были переименованы и пронумерованы несколько заводов, производивших двигатели. В то время это носило в основном символический характер. На практике заводы часто продолжали называть прежними именами. В 1927 году оборонный сектор экономики начал выводиться в секретную сферу, и нумерация оказалась удобным способом обезличивания отдельных производств. Был составлен первый централизованный список 56 оборонных заводов, часть из которых была заново перенумерована. Одновременно в каждом министерстве снабжения и в каждой административной единице были созданы военно-мобилизационные отделы[49]. Особый режим безопасности, присвоенный оборонным предприятиям, был со временем распространен и на трудовые лагеря (о чем говорится в главе 4).

На какое-то время возникло множество несоответствий и накладок, новые и старые заводские номера использовались как взаимозаменяемые. Это стало препятствием для сокрытия информации, потому что некоторым объектам во избежание путаницы потребовались дополнительные идентификаторы. Хотя некоторые аномалии так никогда и не были исправлены, списки пронумерованных заводов становились все более обширными, а все подробности об их прежних названиях, местоположении и производственной специализации исчезали из СМИ, и даже сами их номера упоминались лишь изредка. В течение долгих лет британский оборонный экономист Джулиан Купер составлял свой личный реестр номерных заводов на основе сообщений советской прессы о присвоении почетных званий и наград: например, сообщалось, что директор такого-то и такого-то завода получил звание Героя Социалистического Труда.

5 марта 1953 года умер Сталин. Его смерть привела к серьезным переменам. В результате борьбы за власть в Кремле наследником Сталина стал Никита Хрущев. И трех лет не прошло, как Хрущев осудил Сталина, разоблачив его личное господство и жестокие методы, при этом, однако, не поставив под вопрос само содержание его политики. С этим поворотом был связан новый период в жизни СССР, который иногда называют «оттепелью» (по названию нашумевшего романа Ильи Эренбурга, опубликованного в 1954 году, который не прошел бы цензуру при жизни Сталина).

Похоже, что режим секретности, включая и цензуру, практически всецело был заслугой Сталина. Заняв в 1922 году пост генерального секретаря партии, Сталин немедленно начал работу по укреплению и институционализации конспиративных норм. Став верховным партийным вождем, Сталин руководил созданием трех других столпов режима секретности – государственной монополии практически на все, всеобъемлющей цензуры и 1-х отделов, обеспечивавших охрану правительственной связи под контролем органов. В последние годы жизни советский диктатор, как будет показано в главе 4, лично отвечал за беспрецедентное расширение масштабов секретности.

Как изменилась структура советской секретности после смерти ее генерального проектировщика? Среди наиболее значимых реформ в годы «оттепели», последовавшей за смертью Сталина, было ослабление ограничений в советской публичной сфере, позволившее простым людям получить доступ к более широкому спектру культурных влияний и более реалистичному изображению советских экономических и социальных проблем. Этот аспект «оттепели» был очень заметен в то время и остается актуальным сегодня в исторических описаниях этого периода. Вопрос в том, означало ли это какие-либо фундаментальные изменения в режиме секретности.

Этот вопрос полезно поместить в контекст более широких перемен в советской жизни, сопровождавших «оттепель». Перечислим некоторые из них: изображения Сталина исчезли из большинства общественных мест, перестали цитироваться его изречения, ранее ставившие точку почти в любом общественно-политическом вопросе. Жизненные стандарты советских граждан впервые за несколько десятилетий начали устойчиво расти. Простые советские граждане начали покупать сделанные в СССР товары долговременного пользования. Режим военного положения, продолжавшийся еще долго после окончания Второй мировой войны, окончился, и произошла общая демилитаризация условий занятости гражданских лиц. Новая политика способствовала развитию жилищного строительства и производства продуктов питания, улучшению условий труда сельскохозяйственных рабочих[50]. Принудительные трудовые лагеря ГУЛАГа оказались в ведении Министерства юстиции, и миллионы узников вышли на свободу[51]. Самоуправство органов было урезано, особенно в отношении членов партии[52]. Прекратились массовые аресты и депортации; отныне репрессии были выборочными и адресными. Нормы и правила (иногда называемые «законностью») стали играть более важную роль в процессах государственного управления[53]. Суды перестали выносить приговоры обвиняемым в антисоветских преступлениях на основе одних лишь обстоятельств дела и начали требовать доказательства преступных намерений[54]. Смертные приговоры более не выносились без должной правовой процедуры и без возможности апелляции[55]. Внешние границы Советского Союза открылись для небольшого числа туристов, студентов и артистов. Цензоры стали разрешать выход в свет фильмов и книг без патриотической тематики и счастливых концов. Впервые с довоенной эпохи государство возобновило публикацию официальной статистики[56]. Примечательно, что «секретный доклад» Хрущева на XX съезде партии в феврале 1956 года, в котором он клеймил Сталина, быстро стал общеизвестным[57].

В целом реформы не имели четкого плана. Можно, разумеется, связать их с приходом к власти Хрущева и с 1956 годом – годом «секретного доклада». Но это было бы слишком просто. Некоторые изменения можно проследить еще при жизни Сталина. К концу 1940-х годов Сталин уже передал часть своих прежних полномочий своим подчиненным – членам всесоюзного правительства (Совета министров) и провинциальных партийных организаций. Политолог Йорам Горлицкий и историк Олег Хлевнюк считают, что эта передача полномочий была временной в том смысле, что Сталин мог отозвать ее в любой момент, но сам факт того, что она произошла, играл важную роль и имел множество последствий[58]. Еще при жизни Сталина репрессии против национальных и региональных партийных руководителей стали куда более редкими. Органы госбезопасности в значительной степени утратили контроль над партийными функционерами на местах[59]. Простые жители России больше не подвергались массовым арестам и депортациям, которые по большей части ограничивались западным пограничьем, присоединенным на начальном этапе Второй мировой войны[60]. Граждане, нарушившие политические нормы без намерения предать Родину, могли подвергаться более мягким социальным санкциям, не доходившим до ареста, заключения в тюрьму или расстрела[61]. Но этот процесс не был равномерным. Как уже отмечалось, советская секретность в этот период стала даже более интенсивной.

Другие перемены имеют более непосредственную связь с изменением стратегии советских лидеров после смерти Сталина. Новые руководители немедленно положили конец нескольким репрессивным кампаниям и заключили перемирие в Корее[62]. Они начали стремительно сокращать миллионную армию узников системы принудительного труда. Это было возможно сделать, потому что соответствующий план уже существовал: он был подготовлен при жизни Сталина, но вождь не одобрил этот план и заблокировал его[63]. То же самое в большой степени касалось и новых мер по облегчению тяжелого положения колхозников и сельских жителей[64]. Частичное смягчение советской цензуры также является одной из мер, для осуществления которой пришлось ждать смерти Сталина.

Подведем итоги. С конца 1940-х по начало 1960-х Советский Союз прошел через множество изменений. Этим изменениям был в значительной степени присущ незапланированный и экспериментальный характер. Несмотря на то что новейшие исторические исследования Советского Союза периода «оттепели» написаны с разных точек зрения, их объединяет общая тема непредвиденных последствий бессистемных реформ: неразбериха, раскол, эксцессы политического инакомыслия, вспышки обычной преступности и консервативный откат. Опасаясь потерять контроль над ситуацией, партийные деятели оказались вынуждены уделять все больше внимания наведению порядка и сумели достичь удовлетворительного результата лишь несколько лет спустя[65].

Сравнивая советскую систему авторитарной власти до и после «оттепели», можно отметить, что она переключила передачу, перейдя от высокоинтенсивных репрессий к низкоинтенсивным[66]. Высокоинтенсивные репрессии принуждают людей повиноваться при помощи насильственных действий – задержания, убийства, заключения под стражу и насильственного переселения. Они могут быть адресными, но часто носят неизбирательный характер. Там, где высокоинтенсивные репрессии подавляют людей насилием, низкоинтенсивные контролируют и предотвращают. При этом используются преследования и угрозы, которые адресно направлены на конкретных людей, а не на целые группы.

Как «оттепель» повлияла на советский режим секретности? Можно ли говорить, что сохранился первоначальный режим, просто с небольшими изменениями, или же он претерпел коренные изменения? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно вспомнить о четырех столпах советской секретности. Практически всеобщая государственная монополия была совершенно не затронута «оттепелью». Всеобъемлющая цензура сохранилась без существенной реорганизации. Был несколько расширен круг разрешенных материалов, так что теперь цензорам приходилось выполнять больший объем работы, чем раньше, и принимать множество сложных решений, пытаясь установить новые границы публичной сферы. Но прошло несколько лет, и новые границы были четко установлены. Конспиративные нормы партии были серьезно нарушены тем, что «секретный доклад» Хрущева стал известен внешнему миру, но второй раз это нарушение не повторилось, и кодекс молчания был восстановлен. А за кулисами органы госбезопасности и секретные отделы продолжали, как и прежде, охранять правительственную связь.

Когда «оттепели» пришел конец, прояснились два вопроса. Во-первых, десталинизация не будет иметь обратного хода, но она будет ограничена жесткими рамками, и любые попытки выйти за эти рамки окажутся наказуемы. Прежде всего, высшие круги озаботились тем, чтобы десталинизация не подвергала риску монополию государства на экономику и монополию партии на государственную власть. Советские репрессии, ранее высокоинтенсивные, стали низкоинтенсивными, но репрессии низкой интенсивности – это все равно репрессии, и политический режим продолжал на них опираться. Действительно, баланс репрессий смещался и после «оттепели», при Брежневе советская власть все меньше прибегала к насилию, но одновременно становилась все более назойливой благодаря массовой слежке и целевым превентивным мерам.

Вторым очевидным последствием «оттепели» стало расширение советской публичной сферы, также не имевшее обратного хода, и детализированное устройство цензуры было перепрограммировано, чтобы допускать в общественный дискурс большее количество информации и несколько более широкий круг влияний. Это было существенно, но этим все и исчерпывалось. Хотя отдельные индивиды и переступали границы дозволенного, общественной дискуссии о необходимости цензуры не было, и она продолжала существовать в своем прежнем виде; поэтому, как только новые границы публичной сферы были установлены, их соблюдение стало строжайшим. Другие же столпы секретности остались неизменными. Таким образом, хотя атмосфера советской политики и культуры заметно изменилась, сложившийся при Сталине режим секретности продолжал в почти неизменном виде существовать при Хрущеве и Брежневе.

На протяжении значительной части своей истории Советский Союз считал США своим главным противником – и это отношение было взаимным. Поэтому будет не лишено интереса сравнить правила и методы секретности, существовавшие в этих двух странах на протяжении холодной войны, таким образом, чтобы мы могли проследить их взаимодействие, совместную эволюцию и взаимное влияние[67]. Хотя это выходит за рамки настоящего труда, первый шаг заключается в том, чтобы описать нормы секретности на каждой стороне в сравнимых терминах. Конечно, нельзя одними лишь нормами объяснить все меры, принимавшиеся на практике. Вне всякого сомнения, обе стороны нередко использовали неудачные методы и допускали те или иные нарушения (некоторые из которых будут описаны в настоящей книге). Тем не менее сравнение норм может рассказать нам по крайней мере о том, чего руководители по обе стороны баррикад холодной войны ждали от своих подчиненных.

На первый взгляд большинство систем секретности выглядят похожими друг на друга. Все начинается с иерархической классификации, в которой «совершенно секретные» дела отличаются от просто «секретных», а дела секретные отличаются от имеющих конфиденциальную составляющую, которая может присутствовать в самых обычных делах. Раскрытие конфиденциальной информации наказывается выговором или увольнением. Раскрытие тайны влечет за собой тюремный срок или что-нибудь худшее. Обе стороны использовали соответствующую терминологию.

Однако поверхностное сходство скрывало существенные различия. Одно из них заключалось в том, что советская система была старше американской. В США шпионаж в пользу иностранной державы был признан незаконным в 1917 году в соответствии с Законом о шпионаже, но рамки секретности не были определены юридически, так что этот закон не имел большой силы. Во время обеих мировых войн цензура в американской прессе была в основном добровольной[68].

Американская система секретности была создана только после Второй мировой войны, в соответствии с указом президента Трумэна № 10290 (1951), который устанавливал четыре уровня секретности[69]:

Грифы «совершенно секретно» (Top Secret), «секретно» (Secret), «конфиденциально» (Confidential) и «ограниченный доступ» (Restricted)… должны использоваться только для определения информации, которую необходимо сохранить ради защиты национальной безопасности…

Основным критерием для присвоения [грифа «Совершенно секретно»] должно быть признание того факта, что несанкционированное раскрытие информации, отнесенной к этой категории, станет причиной или может стать причиной исключительно серьезной угрозы национальной безопасности. Классификация «секретно»… должна быть присвоена только той информации, которая требует исключительной защиты в интересах национальной безопасности. Классификация «конфиденциально»… должна быть присвоена такой информации, которая требует тщательной защиты с целью предотвращения ее распространения, могущего нанести ущерб национальной безопасности. Классификация «ограниченный доступ» должна применяться к информации, имеющей такое значение для национальной безопасности, чтобы требовать защиты от несанкционированного использования или распространения, в частности для информации, предназначенной исключительно для использования в служебных целях.

Сравним это с правилами советской классификации секретных документов, изложенными в руководстве КГБ, изданном в 1970-е годы[70]. В нем было четыре класса секретности – вначале сверхсекретная категория под названием «Совершенно секретно (особой важности)»[71]. За ней следовала категория «совершенно секретно» (без дополнительных уточнений), «секретно» и, наконец, «для служебного пользования». В советском обиходе дела классифицировались как «совершенно секретные», если их раскрытие могло «объективно причинить ущерб… интересам [Союза ССР]»; степень ущерба не указана. Этого было достаточно, чтобы сделать их государственной тайной. Материалы, являющиеся государственной тайной, перечислены в периодически принимавшихся постановлениях Совета министров СССР (например, от 9 июня 1947 года, 28 апреля 1956 года и 15 сентября 1966 года); эти перечни сами по себе были государственной тайной. По согласованию с КГБ отдельные министерства также могли объявить некоторые аспекты своей деятельности государственной тайной. Несанкционированное распространение совершенно секретной информации являлось «государственным преступлением» (другими словами, изменой).

«Секретные» материалы были служебной тайной, не государственной; их раскрытие могло нанести ущерб государственному ведомству или предприятию, но не государству в целом. Несанкционированное распространение «секретной» информации могло в зависимости от обстоятельств быть преступлением или административным правонарушением, но не являлось «государственным преступлением». Важность этого различия иллюстрирует история, произошедшая в Вильнюсе в 1973 году. Лейтенант милиции, выпивая в баре, потерял всю документацию на своего агента, а именно его легенду, настоящее имя, адрес, биографию, окружение, преступную деятельность и данные занимавшихся им офицеров госбезопасности. Была ли вся совокупность документов государственной тайной, влекущей за собой уголовное преследование, или всего лишь служебной тайной? Местное руководство хотело привлечь виновного по более серьезной статье, но Москва отклонила это предложение. Офицер потерял работу, но уголовные обвинения были сняты по причине отсутствия состава преступления[72].

Наконец, материалы «для служебного пользования» не являлись секретными, но подвергались государственной цензуре, потому что их опубликование могло «нанести вред Советскому государству».

Параллельное рассмотрение двух систем секретности (табл. 1.2) высвечивает эти и другие различия. Прежде всего, для чего нужна была секретность? С точки зрения американцев, единственной законной целью была защита национальной безопасности (строка 1 таблицы). Это недвусмысленно провозглашалось начиная с эпохи Гарри Трумэна:

Информация… не должна быть засекречена в соответствии с настоящими правилами, если она не требует защиты в интересах безопасности Соединенных Штатов.

Эти слова, очевидно, имели целью прекратить использование секретности для защиты бюрократических или иных интересов, не связанных с национальной безопасностью.

В отношении этого вопроса СССР придерживался иного подхода. Только гриф «Совершенно секретно» означал, что распространение информации угрожает интересам государства (вместо американской формулы «национальная безопасность» использовался термин «государственная безопасность»). В СССР материалы, угрожавшие интересам конкретного ведомства или предприятия, могли классифицироваться как «секретные», несмотря на отсутствие угрозы для государства в целом. Таким образом, советская секретность не ограничивалась защитой национальной безопасности (или государственной безопасности в самом широком смысле этого слова); ее можно было использовать для защиты любого правительственного учреждения и его активов.

Злоупотребление секретностью в США в частных или чисто бюрократических целях было дополнительно ограничено указом администрации Джимми Картера № 12065 от 1978 года, запретившим засекречивать информацию «для сокрытия нарушений закона, неэффективности или административных ошибок, для предотвращения позора для лица, организации или агентства или для сдерживания конкуренции». Впрочем, на практике сила этого указа была (и остается) ограниченной; доказательства преступлений или злоупотреблений могут по-прежнему скрываться под грифом секретности США, если изначальной причиной засекречивания не было сокрытие преступления[73]. Напротив, советская секретность намеренно использовалась для сокрытия участия партийных лидеров в масштабных преступлениях, таких как массовые убийства, совершенные без какой-либо высокой цели.

Табл. 1.2. Ненормальные нормы? Нормы секретности в СССР и США в годы холодной войны

Источники: см. текст.

Допустим, что без определенного уровня секретности нельзя было обойтись. Но была ли она лишь необходимым злом и ограничивала ли ее заинтересованность граждан в открытом правительстве? Американские нормы (табл. 1.2, строка 2) признавали важность «информированных граждан» для демократии и подотчетности. Указ Дуайта Эйзенхауэра № 10501 (1953 год) начинался со слов: «Поскольку необходимо, чтобы граждане Соединенных Штатов были проинформированы о деятельности своего правительства». Подобные формулы, с небольшими изменениями, повторялись в каждой последующей версии. Для советских же граждан идея, что государственная информация обладает ценностью для общественной жизни, просто не существовала.

Хотя от американского общества ожидалось, что оно смирится с определенным уровнем секретности, его в полной мере информировали о правилах этой самой секретности (табл. 1.2, строка 3). Эти правила формулировались и пересматривались указами каждой новой президентской администрации, начиная с Франклина Делано Рузвельта (указ № 8281, 1940 год). Будучи опубликованы, они могли дебатироваться в американских СМИ и в конгрессе; их применение могло оспариваться в судах, хоть и не всегда успешно (табл. 1.2, строка 4).

До какой степени секретность на обеих сторонах была возвратной, то есть нацеленной на то, чтобы прикрывать себя саму (табл. 1.2, строка 5)? Этот вопрос можно задавать на двух уровнях, на уровне системы (или режима) и на уровне конкретных секретов. На системном уровне контраст налицо: советская секретность была возвратной, а американская – нет. На уровне конкретных деталей советская секретность опять же была возвратной: любое упоминание о существовании секретной информации, даже не раскрывающее ни единой частицы этой информации, было в той же степени секретным, как и сама информация. На практике это влекло за собой важные последствия (подробно изложенные в главе 3).

Вопрос о том, были ли нормы секретности в США возвратными на уровне конкретных тайн, остается открытым. Начиная с указа Эйзенхауэра (№ 10501 от 1953 года) и до указа Ричарда Никсона (№ 11652 от 1972 года) правила, действовавшие на территории США, включали в себя фразу: «Материалы, ссылающиеся на секретные материалы, не должны быть засекречены, если сама ссылка не содержит в себе секретной информации». Начиная с указа Картера (№ 12065, 1978 год) это ограничение было снято. Привело ли это к каким-либо изменениям на практике, неясно. А вот в СССР, как мы увидим, даже вопрос не ставился: само существование секрета всегда было секретным.

Обе стороны подвергались риску чрезмерного засекречивания, при котором информация конфиденциальная или с ограниченным доступом превращается в секретную или совершенно секретную, виной чему может быть излишняя осторожность или стремление частных лиц к утаиванию. Какие ограничения налагались на чрезмерное засекречивание (табл. 1.2, строка 6)? В США меры принимались начиная с указа Трумэна (№ 10290 от 1951 года), хотя большого успеха не имели. Что до Советского Союза, как мы увидим в главе 3, отдельные деятели КГБ время от времени жаловались на бремя ненужной секретности. Но нет никаких признаков, что подобные жалобы находили поддержку на более высоком уровне.

Предполагалось ли, что секретность будет вечной (табл. 1.2, строка 7)? Трумэн (указ № 10290 от 1951 года) разрешил засекречивать документ на определенный срок, после которого он рассекречивался автоматически. Его преемники недалеко от него ушли. В годы холодной войны сложилось обыкновение, что секретность в США, как правило, должна быть ограничена по времени, но этот срок может быть продлен на столько, на сколько это необходимо[74].

Принимались и другие меры, заставлявшие американских чиновников на деле заниматься рассекречиванием документов. Закон о свободе информации, принятый в 1966 году, позволил частным лицам добиваться раскрытия правительственной информации (хотя правительство могло им в этом отказать) (табл. 1.2, строка 8). Ежегодные доклады Управления по надзору за информационной безопасностью (созданного в 1979 году) раскрывали масштаб совокупной деятельности по засекречиванию и рассекречиванию информации в правительственных ведомствах США (табл. 1.2, строка 9).

Подобные заботы были чужды советским чиновникам. Советская секретность была вечной; исключения делались, когда обнародование ранее секретной информации служило целям властей. Волна таких разоблачений прокатилась в годы после смерти Сталина. Но любой, кто посещает здания советской эпохи, в которых и сейчас располагается большинство российских архивов, убедится, что их проектировщики никогда не предполагали, что потребуется предоставить широкой публике благоустроенный читальный зал или еще какие-либо удобства.

Оба государства, и США, и СССР, столкнулись с необходимостью проверять на благонадежность государственных служащих, получающих допуск к секретной информации (табл. 1.2, строка 10). Американцам эта мысль пришла не сразу. Только после принятия Закона Хэтча (1939 год) федеральное правительство потеряло возможность нанимать на работу членов организаций, стремящихся к его свержению. Указ № 8781 (1941 год) ввел проверку судимости для федеральных служащих, а Регламент военной службы, принятый в 1942 году, запретил принимать на работу в федеральные органы власти тех, чья лояльность вызывала обоснованные сомнения. Опасения усилились после Второй мировой войны, когда ФБР стало известно о систематическом внедрении советских агентов на государственную службу США[75]. Указом Трумэна № 9835 (1948 год) была учреждена Программа лояльности федеральных служащих, предусматривавшая изучение прошлого с целью проверки лояльности и личных качеств кандидатов[76].

В данном контексте обращают на себя две особенности возникшей в США системы проверки благонадежности. Во-первых, хотя проверка, как правило, поручалась ФБР, решение о предоставлении допуска или отказе в нем по-прежнему принимал руководитель отдела, нанимавшего сотрудника (табл. 1.2, строка 11). Во-вторых, начиная с последнего года президентского срока Эйзенхауэра (указ № 10865 от 1960 года) человек, которому было отказано в допуске или же чей допуск был аннулирован, мог обжаловать решение (табл. 1.2, строка 12), основываясь на своих правах знать основания для отказа, отвечать, вызывать свидетелей и быть представленным – впрочем, если это не противоречило требованиям национальной безопасности.

Советское государство пеклось о лояльности партийных и государственных работников с самого своего возникновения. Для проверки их на благонадежность были созданы два института – номенклатура и допуск. Номенклатура возникла в начале 1920-х годов, а допуск – несколько позже. Номенклатура служила первым фильтром: это был список, включавший в себя тысячи важных государственных должностей, предназначенных только для членов партии, утвержденных секретариатом ЦК (со временем появились отдельные номенклатуры для республиканского и областного уровней государственного управления)[77]. Вторым фильтром стал допуск, советский эквивалент американского security clearance, который выдавался только после изучения прошлой жизни кандидата. Существовало три формы допуска – третья (к секретным материалам), вторая (к совершенно секретным материалам) и первая (к материалам особой важности)[78].

Между советским допуском к государственной тайне и американским процессом проверки госслужащего в годы холодной войны было два отличия (которые будут подробнее рассмотрены в главе 5). Во-первых, окончательное решение принимали органы госбезопасности, часто входя из-за этого в конфликт с управленцами. Во-вторых, весь процесс был полностью секретным, и лицо, проходившее проверку, ничего о ней не знало. Если результат был отрицательным, то трудовые отношения прекращались по другим основаниям. Об обжаловании, таким образом, не могло быть и речи.

Градация доступа к секретам, как и градация самих секретов, наглядно показывает нам, что секретность не была абсолютом даже в Советском Союзе. Впрочем, существует и более яркое свидетельство этого. В СССР существовала категория секретов, которые бывают всюду, хотя это редко признается, – «общеизвестные секреты». Примером общеизвестного секрета в Советском Союзе было то, что органы активно пользуются услугами скрытых осведомителей (о чем пойдет речь в главе 6). Иерархическая природа секретов и возможность их утечки через перегородки между различными уровнями привели историка Азифа Сиддики к идее создания карты советского общества, очерченной разными уровнями доступа к секретным сведениям[79].

В чем была ценность секретности? Государственная секретность используется с целью помочь правительствам и правящим партиям достичь своих целей. Глава 2, «Баланс секретности и государственной мощности», утверждает, что там, где коммунисты брали государство под свой контроль, их целями было сохранить государственную власть и беспрецедентно расширить ее. Секретность до известной степени помогла в достижении обеих целей.

Вместе с тем секретность обходилась дорого. Она приводила к прямым издержкам – необходимости для государственных служащих тратить свои силы на сохранение тайны, вместо того чтобы заниматься другой приоритетной деятельностью, а также к издержкам косвенным – снижению общей эффективности государства из-за вредоносных последствий секретности. Секретность приводила к распространению в государстве и обществе подозрений и недоверия, а сокрытие сведений о стратегических ошибках влекло за собой невозможность их исправления. Результатом стала необходимость выбора между секретностью и государственной мощностью: шло время, мощность государства снижалась, но советская власть, движимая заботой о собственной безопасности, продолжала придерживаться секретности. Таким образом, хотя коммунисты и стремились к расширению государственной власти, это не было для них самой важной целью. Их главной целью было удержать власть любой ценой.

Следующие пять глав иллюстрируют эту тему, показывая, сколькими разными способами избыток секретности наносил ущерб эффективности Советского государства. Главы 3 и 4 показывают прямые издержки секретности – влияние, которое оказывали конспиративные нормы на государственную деятельность, а также на жизнь и работу ответственных лиц. Секретность привела к созданию обременительных дополнительных правил и процедур, которые необходимо было выполнять, чтобы вести дела. Наконец, поведение людей тоже изменилось в невыгодную для государства сторону: атмосфера секретности ослабляла сотрудничество между высшим и низшим звеньями управления и перенаправляла действия низшего звена в сторону от государственных целей.

Глава 3, «Налог на секретность», изучает процедуры, эту секретность обеспечивавшие. Подробно описывая эти процедуры, она наглядно показывает, что их соблюдение ложилось таким же бременем на государственные предприятия, как если бы они были обложены каскадным налогом с оборота. Если измерить налог на секретность, он окажется неожиданно тяжким. Эти издержки можно было снизить, игнорируя существовавшие требования или обходя их, но систематические нарушения не были нормой. Наша способность сравнивать страны друг с другом по этому показателю весьма ограниченна, но мы можем утверждать, что советские издержки секретности были на порядок выше, чем в современных либерально-демократических государствах. Готовность советских руководителей платить большой налог на секретность свидетельствует о том, насколько она была важна для советской системы.

В главе 4, «Секретность и страх», рассматриваются поведенческие издержки секретности. Советская секретность влияла на государственные дела не только с точки зрения процедуры; она еще и изменяла поведение госслужащих. Рассмотрение одного важного события в конце 1940-х годов основано на естественном историческом эксперименте. Неожиданно для всех Сталин приказал резко усилить режим секретности. В результате появились новые наказания для государственных чиновников, которые делились друг с другом секретной информацией, даже если подобный обмен был необходим для выполнения их обычной работы. Советских бюрократов захлестнула волна страха. Можно увидеть, как чиновники, по мере того как эта волна до них доходила, прекращали заниматься своими обычными делами и вместо этого прилагали усилия, чтобы защитить себя и своих коллег от повысившегося риска. Обычные дела не остановились, но на определенный период замедлились.

Еще две главы посвящены косвенным издержкам режима секретности. Советские предприятия почти все были государственными и находились под партийным контролем, а государственные и партийные дела почти всегда были секретными. Никто не мог стать госслужащим или руководителем, если КГБ не допускал его к государственным секретам на уровне, соответствующем этой должности. Таким образом, КГБ осуществлял надзор за отбором и продвижением ответственных сотрудников Советского государства. О том, как это работало, рассказывается в главе 5, «Тайный надзор и дискриминация». КГБ использовал свидетельства, хранившиеся в его секретных файлах, для дискриминации кандидатов, чей жизненный опыт и личные качества давали основания для подозрений. Эти доказательства назывались компроматом (то есть компрометирующими сведениями). Проверка на основании компромата приводила к тому, что лояльность ценилась выше компетентности, а конформизм выше разнообразия и оригинальности. Дискриминация по такому принципу ослабляла человеческий потенциал, задействованный на государственной службе.

Партия стремилась завоевать доверие народа, но ее методы правления способствовали формированию общества с низким уровнем доверия. Советское полицейское государство по самой своей природе загоняло врагов в подполье. Чтобы преследовать их и нейтрализовать их влияние, государство использовало тайную полицию и тайных осведомителей. Этому посвящена глава 6, «Тайный надзор и недоверие». Сеть осведомителей обеспечивала государство важной информацией, которую нельзя было получить никаким иным способом. Несколько документов из архивов советской госбезопасности позволяют нам в деталях увидеть, как КГБ создавал продуктивных осведомителей: как они попадали в поле зрения КГБ, как их вербовали, как обучали и перевоспитывали. Всех потенциальных осведомителей объединяло запятнанное прошлое, задокументированное компроматом. В принципе, это позволяло проводить вербовку под давлением, но чистое принуждение было неподходящей основой для продуктивного и долгосрочного сотрудничества. На деле КГБ часто ловил таких людей в тот момент, когда они начинали сомневаться в своей подпольной деятельности или сожалеть о прошлых проступках. Люди, оказавшиеся в подобной ситуации, могли согласиться на то, что их завербуют, но их приверженность делу часто была неглубока, поэтому в дальнейшем они могли усомниться или стать пассивными и их нужно было вести. Было необходимо, чтобы агент доверял офицеру, ведущему дело, и сам пользовался доверием людей, подвергавшихся тайному расследованию. Завоевать доверие было необходимо, чтобы осуществить обман. Тот факт, что общество пронизано информаторами, стал общеизвестным секретом. Рядовые граждане научились не доверять незнакомцам, особенно тем, кто стремился к близкому общению. В краткосрочной перспективе отсутствие доверия в обществе увеличивало расходы на государственную слежку. В долгосрочной перспективе это вредило обществу и экономике.

Глава 7, «Секретность и неинформированная элита», исследует влияние секретности на способность государства познавать себя и корректировать свою политику. В большинстве современных обществ, даже если общественное мнение недостаточно информировано по какому-либо государственному вопросу, обычно существует информированная элита. В Советском государстве никто не имел права знать что-либо за пределами своей непосредственной сферы ответственности. Таким образом, секреты скрывались не только от советской общественности, но даже от партийных лидеров, не имевших в них прямой необходимости. Результатом стало хронически малоинформированное руководство. В этой главе описывается ситуация с расходами на оборону СССР. На закате советской власти Михаил Горбачев приказал раскрыть истинные военные расходы Советского Союза. Он заметил, что секретность подорвала доверие к Советскому Союзу на арене международной дипломатии. Никто не станет вести переговоры о контроле над вооружениями с государством, от которого можно ожидать лжи о численности его вооруженных сил или военном бюджете. Только открытость, считал Горбачев, может вернуть доверие иностранных государств. С этого момента началась затяжная схватка между сторонниками и противниками большей открытости в военных делах. Впрочем, не исключено, что эта борьба не имела смысла: истинный масштаб советских военных расходов так хорошо скрывался на протяжении стольких лет, что из секрета, известного лишь немногим, он превратился в тайну, которую не мог постичь никто. Из этого следует, что в течение многих лет никто не контролировал, сколько советских бюджетных средств выделяется на оборону – то, что должно быть одним из важнейших стратегических решений любого государства.

Вместе с коллапсом секретности закончилось и правление коммунистов в России. Переход от коммунистического государства и командно-государственной экономики происходил в условиях нового кризиса государственной мощности, который сыграл гораздо более важную роль для будущего, чем планы реформаторов, их деятельность или советы, полученные ими извне. Кризис был вновь преодолен авторитарным путем. Семь глав книги посвящены связи между секретностью и авторитарной системой в эпоху пишущей машинки, картотеки и портфеля. Цифровые информационные технологии и непосредственный обмен информацией произвели революцию в контексте авторитарного правления, заставив пересмотреть сферы и правила секретности. Я называю этот процесс превращением Тайного Левиафана в Тысячелживого Левиафана. Что осталось неизменным, так это то, что ядро власти в России (как и в других авторитарных государствах) снова окутано тайной. Более того, по-прежнему работает баланс секретности и государственной мощности.

Моя книга стремится внести вклад в развитие истории и социальных наук. Ее вклад в историю заключается в подробном описании советской секретности – темы, остававшейся до сих пор малоизученной потому, что ее намеренно скрывали. В моей книге рассматривается историческая эволюция советского режима секретности, его выгоды и издержки, с особым вниманием к тем аспектам, которые, как представляется, были более характерны для власти коммунистов. Я уделяю меньше внимания тому, как советская секретность служила прикрытием для коррупции и обмана государства[80], потому что коррупция и обман существуют при любой системе правления.

В социальную науку моя книга вносит простую идею – баланс секретности и государственной мощности. Эта идея, в свою очередь, основана на способе понимания выгод и издержек секретности и их распределения. Как объясняется в главе 2, мои нововведения – скромные шаги, а не великие скачки. Другие ученые уже связали авторитарное правление с контролем над информацией. Однако часто предполагается, что контроль над информацией сводится к пропаганде и цензуре (что включает в себя наказание нарушителей, например преследование или убийство непокорных журналистов)[81]. Как уже было показано в этой главе, всеобъемлющая цензура была лишь одним из четырех столпов советского режима секретности. Идея, что авторитарные правители вынуждены нести издержки с целью защиты своего положения, тоже не является новым словом в сфере социологии или политологии. Вклад этой книги заключается в том, чтобы определить роль издержек советского режима секретности в нарушении эффективности государства и объяснить, почему советские правители игнорировали этот ущерб или считали его приемлемым.

И для истории, и для социальных наук будет значима попытка моей книги придать некоторую точность идее издержек, связанных с секретностью. В последние месяцы советской власти один из высокопоставленных сотрудников КГБ озвучил в российской прессе цифру 30–40 миллиардов рублей (что равнялось 3–4 % советского ВВП в 1990 году) как социальную стоимость «неоправданной секретности»[82]. К сожалению, эта оценка осталась нераскрытой. Очевидно, что, если заходит речь о «неоправданной» секретности, встает вопрос о том, до какой степени она оправданна. Менее очевидно то, что издержки секретности могут проявляться в самых разных формах – ресурсы, затраченные на обеспечение ее соблюдения, ресурсы, потраченные впустую из-за обусловленного секретностью поведения, вредящего делу, утрата возможности экономического и социального развития из-за ограничений, накладываемых секретностью на личный и общественный выбор, – и все это будет рассмотрено в настоящей книге.

В центре внимания этой книги – влияние секретности на мощность государства. Сочетание количественных и качественных данных позволяет сделать вывод о том, что советская секретность помогала удерживать у власти коммунистическую партию, нанося при этом существенный ущерб эффективности государства, построенного коммунистами. Если у книги и есть недостаток, о котором я знаю, так это то, что моя книга не всегда способна определить масштаб этого воздействия. Но я убежден, что там, где моих навыков не хватило, другие ученые смогут пойти дальше и усовершенствовать то, что я сделал.

Большевики начали строить свое государство почти с нуля. Первая мировая война привела к ослаблению российского самодержавного режима и его институтов власти, а большевистское восстание довершило их крах. Теперь большевикам предстояло восстановить минимальный функционал любого государства – внешнюю оборону, внутреннюю безопасность, законодательство и борьбу с преступностью. Большевики уделили этой задаче первостепенное внимание. Как отмечает историк Ларс Ли, коммунистический эксперимент имел «множество долгосрочных разрушительных последствий», но история должна признать заслугу коммунистов, сумевших, несмотря на свою неопытность, создать «работоспособный государственный аппарат из ничего»[83].

Однако целью большевиков отнюдь не было восстановление государства в прежнем его виде. Они стремились построить новое государство, гораздо более могущественное, чем когда-либо существовавшее в России, обладающее большей свободой действий и большей властью, чем у какого-либо существовавшего на тот момент государства.

На достижение этой цели у большевиков ушло не более 20 лет. За это время Советское государство стало практически единственным законным собственником земли, промышленного капитала, транспортной инфраструктуры, коммунальных служб, городского жилья, образовательных и медицинских учреждений, средств массовой информации, новостей и развлечений, а также практически единственным работодателем несельскохозяйственного труда. Государство стало монопольным покупателем излишков основных продуктов питания у крестьян и почти всех несельскохозяйственных товаров и услуг, которые перепродавало населению по регулируемым ценам. Оно подчинило своей цензуре прессу и связь. Оно держало общественную и частную жизнь своих граждан под неослабевающим надзором. Под его строгим контролем находились не только внешние границы, но и местожительство и перемещение обширных категорий людей по их собственной стране[84].

По мере расширения власти Советского государства права его граждан ограничивались законами, закладывая основу для новых потенциальных преступлений. Эти законы расширяли полномочия органов госбезопасности и милиции. Вследствие этого, хотя охрана порядка входит в число функций любого государства, полицейские функции Советского государства стали гораздо более масштабными и навязчивыми, чем это было принято в других странах. Подобное общество иногда называют «полицейским государством»[85].

Партийное руководство ставило перед Советским государством все новые требования, находившиеся на пределе его возможностей. Одним из следствий этого стали регулярные политические циклы, действовавшие во всех сферах советской жизни, от экономики до уголовного судопроизводства и культуры. Эти циклы начинались со смелых планов и кампаний, определявших новые приоритеты и устанавливавших новые меры контроля. Затем, после первых успехов и шумно превозносимых достижений, следовали перенапряжение, беспорядок и отступление и, в конечном счете, нормализация. Будет ли новая норма подчинена более или менее централизованному регулированию, чем прежняя, зависело от исторического этапа развития советской системы.

Функции и полномочия Советского полицейского государства были более всеобъемлющими, чем в других странах, но это еще не все. Они были и более секретными. Обеспечение секретности было еще одним вызовом способностям Советского государства. В этой главе мы рассмотрим, как секретность могла увеличить эти способности, как она могла их уменьшить и какое в целом оказывала влияние на мощность государства.

Приходя к власти, коммунистические деятели всегда стремились к двум целям – монополизации государственной власти и расширению ее охвата. Чтобы монополизировать власть, они подавляли оппозицию и заставляли умолкнуть несанкционированную критику. Чтобы расширить власть во всех ее «жестких» и «мягких» проявлениях, они вкладывались в развитие военных, экономических и культурных возможностей государства.

Эта интерпретация целей коммунистической власти является упрощенной. Подобно всем упрощенным интерпретациям, она, вероятно, не будет универсально полезной[86]. На первый взгляд может показаться, что она исключает воздействие коммунистических идей (официально определяемых как «марксизм-ленинизм»), нацеленных на улучшение жизни рабочих и модернизацию общества. На самом деле цели монополизации государственной власти и расширения ее охвата наличествуют и у Маркса, и у Ленина, хотя и в несколько урезанном виде. От Маркса коммунисты унаследовали антипатию к частной собственности вообще и конкретно к праву частной собственности как легитимной основе децентрализованных общественных действий. По версии Маркса, в эпоху «первоначального накопления» класс капиталистов использовал государственную власть для того, чтобы захватить средства производства, обездолив производителей. Теперь же, как считали большевики, государственная власть, оказавшись в руках рабочих, будет экспроприировать экспроприаторов (или «грабить награбленное», по более красочному выражению Ленина)[87]. По этой причине большевики придавали огромное значение захвату государственной власти, выводу ее из-под всех чуждых влияний и максимальному ее развитию.

От Ленина происходит представление большевиков о мировом сообществе как об арене конфликта между капитализмом и социализмом, где враждебные классы и социальные системы борются за господство. Если бы большевики не имели исключительного права на государственную власть, их быстро оттеснил бы внутренний классовый враг. Но мало было удержать власть в самой России. В 1917 году Ленин сказал, что Россия должна «либо погибнуть, либо догнать передовые страны и перегнать их»[88]. Государство рабочих должно было стать достаточно могущественным, чтобы доминировать над своими соседями, иначе большевики будут раздавлены внешним врагом.

Коммунисты считали конспирацию полезной для достижения обеих целей. И секретность действительно способствовала как монополизации государственной власти, так и расширению ее охвата – но в разной степени и лишь до определенного уровня.

Роль секретности в установлении монополии на власть не требует подробного объяснения. Секретность и цензура позволяли коммунистическому руководству формировать общественный дискурс по своему усмотрению, исключая конкурирующие голоса, ценности, взгляды и информацию, которые могли бы способствовать продвижению альтернатив. Эти же самые секретность и цензура позволяли изолировать друг от друга тех, кто имел доступ к альтернативным идеям и фактам. Люди, считавшие, что знают альтернативный путь развития страны, не имели возможности найти друг друга, создать сети, разработать стратегии и призвать других к коллективным действиям, направленным против режима. Таким образом, секретность стала ключевым инструментом, защищавшим монополию партии на власть.

Каким образом секретность могла способствовать наращиванию мощи государства – не безопасности, а именно возможностей? На первый взгляд разница между защитой государства и наращиванием его мощности кажется небольшой. Но она отчетливо видна на примере либеральных демократий: тайна применяется с целью защитить государство, но не для ограждения правящей партии от общественной критики, политической конкуренции и регулярных выборов, результаты которых заранее совсем не очевидны. Ограниченная подобным образом секретность, как правило, считается законной, ведь ее пределы обозначены законом и могут быть оспорены в суде. Ограниченную секретность можно считать чем-то вроде прерогативы правительства: подобно тому, как законопослушные граждане имеют право закрывать шторы для защиты от любопытных соседей, так и правители, управляющие с согласия граждан, имеют право скрывать информацию, которую частные или иностранные акторы могли бы использовать во вред обществу[89].

Наглядные примеры – военная тайна и засекречивание бюджета. Имея дело с иностранной державой, правительство держит свои военные планы в тайне. Выгода для общества заключается в том, что противник не знает, какие действия лучше предпринять. Имея дело с группой влияния, ищущей для себя преференций, правительство скрывает свои бюджетные процессы. В этом случае выгода для общества состоит в том, что лоббисты не получают искомых ими преимуществ. В обоих случаях секретность придает государству самостоятельности, увеличивая его возможности выбора собственной стратегии. Вместе с тем в обоих случаях секретность также в некоторой степени ограничивает право граждан участвовать в разработке политики или знать, чем занимаются государственные чиновники, получающие деньги у общества. Если действует секретность, избиратели вынуждены довериться правительству и уповать, что оно поступает правильно. Лишь постфактум они смогут призвать его к ответу. Поэтому, хотя в либеральных демократиях некоторая секретность может быть необходимой, она все равно остается необходимым злом.

Подводя итог, можно сказать, что у секретности есть разные назначения. Она может использоваться для расширения возможностей государства или для защиты действующего правителя. Нетрудно понять, что партия, поставившая во главу угла удержание и расширение государственной власти, будет использовать секретность для достижения обеих целей. Отсюда и рождается Тайный Левиафан.

Как далеко может зайти секретность? Стремясь обезопасить свою власть, большевики развили секретность гораздо больше, чем это можно встретить в либеральных демократиях. Они распространили секретность на все процессы принятия решений, на всю информацию, которая могла бы заставить их понести ответственность за их действия или же создать условия для гражданской активности, не зависящей от коммунистической партии.

Почему большевики так поступили? Повышение секретности никогда не было непосредственной целью коммунистического правления и не имело никакой основы в унаследованных ими идеалах социализма. Пожалуй, они делали это потому, что могли. Вернее сказать, подпольщики, захватившие государственную власть в 1917 году, уже привыкли действовать и координировать свои действия под покровом тайны. Когда же они монополизировали государственную власть и сумели осуществить централизацию экономической, социальной и культурной жизни под государственным управлением, это подарило им неожиданные возможности для распространения конспиративных практик на все контролируемые ими сферы. Методом проб и ошибок они научились использовать эти возможности в полной мере.

Настоящая книга покажет, что в этом процессе советское руководство столкнулось с растущими издержками секретности. Повышение уровня секретности и ограничение доступности информации приводило как к выгодам, так и к издержкам. Выгоды заключались в повышении безопасности режима и увеличении самостоятельности государства. Но издержки были многообразны и постоянно росли. Причем все издержки ложились на плечи государства, снижая его мощность. Контроль партии над государством становился все более жестким, а государство слабело.

Растущие издержки были прямыми и косвенными. Прямые заключались в том, что секретность отвлекала ресурсы и усилия государства от других приоритетных направлений, тратя их на обработку и хранение тайн, а также на контроль над общественным мнением. Косвенными издержками секретности было распространение страха и подозрительности в государстве, недоверия в обществе, а также снижение информированности руководства, что в определенной степени способствовало будущему краху советской власти.

Одним словом, секретность помогала обезопасить правящую партию, рассеяв ее оппонентов и заткнув им рты. До определенного этапа она также повышала эффективность Советского государства. Но когда эта грань была пройдена, все то, что повышенная секретность одной своей рукой давала советским лидерам, другой рукой она отбирала у государства. Вследствие этого мощность государства неуклонно снижалась.

Концепция мощности государства (state capacity, также может переводиться как «состоятельность государства», «дееспособность государства» или «государственная мощь». – Прим. пер.) породила обширную литературу, находящуюся на стыке политологии, экономики и истории. Эта литература представляет собой большой интерес, но ее проблемой является то, что она не уделила особого внимания опыту коммунизма в XX веке. В ближайших двух разделах я изложу то, что известно о мощности государства. После этого я продемонстрирую исключительность коммунистов XX века как государственных строителей.

Единого определения мощности государства не существует. Некоторые определения носят описательный характер, другие – нормативный. Описательные определения перечисляют различные атрибуты государства, которые могут помочь ему добиться своих целей. Если государство способно сделать свои дела лучше или сделать больше дел, это означает более высокий уровень мощности. Например, политологи Джонатан Хэнсон и Рэйчел Сигман определяют мощность государства как способность государства «к принуждению, обложению налогами и управлению»[90]. Экономические историки Ноэль Джонсон и Марк Кояма – как способность «собирать налоги, поддерживать правопорядок и обеспечивать общественные блага»[91]. С описательной точки зрения эти краткие перечни полезны, хотя, как мы увидим, обладают ограниченным охватом.

Нормативные определения в первую очередь посвящены способности государства максимизировать предполагаемую объективную функцию. Например, экономисты Тим Бесли и Торстен Перссон определяют мощность государства как «институционную способность государства осуществлять различные мероприятия по обеспечению благ и услуг домохозяйствам и фирмам»[92]. Это определение исходит из того, что правительство намерено благожелательно или инклюзивно служить обществу, что не всегда соответствует истине. Историк экономики Марк Динчекко предлагает более нейтральное определение мощности государства – это «способность государства осуществлять намеченные политические действия – экономические, фискальные и прочие»[93]. Но и это определение соизмеряет мощность государства с намерениями. Если исходить из него, выйдет, что государство, активно вмешивающееся в экономику, обладает не большей мощностью, чем то, которое оставляет почти все на усмотрение частной инициативы, если, конечно, оба они успешно справятся с поставленными перед ними задачами. В настоящей книге я под мощностью имею в виду способность государства добиваться поставленных целей, измеряемую по шкале, которая не зависит от намерений правительства, благожелательных или иных. Поэтому я сосредоточусь на мощности государства в ее описательном смысле.

Если оставаться в этих рамках, для каких действий государству требуется мощность? Краткие перечни, составленные учеными, – «принуждение, обложение налогами и управление» или же «сбор налогов, поддержание правопорядка и обеспечение общественных благ» – хорошее начало. Возможно, перечисленное не требует особых пояснений. Национальная оборона и обеспечение соблюдения государственных законов и частных договоров – хрестоматийные примеры общественных благ, которые могут быть эффективно предоставлены правительством. Ни одно правительство не может быть эффективным, если оно не обладает административной способностью, потому что множество целей могут быть достигнуты только путем разделения задач в рамках многофункциональной бюрократии и делегирования их с более высоких уровней на более низкие. Бюджетно-налоговая способность нужна, чтобы обеспечить финансирование, необходимое для других аспектов государственной мощности[94].

Нужны ли здесь подробности? В интересах экономии в научной литературе часто выделяют бюджетно-налоговую способность не только саму по себе, но и в качестве показателя, отражающего мощность государства в целом. Бюджетно-налоговая способность имеет то преимущество, что ее, благодаря правительственным документам, можно измерить за длительные периоды времени и по многим странам. Опора на бюджетно-налоговую способность для определения мощности государства в целом не является необоснованной, если принять во внимание, что бюджетно-налоговая способность, как правило, дополняет некоторые другие аспекты мощности государства, которые, следовательно, все должны иметь тенденцию к взаимной корреляции[95]. Однако чем большее число различных аспектов мощности государства нам нужно принять во внимание, тем меньше мы должны полагаться на бюджетно-налоговую способность как отражение всех прочих сфер, потому что чем больше разных способностей государства мы рассматриваем, тем больше вероятность, что какой-либо другой важный аспект будет играть заменяющую, а не дополняющую роль.

Коммунистические правители требовали от своего государства необычайно много, и любое описание мощности государства при коммунизме требует внимания к аспектам, которые не попадают в традиционные перечни или, даже если попадают, редко рассматриваются в деталях. Возьмем, к примеру, человеческий потенциал – компетентных, многопрофильных, знающих и неподкупных людей, отобранных и мотивированных на достижение государственных целей[96]. Наличие подобных людей могло бы быть фактором государственной мощности где угодно, но там, где правили коммунисты, оно играло особую роль по той простой причине, что коммунистическое руководство ожидало от государства гораздо больше, чем это было принято в других обществах.

В частности, оно требовало, чтобы госслужащие осуществляли права собственности и контроля над большей частью производственного потенциала. Производственная способность в условиях государственной собственности оказалась совершенно обойдена вниманием литературы, посвященной мощности государства. Более того, как указано в приложении к настоящей главе, в настоящее время она не измеряется ни в одном крупном межстрановом историческом наборе данных.

Связанный с ней аспект, административная способность, хотя и присутствует в коротком списке Хансона – Сигман, редко определяется или исследуется[97]. Создание административной способности было главным проектом строителей коммунистических государств. Ни одна из их целей не могла быть достигнута без разделения и делегирования задач. В свою очередь, выстраивание административной способности вынуждало искать трудный компромисс между размахом исполнительных органов и их специализацией[98].

Особенно пристальное внимание коммунистические руководители уделяли такому аспекту управления, как контроль, подобно тому как это происходит в армии. Если чиновник более низкого уровня получил команду, как высшему должностному лицу узнать, успешно ли эта команда выполняется?[99] В экономически децентрализованных обществах роль хозяйственного контроля в основном играют рынки, цены и прибыли. В странах с командной экономикой функция цен как орудия контроля отсутствовала или была ослаблена, поэтому их место занял административный контроль, возможный только при очень высоком уровне государственной мощи.

Следствием административного контроля, но отдельным явлением была способность государства самостоятельно определять ответственность за стратегические неудачи по мере их возникновения: причиной неудачи мог стать недостаток усилий или компетентности на более низких уровнях или же ошибочность самой стратегии – и в этом случае вина лежала выше. В свою очередь, это означало необходимость наличия способности по работе над ошибками. В непредсказуемом и быстро меняющемся мире стратегам свойственно совершать ошибки. Принятые ими решения приводят к непреднамеренным последствиям. Все возрастающие издержки, связанные с неисправленными ошибками, в конечном счете могут привести к экзистенциальным рискам. Чтобы избежать их, государству необходим открытый канал для тех, кто готов говорить властям правду. Когда сообщение доходит до адресата, государство должно быть способно отреагировать на него, скорректировав свои политические установки, переналадив инструменты и изменив приоритеты[100]. Нельзя ожидать, что это произойдет автоматически, ведь те, кто стремится к власти, редко хотят, чтобы их кто-то поправлял. Механизм обучения предоставляет открытая политическая конкуренция: избиратели могут решить, что стратегия провалилась, и сместить стратега с занимаемого им поста. Когда политическая конкуренция пресечена, для работы над ошибками – если она вообще предусмотрена – приходится задействовать административный процесс.

Последнее измерение мощности государства – время. Долговечность чрезвычайно важна, ведь распад государства может повлечь за собой столкновения между гражданами страны, иностранное вмешательство и устойчивую тенденцию к упадку[101]. Что известно об устройстве долговечных государств? Одна из относительно устойчивых моделей – государство, развивающееся вместе с гражданским обществом, позволяющее гражданам принимать участие в управлении и сдерживать правительство с помощью законов[102]. И, напротив, убедительно доказано, что авторитарные предписания, навязывающие безответному обществу чрезмерно жесткий контроль, неэффективны либо ограничивают себя самих[103]. Однако в трудах, на которые ссылается настоящая книга, опыт коммунистических государств, показавших удивительную устойчивость (а иногда хрупкость) в мирных и военных условиях, как правило, игнорируется или упоминается лишь мимоходом[104].

Подведем итоги. Мощность государства может иметь множество измерений. Принудительная, правовая, бюджетно-налоговая, человеческая, производственная, административная, контрольная способности, а также способность обучаться – все выглядят так, как будто могут иметь отдельные последствия для ведения дел государства, и чем их больше, тем более всеобъемлющей является деятельность государства. Еще одним измерением мощности государства является время, потому что эффективное государство должно быть долговечным.

В этой книге исследуется взаимосвязь между секретностью и государственной мощностью. Когда мы рассматриваем виды деятельности, из которых состоит мощность государства, куда отнести секретность? На первый взгляд, ее следует отнести к правовой способности. Правовая способность – это способность создавать формальные правила, позволяющие людям разрешать споры без насилия. Секретность – это набор формальных правил, ограничивающих то, что людям дозволено узнать, и тем самым ограничивающих возможность людей вступать в споры. Вместе с тем секретность тесно связана с принудительной способностью: принуждение ограничивает выбор людей, угрожая им насилием, а секретность ограничивает их выбор, не позволяя им узнать о других возможностях. Как в примере, приведенном нами выше, секретность заставляет противника гадать. Если противник, будь то иностранный враг или внутренний оппонент, не знает, когда и куда будет нанесен следующий удар, к нему легче применить принуждение. В этом смысле секретность позволяет экономить на принуждении.

Кроме того, секретность влияет и на все остальные способности. Например, на административную способность, которая представляет собой способность разделять и делегировать задачи в организации. Секретность, закрывающая информацию одних отделов от работников других, способна сделать подчиненных более покладистыми, ведь она лишает их информации, которая могла бы позволить им оспорить приказ, обойти его или объединиться с другими подчиненными для противостояния директору.

В приведенных примерах секретность как будто повышает мощность государства. Но в некоторых других отношениях секретность может идти ей во вред. Достаточно подумать о человеческой способности, которая складывается из числа госслужащих и их качества. Секретность оказывает влияние на человеческую способность, заставляя выбирать таких подчиненных, которые, выполняя свои задачи, не разгласят известные им тайны и не проявят лишнего интереса к тем тайнам, которые им знать не следует. Вопрос заключается в том, будет ли на пользу государству, если чиновники станут отбираться по критериям покладистости и отсутствия любопытства.

И несложно понять, как секретность может воспрепятствовать способности государства исправлять ошибки. Учиться на ошибках и оценивать непредвиденные последствия можно при наличии двух факторов – свободной циркуляции информации и чувства, что люди могут свободно привлекать внимание к стратегическим неудачам, – но секретность препятствует и первому, и второму. Если государство, не имея возможности учиться на своих ошибках, повторяет их вновь и вновь, оно рискует в конце концов оказаться недолговечным.

Подводя итоги, можно сказать, что секретность может способствовать развитию некоторых аспектов мощности государства, по крайней мере до определенной степени. Но по ходу дела встают вопросы, указывающие на ограниченность положительного воздействия. Например, отсутствие информации, которая позволила бы чиновникам или гражданам оспаривать действующую стратегию и ее воплощение на деле, может помешать исправлению ошибок и тогда окажется пагубным.

В настоящей главе я выскажу предположение, что итоговое влияние секретности на мощность государства нелинейно: некоторое ее количество, вероятно, повысит государственное могущество, но по мере возрастания секретности выгоды для разных способностей государства сокращаются, а затем оборачиваются убытками. Предмет моей книги – то, как советские правители увеличивали возможности государства, в чем заключались эти возможности, а также то, как секретность вначале действовала им на пользу, а затем стала их подтачивать.

Способствует ли высокий уровень мощности государства экономическому развитию? Для начала отметим, что богатые страны с рыночными экономиками, входящие в Организацию экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), все отличаются высоким уровнем мощности, в отличие от многих стран со средним уровнем доходов и почти всех бедных стран Среднего Востока и находящихся к югу от Сахары стран Африки[105]. Этот факт указывает на то, что мощность государства может быть полезной для экономического развития.

Не противоречит этим данным и альтернативный взгляд – что государство занимается не продуктивной деятельностью, а извлечением средств из общества. Основываясь на возможности обратной причинно-следственной связи, экономист Брайан Каплан заявил, что повышение мощности государства по большей части является разорительным делом и богатые страны обладают более высоким уровнем возможностей лишь потому, что могут позволить себе роскошь тратить деньги впустую[106]. С этой точки зрения государство – в первую очередь учреждение-растратчик, и более высокий уровень богатства позволяет чиновникам и политикам извлекать из общества более высокую ренту.

Исторические данные, позволяющие сравнить динамику экономического развития и государственного строительства в разных странах, в целом позволяют добиться более нюансированного взгляда. Мощные государства, которым при этом удалось избежать эксцессов деспотизма и коррупции, судя по всему, способствовали раннему экономическому развитию: они делали то, что не могла бы сделать рыночная экономика сама по себе, – сдерживали внутренних и внешних хищников, гарантировали права собственности и предоставляли общественные блага[107]. Предоставление общественных благ можно назвать продуктивной деятельностью, тогда как подавление рентоориентированного поведения и защита от внешних хищников являются защитными функциями. Но в исследованиях по этой тематике бывает трудно провести грань между продуктивной и защитной деятельностью. Наиболее убедительные данные относятся к защитным функциям государства. Различные исследования позволили связать государственное строительство и экономическое развитие с историческим опытом ведения войн. Это позволяет предположить, что стимулом к государственному строительству послужил поиск защиты от войны. Стоит отметить, что эти данные опираются на опыт почти всех исторических регионов и эпох – но не учитывают опыт коммунизма в XX веке[108].

Винсент Джелозо и Александр Солтер, специалисты по истории экономики, утверждают, что защита – это обратная сторона извлечения средств. Более богатые страны могут вкладывать больше средств в государственную мощность не потому, что она продуктивна, а потому, что позволяет извлекать бо́льшую ренту из общества. В глобальном обществе слабые государства могут быть разграблены хищниками, и те из них, кто побогаче, будут представлять большую ценность как объекты грабежа. Таким образом, вероятно, более богатые страны вкладывали больше средств в государственную мощность не потому, что это вело к процветанию, а потому, что это позволяло защитить однажды достигнутое процветание[109].

Такой взгляд на мощность государства не удивил бы историка Ричарда Тилли, оставившего нам знаменитую фразу: «Война создала государство, а государства создают войну»[110]. Его с энтузиазмом поддержал бы немецкий экономист XIX века, сторонник объединения Германии Фридрих Лист, отвечавший на «английскую» идею, что богатая экономика важнее мощного государства, следующим образом:

Сила имеет большее значение, чем богатство, потому что с помощью силы нация может не только открыть новые источники производства, но и удержать в своем владении как старое, так и недавно приобретенное богатство и потому что противоположность могуществу – а именно слабость – ведет к передаче от всего, чем мы обладаем, не одного лишь приобретенного богатства, но и наших производственных сил, нашей цивилизации, нашей свободы, а может быть, даже нашей национальной независимости, в руки тех, кто превосходит нас в могуществе[111].

Выше я указал, что опыт коммунистического государственного строительства не нашел освещения в трудах ученых, пишущих о государственной мощности. Чем отличалось коммунистическое государственное строительство? Факты свидетельствуют о двух вещах. Во-первых, по основным показателям коммунистические государства демонстрировали необычайную мощность[112]. А во-вторых, время имело значение: мощность коммунистических государств оказалась относительно долговечной.

Графики 2 и 3 сравнивают мощность государства относительно богатых стран с рыночной экономикой, входящих в ОЭСР, и несколько менее богатых стран, находившихся под властью коммунистов и входивших в СЭВ – Союз экономической взаимопомощи, во главе которого стоял СССР. Я выбрал 1980 год, незадолго до конца холодной войны, когда власть коммунистов во всех этих странах была еще прочной. На графиках представлены два показателя мощности государства – доля налоговых поступлений и доля государственной собственности в экономике. Эти аспекты государственного потенциала важны сами по себе. Кроме того, если они достигают высоких значений, это указывает и на принудительную способность. Высокие налоговые ставки подталкивают к уклонению от уплаты налогов, которое необходимо пресекать и подавлять. Значительная доля государственной собственности, вероятно, в прошлом потребовала принудительного изъятия частных активов, а в настоящем требует постоянного подавления частных предприятий, угрожающих ослабить государственную монополию.

На графиках эти показатели представлены в сравнении со средним реальным ВВП на душу населения в каждой стране. Как говорилось в этой главе, мощность государства, скорее всего, будет увеличиваться по мере роста уровня его экономического развития (как указано выше, направление причинно-следственной связи остается предметом споров). Поэтому, прежде чем связывать более высокий уровень мощности государства с правлением коммунистов, мы должны проверить, нельзя ли его связать с более высоким уровнем благосостояния.

График 2. В экономиках коммунистических стран в 1980 году доля налоговых поступлений была более высокой, вне зависимости от их уровня экономического развития

Примечание: см. Приложение к этой главе и табл. 2а.1. На графиках 2 и 3 используются двухбуквенные коды стран мира, принятые Международной организацией по стандартизации (ISO 3166-1 alpha-2).

Графики дают четкий ответ на этот вопрос: решающую роль сыграло правление коммунистов. Что касается бюджетно-налоговой способности (см. график 2), мы видим, что экономики стран СЭВ, как правило, отличались более высоким уровнем налоговых поступлений (в среднем 49 %). На первый взгляд, в этом нет ничего исключительного, потому что подгруппа государств с рыночной экономикой в Северо-Западной Европе (Австрия, Бельгия, Дания, Нидерланды, Норвегия, Финляндия, Франция и Швеция) показывает примерно такой же уровень налоговых поступлений – впрочем, многие другие страны ОЭСР находятся ниже на графике. Однако этот показатель демонстрирует, что высокая доля налоговых поступлений группы стран СЭВ была исключительной, если принимать во внимание их уровень дохода. Страны СЭВ были относительно бедными с точки зрения реального ВВП (6–8 тысяч международных долларов на душу населения). Подгруппа стран с рыночной экономикой и столь же высокой бюджетно-налоговой способностью была гораздо богаче (12–16 тысяч международных долларов на душу населения). Другими словами, страны, находившиеся под властью коммунистов, обладали такой же бюджетно-налоговой способностью, как и страны с рыночной экономикой, превышавшие их богатством примерно вдвое.

График 3. В экономиках коммунистических стран около 1980 года доля государственной собственности была более высокой, вне зависимости от их уровня экономического развития

Примечание: см. Приложение к этой главе и табл. 2а.1. Выражаю благодарность Бранко Милановичу за рекомендацию источников и обсуждение возможности сравнить различные страны и различные системы национальных счетов.

Кроме того, этот график позволяет нам сравнить бюджетно-налоговую способность группы стран СЭВ и стран ОЭСР, имевших на тот момент примерно такой же уровень дохода, – Испании и Португалии. Доля налоговых поступлений в группе стран СЭВ была выше примерно на 20 % ВВП – огромное преимущество.

Контраст между странами СЭВ и странами ОЭСР еще более очевиден на графике 3 (здесь добавлен Китай, не бывший членом СЭВ). Здесь мерой является доля государственных или общественных корпораций в экономической деятельности в 1980 году или около того. Эта мера показывает масштаб и разнообразие деятельности правительства, выходящей за рамки функций государственного управления, которыми занимаются почти все государства, – обороны, охраны порядка, образования и прочих. Различия огромны, пересечений между группами нет. В среднем по группе стран СЭВ доля государственной собственности составляет 92 % национального дохода, а в Китае – почти 80 %. Средний показатель по группе стран ОЭСР составляет около 9 %. Эту разницу невозможно объяснить относительным уровнем дохода, поскольку, если бы высокий уровень развития статистически коррелировал с высоким уровнем государственной мощности, все было бы наоборот.

До сих пор, рассуждая о мощности государства в коммунистических странах, мы использовали статические данные, зафиксированные в конкретный момент времени. Но время само по себе является измерением мощности государства. Коммунистические государства не только обладали исключительными возможностями, они оставались жизнеспособными дольше, чем другие виды авторитарных режимов и некоторые демократии.

Если сравнивать их с устоявшимися либеральными демократиями Северо-Западной Европы или Северной Америки, коммунистические государства могут показаться хрупкими и недолговечными. Но, возможно, надо использовать другое мерило. Двадцать лет назад политолог Барбара Геддес написала:

По крайней мере с 1950-х годов многочисленные аналитики, изучавшие коммунистические режимы, подчеркивали присущие им функциональные нарушения и противоречия. Когда эти режимы наконец рухнули, эти функциональные нарушения назывались в качестве причины крушения. Но эти политические системы просуществовали сорок лет в Восточной Европе и семьдесят лет в Советском Союзе[113].

Ни одно из уцелевших коммунистических государств с тех пор не потерпело крах. В наши дни в их число входят Северная Корея (основанная в 1948 году), Китай (1949), Вьетнам (1955), Куба (1959) и Лаос (1975). В 2022 году Северная Корея прошла 74-летнюю отметку, которую не сумела миновать советская власть в России, а в 2023 году эту границу преодолел и Китай.

Многочисленные наборы данных наглядно показывают, что однопартийные диктатуры являются особенно долговечными формами авторитарного правления, а среди них первое место занимают коммунистические государства[114]. Считается, что однопартийные режимы живут дольше, чем другие (например, военные и персональные диктатуры), потому что находят способы институционализировать распределение ренты, карьерный рост и наследование, не позволяя внутриэлитным спорам перерастать в прямые столкновения[115]. В то же время не все однопартийные режимы одинаковы. Самые долговечные из них – «революционные автократии», которые берут свое начало в гражданских и внешних войнах. Как пишет политолог Жан Лашапель с соавторами:

Попытки революционных элит радикально изменить существующий социальный и геополитический порядок вызывают активное внутреннее и международное сопротивление, нередко выливающееся в гражданскую или внешнюю войну. Эти военные конфликты представляют собой экзистенциальную угрозу для новых революционных режимов, а в некоторых случаях, как, например, в Афганистане и Камбодже, уничтожают их. Но там, где режим выживает, военный конфликт оставляет ему важное наследство из четырех элементов: (1) сплоченную правящую элиту, (2) лояльных военных, (3) мощный аппарат принуждения и (4) уничтожение конкурирующих организаций и альтернативных центров власти в обществе. Это наследство помогает вакцинировать революционный режим от дезертирства элиты, военных переворотов и массовых протестов – трех основных источников крушения авторитаризма[116].

Долговечность режима имеет значение. Это не просто знак политической жизнеспособности. Это еще и необходимая предпосылка экономической модернизации. Чем дольше режим может продержаться, не разрушаясь и не сползая в насилие, тем дольше период, в течение которого государственное хозяйство может развиваться без сбоев. Коммунистические страны смогли провести индустриализацию своей экономики и модернизацию армии не только потому, что это было приоритетом, но и потому, что они смогли подавить политический конфликт на десятилетия, дав своей политике время сработать.

Правители этих стран были настроены править бесконечно долго, наращивая при этом экономическую и военную мощь. Возможно, все это закончится завтра. Название книги Алексея Юрчака о «последнем советском поколении» – предостережение, которое коммунистическим правителям посылает сама история: «Это было навсегда, пока не кончилось»[117]. Но пока что для некоторых из них завтрашний день откладывается.

Подведем итог: коммунистические государства, находившиеся под стабильным авторитарным управлением, были самыми грозными Левиафанами последних 100 лет, а возможно, и всех времен. Они возникли в результате государственного строительства «сверху вниз», осуществлявшегося на фоне разрухи межгосударственных и гражданских войн. Они мобилизовали экономику вопреки всем общепринятым экономическим принципам – без верховенства закона, без защиты частной собственности и частных контрактов, без поощрения рыночной конкуренции. Долговечность коммунистических режимов и тот факт, что некоторые из них сохранились по сей день, показывают всему миру, что планы коммунистов относительно экономической и военной модернизации остаются обоснованными. Если в некоторых местах и в некоторые моменты времени экономические результаты были плачевными, то в других – поразительными. Глобальное влияние китайской промышленности, экспорта и военной мощи – лишь позднейший тому пример.

Несмотря на возможности и устойчивость, продемонстрированные коммунистическими государствами, в научных трудах после окончания холодной войны наблюдается тенденция преуменьшать значение коммунистического опыта государственного строительства. Это пренебрежение заметно по выбору регионов и периодов, из которых черпают данные многочисленные исследования государственной мощности. Тем не менее коммунистический опыт показывает, что государственное строительство «сверху вниз» гораздо более эффективно и устойчиво, чем это принято считать.

Более того, может быть, однажды коммунизму и придет конец, но пока он еще не закончился. Успеет ли Китай стать первой коммунистической страной в клубе богатых стран? Читатель может отнестись к этому с оптимизмом или скептицизмом. Но на данный момент утвердительного ответа не существует – только время покажет. Между тем более глубокое понимание сильных и слабых сторон государственной мощности при власти коммунистов дает нам возможность хотя бы подступиться к возможному ответу на этот вопрос.

Государства, находившиеся под управлением коммунистов, развили исключительные государственные возможности. Но насколько удобными для применения были те возможности, которыми они планировали воспользоваться? Чтобы понять, почему сразу встает этот вопрос, можно подумать об интернете. Интернет наделяет нас такими возможностями, как немедленный доступ к всемирной информации и мировой торговле, который изумил бы гостя из 1970 года. Но каждый интернет-пользователь помнит, как досадно, когда доступ к аккаунту оказывается закрыт из-за забытого или перепутанного пароля. Иногда интернет оказывается не очень удобным для использования.

Черта интернет-торговли – баланс безопасности и удобства пользования. Как пишет специалист:

Мой коллега любил язвить: «Что, доступ закрыт? Отлично, меры безопасности работают». Это означает, что администрирование мер безопасности фундаментально противоречит администрированию сети – по факту, их цели противоречат друг другу… В сущности, имеется баланс безопасности и удобства. Самая безопасная система – та, что отключена и спрятана в сейфе[118].

Как работает баланс безопасности и удобства пользования? Когда уровень безопасности на интернет-сайте невелик, а планка занижена, появляются хищники и начинают пожирать тех, кто недостаточно осторожен. Доверие пользователей стремительно падает. Введение пароля – однозначно шаг вперед. Оно повышает мое доверие к интернету и увеличивает готовность им пользоваться. Вскоре пароль есть у всех законных владельцев аккаунтов. Начинается гонка вооружений. Воры учатся взламывать пароли и красть личные данные. Повышение сложности паролей, появление дополнительных вопросов и многофакторная аутентификация усложняют задачу злоумышленников по взлому защиты моего аккаунта и краже моих учетных данных. Но эти меры предосторожности усложняют работу не только преступникам. Ничего противозаконного в моих действиях нет – но и мне самому становится сложнее подтвердить свою личность. Такова плата за повышение безопасности моих активов: они становятся менее удобными для использования.

Это и есть баланс безопасности/удобства. Слишком мало безопасности – и система разорена ворами. Повышение уровня безопасности кажется хорошей мыслью, но система становится более сложной в использовании. Слишком много безопасности – и воры заблокированы, но и честным людям невозможно пользоваться системой. Где-то существует нужный уровень безопасности – но где?

Судя по всему, государственная секретность оказывает такое же воздействие на мощность государства. На низких уровнях секретность продуктивна: она отсекает оппортунистов и смутьянов, что позволяет повысить уровень эффективности. Однако на определенном этапе издержки секретности возрастают настолько, что мощность государства начинает снижаться. На этом этапе возникает баланс секретности и государственной мощности – необходимость выбирать между первым и вторым.

Что именно приводит к возникновению подобного баланса? Налицо три фактора. Во-первых, по мере нарастания секретности правительство вынуждено выделять все больше ресурсов на поддержание «режима секретности» и управление им. Эти ресурсы приходится переводить с других направлений, что становится все большим бременем для государства.

Второй фактор, который вступает в игру по мере роста секретности, не менее важен, но более замысловат: речь о переплетении различных функций. Секретность позволяет выполнять одни функции и отключает возможность выполнения других – и первое переплетено со вторым настолько плотно, что не поддается разъединению. Примером будет переплетение работы над ошибками с управлением авторитетом (или репутацией). Допустим, какая-то стратегия привела к дурным последствиям: чрезмерная быстрота советской индустриализации конца 1920-х – начала 1930-х годов стала непосредственной причиной голода, погубившего миллионы людей. Чтобы поддержать авторитет партии и ее вождей, сведения о голоде были строго засекречены. Из-за этого частные лица и большинство чиновников были лишены информации, которая могла бы помочь предотвратить повторение этой катастрофы. Таким образом, обеспечивая сохранение авторитета, секретность одновременно препятствовала работе над ошибками.

Экономисты Георгий Егоров, Сергей Гуриев[119] и Константин Сонин[120] приводят свидетельства, подтверждающие наличие подобного переплетения: используя данные за период с 1995 по 2007 год и принимая во внимание уровень доходов, показатели развития демократии и природные ресурсы, они демонстрируют, что качество бюрократической работы в более чем 130 странах безусловно и существенно повышается в зависимости от степени свободы СМИ[121]. Проблема авторитарного правителя заключается в том, что свобода СМИ открывает канал, позволяющий улучшить планирование и реализацию политики, но этот же канал может облегчить распространение критики и координацию действий противников.

Другой пример – переплетение сокрытия (от внешнего противника) с возможностью сотрудничества (внутри страны между управленцами, отвечающими за государственные дела). Предположим, местоположение секретного объекта зашифровано, а ключ хранится в тайне. Посторонние, у которых нет ключа, уже не могут найти объект на карте. Но и свои люди – скажем, управленцы, имеющие вполне легитимные дела, связанные с секретным объектом, – не могут найти, если у них нет ключа. В этом реальном примере (который будет показан в главе 4) секретность сработала как выключатель, одновременно включивший сокрытие и выключивший возможность сотрудничества.

Наконец, третий фактор баланса секретности и государственной мощности. По мере усиления секретности она становится прикрытием для тех, кто прибегает к ней не в интересах государства, а по причине жадности или лени. Хотите проверить мою работу? Нет, она секретная. Вы хотите знать, сколько денег я имею право с вас взять? Нет, это тоже тайна.

График 4. Баланс секретности и мощности: по мере того как уровень секретности повышается, мощность государства растет, достигает максимума и затем падает

Примечание. На данном графике по горизонтальной шкале показана степень секретности (определяется как усиление регулирования информации и ужесточение наказаний за нарушение режима секретности). По вертикальной шкале измеряется мощность государства. C_max обозначает максимально достижимый уровень государственных возможностей, а S* – степень секретности, обеспечивающую максимум в точке X. В этой главе утверждается, что граждане демократического государства, скорее всего, предпочтут варианты, находящиеся слева от максимума, например Y, тогда как авторитарный правитель, скорее всего, предпочтет вариант справа, например Z.

График 4 отражает смысл этой дискуссии. На нем видно, что мощность государства (возрастающая вертикально) является функцией секретности (возрастающей горизонтально слева направо). Секретность становится более интенсивной благодаря более усиленному регулированию и ужесточению наказания за несоблюдение. Я исхожу из предположения, что секретность имеет убывающую отдачу и возрастающие издержки. При низкой интенсивности секретности затраты на нее низки, а выгоды высоки. Восходящая часть кривой отражает те аспекты секретности, которые способствуют укреплению мощности государства, обеспечивая минимальную гарантию того, что оно сможет принимать решения, не подвергаясь манипуляциям со стороны внешних и внутренних противников. Пока предельные издержки низки, а выгоды высоки, государственная мощь растет. Постепенно издержки растут, а выгоды уменьшаются, и в точке Х возможности государства достигают своего пика, после чего идут на спад. По мере дальнейшего повышения секретности государственная мощность снижается, потому что слишком много ресурсов расходуется на обеспечение растущего объема и разнообразия секретов, потому что секретность слишком усложняет государственные дела и потому что лица, посвященные в секреты, имеют все больше возможностей использовать их для личной выгоды[122].

Из этого подхода следует, что где-то на графике должен быть «правильный» уровень секретности, – но где? Именно этот вопрос был задан журналисту и бывшему шпиону Марку Франкленду во время его обучения в Секретной разведывательной службе Великобритании в 1958 году.

Мы должны были написать сочинение на тему «Экономический уровень безопасности». Тотальная безопасность приводит к параличу просто потому, что если никто не будет ничего ни делать, ни говорить, результатов тоже не будет. Слишком низкий уровень безопасности приводит к катастрофе. Где же золотая середина? Тема сочинения была в качестве сюжета для обсуждения столь же прекрасна или столь же бессмысленна, как средневековый спор о количестве ангелов, которые могли бы разместиться на острие иглы[123].

Несмотря на кажущуюся схоластичность, определение золотой середины, «правильного» уровня секретности, является вполне практическим вопросом для всех государств, вопросом, для которого крайне важно найти хотя бы приблизительное решение. Но где же эту золотую середину искать? Было бы просто, но неправильно отождествить ее с точкой X, где возможности государства достигают своего максимума.

Достаточно подумать минуту, чтобы понять, что это ошибка. Ответ зависит от государственного устройства. В либеральной демократии, ценящей «информированных граждан», избиратели могут быть склонны рассматривать секретность как необходимое зло. Если это так, они будут готовы пожертвовать частью возможностей государства, чтобы снизить уровень секретности, и вместо Х предпочтут, скажем, Y. Да, в этом случае придется смириться с определенным уровнем открытости иностранному влиянию, как желанному, так и нежеланному, и политической конкуренцией внутри страны, время от времени приводящей к возникновению патовых ситуаций, но, возможно, такую цену стоит заплатить за право граждан быть полностью вовлеченными в принятие решений или ставить под вопрос власть тех, кто эти решения принимает.

А вот с точки зрения диктатора секретность – не необходимое зло, секретность – это благо. Диктатор будет готов пожертвовать частью возможностей государства, чтобы повысить уровень секретности. Справа от точки Х, где секретность начинает ослаблять мощность государства, лежит точка Z. В данном случае правитель добровольно жертвует частью государственной эффективности, чтобы скрыть ошибки и преступления, сохранить видимость компетентности и подавить критику и оппозицию.

Судя по всему, коммунистические партии, находившиеся у власти, имели две цели: укрепить свою собственную власть и построить могучее государство. На первый взгляд казалось, что эти две цели вполне совместимы. Но если посмотреть внимательнее, очевидно, что необходимость соблюдения баланса секретности и мощности вбивает между этими целями клин. Секретность могла обеспечивать прочность режима и вместе с тем способствовать государственному строительству, но лишь до какого-то предела. А на следующем этапе повышение секретности продолжало укреплять позиции правящей партии, но начинало идти во вред государству. Это происходило потому, что затраты на секретность начинали подтачивать возможность государства делать что-либо кроме хранения собственных секретов и удержания правящей партии у власти.

В идее того, что диктатор вынужден идти на компромиссы, нет ничего нового. Любому авторитарному правителю приходится тратить ресурсы на подавление или подкуп оппонентов. Для этого необходимо перенаправить ресурсы, которые могли бы быть использованы иначе[124]. Опять же, чем диктатор грознее, тем сложнее ему рассчитывать на то, что окружающие его льстецы поделятся с ним нежелательными фактами: таким образом, ради получения податливого окружения он жертвует правдой[125]. Другой известный факт – баланс компетентности и лояльности чиновников: автократические режимы склонны продвигать госслужащих вверх скорее по принципу абсолютной лояльности и преданности лидеру, чем по принципу общего уровня компетентности[126]. Вклад этой главы заключается в том, чтобы определить секретность как одно из полей, вынуждающих диктаторов искать баланс.

Мое утверждение, что правители-коммунисты хотели удержать власть и построить государство, вовсе не исключает того, что их программа могла быть и более широкой, – к примеру, они могли стремиться построить современное, технологически прогрессивное, хорошо защищенное общество. Но они видели лишь один инструмент для достижения всех этих целей – сильное, могущественное, многофункциональное государство. Чтобы государство было инструментом в их руках, им требовалась власть, и ради этого, а также ради собственного выживания они хотели удержать власть любой ценой. Секретность помогала правителям удерживать власть, но эта же самая секретность подтачивала способность их инструмента к выполнению возложенных на него задач. Это входило в ту цену, которую они были готовы заплатить за сохранение власти.

Идея баланса секретности и мощности предполагает рациональный выбор. Если исходить из того, что выбор делает общество, это будет означать, что руководство может рассчитать и свободно выбрать уровень секретности, наиболее соответствующий его предпочтениям[127]. С этой точки зрения секретность – определенная стратегия, выбранная подобно тому, как выбирается налоговая ставка или предельная скорость на автодорогах, и ее можно менять, когда меняются обстоятельства или нужды общества.

Насколько сознательным был выбор уровня секретности в коммунистических странах? В полной ли мере руководители понимали последствия своего выбора? Да и вообще, есть ли хоть одна страна, где правительство на самом деле обдуманно, с должным расчетом выбирает уровень секретности? Не является ли главным фактором унаследованный этим правительством уровень секретности, к которому все давно привыкли? Был ли советский уровень секретности четко просчитан?

Существует несколько подходов к этому вопросу, и они не исчерпываются идеей о том, что выбирает общество. Чтобы понять, как реагирует уровень секретности на изменения в мире, мы можем расположить различные модели в спектре: на одном конце секретность, легче поддающаяся настройке и перенастройке, на другом – в большей степени унаследованная от прошлого и негибкая. Говоря упрощенно, секретность может быть стратегией (гибкой и свободно выбираемой), культурой (унаследованной и заранее определенной) или институциональным явлением (сочетающим элементы двух предыдущих вариантов).

Как уже говорилось выше, идея баланса секретности и государственной мощности подсказывает, что правительство должно свободно выбирать тот баланс, который лучше всего соответствует его представлениям о национальных интересах. Если обстоятельства или потребности меняются, то должен измениться и уровень секретности. Если глядеть через эту призму, секретность – всего лишь стратегия, которую можно переосмысливать и менять столь же гибко, как налоговую ставку. Эта идея не лишена достоинств, ведь советская секретность вовсе не была константой. Как уже говорилось в главе 1 (и как будет наглядно показано в главе 4), секретность была более интенсивной в СССР, чем в дореволюционной России, а в конце 1920-х, в конце 1930-х и в конце 1940-х уровень секретности последовательно рос, после чего, в 1950-е, произошел откат назад.

В уже упоминавшейся выше работе «Why Resource-Poor Dictators Allow Freer Media» авторы подтверждают идею, что секретность может варьироваться в зависимости от изменения контекста, эмпирическими данными[128]. Они отмечают, что для сохранения власти авторитарные правители должны держать под контролем как общество, так и собственных чиновников. Контроль над СМИ помогает им контролировать общество, но одновременно с этим препятствует контролю над бюрократией, поскольку главным источником информации о ее деятельности становятся сами бюрократы. Свобода СМИ дает правителю более полную информацию о работе чиновников, но вместе с тем расширяет возможности оппозиции. Однако для некоторых правителей эта проблема стоит острее, чем для других. Режим, богатый нефтью, может поддерживать себя за счет расходования или распределения нефтяной ренты и может позволить себе не так беспокоиться об эффективности работы бюрократии. Егоров с его соавторами показывают, что свобода СМИ находится в обратной зависимости от размера нефтяных запасов страны: чем больше действующий правитель может рассчитывать на нефтяную ренту, тем меньше свобода СМИ в стране. Направление этого воздействия совершенно однозначно, и оно проявляется за несколько лет. Это подтверждает идею о том, что как минимум уровень цензуры может меняться в зависимости от изменения условий, в которых находится режим.

Хотя советская секретность не была константой, она явно была менее гибкой, чем, скажем, налоговая ставка. Серьезные изменения происходили не чаще чем раз в десятилетие, а в промежутках между этими изменениями особой тонкой настройки секретности не наблюдалось. Это означает, что режим секретности (слово, которое коммунисты использовали сами) не был чем-то постоянно перенастраивающимся – он корректировался лишь изредка и весьма резко.

Идея секретности как гибкого политического инструмента страдает от еще одного заметного недостатка. Она основана на представлении, что издержки и выгоды секретности хорошо поддаются оценке и измерению и, таким образом, правительство может, корректируя секретность в реальном времени и наблюдая за тем, как в результате этого меняется соотношение ее плюсов и минусов, сбалансировать их и найти нужный уровень секретности. Но подобный сценарий выглядит совершенно неправдоподобно. Если оптимизация секретности и имела место, если повторная оптимизация и происходила при изменении обстоятельств, любые подобные подвижки обязательно отнимали немало времени и происходили на основании проб и ошибок. Сама идея проб и ошибок в целом не противоречит оптимизации; напротив, немалая часть оптимизации, проходящей в реальном мире, происходит именно в этой форме. Но она определенно подразумевает, что найти оптимум, возможно, куда труднее, чем это кажется, исходя из графика 2.

Противоположный подход содержится в идее культуры – согласно этой идее, уровень секретности в СССР мог быть результатом культуры секретности. Слово «культура» часто используется для обозначения общих норм и практик, которые сохраняются неизменными среди всего населения или его части в течение длительного времени. Часто оно ассоциируется с передачей идентичности: смотрите, мы поступаем так, и не потому, что это эффективно, а потому, что мы такие, какие мы есть. Культуры меняются, и культура секретности может измениться под внешним давлением, скажем, конкурирующей культуры или контркультуры открытости, но культуры не меняются сами по себе[129]. Характерной слабостью подхода культуры секретности может быть отсутствие четкого представления о тех, кто обеспечивает культурную устойчивость, и об их мотивации. Но, возможно, этого и не требуется, ведь если какая культура и способна подавить другую, то это, несомненно, культура секретности.

Идею коммунистической культуры секретности наглядно иллюстрирует представление о «конспиративных нормах»: большевики и не скрывали, что строят свои правительственные практики на основе привычек, выработанных ими для выживания в революционном подполье[130]. Когда партия вышла на поверхность и захватила власть, она не изменила своим привычкам, а оформила их в письменный кодекс, превратив конспиративность в способ управления. Если придерживаться этой интерпретации, крайняя секретность была не столько выбором, сколько наследством, которого никто не мог избежать, – не просто способом правления, но и образом жизни, который передавался от одного поколения большевиков к другому.

При таком прочтении у советских лидеров последующих поколений не было иного выбора, кроме как продолжать культуру секретности. Они не просчитывали секретность, они смогли бы откорректировать ее уровень лишь с большим трудом, и они не могли от нее отказаться. Даже Михаил Горбачев отказался от секретности только под давлением чрезвычайных происшествий, которые невозможно было отрицать, – таких, как Чернобыльская катастрофа[131].

Идея культуры секретности явно что-то под собой имеет, и речь не только о коммунистах, но и о русских. На протяжении сотен лет Россией управляли тайные советы, организованные вокруг царя, затем генсека, а теперь президента[132]. Время от времени Россия становилась более открытой, но такие периоды были кратковременными, и за ними быстро следовал возврат к «нормальной» секретности.

В то же время идея неизменной русской культуры не объясняет, каким образом советская секретность так далеко превзошла все, что было до революции. В свою очередь, идея неизменной коммунистической культуры не объясняет, почему уровень секретности варьировался в разные периоды правления коммунистов. Возможно, будет полезно обратиться к третьему способу понимания секретности, который не сводится ни к стратегии, ни к культуре.

Существует и промежуточная позиция: возможно, секретность была институциональной – «правилами игры», как у Дугласа Норта[133]. В рамках этой точки зрения существуют вполне институциональные правила взаимодействия, которые были приняты в прошлом и действуют в наши дни, и, пока они сохраняются, люди делают выбор в их рамках. Правила сохраняются не навсегда, а до тех пор, пока их поддерживает правящая коалиция. Они меняются, когда индивидуальный выбор, сделанный в предписанных ими рамках, приводит к появлению новых коалиций, состоящих из людей, обладающих силой и волей для их изменения.

Важной особенностью советской истории является то, что «правящая коалиция» нередко была чрезвычайно узкой, а порой полностью зависела от изменчивой воли одного человека – партийного вождя. Таким образом, тот факт, что правила секретности в СССР могли оставаться неизменными на протяжении долгого времени, а затем резко меняться, вполне соответствует идее институциональной секретности. Среди факторов, способствовавших внезапным изменениям уровня советской секретности, – разрыв с левыми эсерами и поворот Ленина к однопартийному государству (1918); победы Сталина над левой оппозицией и «правым уклоном» (1927, 1929); его же гневная реакция на несанкционированное распространение биомедицинских исследований (1947); внезапное разоблачение Сталина Хрущевым (1956), разрушившее коалицию преемников Сталина; наконец, ветры, разнесшие радиоактивные обломки Чернобыля по половине Европы и вынудившие Горбачева пойти на беспрецедентное раскрытие данных о случившейся в стране катастрофе (1986).

Подведем итог. Если мы хотим понять, почему руководство Советского Союза отказалось от немалой доли государственной мощности ради сохранения своих тайн, существует три подхода, позволяющие это объяснить. Каждый из них является упрощенной концепцией, в каждом есть зерно истины. Я не склонен назвать один из них единственно верным подходом к теме секретности. В настоящей книге мы увидим секретность во всех трех ее воплощениях – как культуру, как стратегию, а порой и в институциональном виде.

В то же время я должен признаться в своей профессиональной предвзятости. Я экономист по образованию, и меня учили искать дорогостоящее поведение. Там, где есть затраты, которых можно было бы избежать, должна быть и выгода. Этот подход предполагает рациональный выбор, но не с целью, чтобы мы в него уверовали, а как движущую силу исследования: если дорогостоящее поведение не объясняется очевидной чистой выгодой, значит, здесь действует какой-то фактор, который мы еще не поняли. Возможно, нам следует копнуть глубже. Поэтому я всегда буду сопротивляться искушению назвать советскую секретность «иррациональной».

Рассмотрим этот пример подробнее. Если советская секретность обходилась дорого и очевидно существовала возможность перейти к более прозрачным формам правления, позволявшим избежать этих затрат, почему же руководство СССР предпочло пойти на эти издержки? Ответ, к которому я буду возвращаться снова и снова, заключается в том, что ожидаемая выгода от секретности для правителей должна была быть соразмерно велика. Не случайно советская система была склонна объединять безопасность и секретность в единое целое. Тайное обдумывание решений защищало правителя от давления со стороны гражданского общества. Когда сами решения признавались неверными, правитель был защищен от конкуренции. Сокрытие результатов неверных решений позволяло уберечь правителя от подотчетности и критики. Поэтому для правителей было целесообразно поддерживать культуру секретности, укреплять ее институциональность, обеспечивать карьерные стимулы для миллионов администраторов и руководителей, соответствующих правилам секретности, и нести чрезвычайно высокие затраты, связанные с недостатком их эффективности в других вопросах.

Наконец, идея баланса секретности и государственной мощности не исключает ошибок. В Советском государстве баланс безопасности и удобства мог до такой степени перекоситься в пользу безопасности, что люди оказывались вынуждены выбирать «небезопасные» пути. Я не называю подобную стратегию иррациональной, но она имела нежелательные последствия и может быть с полным основанием названа ошибкой.

Конечной целью советской секретности было поддержание долговременной диктатуры. Не слишком важно, считаете ли вы причиной советской секретности внутригосударственный импульс тоталитарной однопартийной власти или внешнее давление иностранного окружения[134]. Коммунистические правители СССР не делали различий между выживанием страны и безопасностью режима. С какой стороны ни посмотри, нужда в секретности была экзистенциальной. Если вы хотите установить прочную диктатуру, так чтобы вас не сверг ни внешний, ни внутренний враг, вам придется идти на любые издержки, какими бы тяжелыми они ни были.

Кстати говоря, секретность работала. Она действительно поддерживала диктатуру на протяжении семи долгих десятилетий – дольше, чем жил средний российский мужчина в XX веке. С этой точки зрения советская секретность была в целом чрезмерной, временами странной, порой забавной – но иррациональной? За долгие годы размышлений я пришел к выводу, что нет.

Цель настоящего Приложения – представить и объяснить данные, лежащие в основе графика 2 (доля налоговых поступлений) и графика 3 (доля государственной собственности). В нем обсуждаются вопросы сопоставимости статистики в разных странах и системах учета. При сравнении доли налоговых поступлений в национальном доходе главная проблема – разные системы учета национального дохода. При сравнении доли государственной собственности возникает много вопросов.

Когда речь идет о доле налоговых поступлений, задача – составить дробь, в которой доля страны в текущих государственных доходах – числитель, а национальный доход – знаменатель, и ее нелегко рассчитать, когда знаменатель измеряется по-разному. Страны ОЭСР используют общую систему национальных счетов, в которой национальный доход измеряется валовым внутренним продуктом или ВВП – совокупной стоимостью конечных товаров и услуг по рыночным ценам. Страны СЭВ и Китай использовали другую систему, в рамках которой основным мерилом служил произведенный национальный доход – совокупная стоимость конечных товаров, используемых для потребления и накопления, в действующих ценах. Основное различие между этими двумя системами заключается в учете конечных услуг. Вопреки распространенному утверждению, произведенный национальный доход включает в себя некоторые услуги – промежуточные услуги, участвующие в производстве товаров. Он не включает лишь те услуги, которые непосредственно связаны с принятием решений домохозяйствами, фирмами и правительством касательно конечного потребления и накопления. Таким образом, расходы на образование и здравоохранение не учитываются в материальном производстве, как и розничные банковские услуги и пассажирские перевозки. Однако грузовые перевозки и распределение произведенного оказываются учтены[135].

С течением времени важность конечных услуг в мировой экономике возрастала, и к 1980 году, который мы взяли для измерения показателей государственной мощности, разница между показателями ВВП и произведенного национального дохода была количественно значительной. В последние годы существования советской системы официальные статистики начали ретроспективно рассчитывать советский национальный доход с использованием обоих показателей. На 1980 год, по их подсчетам, произведенный национальный доход СССР составлял 454,1 миллиарда рублей, а ВВП – 619 миллиардов рублей, то есть примерно на треть больше[136].

Что касается числителя, то есть доли налоговых поступлений, он примерно эквивалентен в обеих системах, потому что обе они признают основные категории налогов на розничные продажи, подоходный налог и налог на прибыль. А вот знаменатель – очень различается. Как показывает табл. 2а.1, доля налоговых поступлений в произведенном национальном доходе стран СЭВ в 1980 году выглядит намного большей, чем доля налоговых поступлений в ВВП стран ОЭСР, и два распределения никак не пересекаются друг с другом. Однако произведенный национальный доход намного ниже, чем ВВП. Сделав поправку, мы обнаруживаем, что доли налоговых поступлений в странах СЭВ по-прежнему очень высоки, но, как отмечалось в тексте главы, они теперь примерно совпадают с аналогичным показателем в странах Северо-Западной Европы с рыночной экономикой и высокими налогами.

Если мы обратимся к доле государственной собственности, то выяснится, что сопоставимость статистики по странам страдает из-за целого ряда причин. Во-первых, страны ОЭСР не предоставляли регулярных данных о стоимости продукции или активов, находившихся в государственной собственности, или о численности работников, занятых на государственных предприятиях[137]. В случае стран ОЭСР, представленных в табл. 2а.2, я опираюсь на собранные Бранко Милановичем данные о доле продукции «предприятий, находившихся в государственной собственности, в коммерческой деятельности» и о доле численности работников на этих предприятиях в 1970–1980-е годы. Данные Милановича не учитывают «собственно государственных услуг», то есть бесплатных государственных услуг, от национальной обороны и охраны правопорядка до здравоохранения и образования.

Табл. 2а.1. Меры государственной мощности в разных странах: доля налоговых поступлений в 1980 году

Примечание. Страны, представленные в таблице, расположены в порядке убывания их реального ВВП на душу населения (в долларах и международных ценах 1990 года) по данным базы данных Total Economy Database (за январь 2014 года): http://www.conference-board.org/data/economydatabase/ (последнее обращение: 30 июня 2025). Для 1980 года невзвешенное среднее значение ВВП указанных в таблице стран ОЭСР составило 13 929 долларов, а для стран СЭВ – 6603 доллара. Реальный ВВП на душу населения в самой бедной стране ОЭСР, Португалии, составлял 8044 доллара, а в самой богатой стране СЭВ, Чехословакии, – 7982 доллара. Таким образом, эти две группы стран не пересекаются.

Источники: а) страны ОЭСР: Economic Outlook. 2020. № 108. https://www.oecd-ilibrary.org/economics/data/oecd-economic-outlook-statistics-and-projections_eo-data-en (последнее обращение: 30 июня 2025), приводит налоговые поступления государства в процентах к ВВП (сумма конечных товаров и услуг по рыночным ценам) (серия YRGQ); б) страны СЭВ: налоговые поступления государства (налоги, сборы, пошлины, штрафы и доходы предприятий) рассчитываются в процентах от произведенного национального продукта (суммы конечных товаров и промежуточных услуг в действующих ценах) из статистического ежегодника ООН: United Nations. Statistical Yearbook 1981. Table 26, Table 46. Затем доли от произведенного национального дохода пересчитываются в доли от ВВП, исходя из того, что советский ВВП за 1980 год, по данным государственного статистического агентства, был на 36 % больше, чем использованный национальный доход (Госкомстат. Народное хозяйство СССР в 1990 г. С. 5). Тот же самый коэффициент пересчета применяется ко всем странам СЭВ. Затем на основе данных этой таблицы рассчитываются невзвешенные средние значения.

Табл. 2а.2. Меры государственной мощности в разных странах: производственная или коммерческая деятельность в государственном секторе в 1980 году

а) Страны ОЭСР

б) Страны СЭВ и Китай

Примечание. Страны, представленные в обеих частях таблицы, расположены в порядке убывания их реального ВВП на голову в 1980 году, как поясняется в табл. 2а.1. Исключение составляют Куба и Монголия, отсутствующие в базе данных TED; их место в списке определяется сопоставимыми оценками в исторической базе данных проекта Мэддисон за 2009 год. http://www.ggdc.net/maddison/oriindex.htm (последнее обращение: 30 июня 2025).

Источники: а) страны ОЭСР: Milanovic B. Liberalization and Entrepreneurship: Dynamics of Reform in Socialism and Capitalism. New York: M. E. Sharpe, 1989. P. 24. Цифры охватывают «государственные предприятия, занимающиеся коммерческой деятельностью» и не охватывают «собственно государственные услуги». В тех случаях, когда Бранко Миланович приводит данные по странам более чем за один год, я беру ближайший к 1980 году; б) страны Коминтерна и Китай, «социалистический» сектор в 1980 году (столбец 1): СЭВ. Статистический ежегодник. С. 37. Данные приведены для долей «государственных предприятий и учреждений, общественных организаций, кооперативов всех видов и типов, личных подсобных хозяйств рабочих и служащих государственных, общественных и кооперативных предприятий и учреждений» (СЭВ. Статистический ежегодник. С. 417–418) в произведенном национальном доходе в 1980 году, за исключением Болгарии, где показатель за 1980 год отсутствует и вместо него используется доля «социалистического» сектора в производственных основных фондах. Для Польши источник приводит две цифры. Более низкая цифра, приведенная здесь, дана в текущих ценах, а несколько более высокая – в «сопоставимых» ценах. Доли государственных предприятий в чистом материальном продукте в разные годы (столбцы 2 и 3) соответствуют данным Милановича (Milanovic B. Liberalization and Entrepreneurship. Р. 27).

Во-вторых, в случае стран СЭВ мы располагаем двумя источниками, касающимися доли государственной собственности. Один из них – опять же Миланович, как показано в таблице. В качестве альтернативы выступает официальный источник – статистики СЭВ тоже собирали и докладывали эти цифры, и они тоже приведены в таблице. Они отличаются по своему охвату от данных ОЭСР: «социалистический» сектор включал в себя «государственные предприятия и учреждения, общественные организации, кооперативы всех видов и типов, личные подсобные хозяйства рабочих и служащих государственных, общественных и кооперативных предприятий и учреждений».

Включение кооперативов и подсобных хозяйств (находившихся на государственной земле, но не в государственной собственности) в «социалистический» сектор стран СЭВ – главное отличие от концепции, принятой в странах ОЭСР. Это не так проблематично, если речь идет о колхозах, которые, хотя формально и не находились в государственной собственности, жестко регламентировались и контролировались. А вот включение в «социалистический» сектор несельскохозяйственных кооперативов и подсобных хозяйств может ввести в заблуждение, потому что они, как правило, представляли собой формы частного предпринимательства, либо облагаемые налогами и регулируемые, либо работающие вне поля зрения государства. Тем не менее завышение доли государственной собственности в странах СЭВ гораздо меньше, чем разрыв между СЭВ и ОЭСР.

Еще одним источником расхождений может быть отношение к «собственно государственным услугам». Как указано выше, они исключены из данных ОЭСР, в то время как концепция СЭВ использовала понятие «социалистического» сектора, включавшего в себя все государственные учреждения. Включали ли они стоимость государственных услуг? Нет, потому что данные СЭВ принимали во внимание только материальное производство «социалистического» сектора.

Короче говоря, данные ОЭСР относятся к «коммерческой» деятельности государственных корпораций, а данные СЭВ – к «производительной» деятельности предприятий, находившихся в государственной и кооперативной собственности, и это самое близкое возможное для нас сопоставление числителей в этих двух дробях.

Теперь перейдем к знаменателю – показателю национального дохода. Нужна ли здесь такая же коррекция, как когда мы рассчитывали долю налоговых поступлений? Ответ зависит от исследователя; я считаю, что нет. Мы пользуемся внутренне согласованными показателями для обеих групп стран. В случае стран ОЭСР конечные услуги включены как в числитель, так и в знаменатель. Для стран СЭВ они в обоих случаях исключены. Если их добавить в нижнюю часть дроби, то придется добавлять и в верхнюю. Трудно представить, что это приведет к существенным изменениям.

Все государства ведут учет. Этот учет бывает разным. Совершенно необходимо подсчитывать деньги правительства и людей, которые правительству служат. С более недавних времен ведет начало учет денег страны и живущих в ней людей. Само собой разумеется, что Советское государство не оставило ни деньги, ни людей без своего внимания[138].

Однако помимо этого оно вело учет и секретного делопроизводства. В рамках своих обычных обязанностей советские чиновники регулярно подсчитывали все засекреченные документы, проходившие через их руки, и все, что хранились в их папках (делах), и составляли списки. У всякого секретного документа был свой жизненный цикл, каждый этап которого фиксировался начиная с момента его создания, рассылки и хранения вплоть до уничтожения или сдачи в архив. Цель системы учета заключалась в обеспечении целостности режима секретности. Как я покажу, эта система оказалась на удивление дорогостоящей, потому что секретов было много и их учет был сложной задачей, отнимавшей силы у государственных служащих.

Затраты на учет секретов заслуживают нашего внимания, потому что готовность нести дополнительные расходы может помочь в понимании мотивов того, кто их несет. Расходы на секретность в СССР позволяют нащупать нижнюю границу допустимого для советских руководителей уровня секретности. Руководители высоко ценили секретность, потому что она помогала предотвратить изменения в политическом строе и тем самым сохраняла преимущества режима.

Советская система учета секретов поддается прямому документированию. Кроме того, ее существование очевидно благодаря множеству мелких сбоев. В каждый момент существования засекреченного документа, начиная с его создания и до момента его уничтожения, за него нес ответственность конкретный человек. Будучи человеком, он мог самыми разными способами потерять засекреченный документ или положить его не туда, куда надо, или же не зарегистрировать должным образом его уничтожение. Их неудачи тоже документировались. Они тоже раскрывают, как действовала система. Кроме того, они позволяют увидеть недостаточную выверенность стимулов и попытки это положение исправить.

Первая часть этой главы описывает жизненный цикл секретного документа и данные, которые он генерировал на каждом этапе своего существования. Затраты на соблюдение процедур секретности можно представить в виде каскадного налога на секретность, который платится с каждой государственной операции. Используя уникальный источник данных, я измеряю бремя советского налога на секретность, которое несло на себе руководство небольшого регионального ведомства – КГБ союзной республики. Используя сравнительный анализ, можно прийти к выводу, что это бремя было тяжелым. Затем я пытаюсь понять, в какой степени этот вывод можно масштабировать.

Налог на секретность можно отнести к процедурным затратам советской секретности. Вычислить его – первый шаг исследователя, который хочет принять во внимание все издержки секретности в СССР. Она влекла за собой и дополнительные издержки: прямые – снижение производительности чиновников и руководителей из-за страха (глава 4), и косвенные – негативный отбор этих самых чиновников и руководителей (глава 5), распространение недоверия в обществе (глава 6) и снабжение руководства неверными данными (глава 7). Налог на секретность – лишь верхушка айсберга, но он представляет собой особый интерес, потому что был очень велик сам по себе, как мы увидим из имеющихся в нашем распоряжении данных.

Чтобы понять, как возникло бремя советской секретности, проследим жизненный путь секретного или сверхсекретного документа. Хотя по ряду признаков «секретные» документы отличались от «совершенно секретных», лица, проводившие ревизию и инвентаризацию системы, часто упоминали «секретные и совершенно секретные» документы на одном дыхании, относились к ним одинаково и пересчитывали их с одинаковой одержимостью.

Табл. 3.1. Жизненный путь секретного документа: документация, создававшаяся на каждом этапе

Источники: см. в тексте.

Материалы были взяты из трех коллекций микрофильмов, хранящихся в архиве Гуверовского института. Были использованы материалы партийного органа, КПК (Комиссии партийного контроля, занимавшейся расследованием правонарушений членов партии), и двух государственных учреждений – ГУЛАГа (Главного управления трудовых лагерей МВД СССР) и КГБ (Комитета государственной безопасности, или тайной полиции) Литвы, в то время входившей в состав Советского Союза.

Жизненный путь секретного документа был отмечен обрядами инициации, свершавшимися на строго определенных этапах: создание, рассылка, инвентаризация и хранение, передача прав собственности, проверка, уничтожение или архивирование. Каждый этап порождал свои собственные документальные свидетельства, как показано в табл. 3.1.

Оригинал секретного документа обычно печатался на машинке в фиксированном количестве экземпляров. 7 февраля 1965 года заместитель начальника КГБ Литвы Юозас Петкявичюс подписал шестистраничный доклад в Москву о реакции населения на произошедшую в 1964 году отставку Хрущева[139]. Как показано на илл. 1 (панель А), на титульном листе документа указано, что в архиве хранится экземпляр № 2 документа с грифом «Совершенно секретно». Стандартный блок информации на обороте последней страницы сообщает, что было сделано две копии. Экземпляр № 1 отправлен в Москву, а экземпляр № 2 – в «дело № 236». Указаны лицо, ответственное за документ, – Балтинас, и машинистка – Кузина. Дата набора текста – 6 февраля, за день до того, как он был подписан. Эта информация была стандартной, хотя и не полностью единообразной. Следующий документ в деле (панель В) слегка от него отличается. Экземпляр № 1 отправлен в Москву, но номер дела, к которому прикреплен экземпляр № 2, не указан; такое встречается довольно часто. В последней строке добавлено, что оригинал черновика уничтожен, но место для подтверждения оставлено пустым.

Илл. 1. Свидетельство о рождении секретного документа

Источники: (А) Hoover/LYA. K-1/3/639, 6; (B) Hoover/LYA. K-1/3/639, 15ob.

Каждое бюро должно было вести ежедневные журналы, построчно фиксировавшие каждый входящий и исходящий секретный и несекретный документ, в том числе письма, инструкции и телеграммы. Некоторые журналы вели учет такой корреспонденции, как отчеты и служебные записки; другие составляли списки низвергающихся сверху инструкций. Каждый документ регистрировался как исходящий отправителем и как входящий получателем. Это позволяло отследить совершенно любой документ и установить его местонахождение, независимо от того, находился ли он на месте или в пути. В принципе, это обеспечивало безопасность рассылки.

Журналы регистрации, тоже неизбежно засекреченные, занимали немало места. Как правило, это были переплетенные тома по 100 двусторонних листов (200 страниц) с рукописными записями, фиксировавшими в таблицах каждый отправленный или полученный документ, все сделанные с него копии, кому документы были разосланы, от кого пришло подтверждение, когда документы были возвращены, были ли они уничтожены, с указанием даты каждого события[140].

Со временем в каждом бюро быстро накапливалось множество журналов регистрации входящих и исходящих документов. Когда 7 января 1953 года сменился ответственный за секретариат ГУЛАГа МВД, прежний руководитель и его преемник вместе подписали опись бумаг. Было зафиксировано, что за два последних года секретариат приобрел 343 журнала (почти 70 тысяч страниц) с перечнем входящей корреспонденции, более половины из которой составляли секретные материалы. В других 15 журналах были зарегистрированы зашифрованные телеграммы за 1952 год – более 11 тысяч входящих и более 2 тысяч исходящих[141].

Когда система настолько продумана, что может пойти не так? Как отправители, так и получатели периодически проявляли халатность. Когда это случалось, на внесение информации в журнал регистрации требовалось уже не несколько минут, как обычно, а долгие часы мучительных поисков. Покажем, как это может выглядеть. Вам приходит секретный пакет. Вы расписываетесь, и теперь ответственность за него лежит на вас. Открыв его, вы обнаруживаете недостающую страницу или, допустим, неверный серийный номер. Кто может сказать, что в этом виновны не вы? Вы созываете своих коллег. Вместе вы пишете и под присягой даете свидетельские показания (обязательно засекреченные) в подтверждение выявленного несоответствия[142].

Я привел пример, когда вина лежит на отправителе. Но и отправитель мог стать жертвой халатности получателя. Вот история, способная вызвать сочувствие у любого студента. Вы вернули библиотекарю ранее полученный вами в учебной библиотеке КГБ секретный учебник – но библиотекарь забыл сделать соответствующую запись. Теперь все думают, что вы потеряли его, – и вас обвиняют в серьезном нарушении – утрате секретного документа. Вы спасены лишь тогда, когда книга внезапно обнаруживается на библиотечной полке[143].

Ответственность могла размываться благодаря посредникам. В 1944 году военный кабинет Сталина (вероятно, имеется в виду Государственный Комитет Обороны. – Прим. ред.) передал по телеграфу секретную инструкцию директору завода в Горьковской (Нижегородской) области. В отсутствие директора ее получил на хранение парторг. Спустя пять лет кто-то спросил: кто теперь хранит телеграмму? Парторг ответил, что передал телеграмму директору, но не получил от него расписку. Директор, успевший стать заместителем министра, поклялся, что телеграмму не получал. У этой истории есть несколько примечательных особенностей. На поиски пропавшей телеграммы ушло пять лет и еще два года на расследование. Дело было признано достаточно важным, чтобы о нем доложили заведующему канцелярией Сталина. А каков был результат? После долгого расследования ничью вину так и не удалось установить[144].

Секретные документы должны были распространяться по одному из двух каналов: через собственную курьерскую службу ведомства (если таковая имелась) или через «спецсвязь» Министерства связи. Открытые каналы – например, обычная почта или курьеры, не обладающие допуском, – не должны были использоваться ни при каких обстоятельствах. Но секретные каналы были громоздкими, и чиновники прибегали к обходным путям – например, сами носили секретные документы или отправляли их через личного курьера. Это приводило к неприятным казусам: к примеру, из-за невнимательности курьеров немало бумаг терялось или похищалось при транспортировке. Возможно, не следует удивляться, что портфель курьера могли украсть в пивной или он сам мог потерять его в пьяном виде[145]. (Мужчины часто носили в портфелях покупки, поэтому случайный вор, вероятно, охотился не на правительственные документы, а на выпивку или личные ценности.)

Даже сам объем секретной переписки мог иногда вызвать беспокойство. В любом уголке советской системы сверху непрерывно шел поток инструкций, многие из которых были секретными и посвящены внедрению, модификации или отмене предыдущих инструкций. Если первоначальная инструкция была засекречена, необходимо было позаботиться о том, чтобы последующая переписка, ссылающаяся на эту инструкцию, была засекречена до того же уровня. Такое количество распоряжений повышало риск того, что несекретное распоряжение, сославшись на одно из секретных, может раскрыть их содержание или просто само их существование[146]. Этот пример наглядно показывает проблемы, которые могут возникнуть, когда секретность становится ежечасно самоподдерживающейся.

В важных ведомствах, например в ГУЛАГе, инвентаризация секретных документов проводилась первого числа каждого месяца. Это была одна из целого ряда мер, которые в совокупности гарантировали надежность их хранения. Многие архивные дела содержат длинные ряды письменных свидетельств, перечисляющих сотни секретных и сверхсекретных документов, полученных из различных ведомств или отправленных в различные ведомства[147]. Невзирая на возможность ошибок при хранении этих документов и обращении с ними, почти все подобные отчеты удостоверяют, что все в наличии и полном порядке.

Стоит ли верить подобным отчетам? Система была разработана для среды с низким уровнем доверия. Акты инвентаризации должны были во всех случаях заверяться как минимум двумя чиновниками разного статуса, которым пришлось бы договориться о сокрытии информации, если отчеты окажутся не соответствующими истине, и разделить риск быть уличенными во лжи. Один человек не мог скрыть собственные недоработки, не прибегая к сговору с другими. Сговор с целью сокрытия недостающих документов не был невозможен, но достичь его было нелегко.

Полная инвентаризация требовалась и тогда, когда один руководитель сменял другого. Передача новому начальнику ответственности за секретные бумаги скреплялась их совместным заявлением. Объем такого документа мог составлять от одной до многих десятков страниц. Случай, изложенный дальше, вовсе не является исключительным. В июне 1965 года в 1-м (секретном) отделе 2-го управления КГБ Литвы произошла смена руководства. Два старших лейтенанта подписали акт передачи (напечатанный в тот же день в одном экземпляре)[148]. На шести страницах документа перечислялись дела – обычные, зашифрованные и специальные; приказы и инструкции; личные дела и личные счета; объявления и списки «наиболее разыскиваемых» и «более не разыскиваемых»; информация о немецкой разведке; списки предателей, иностранных агентов, участников антисоветских организаций, военных и государственных преступников; бланки запросов на тайную документацию и прослушивание телефонных разговоров; записи о выдаче офицерам тайной документации; картотеки агентов, хозяев «явочных квартир» и действующих дел; журналы регистрации входящей и исходящей корреспонденции.

Больше всего места в этом списке занимали журналы учета корреспонденции, составлявшие 13 томов и в общей сложности 2600 страниц, в то время как все документы, собранные в папки, составляли всего 1400 страниц. Это наглядная иллюстрация самоподдерживающегося характера советской секретности: акт передачи перечислял не только оригиналы документов, но и бухгалтерские книги, в которых они учитывались по мере поступления и отправления. Сам акт передачи тоже был отнесен к «секретным» и, стало быть, должен был попасть в следующую опись.

При передаче дел иногда выявлялась пропажа документов. Новый руководитель был заинтересован не скрывать пропажу документов при своем предшественнике. Вот пример из февраля 1948 года. В это время (как будет рассказано в главе 4) все советское чиновничество находилось в состоянии повышенной тревоги из-за недавно принятого закона, который предусматривал уголовную ответственность за случайное или сделанное по неосторожности раскрытие государственной тайны. Новый глава секретариата ГУЛАГа сообщил о пропаже секретного документа. Последний человек, у которого он хранился, бывший глава ГУЛАГа, больше не мог его найти. О пропаже сообщили министру внутренних дел, который лично потребовал возобновить поиск документа[149].

Но как бы ни желал перестраховаться новый начальник, проверяя целостность секретных дел, оставленных его предшественником, другие факторы могли пересилить. В военные годы случалось, что в ГУЛАГе обходили правила – вновь назначенные начальники лагерей брались за дело с ходу, в спешке не соблюдая формальностей, связанных с составлением описей и актами передачи. Позже у них возникали проблемы из-за того, что они успели взять на себя ответственность за документы, оказавшиеся отсутствующими[150].

Дополнительные меры были призваны обеспечить безопасность хранения секретных документов и повседневной работы с ними. В каждом учреждении они были принадлежностью секретного отдела. Названия папок с документами периодически пересматривались и утверждались. Каждое дело имело гриф «Секретно» или «Совершенно секретно», указывался срок его хранения (например, три года) и фамилия ответственного сотрудника[151]. Секретному отделу требовались надежные помещения, где сотрудники могли работать незаметно для посторонних глаз и где можно было оставить сейфы. В нерабочее время все документы должны были возвращаться в сейфы, а двери и сейфы секретного отдела должны были запираться и опечатываться.

Инспекторы МВД и КГБ периодически проверяли каждое учреждение на предмет безопасности хранения и соблюдения правил работы с секретной документацией. Их отчеты показывают, как недостаточная материально-техническая база могла перекликаться с нехваткой персонала[152]. Наличие папок не обеспечивало своевременного размещения в них документов; могла скапливаться масса документов, ожидающих, пока их рассортируют[153]. Сейфы могли оставлять на ночь неопечатанными. Когда безопасных помещений недоставало, случалось так, что секретная работа выполнялась в помещениях, доступных обычным людям, а в ГУЛАГе – даже заключенным, и там же лежали секретные документы[154].

Время от времени внешняя проверка приводила к скандалам. Наиболее известным является дело Госплана 1949 года. Николай Вознесенский, председатель Госплана, был молодым любимцем Сталина, но весной 1949 года он утратил доверие диктатора. Расследование показало, что из Госплана пропало множество секретных и совершенно секретных документов. В докладе зловеще отмечалось, что никто до сих пор не был привлечен к ответственности, «как того требует закон»[155].

В архивах можно найти результаты и других проверок, за самые разные годы и относящиеся к разным типам организаций[156]. Как правило, они выявляют нарушения, аналогичные тем, что были обнаружены в Госплане, – недостаточно безопасное хранение и использование секретных документов и нескончаемый поток утраченных инструкций, отчетов, внутренних публикаций, фотографий, карт и пропусков. Все это могло повлечь за собой суровый выговор, но такие смертоносные последствия, как в деле Госплана, были чем-то исключительным.

Жизненный путь секретного документа заканчивался решением о его уничтожении или передаче в архив. Архивы буквально ломятся от многочисленных записей, сделанных на этом этапе. Эти записи имеют уже ставшую привычной форму, подписаны как минимум двумя ответственными лицами и перечисляют дела, отобранные для сжигания как «утратившие практическое значение» или «не имеющие никакой ценности». Некоторые из них кратки (например, «сегодня мы уничтожили столько-то дел»), а другие подробно и на многих страницах описывают каждый уничтоженный документ[157].

Принимая во внимание количество ежегодно уничтожаемых бумаг, нет ничего удивительного в том, что допускались ошибки. Отклонение от протокола было кошмаром для честных чиновников и дарило шанс нечестным. Но когда оно свершалось, уловить разницу было трудно. Когда документы пропадали, все обвиняли друг друга, а те, кто находился ближе всего к эпицентру события, утверждали, что пропавшие документы были уничтожены без всякого учета. Таким образом, они охотно признавали нарушения процедуры – ведь это было не так страшно, как утрата государственной тайны. С другой стороны, можно задаться вопросом, не давал ли процесс уничтожения возможность скрыть утрату или незаконное присвоение документов, записав их как сожженные. Раскрыть правду можно было только в том случае, если документ, числившийся уничтоженным, но на самом деле пропавший, впоследствии оказывался нетронутым. Именно так произошло в деле Госплана, когда 33 документа, числившиеся уничтоженными, обнаружились в доме одного из сотрудников секретного отдела Госплана[158].

Выбор между уничтожением и передачей в архив также определил, какие именно документы доступны современным исследователям. В общем и целом, как нам говорят, документы уничтожались, когда считалось, что они не имеют ни оперативной, ни исторической ценности. Действительно, те бывшие советские архивы, которые были открыты, полны документов, представляющих историческую ценность, включая «секретные планы, отчеты, протоколы, решения, обращения, служебную и частную переписку граждан, от высших кремлевских чиновников и до самого скромного провинциального просителя»[159]. А вот об исторической ценности того, что было сожжено, мы не имеем ни малейшего представления.

Если оценивать с точки зрения объема, каким будет соотношение бумаг, попавших в архив, и тех, что были уничтожены? В случае федеральных ведомств США доля документации, попадающей в Национальный архив, оценивается в 1–3 % (в среднем) и в 20 % в случае ФБР, исполняющего функции обеспечения внутренней безопасности, по-видимому наиболее близко соответствующие функциям КГБ[160]. В случае СССР мы не имеем ни малейшего представления о доле уничтоженных бумаг. Вполне возможно, что десятки миллионов совершенно секретных исторических документов, которые так занимали российских и западных ученых на протяжении последних 30 лет, – лишь ничтожная часть общего объема партийных и государственных документов за всю историю Советского Союза. Мы еще вернемся к этой проблеме.

Советские процедуры обращения с секретными документами, безусловно, обходились недешево. Подобно тому, как предприятие должно выделять часть своих доходов на уплату налогов в денежной форме, советские организации должны были выделять ресурсы на выполнение требований режима секретности. Воздействие этих правил на политические и экономические дела в СССР можно уподобить налогу с каждой операции. Этим налогом облагался документооборот, с помощью которого советская система вела свои дела. Его выплачивало каждое учреждение и каждое предприятие в виде работы, которую выполняли руководители, при поддержке служащих из секретных отделов, регистрируя и отслеживая каждый секретный документ на протяжении всего его жизненного пути. Рассмотрение каждого важного вопроса и вынесение решения по нему требовали обмена секретными документами, и эти документы облагались налогом на секретность каждый раз, когда переходили из рук в руки. Личная инструкция могла смениться всего один или два раза, но один-единственный указ, который рассылался из Москвы в каждый отдел министерства, в каждую область или район, мог переходить из рук в руки сотни или тысячи раз, и налог каждый раз выплачивался.

Советская секретность, рассматриваемая как налог на политические и экономические операции в СССР, обладала двумя особыми свойствами. Во-первых, это был «каскадный» налог в том смысле, что он взимался на каждом этапе жизни исходного документа и на каждом этапе жизни производных бумаг, созданных специально для того, чтобы подтвердить правительству, что налог уплачен. Во-вторых, налог на секретность не приносил никому дохода: он полностью расходовался в процессе его взимания, что влекло за собой безвозвратные потери.

Причиной каскадных свойств налога на секретность были возвратные свойства секретности в СССР. Секретность охватывала не только все исходные материальные и нематериальные объекты, бывшие секретными, но и само существование секретов, в том числе нормативные акты, защищавшие их. При рассылке секретной информации засекречивалось не только ее содержание, но и сам факт ее существования и рассылки. Это влияло на систему учета секретов, так как производные документы, созданные в результате регистрации и ревизии исходных секретных документов, также были секретными и поэтому должны были учитываться в последующих инвентаризациях и проверках, документация которых должна была храниться в секрете и, в свою очередь, подлежала учету, и так до бесконечности. В результате налог на секретность имел внутренний мультипликатор: каждый новый первоначальный секрет увеличивал общую стоимость секретности на величину, превышающую его собственную стоимость. Этот мультипликатор объясняет многое из того, что мы находим в бывших советских архивах, например описи документов, страница за страницей перечисляющие регистрационные журналы, прочие описи, акты о передаче и уничтожении документов.

Налог на секретность – простой пример того, как секретность делала советскую политическую и экономическую систему более безопасной, вместе с тем снижая ее мощность. Секретность подрывала эффективность советской машины, подобно тому как налоги с оборота и операционные издержки подрывают любую экономику, основанную на обмене.

Процедуры секретности действовали так, как действуют обременительные и разрушительные налоги, и при этом лишь в той мере, в какой бюрократы их соблюдали. Альтернативами соблюдению всех налоговых требований являются минимизация налогообложения или уклонение от налогов. Как и в мире реальных налогов, чиновники, желавшие минимизировать налог на секретность, принуждены были искать варианты, которые позволяли бы наиболее точно соответствовать требованиям режима секретности, при этом оставаясь в рамках правил. Напротив, уклонение от налога на секретность означало нарушение правил. Каково было соотношение между тремя вышеназванными вариантами?

Если говорить о соблюдении требований, то масса внутренних инвентаризаций свидетельствует о почти повсеместном соблюдении правил секретности. Во многих учреждениях, похоже, годы проходили без единого пропавшего листа. Когда кто-либо все же признавал, что один из тысячи или 10 тысяч документов исчез, это привлекало к себе внимание. О подобных редкостных нарушениях докладывали в Москву; проводилось активное расследование каждого подобного случая. Как уже было сказано выше, когда сотрудник милиции потерял личное дело своего агента и не сообщил об этом, пропажа была обнаружена в течение менее чем месяца. Если к утрате секретного материала был причастен руководитель, его преследовали за это годами. Акты инвентаризации производят сильное впечатление упорядоченной системы учета и отслеживания, где ошибки и отклонения были редкостью.

Почему правила соблюдались? Лояльные госслужащие вознаграждали себя осознанием того, что следуют общему кодексу – конспирации. Несомненно, эта психологическая награда подкреплялась ожиданием награды реальной – карьерного роста. Очевидно, что соблюдение правил не могло считаться само собой разумеющимся. Тех, кто был в первую очередь сосредоточен на работе, а не на абстрактных политических ценностях, например научных сотрудников, правила секретности могли раздражать: они тормозили рабочий процесс и затрудняли обмен информацией[161]. Кроме того, секретная работа означала бо́льшие трудности с получением разрешения на выезд за границу или общественным признанием. Несмотря на это, секретная работа приносила и личные выгоды. Она была приоритетной, поэтому сотрудники могли рассчитывать на более высокую зарплату и бо́льшие премии, лучшие условия труда, лучшее жилье, лучшее снабжение как всем необходимым для работы, так и потребительскими товарами и услугами[162]. Наконец, «культ секретности» связывал всех, кто соблюдал его, воедино, подобно церковной общине. И что бы ни влекло их к алтарю – искренняя вера, надежда на материальные блага или же солидарность с ближними – все они соблюдали одни и те же ритуалы[163].

Самым очевидным способом приспособиться к налогу на секретность было стремление избежать создания бумажного следа путем ведения дел лицом к лицу или по телефону. Такая адаптация, безусловно, была эффективной, но лишь до известной степени[164]. Двусторонний разговор позволял передать простые инструкции или принять решение типа «да/нет». Многие государственные дела были слишком сложными или включали слишком много участников, чтобы их можно было решить подобным образом. Принятие решений в результате разговора ослабляло подотчетность, если только обе стороны не делали немедленных записей, что сводило на нет цель сокращения бумажной работы. И наконец, перехват телекоммуникаций стал в эпоху холодной войны предметом гонки вооружений, а защита сигналов становилась все более дорогостоящей.

Чтобы минимизировать налог, оставаясь в рамках бумажных технологий, можно было реорганизовать работу для ограничения потоков секретной корреспонденции. Если секретная переписка чаще всего возникала при вертикальной передаче инструкций, то налог на секретность стимулировал чиновников к сокращению цепи инстанций, даже ценой некоторого уменьшения сферы действий. Если же она чаще возникала при горизонтальном координировании, руководители должны были поощрять горизонтальную интеграцию, даже если это влекло за собой удлинение вертикали управления. Как было указано выше (в главе 2), система министерств в СССР постоянно подвергалась реорганизации по обоим направлениям, но нет никаких свидетельств того, что в числе приоритетов было сокращение издержек секретности.

Наконец, чиновники, ответственные за руководство секретной работой, могли принять прямые меры по ограничению секретной переписки. Редкий пример открытого беспокойства по этому поводу можно найти в документах от апреля 1974 года. Сотрудники КГБ Литовской ССР предупреждали, что секретная работа становится все более тяжелым бременем: за 1973 год различные отделения КГБ зарегистрировали 1,3 миллиона входящих и исходящих секретных и совершенно секретных документов, или более чем на 4 % больше, чем в 1972 году[165]. Эти цифры означали, что каждый сотрудник КГБ обрабатывает порядка тысячи секретных документов в год[166]. Авторы призывали руководителей подразделений «принять энергичные меры к сокращению служебной переписки, изжить случаи составления и размножения документов, не вызываемых острой служебной необходимостью». Но нет никаких признаков того, что это или аналогичное предупреждение когда-либо привело к принятию конкретных мер по сокращению потока секретных документов.

Существует множество свидетельств уклонения от налога на секретность. Материалы ревизий и проверок, о которых уже шла речь, часто указывали на культуру небрежности и халатности, распространившуюся за закрытыми дверями конкретного отдела министерства или местной партийной организации. Как правило, лояльности и карьерных соображений было достаточно, чтобы большинство госслужащих в большинстве случаев придерживались правил. Но нарушение могло произойти в любой момент. Оказавшись между молотом и наковальней – строгим сводом правил и необходимостью сделать дело, человек выбирал более короткий путь. Другой человек закрывал на это глаза, чтобы сохранить хорошие отношения, а третий повторял действия первого, чтобы сэкономить силы. Таким образом, нарушение правил в учреждении могло переползать с одного рабочего места на другое[167]. В некоторых случаях целые организации начинали нерадиво относиться к своим обязанностям. Многочисленные нарушения продолжались до тех пор, пока кто-нибудь не выступал против остальных, и это приводило к скандалу, после чего принимались решительные меры и происходило возвращение к соблюдению правил.

Выплата налога на секретность происходила не в денежной форме, поэтому в советских архивах нет записи о том, во сколько рублей он обходился. Налог на секретность выплачивался трудом. В идеале мы должны были бы как-то отразить в едином измерении масштаб труда, затраченного на первоначальное и производное засекречивание, а также на все меры по отслеживанию и защите секретных бумаг. Этого сделать мы не в силах. Зато можем увидеть результаты этого труда в архивных документах. Объем бумажной работы измеряется, хотя и неточно, количеством страниц, документов или дел. Кроме того, можно проанализировать общие цели бумажной работы, опять же с некоторой неточностью.

В этом разделе я использую часть архива небольшого регионального советского ведомства, КГБ Литовской ССР, который по состоянию на 2011 год хранился на микрофильмах в Гуверовском институте. В целом архив состоит из двух видов документов: управленческой информации (инструкции, планы, отчеты и т. д.) и оперативных дел (включая множество личных дел, составленных не в КГБ). Будем считать, что управленческие документы отражают соответствующую деятельность КГБ, и используем именно их, отложив в сторону личные дела. После этого мы оценим долю управленческих документов, которая была направлена на поддержание секретности.

Сравнение невозможно провести напрямую, поскольку архив КГБ Литовской ССР, насчитывающий миллионы страниц документов, не был оцифрован. Вместо этого я делаю выборку на основе единственного в своем роде источника – каталога коллекции литовского КГБ, хранящегося в Гуверовском институте. Этот источник сочетает в себе две особенности: он оцифрован и содержит подробное описание вплоть до уровня отдельных дел[168]. Эти особенности уникальны, поскольку каталоги других бывших советских архивов обычно представляют собой неопубликованные бумажные документы, которые невозможно воспроизвести или обработать в цифровом виде, или же они не содержат описаний отдельных дел.

Уникальные особенности Гуверовского каталога можно использовать для того, чтобы отличить документы системы учета секретности от других управленческих документов. Как более подробно описано в Приложении к этой главе, анализ основан на использовании ключевых слов и их комбинаций, что позволяет распределить дела между различными направлениями деятельности КГБ. В ходе анализа большинство управленческих дел отнесены к одному или нескольким направлениям деятельности КГБ.

Каталог включает в себя данные с 1940 по 1991 год. В данном случае я сосредоточу свое внимание на периоде с 1954 по 1982 год, который я назову «советской послевоенной нормальностью». Началом «нормальных» времен стало восстановление гражданского мира в Литве после многолетнего вооруженного восстания, а концом – смерть Леонида Брежнева. В «нормальной» советской послевоенной реальности КГБ, казалось, был занят именно теми видами деятельности, каких мы могли бы от него ожидать, – проверкой подозрительных лиц и охотой на беглецов, предотвращением демонстраций, расследованием заговоров, подслушиванием подозреваемых, слежкой за иностранцами, преследованием нонконформистов или отстранением их от работы, связанной с государственными секретами. Однако документы, оставшиеся после тех лет, свидетельствуют о том, что за этим фасадом деятельности КГБ таилась более важная задача, затмевавшая остальные: обеспечение безопасности собственных секретов.

Табл. 3.2. В «нормальное» время одну треть канцелярской работы КГБ составляла документация по обращению с секретными документами: число секретных дел руководства литовского КГБ и их распределение по годам открытия и по тематикам, 1940–1991 годы

Примечание. Полужирным шрифтом в таблице выделен главный результат анализа.

Источник: статистическое приложение к статье: Harrison M. Accounting for Secrets // Journal of Economic History. 2013. 73. № 4. P. 1017–1049. https://warwick.ac.uk/markharrison/data/secrets/jeh2013appendix.pdf (последнее обращение: 30 июня 2025).

В табл. 3.2 «нормальное» время представлено вторым столбцом. Из него следует, что за 30 лет советской послевоенной нормальности 34 % документов, сохранившихся в архиве КГБ, были посвящены учету секретов. Исходя из этого, средняя ставка налога на секретность, уплачиваемая КГБ, составляла одну треть. Это самый важный факт, который следует из документов.

Остальная часть таблицы содержит контекст. Вплоть до 1954 года в архивных документах КГБ преобладают записи о борьбе с вооруженным националистическим повстанческим движением. Пока приоритетом была вооруженная борьба, учет секретных документов оставался на втором плане и налог на секретность составлял менее 8 % записей КГБ. После 1982 года бремя налога на секретность, судя по записям, увеличилось вдвое по сравнению с «нормальными» временами, достигнув более 70 % записей КГБ. Однако не следует считать, что за этими цифрами скрывается реальное содержание. Как будет сказано ниже, они наверняка искажены, потому что в последние годы советской власти произошло крушение устоявшихся методов архивной работы.

Табл. 3.3. В послевоенной советской нормальности учет секретов был главным операционным приоритетом литовского КГБ: тематический анализ 1003 архивных дел, открытых с 1954 по 1982 год

Источник: метод описан в статистическом приложении к статье: Harrison M. Accounting for Secrets, размещенной на веб-странице автора по адресу https://warwick.ac.uk/markharrison/data/secrets/jeh2013appendix.pdf (последнее обращение: 30 июня 2025), не считая того, что в данной таблице устранен двойной учет некоторых категорий путем пропорционального распределения дел, отнесенных более чем к одной категории.

Если сравнить учет секретов с другими видами деятельности КГБ, то становится очевидным, что в «нормальное» время налог на секретность требовал большего объема бумажной работы, чем любое другое выявленное оперативное направление деятельности КГБ. Это видно из табл. 3.3. Примерами других видов деятельности были расследование преступлений и розыск подозреваемых, рассмотрение жалоб и заявлений граждан (часто доносов), слежка за иностранцами, расследование экономических нарушений и предупреждения нарушителям. Ни одному из этих видов деятельности КГБ не уделял внимания, которое могло бы сравниться с вниманием к хранению тайн.

Насколько надежно и репрезентативно настоящее исследование? Начнем с надежности. Проблема в том, что мы имеем доступ не ко всем документам КГБ, а только к тем, которые попали в архив. К сожалению, нам недостает важных сведений о тех принципах, в соответствии с которыми документы отбирались для хранения, а не для уничтожения. Однако любая вызванная этим искажением ошибка, скорее всего, повлечет за собой преуменьшение бремени секретности. Как указано выше, для сохранения документа в архиве ни разу не указывался другой критерий, кроме «практической ценности». На интуитивном уровне кажется маловероятным, что документация по учету секретных дел воспринималась как имеющая большее практическое значение и, стало быть, более достойная архивирования, чем документы по какому-нибудь антисоветскому заговору и его подавлению. Если же записи, посвященные учету секретов, сжигались чаще других, это значит, что наша оценка налога на секретность может оказаться заниженной.

В пользу этого свидетельствует состав документов, попавших в архив в последние годы советской власти в Литве. В это время приоритеты КГБ в хранении документов изменились на противоположные. Документы, имевшие наибольшее практическое значение, отбирались для изъятия или уничтожения, чтобы предотвратить их раскрытие. Менее важные документы сохранялись, поскольку их уничтожение не было приоритетной задачей. Результат виден в третьем столбце табл. 3.2: три четверти архивов КГБ за 1983–1991 годы составляют документы по управлению секретами. По сути, больше ничего нет. Исходя из всех этих соображений, ставка налога на секретность, выплачиваемого КГБ, составляла не менее одной трети.

Теперь о репрезентативности. Если такова была ставка налога на секретность для КГБ Литовской ССР, что это означает для Советского государства в целом? В конце концов, литовский КГБ был относительно небольшим ведомством, насчитывавшим в 1971 году менее 1200 штатных сотрудников на страну с населением в 3 миллиона человек[169]. Как бы велика ни была доля его собственных расходов, совокупное бремя секретности литовского КГБ для Советского государства было ничтожным. Ставка налога на секретность в одну треть приобретает реальное значение только в том случае, если она дает представление о ставке этого налога в Советском государстве в целом.

Доводы в пользу масштабирования литовского опыта на весь Советский Союз весьма существенны, но некоторые сомнения неизбежны, и это следует признать. Во-первых, как обстояло дело с госбезопасностью в других частях страны? КГБ Литовской ССР явно работал по тем же процедурным стандартам, что и гораздо более крупный КГБ Советского Союза. Структуры КГБ везде были похожи, если не идентичны. Все республиканские КГБ следовали нормам, установленным Москвой. Если угрозы безопасности всегда были локальными и специфическими, то системы, используемые для решения проблем, были общими. Впрочем, отношения между центром и периферией не были односторонними. Москва и республиканские КГБ постоянно обменивались ценным опытом и стремились к взаимному совершенствованию. Однако, когда дела шли не так, как хотелось бы, тон задавала именно Москва. Так заявил Виталий Федорчук, направленный в Киев в 1970 году, чтобы возглавить украинский КГБ. Столкнувшись с предложением действовать по-местному, он пренебрежительно отмахнулся: «Мы работаем на весь Союз, и никакой Украины в нашей работе не существует»[170]. Одним словом, то, что КГБ делал в Литве, он делал повсюду.

Во-вторых, что можно сказать о других советских организациях – центральных и местных органах власти, предприятиях, учреждениях, НИИ и всех прочих? Платили ли они налог на секретность по такой же ставке, как и КГБ? Было бы естественно предположить смягченный уровень секретности в учреждениях, занимавшихся, например, товарами народного потребления или развлечениями; возможно, они платили налог на секретность по сниженной или льготной ставке. Но в каждом советском правительственном учреждении, будь то КГБ или ведомство, отвечавшее за поставку нижнего белья, был свой секретный отдел, следивший за выполнением секретных предписаний руководства и секретного плана военной мобилизации. Короче говоря, КГБ задавал стандарты для всей советской государственной бюрократии, и каждый секретный отдел действовал еще и под непосредственным контролем КГБ.

Довод против масштабирования заключается в том, что соотношение секретной и несекретной информации, разумеется, не было одинаковым во всех сферах. Даже в самых главных ведомствах часть корреспонденции не была секретной. В ведомствах, не относившихся к числу главных, вероятно, было относительно больше несекретной документации. Уже по одной этой причине налог на секретность, вероятно, несколько варьировался в различных частях государственной машины и был менее тяжким для гражданских учреждений.

Подводя итог, можно сказать, что мы попытались измерить ставку налога на секретность в советском государственном управлении. Единственное имеющееся в нашем распоряжении свидетельство получено из архива КГБ Литовской ССР. Оно позволяет оценить ставку налога на секретность по крайней мере в одну треть. Но возможны погрешности как в одну сторону, так и в другую. Тот факт, что мы опираемся на документы, отобранные для архива, заставляет предположить, что цифра занижена. Но, поскольку мы используем данные КГБ, можно предположить, что цифра завышена, потому что бремя секретности, вероятно, было менее тяжелым в других советских государственных ведомствах. Как бы то ни было, налоговая ставка была достаточно высока, и, даже если придется вносить существенные поправки в наш анализ, это вряд ли сделает ее незначительной.

Когда правительство выделяет людские ресурсы на обеспечение безопасности собственных документов, можно ли сказать, что одна треть – это много? Чтобы найти точку отсчета, подумайте, что покажется «много» в других контекстах. Если речь идет об открытом обществе, сколько будет достаточно, чтобы взбудоражить общественность? В конце 2006 года стало известно, что за предыдущий год лондонская полиция потратила около 5 % своего бюджета (3,2 миллиарда фунтов стерлингов) на «документы, не связанные с инцидентами» (122,2 миллиона фунтов) и «проверку документов» (26,5 миллиона фунтов). Этих цифр хватило, чтобы вызвать возмущенные заголовки в британских газетах[171]. В случае литовского КГБ цифра выше на порядок. Из этого можно сделать вывод, что британская общественность восприняла бы налог на секретность, уплаченный КГБ, как чрезвычайно высокий.

Основной показатель, использующийся в ежегодных отчетах Управления по надзору за информационной безопасностью, – число случаев «первоначального» и «производного» засекречивания и рассекречивания[172]. Хотя в целом этот показатель информативен, он не позволяет получить статистику, которую можно было бы использовать как отправную точку для оценки советского налога на секретность. Впрочем, начиная с 2003 года Управление публикует ежегодные дополнительные оценочные данные денежных затрат на засекречивание и рассекречивание. Затраты правительства США на обеспечение информационной безопасности и управление засекречиванием, соответствующим образом нормализованные, могут служить ориентиром.

В 2010 году 5,7 миллиарда долларов, или 95 % всех расходов федерального правительства США на защиту секретной информации, находились в ведении трех ведомств – Министерства обороны, Государственного департамента и Министерства юстиции[173]. Каким будет правильный знаменатель для этой суммы? Рассматривая литовский КГБ, мы сравнили количество бумажной работы, посвященной учету секретных дел, со всей остальной бумажной работой, не относящейся к личным делам. Какой эквивалент мы можем найти для правительства США? Поскольку бумажная работа является трудоемкой, мы используем расходы трех ведомств, в ведении которых находится почти все первоначальное засекречивание, на оплату труда (иными словами, мы исключили расходы на эксплуатацию и техобслуживание, закупки, НИОКР, строительство и жилье). В 2010 году федеральные расходы США на персонал национальной обороны, «ведение внешних сношений» и «судебно-арбитражную деятельность» составили 184,6 миллиарда долларов[174]. Если разместить эту сумму в знаменателе, а 5,7 миллиарда – в числителе, получится, что издержки на охрану американских тайн составили в 2010 году 3,1 % от прямых затрат на всю деятельность занимающихся ими ведомств. И мы вновь получили результат, который на порядок ниже, чем бремя секретности литовского КГБ.

Советская система учета тайн проливает свет на процедурные издержки ведения дел в условиях диктатуры, склонной к секретности. Из-за конспиративных норм существовало нечто вроде налога на секретность, которым облагались все государственные дела. Подобно настоящему налогу, секретность осложняла функционирование государства: нужным людям было сложнее получить информацию и сообщить о своих решениях. Это бремя усугублялось возвратным характером советской секретности, превращавшим систему учета тайн в новую тайну, которую тоже нужно было учитывать в рамках системы.

Реакцией человека на налог может быть соблюдение, минимизация или уклонение. Судя по имеющимся данным, советские чиновники в большинстве случаев соблюдали правила. Признаков минимизации практически нет. Что касается уклонения, выражающегося в небрежном обращении с документами, то сообщений об этом предостаточно. Имеющиеся данные указывают, что дурные примеры, не будучи вовремя пресечены, могли закрепиться и распространиться по всему учреждению, пока их не раскрывали и не пресекали. Чтобы обеспечить соблюдение правил, был совершенно необходим постоянный контроль.

Документы небольшого регионального ведомства, КГБ Литовской ССР, позволяют нам оценить бремя секретного делопроизводства. В «нормальные» послевоенные годы – с 1954-го по 1982-й – налог на секретность в среднем составлял не менее одной трети от общих расходов на управление КГБ. Есть основания полагать, что мы могли бы распространить эту цифру на все советское правительство, хотя и с возможностью погрешности как в сторону увеличения, так и в сторону уменьшения.

Налог на секретность недвусмысленно указывает, какова была позиция Советского государства в балансе секретности и мощности (изображенном на графике 4). Советское государство избрало уровень секретности выше того, который привел бы к максимальному возрастанию государственной мощности. Налог на секретность был достаточно тяжелым, чтобы поглотить немалую долю человеческого потенциала СССР. Мощность государства снизилась, а власть правящей партии укрепилась.

К апрелю 2011 года Гуверовский архив приобрел микрофильмы 5132 дел из Особого архива Литвы (Lietuvos ypatingasis archyvas. – Прим. ред.) – бышего архива КГБ Литовской ССР, – содержащие чуть более миллиона страниц. Эти дела, перечисленные в табл. 3.2, все относящиеся к фонду К-1, составили пять описей под номерами 2 (отделы контрразведки НКВД – НКГБ – МВД – КГБ до 1954 года), 3 (отделы контрразведки с 1945 года), 10 (секретариат КГБ), 14 (городские управления КГБ) и 45 (материалы оперативных дел).

Как можно видеть, эти дела не являются однотипными. Типичное дело в описях 2, 3, 10 или 14 содержало управленческую информацию (инструкции, планы, отчеты и т. д.). Оно было открыто около года и закрывалось, достигнув объема примерно двести страниц. Типичное оперативное дело в описи 45 было примерно такого же объема (но могло гораздо больше варьироваться). В нем содержалось много личных дел, не происходивших из КГБ. Некоторые из них были открыты задолго до прихода советской власти в Литву, а многие оставались открытыми на протяжении десятилетий (одно дело велось с 1926 по 1985 год). Чтобы сосредоточиться на рутинной работе литовского КГБ и сделать данные более однородными, мы исключили из рассмотрения опись 45 и ограничили наш анализ описями 2, 3, 10 и 14. В тексте я называю их «управленческими делами».

Трудно разобраться в этом материале, не обратив пристального внимания на временные колебания. Только за одно десятилетие, с 1944 по 1953 год, было открыто больше дел, чем за все остальные годы вместе взятые. Резкий рост числа открытых дел наблюдался в 1943 и 1983 годах, а резкий спад – в 1953 и 1985 годах.

Дело в том, что с 1940 по 1953 год Литва была полем конфликта, а то и театром военных действий: в 1940/41 году и с 1944 по 1953 год здесь разворачивалось вооруженное сопротивление советской власти, и деятельность КГБ была подчинена необходимости подавить это сопротивление. В архиве КГБ это нашло отражение в потоке документов, посвященных операциям по борьбе с повстанцами. С 1954 года поток превратился в тонкую струйку, и речь теперь шла только о прошлых преступлениях против советской власти и тех, кто их совершил.

Табл. 3а.1. Коллекция документов литовского КГБ в Гуверовском архиве, апрель 2011 года: дела, страницы, годы открытия и закрытия

Примечание. Полужирным шрифтом выделены промежуточные итоги по тем делам, что в тексте названы «управленческими» (описи 2, 3, 10 и 14). В их числе 270-страничное дело (Hoover/LYA, K-1/3/1979), содержащее каталог дел, созданный в 1996 году новым Особым архивом Литвы. Это дело исключено из дальнейшего анализа.

Источник: Lietuvos SSR Valstybės Saugumo Komitetas. 1940–1991. Фонд К-1. Избранные документы, хранящиеся в Гуверовском архиве и описанные на сайте: https://oac.cdlib.org/findaid/ark:/13030/kt2n39r888/entire_text/?query=Lithuania%20KGB (последнее обращение: 30 июня 2025).

При изучении сохранившихся в архиве документов КГБ за период после 1983 года с каждым годом все больше очевидно влияние беспорядочного прекращения деятельности КГБ в Литве в 1991 году. Отныне главной задачей КГБ стало вывезти в Москву или уничтожить многочисленные записи о текущих операциях, которые в обычных условиях сохранились бы в архиве, – чтобы избежать их раскрытия. В то же самое время многие документы, которые не считались ни актуальными, ни важными, были сохранены, поскольку их уничтожение не являлось приоритетной задачей.

Поэтому для целей этой главы я не учитываю данные, полученные в первые и последние годы деятельности КГБ в Литве. Остаются 29 лет между ними, с 1954 по 1982 год, которые (для удобства) я называю периодом «советской послевоенной нормальности». Эти «нормальные» годы дают 1003 управленческих дела, содержащих более 160 тысяч страниц отчетов, протоколов, писем, речей и других подобных материалов.

Табл. 3а.2. Документы Управления литовского КГБ, 1940–1991 годы: десять наиболее часто встречающихся оперативных, организационных и процедурных терминов

Источник: статистическое приложение к статье: Harrison M. Accounting for Secrets. https://warwick.ac.uk/markharrison/data/secrets/jeh2013appendix.pdf (последнее обращение: 30 июня 2025).

Задача состоит в том, чтобы распределить дела по темам, основываясь на анализе терминов, используемых для их описания. Темы определяются по ключевым словам и кластерам ключевых слов в описаниях дел, представленных в электронном каталоге Гуверовского архива. На первом этапе каталог сводится к словам и цифрам. Если отбросить цифры, останется чуть больше 86 тысяч слов. На втором этапе удаляются «стоп-слова», то есть все слова из одной или двух букв, а также союзы, местоимения, предлоги и числительные, после чего остаются слова, которые можно считать существенными. Язык документации – русский, в русском языке существительные склоняются, а глаголы спрягаются, поэтому оставшиеся слова необходимо свести к неизменным основам, удалив их изменяемые окончания и избегая двусмысленности, которая может возникнуть из-за корней слов, имеющих несколько разных значений. Это делается вручную. Итоговый список состоит из 1400 уникальных ключевых слов.

На третьем этапе каждое ключевое слово отнесено к одной из трех категорий – «оперативной» (ориентированной на внешние цели, например на пресечение враждебной деятельности), «организационной» (ориентированной на внутренние цели, такие как интеграция с другими партийными и государственными институтами) и «процедурной» (ориентированной на соблюдение внутренних норм бюрократического поведения). Для общего интереса в табл. 3а.2 приведены десять наиболее распространенных ключевых слов каждой категории с указанием их частотности.

Четвертый и последний шаг включает в себя определение частоты отдельных тем, основанных на кластеризации заранее определенных ключевых слов в описаниях дел. С точки зрения количественного анализа текста это равносильно выявлению темы, над которой работал КГБ. Темы определяются с помощью поэтапной процедуры: сначала дела идентифицируются по ассоциации с контрповстанческой деятельностью и управлением секретными делами (категория, представляющая интерес для настоящей главы). Этот шаг позволяет получить данные для табл. 3.2. Оставшиеся дела относятся к полицейской работе (выявлению и преследованию государственных преступников), вопросам, связанным с иностранцами, изучению заявлений (в том числе доносов) и жалоб, хозяйственным вопросам (наблюдение за экономикой и расследование причин экономических нарушений), пресечению распространения анонимных листовок, вопросам, связанным с молодежью, профилактической работе и вопросам, связанным с евреями. В итоге (см. табл. 3.3) более 80 % управленческих дел успешно отнесены к одной или нескольким темам деятельности КГБ.

В марте 1948 года на столах чиновников в Москве и других городах появился новый комплект «Инструкции по обеспечению сохранения государственной тайны в учреждениях и на предприятиях СССР»[175]. Целью новой инструкции было обеспечить тщательное выполнение закона «Об ответственности за разглашение государственной тайны и за утрату документов, содержащих государственную тайну», принятого девятью месяцами ранее.

Распространение новой инструкции вызвало волну беспокойства в советских учреждениях. Самой непосредственной причиной этого беспокойства стало не столько то, что содержалось внутри инструкций, сколько слова, красовавшиеся на их обложке: в верхнем правом углу виднелся гриф «Совершенно секретно». Инструкции, содержавшиеся внутри, подробно регламентировали работу со всеми тайнами – как с «секретными», так и с «совершенно секретными». Параграф 108 обязывал секретный отдел каждой организации вручать сотрудникам, ответственным за работу с «секретной» корреспонденцией, соответствующий отрывок из инструкций. Однако напечатанный выше параграф 87 «категорически» запрещал снимать копии с секретных правительственных «постановлений, решений и распоряжений». Таким образом, гриф «Совершенно секретно» на обложке инструкций указывал, что лицам, имеющим право работать с документами, которые секретны, но не более того, нельзя позволять читать правила, которые они теперь обязаны соблюдать. Страх, вызванный новыми правилами, был тем более силен, что сам закон, воплотившийся в жизни благодаря инструкциям, предусматривал суровое уголовное наказание за нарушения, сделанные по небрежности и невнимательности: чтобы подпасть под действие закона, не было необходимости оказаться под подозрением, что действуешь в интересах иностранной державы.

Страшно было в эти годы работать на Тайного Левиафана. На работе вас бомбардировали планами и приоритетами, которые непрерывно пересматривались. Ожидалось, что вы их достигнете, при этом демонстрируя соответствие целому спектру причудливо сочетающихся политических норм и административных правил. Но вот вы оступились – и ваша дальнейшая судьба стала делом случая. Может быть, никто и не заметит; или заметит и сейчас ничего не сделает, но вспомнит об этом спустя месяцы или годы. Как только кто-нибудь сообщит куда следует, вы можете внезапно оказаться под арестом (придерживая штаны, потому что ремень с вас сняли, на допросе), а затем осужденным, в вагонзаке, едущем на Крайний Север или Дальний Восток.

Новый закон и воплотившая его инструкция создали настоящее минное поле, которое невезучий человек точно не смог бы пройти невредимым. Инструкция включала в себя 47 печатных страниц текста и 168 параграфов. Тот, кто видел, как развивается любая организация, знает, как это происходит. Вы начинаете с нескольких простых правил и верите, что все будут работать по их духу, а не по букве. Но несколько человек неизбежно попробуют проверить границы допустимого или схалтурить. Каждый раз вы добавляете новый запрет. Проходит время, и правил становится все больше[176]. Вот лишь два требования к машинисткам:

§ 112. Машинисткам запрещается хранить в своих столах какие бы то ни было документы в нерабочее время. Все испорченные документы и листы бумаги, подкладываемые для предохранения валика, должны по окончании работы сдаваться старшей машинистке или начальнику секретного отдела (секретной части) для хранения или уничтожения.

§ 113. Машинисткам запрещается вести с кем бы то ни было разговоры о выполняемой ими работе. За разбором непонятных слов в черновике машинистки должны обращаться к старшей машинистке или к исполнителю, сдавшему для печатания секретный документ.

Каждое новое правило увеличивало количество того, что необходимо было запомнить и соблюдать. Оно увеличивало и общую сложность, повышая риск того, что новые правила будут противоречить старым или что комбинации правил приведут к нежелательным и неожиданным последствиям. Госслужащие особенно боялись того, что информация, уже успевшая стать достоянием общественности, например опубликованные несколькими месяцами раньше цифры плана, будет теперь сочтена секретной и публичное ее воспроизведение станет считаться нарушением закона[177].

Повышение уровня страха не могло не привести к последствиям для экономики. Боясь закона и инструкций, чиновники стремились застраховаться от замаячившей перед ними опасности. Были разные пути поиска защиты. Один из них заключался в том, чтобы делать как можно меньше работы, ведь если ничего не делать, никакие правила не будут нарушены. Но и бездействие было опасно – никому не платили за бездействие. Впрочем, если полное бездействие влекло за собой риск, существовал компромиссный вариант – замедление работы при помощи постоянных отсрочек. Кроме того, управленцы среднего звена могли искать поддержки у коллег: в этом случае задача заключалась в том, чтобы, собрав советы коллег, не создать при этом видимости организованного заговора против партии. Более привлекательным выходом было обращение к начальству, всецело зависевшему от чиновников среднего звена, без которых невозможно было выполнение плана. Подобное обращение гарантировало, что начальство будет полностью информировано о проблемах, и позволяло чиновникам среднего звена разделить с ним ответственность за последующие шаги. В свою очередь, вышестоящие руководители были вынуждены переключить внимание со своих основных задач на исправление процедур, мешавших достижению результатов.

Нормальная работа замедлилась на всех уровнях. Для людей со стороны советский Левиафан сохранял свой привычный облик: всезнающий, авторитетный, покорный единой воле. Внутри же Левиафана бил озноб, а его конечности были парализованы нерешительностью.

В следующих разделах этой главы рассматриваются причины усиленного режима секретности, а затем его проявления в случае одной конкретной тайны, причем очень важной – идентификации и местонахождения трудовых лагерей ГУЛАГа. Затем я расскажу важнейшую для этой главы историю в том виде, в каком она стала известной в 1949 году. Заключительные параграфы посвящены тому, какое воздействие оказал страх на экономику СССР и можно ли из этого сделать вывод, что Сталин зашел слишком далеко.

Предпосылки хаоса, охватившего советскую бюрократию в 1948 году, можно отыскать в поисках лекарства от рака, происходивших по всему миру. В конце 1920-х годов советский ученый Григорий Роскин приступил к долгосрочному проекту по исследованию биологических методов лечения рака. Рассудив, что рост рака связан со сбоем в работе иммунной системы, Роскин решил найти вещество природного происхождения, которое повысило бы способность иммунной системы бороться с опухолями. Он выбрал тропического паразита, вызывающего воспалительный синдром, известный как болезнь Шагаса. Через несколько лет к проекту присоединилась его жена Нина Клюева. Их исследования не были засекречены, а текущая работа привела к появлению нескольких открытых публикаций. Несмотря на перебои в работе в военное время, к 1946 году Клюева и Роскин разработали противораковый препарат, который они назвали «КР», – по их мнению, многообещающий, хотя все еще находившийся в экспериментальной стадии[178].

Сталинский предвоенный террор разрушил научные контакты и научный обмен советских ученых с Западной Европой и США. В годы войны эти контакты были возобновлены при официальной поддержке обеих сторон. Однако существовали ограничения: например, Советский Союз не имел доступа к англо-американским ядерным исследованиям и мог ознакомиться с их результатами только путем шпионажа[179].

В конце войны многие советские люди надеялись, что будут вознаграждены за победу послаблениями, которые позволят создать более открытую или даже «нормальную» политическую и культурную атмосферу[180]. Орудием осуществления этих надежд стал КР. В июле 1946 года статья Роскина с описанием его исследований была опубликована в американском журнале Cancer Research; статью запросили, одобрили и предоставили по официальным каналам осенью 1945 года[181]. Подобные научные контакты вызывали интерес в американском обществе. Посол США в Москве смог встретиться с Клюевой и Роскиным, после чего предложил Георгию Митереву, советскому министру здравоохранения, программу совместных исследований с американским финансированием. Секретарь Академии медицинских наук СССР Василий Парин, посетив США в октябре, привез с собой образцы КР и только что изданную в Советском Союзе книгу Клюевой и Роскина, в которой описывалась их работа. После некоторых колебаний он поделился книгой и образцами с заинтересованными американскими исследователями.

Последовала катастрофа. Ученые не поняли, куда дул ветер. Высокопоставленные чиновники Министерства здравоохранения СССР и члены Политбюро, такие как Андрей Жданов и Вячеслав Молотов, были в курсе происходящего и даже поощряли ученых, но им не удалось заручиться одобрением самого Политбюро, то есть Сталина. Вместо этого происходили задержки и недоразумения, в то время как обмен визитами и научными достижениями продолжался. В январе 1947 года, когда об этом стало известно Сталину, Жданов резко изменил свою позицию: если раньше он считал нужной популяризацию советской науки на Западе, то теперь во главу угла встала необходимость защиты ценных советских секретов. Разгневанный Сталин уволил Митерева и арестовал Парина. Однако через несколько недель его внимание переключилось с чиновников на ученых. Сталин опасался, что, поделившись своими наработками по КР, Клюева и Роскин поставили под угрозу претензии СССР на приоритет в важнейшей области медицинской науки и потенциальные доходы от коммерческой эксплуатации этого приоритета. Теперь ученых обвиняли в нарушении секретности и сдаче интересов СССР американской разведке ради «личной славы».

Внешний мир знал только то, что научный обмен и научные контакты внезапно прекратились, а Клюева и Роскин бесследно исчезли вместе со своей работой. На самом деле они оставались на свободе, а их исследования продолжались, пусть и втайне. Их не обвиняли в шпионаже и не арестовывали – многое все же изменилось со времен Большого террора. Однако за закрытыми дверями они подверглись суровому осуждению. Жданов заставил их предстать перед «судом чести», состоявшимся 5–7 июня 1947 года, где их изобличили и осудили на глазах у сотен зрителей. Во второй половине 1947 года партийные организации и министерства провели сотни закрытых собраний по всей стране с целью их осуждения[182].

Дело КР имело долгосрочные последствия. Одним из них стал закон о секретности от 9 июня 1947 года[183]. Новый закон сделал режим секретности более интенсивным. В фокусе его внимания не были шпионаж или государственная измена, за которые уже были предусмотрены самые суровые наказания по печально известной 58-й статье Уголовного кодекса РСФСР. Вместо этого закон устанавливал суровые наказания за менее тяжкие проступки – непреднамеренное или совершенное по халатности разглашение государственной тайны; подобные проступки были потенциально гораздо более многочисленными и повседневными, чем случаи преднамеренного шпионажа[184].

В СССР принятие новых законов нередко сопровождалось жесткой кампанией по их исполнению, с показательными карами[185]. В своем черновом тексте, предназначенном для публикации в «Правде», Генеральный прокурор СССР Константин Горшенин рассказал о недавних случаях, когда обвиняемых приговаривали к четырем и более годам принудительных работ не за измену, а за то, что они по неосторожности потеряли секретные документы. В тексте Горшенина нашлось место и шпионам, но заграничным, а не доморощенным. Иностранные разведчики, по словам Горшенина, суть хищники, каждый из которых ищет «питательную среду» – «людей, которые могут стать его жертвой, помочь ему – вольно или невольно». Горшенин утверждал, что они находят своих жертв прежде всего среди тех граждан, «в сознании которых еще сильны такие пережитки старого, как шкурническое отношение к общественному делу, безыдейные обывательские интересы, эгоистическое стремление к личной дешевой славе, льстивое низкопоклонство перед буржуазной культурой и т. д.». Поддаются иностранным манипуляциям «те, кто из-за своего благодушия доверяется всем и каждому, порой не отдавая себе даже отчета в том ущербе, какой они этим благодушием причиняют интересам государства». Только повышенная бдительность могла сорвать замыслы империалистов[186].

К внезапному закручиванию гаек привело дело КР, но вполне естественно задаться вопросом, не повлияли ли на него какие-то более масштабные соображения. Историк Николай Кременцов придает большое значение международному контексту конца 1940-х годов. Он предполагает, что Сталин, наблюдая за тем, как США благодаря секретности получили монополию на новую технологию ядерного оружия, мог прийти к выводу, что Советскому Союзу следует добиваться аналогичной монополии в новой медицинской технологии лечения рака. Он цитирует показательную фразу из секретного отчета того времени, где автор, советский журналист, описывает лечение КР как «своего рода биологическую „атомную бомбу“»[187]. Эту аналогию может ослабить тот факт, что уже в августе 1945 года, всего через несколько дней после первого использования ядерного оружия против Японии, американцы обнародовали важнейшие идеи, лежавшие в основе атомной бомбы и технологии ее производства. Отчет Генри Смита утаил некоторые детали, но все же рассказал достаточно, чтобы советский атомщик Николай Синев сравнил его с компасом, позволяющим не потеряться в тайге и быть уверенным в успехе. И хотя за пределами СССР отчет Смита не был секретным, советское руководство запретило его свободное распространение внутри страны, предоставляя его только специалистам, которым он был необходим для работы[188]. По этим причинам трудно рассматривать советский закон о секретности от июня 1947 года как симметричный или пропорциональный ответ на американские меры. Однако нет никаких сомнений в том, что в глазах Сталина интерес американцев к научному обмену между СССР и США был хищническим.

В предыдущей главе было показано, как секретность затрудняла функционирование Советского государства, отягощая труд чиновников сложными процедурами. Настоящая глава повествует о том, как внезапное усиление режима секретности вызвало аналогичные последствия, заставив госслужащих бояться новых карательных мер. Закон 1947 года о секретности, спусковым крючком к которому стало то, что происходило в советском здравоохранении, распространялся не только на здравоохранение, но на все Советское государство и сокращал возможности государства везде, в том числе и в отраслях, совершенно не связанных со здравоохранением. Мы покажем это на примере того, что произошло в системе трудовых лагерей ГУЛАГа[189].

В 1947 году ГУЛАГ уже был полностью секретным, и новый закон ничего не изменил. Что закон сделал в ГУЛАГе, как и в других местах, так это заставил всех гораздо больше бояться случайно проболтаться о своей работе, даже если человек, с которым ты имеешь дело, тоже чиновник, даже если у вас есть общее дело – выполнение планов, санкционированных и предписанных к выполнению государственными законами.

В 1947 году, через несколько дней после вступления в силу нового закона о секретности, руководство ГУЛАГа опубликовало новый список, перечислявший тайны ГУЛАГа. Первым в списке значилось следующее: «Дислокация исправительно-трудовых и проверочно-фильтрационных лагерей, колоний, депортационных тюрем и других подразделений ГУЛАГа»[190].

В этом не было ничего нового: расположение и идентификация трудовых лагерей были секретными задолго до 1947 года. Они засекречивались не сразу, а поэтапно. В 1922 году три московских трудовых лагеря, находившиеся в ведении Главного управления принудительных работ, не были тайными: номера их телефонов были опубликованы в телефонном справочнике[191]. В 1927 году в полном перечне государственных тайн СССР трудовые лагеря не упоминались. Зато в числе «секретного», в рубрике «вопросов военного характера» была указана «Полная дислокация каждой категории институтов и учреждений (например… всех вузов… всех складов и т. д.»[192]. Таким образом, в соответствии с этими правилами полный список трудовых лагерей должен был оказаться засекреченным, но в отдельную рубрику трудовые лагеря не выделялись, и раскрывать местоположение того или иного объекта принудительного труда не возбранялось. В начале 1930-х годов советская пресса публиковала различные рассказы о жизни за проволокой. Писатель Максим Горький написал идеализированные рассказы о жизни в лагерях на Соловецких островах, в подмосковных Люберцах и на строительстве Беломорканала[193]. Таким образом, в это время, хотя цензура уже работала в полную силу, существование конкретных трудовых лагерей все еще не было тайной, хотя условия жизни в них изображались в розовом свете.

Однако к 1930-м годам тот факт, что что-то не засекречено, не означал, что кто угодно имеет право свободно знать или многократно озвучивать его. По факту статистика принудительного труда в это время оказалась секретной, как и законы, регулирующие использование труда заключенных[194]. Важную роль сыграло то, что на начало 1930-х годов пришлась Великая депрессия в мировой экономике. Экспорт таких советских товаров, как лес и золото, добытые при помощи принудительного труда, вызвал протесты за границей[195]. Это запустило самоподдерживающийся цикл: иностранцы стали чаще подозревать СССР в использовании принудительного труда, поэтому Советское государство (которому действительно было что скрывать) стало более скрытным, что, в свою очередь, усилило подозрения иностранцев.

После Депрессии кампания против советского экспорта утихла, но возврата к открытости не произошло. Официальная пропаганда преимуществ «исправительного труда» прекратилась. Ранее опубликованные на эту тему труды были запрещены, а некоторые авторы арестованы. К 1937 году сокрытие стало полным[196]. Истории об условиях содержания в ГУЛАГе не публиковались в печати до 1962 года, когда на короткое время открылось окно возможностей, позволившее Александру Солженицыну опубликовать художественный рассказ «Один день из жизни Ивана Денисовича», действие которого происходит в безымянном сибирском трудовом лагере. Затем покров тайны вновь опустился, и факты в их полноте замалчивались еще четверть века[197].

Иллюстрацией полной секретности, окружавшей трудовые лагеря, может служить начало конца ГУЛАГа. Сталин умер 5 марта 1953 года. 28 марта Совет министров СССР по инициативе Лаврентия Берии, министра внутренних дел и первого заместителя председателя Совета министров СССР, распорядился передать большинство лагерей и колоний принудительного труда из ведения МВД в ведение Минюста[198]. В течение нескольких недель сотни учреждений и миллионы жизней перешли из одних рук в другие. Чтобы эта передача стала возможной, чиновники Минюста должны были получить хоть какой-то отчет о лагерях и колониях, за которые они теперь внезапно оказались ответственными. Из множества вопросов, которые могли у них возникнуть, первым, несомненно, был такой: где лагеря и колонии находятся? как они называются?

На самом деле лагеря были повсюду – не только в Арктике и Сибири, как многие предполагали. Находившийся в Москве секретариат ГУЛАГа (Главного управления трудовых лагерей Министерства внутренних дел) составлял списки и карты. Похоже, что на каждую из примерно 150 областей и республик Советского Союза в то время приходилось по списку и по карте. Каждая карта была прочерчена анонимной рукой при помощи шариковой ручки и карандаша. На ней были прорисованы автомобильные, гужевые и железные дороги, реки и побережья. Были обозначены объекты и каллиграфическим почерком подписаны географические названия[199].

Для историка вывод очевиден: в ГУЛАГе не было печатных карт. Почему? Советский Союз, конечно, не был богатой страной, и карты, достаточно точные, чтобы быть полезными, стоили недешево. Но настолько ли дорого, чтобы быть стране не по карману? Безусловно, нет.

На самом деле в России существовала давняя традиция печатной картографии. Согласно сайту Российской национальной библиотеки, картография «зародилась и достигла совершеннолетия» в России уже в XVIII веке[200]. Когда России были нужны карты, их производили. В 1812 году Александр I создал корпус топографов императорской армии. В 1914 году русская армия вступила в Первую мировую войну, располагая 30 миллионами карт приграничных районов империи и ее соседей. В 1941 году Красная армия из-за отступления потеряла запас в 100 миллионов карт[201]. К этому времени топографические подразделения, полностью оснащенные складами карт и оборудованием для печати, были встроены в мобильные соединения Красной армии. После хаоса 1941 года значительная часть войны проходила на обширных внутренних пространствах страны, которые до войны считались неуязвимыми. Несмотря на это, в ходе каждой крупной операции печатались и выдавались войскам многие миллионы карт различного масштаба, в том числе специализированные карты для различных родов войск[202].

Одним словом, сталинская бюрократия, безусловно, была способна при необходимости обеспечить печатные карты. Если их не было, причиной тому было не отсутствие предложения, а отсутствие спроса. В ГУЛАГе не было печатных карт лишь потому, что они были нежелательными. Производство и распространение печатных карт ГУЛАГа могло расширить круг людей, имеющих доступ к информации о факте существования и местонахождении трудовых лагерей – одной из главных государственных тайн того времени.

Трудовые лагеря ГУЛАГа не были самодостаточными. Продовольствие, топливо и оборудование они получали от внешних поставщиков. Они снабжали гражданские объекты такими товарами, как лес, руда, минералы, другое сырье и продукты питания. Это требовало от них ежедневных операций с широким кругом гражданских контрагентов: поставщиками и покупателями, железными дорогами, доставлявшими и увозившими грузы, и государственной банковской системой, которая вела счет каждого лагеря и записывала дебет и кредит по закупкам и поступлениям в лагерь.

В 1949 году двусторонние сделки между ГУЛАГом и его гражданским окружением начали разрушаться. Читая между строк, можно понять, что разрыв был частичным; он стал бы полным только в том случае, если бы все участники процесса сверху донизу жестко придерживались формальных правил. Полного развала связей удалось избежать лишь в той мере, в какой официальные лица обходили правила или до известной степени их игнорировали.

Разрыв между правилами и реальностью не был уникальным для данного момента или данного контекста. Жесткое следование правилам, возможно, сделало бы неработоспособной всю советскую систему. Все советские руководители были вынуждены нарушать правила ради своей работы, даже те, кто стремился делать ровно столько, чтобы их оставили в покое и они могли «спать спокойно»[203]. Они привыкли к обстановке, в которой правила вступали в конфликт с реальностью. Их мастерство заключалось в том, чтобы знать, какие правила они могут нарушить и какие нарушения могут им сойти с рук.

Данные, которые мы используем, указывают на то, что советские руководители сочли разрыв между правилами секретности и реальной жизнью особенно опасным. Он порождал больше страха, чем обычно. По этой причине, будучи готовы до определенной степени обходить правила, они вместе с тем предпринимали шаги, чтобы застраховать себя от потенциально серьезных юридических последствий подобных действий. С целью страховки они прибегали к двум видам действий, и оба были нацелены на начальство. Первый способ заключался в том, чтобы быстро сообщить о незаконных действиях, к которым они были вынуждены прибегнуть, таким образом перевешивая на начальство часть ответственности либо за нарушение правил, либо за срыв плана, который был неизбежен, если правила соблюдать. Вторым вариантом была трата немалого времени и усилий с целью добиться от начальства пересмотра правил и их адаптации к реальности.

Первым вопросом было само обозначение названий и адресов лагерей, которым присваивались разные названия для разных целей. Каждый лагерь имел одно полное или действительное наименование и одно или несколько условных наименований.

Условное наименование лагеря предназначалось для несекретного использования, чаще всего при выдаче заключенным справок об освобождении по окончании срока, для личной переписки между заключенными и их родственниками, а также для личной переписки сотрудников лагеря и наемных работников. Единственной целью условного наименования было избежать раскрытия полного наименования и адреса. По этой причине было необходимо избегать раскрытия совпадений между условными и полными наименованиями.

Примером может служить Волжлаг, также известный как Волголаг (а до этого Волгострой). Волжлаг был открыт в 1946 году и в апреле 1953 года передан в ведение Ярославского областного управления Министерства внутренних дел (МВД)[204]. Его полное название – Волжский ИТЛ МВД (Волжский исправительно-трудовой лагерь Министерства внутренних дел). Его полный адрес: «Деревня Переборы, Рыбинский район, Ярославская область». Волжлаг также имел уникальный телеграфный код – «Волга». Специальным приказом НКВД 001542 от 25 декабря 1945 года каждому лагерю был присвоен литер – уникальный буквенный код. Литер Волжлага, расположенного близко к началу алфавита, был «Е». Лагеря, расположенные ниже по списку, имели двух- или трехбуквенные литеры. Лагеря получали литерные штампы и круглые печати для удостоверения освобождения и для переписки с родственниками заключенных, сотрудниками ГУЛАГа и наемными работниками. Штампы существовали для удобства работы; они заменяли машинописные или типографские бланки. Круглые печати были важнее: они придавали юридическую силу подписанным документам. В это время лагеря продолжали использовать свои полные наименования в переписке с государственными организациями и государственными контрагентами. Им также выдавались штампы и печати с полным наименованием для заверения и нотариального удостоверения такой переписки и финансовой документации в соответствии с приказом МВД № 00249 от 29 апреля 1949 года.

Наконец, согласно указу МВД № 0035 от 15 января 1949 года, лагерям были присвоены особые номера почтовых ящиков для использования во всей несекретной переписке; это позволяло избежать более полной идентификации[205]. Почтовый адрес Волжлага звучал так: «г. Щербаков, почтовый ящик № 229».

Наше повествование начинается 15 февраля 1949 года, когда начальник 3-го управления ГУЛАГа Михаил Волковысский передал письмо начальнику юридического отдела 2-го управления Василию Лямину. Письмо было от замминистра внутренних дел Молдавской ССР Бабушкина начальнику ГУЛАГа Георгию Добрынину в Москву[206]. В нем сообщалось, что Главнефтеснаб Молдавской ССР отказывает местной администрации ГУЛАГа в топливе. Причина: эти заказы засекречены, как и должно быть, ведь адрес доставки составляет государственную тайну. Но в соответствии с новым режимом секретности Советского Союза поставщик топлива имеет право принимать секретные заказы только от воинских частей. Лагеря молдавского ГУЛАГа не были воинскими частями, поэтому их запросы возвращали обратно, не удовлетворяя. По этой же причине оказались под ударом поставки в лагеря мяса, зерна и других продуктов питания, что «деморализовало работу снабжения».

Связанный с этим вопрос впервые прозвучал в письме начальника Управления военного снабжения МВД Якова Горностаева заместителю министра внутренних дел Борису Обручникову от 7 апреля[207]. Упоминавшийся выше приказ МВД № 0035–1949 предписывал, чтобы трудовые лагеря в своей несекретной переписке обозначались исключительно номерами почтовых ящиков. Это создавало следующую проблему. Госбанк, хранивший полные наименования и адреса своих вкладчиков, а не номера их почтовых ящиков, начал отказывать в денежных переводах на расчетные счета трудовых лагерей или с этих счетов на основании идентификации по номеру почтового ящика, потому что это не соответствовало имеющимся у него реквизитам. Однако полное наименование лагеря стало теперь государственной тайной, которую нельзя было раскрывать Госбанку, хотя Госбанк уже хранил эту информацию в реквизитах счета. Платежи задерживались, и существовал риск начисления штрафов за неправильное оформление переводов.

Еще более масштабная картина бедствия складывается из записки начальника московской конторы Управления материально-технического снабжения (УМТС) МВД СССР Слободкина начальнику ГУЛАГа Добрынину от 6 августа[208]. По словам Слободкина, из-за массовых сбоев лагеря потеряли возможность расплатиться за поставки оборудования и медикаментов. Банковские служащие повсеместно отклоняли платежи, ссылаясь на то, что плательщик недостаточно точно определен. Банковские документы не были приведены в соответствие с номерами почтовых ящиков вкладчиков.

Слободкин предупредил Добрынина, чтобы тот принял эту проблему во внимание при рассмотрении вопроса об обновлении банковской документации. Согласно правилам МВД, запрещалось извлекать и копировать информацию из секретных документов. Если ГУЛАГ предоставит Госбанку список лагерей с номерами почтовых ящиков, подобный документ будет подпадать под гриф «Совершенно секретно» или «Секретно», что сделает незаконным извлечение и копирование банком необходимой информации. Слободкин написал Добрынину: «Ответ просим не задерживать».

Время шло, но несоответствие правил и реальности никуда не делось. Спустя год после возникновения проблемы, 9 марта 1950 года, начальник Волжлага Георгий Копаев сообщил о своих тревогах начальнику секретариата ГУЛАГа Чиркову[209]. Корень проблемы, по его мнению, заключался в противоречии между двумя указами МВД. Приказ № 001542-1945 присвоил каждому лагерю литерное обозначение и литерные штампы и печати для выдачи документов об освобождении и переписки с частными лицами. Согласно приказу № 00249-1949 лагерям выдавались штампы и печати с полными наименованиями для переписки с государственными организациями и государственными контрагентами, а также для заверения и нотариального удостоверения финансовых документов. При пересылке несекретной корреспонденции в другие государственные учреждения возникла одна проблема. Письмо внутри было написано на бланке с полным наименованием лагеря. На конверте, который мог увидеть каждый, указывался номер почтового ящика и город. Сложив первое и второе, вы получали доступ к государственной тайне – соотношению полного и условного наименований лагеря. Аналогично, на заказе, отправленном внешнему поставщику, указывался номер почтового ящика лагеря, а на разрешительной печати – его полное название. Аналогичные проблемы возникали при отгрузке продукции и проведении платежей. Кто-то в секретариате написал на полях: «Товарищ Розенберг. Надо ускорить согласование проекта приказа. 17 марта 1950 г.».

Вспомним начальника Управления военного снабжения МВД Якова Горностаева, который уже в апреле 1949 года писал заместителю министра внутренних дел Борису Обручникову. Он появляется в деле еще дважды, второй раз более чем через год, 24 июля 1950 года, как автор письма новому заместителю министра внутренних дел Ивану Серову[210]. Прежде всего он напоминает Серову, что дело не новое. Указ МВД № 0035–1949, продолжал он, не распространялся на адресацию железнодорожных и речных отправлений и банковских переводов. В настоящее время их можно осуществить лишь путем раскрытия полных наименований лагерей. Горностаев сетовал, что, хотя Управление военного снабжения МВД внесло свои предложения, вопрос так и остался нерешенным. «Учитывая недопустимость рассекречивания действительного наименования лагерей, строительств и колоний МВД и их дислокацию, прошу Ваших указаний по ускорению разрешения этого вопроса».

Одновременно с чередой жалоб появились первые шаги к возможному решению проблемы. В мае 1949 года заместитель начальника 2-го управления ГУЛАГа Никулочкин доложил начальнику ГУЛАГа Добрынину, что присвоение лагерям номерных почтовых ящиков привело к возникновению непредвиденных трудностей с поставщиками и банковскими служащими[211]. Он предложил провести консультации с контрагентами для поиска решений. Но консультации предполагали обмен информацией, а это требовало дозволения на самом высоком уровне. Никулочкин попросил Добрынина разрешить начальнику финансового отдела ГУЛАГа посетить Госбанк, начальнику транспортного отдела ГУЛАГа – Минтранспорта, а начальнику отдела материального обеспечения ГУЛАГа – Минсвязи.

Эти визиты, очевидно, состоялись. 1 июля 1949 года начальник транспортного отдела МВД Зикеев доложил, что Министерству транспорта не нужно знать других данных об отправителях, кроме номеров почтовых ящиков (проблема получателей в докладе не обсуждается)[212]. Транспортный отдел МВД мог представить в Минтранспорта расписание транспорта по дням, с пунктами отправления и назначения. Номера почтовых ящиков лагерей должны были быть известны транспортному отделу МВД в Москве, его местным подотделам на железнодорожных линиях и начальникам станций. Такая система уже применялась к отправлениям со строек особого назначения, то есть секретных трудовых лагерей Главпромстроя МВД.

Шесть недель спустя, 21 сентября, исполняющий обязанности начальника ГУЛАГа Петр Буланов представил на рассмотрение замминистра внутренних дел Василия Чернышова два варианта действий[213]. Он начал с обзора текущей ситуации: срывались заказы на продовольствие, одежду, строительные материалы, оборудование, технику, медикаменты и печатную продукцию. Заказы поступали к поставщикам под грифом «Совершенно секретно», поэтому их отклоняли и возвращали невыполненными. Для выполнения заказов поставщикам требовались полные адреса. Но предоставление этих адресов означало бы раскрытие государственной тайны. Первый вариант, который Буланов предложил Чернышову, заключался в том, чтобы привести отношения между учреждениями ГУЛАГа и гражданскими контрагентами к правилам, которые МВД недавно (6 августа 1949 года) применило к своим внутренним войскам. По сути, каждый лагерь должен был быть переквалифицирован в войсковую часть МВД. Второй вариант заключался в том, чтобы перерегистрировать каждый лагерь у поставщиков и в банках как «объект МВД» с номером почтового ящика. В любом случае частная корреспонденция продолжала бы идти по существующим номерам почтовых ящиков.

За запиской Буланова в деле следуют два варианта, которые должен был рассмотреть министр внутренних дел Сергей Круглов. Первый вариант был оформлен в виде проекта приказа «О введении новых наименований исправительно-трудовых лагерей». Проект утверждал номенклатуру «объект МВД, почтовый ящик № ХХХХ»[214]. Он разрешал начальникам лагерей сообщать в обстановке строгой секретности свои истинные адреса отделениям банков и главам железнодорожных станций снабжения, а также предписывал изготовить новые штампы и печати с учетом новой номенклатуры.

Второй вариант, проект приказа «О порядке ведения переписки исправительно-трудовых лагерей и оформления ими документации по хозяйственным финансовым операциям», был предварительно датирован ноябрем 1949 года и, скорее всего, готовился отдельно. В нем утверждалась другая номенклатура – «войсковая часть № XXXX» для всех лагерей, кроме лагерей Главпромстроя[215]. Согласно этому проекту, владельцы счетов Госбанка должны были регистрировать только номер войсковой части; в заказах на товары нужно было указать номер части, железнодорожную линию и станцию. Этот проект предоставлял начальникам лагерей разрешения и предписания, сходные с первым вариантом, а также более подробно разбирал сложности тайной и частной переписки.

В этот момент в дело вмешался 2-й особый отдел МВД, взяв дальнейшее развитие событий на себя. 26 ноября начальник 2-го спецотдела Филаткин направил начальнику ГУЛАГа Добрынину письмо с просьбой прокомментировать пересмотренный проект постановления «О порядке ведения переписки…» и т. д. Данного документа в деле нет, но, очевидно, это была доработка варианта, санкционировавшего переименование лагерей в «войсковые части» (у него такое же название, но с добавлением нескольких слов)[216]. Добрынин ответил Филаткину 7 декабря, внеся небольшие поправки и уточнив список лагерей. 30 декабря Добрынин и Филаткин совместно направили согласованный документ на подпись Круглову.

Круглов документ не подписал. 20 января начальник финансового отдела МВД Карманов и главный бухгалтер Зайцев высказали возражения против предложения Добрынина и Филаткина[217]. Они указали, что, согласно инструкции Госбанка от 2 апреля 1945 года, войсковые части могут иметь только сберегательные счета, а не расчетные с возможностью кредитования. В настоящее время у лагерей на счету было на 10,6 миллиарда рублей кредитов Госбанка, от которых пришлось бы отказаться. Бюджету МВД было бы не под силу компенсировать эту сумму (лишнее доказательство, если вдруг оно требуется, что доступ к деньгам имел значение для советской экономики). Чтобы предложение сработало, Госбанк и Промбанк (государственный банк, осуществляющий капиталовложения в промышленность) должны были согласиться на изменение инструкций, которое позволило бы «войсковым частям» ГУЛАГа получать кредиты.

Почти сразу же последовало подтверждение от Госбанка. 4 февраля 1950 года государственный советник финансовой службы Борычев направил заместителю министра внутренних дел Степану Мамулову письмо, в котором изложил простую мысль, что переименование трудовых лагерей в войсковые части не позволит сохранить секретность[218]. «Все знают», терпеливо объяснял он (или это был сарказм?), что войсковые части не финансируются Госбанком. Трудовые лагеря нуждаются в большом финансировании. Это несоответствие, отмечал он, привлечет внимание, и это приведет ровно к тому, чего следовало избегать, – раскрытию информации о дислокации лагерей. Лучше, утверждал Борычев, держаться номерных почтовых ящиков по системе, подобной той, что используется в оборонной промышленности.

Эти аргументы прозвучали весомо и в документации никем не оспаривались. Вместо этого они были проигнорированы. Например, краткая записка начальника 2-го управления ГУЛАГа Ивана Матевосова, датированная маем 1950 года, сообщала, что предложение о «войсковых частях» актуально с сентября предыдущего года, когда ГУЛАГ впервые предложил его заместителю министра внутренних дел Чернышову[219]. Она предусматривала, что, хотя для хозяйственных целей лагеря будут перенумерованы в войсковые части, система литерных обозначений, введенная приказом НКВД № 001542-1945 (см. выше), будет сохранена для несекретной корреспонденции – например, справок об освобождении и переписки с частными лицами.

Заседание руководства МВД состоялось 9 мая 1950 года. В протоколе было зафиксировано одобрение проекта Филаткина «в принципе», но при этом секретариату МВД, 2-му специальному отделу и юридическому отделу было предложено «внимательно рассмотреть» этот вопрос вместе еще раз[220]. Проекта постановления нет, но 95 учреждений ГУЛАГа были перечислены по названиям от «А» до «Я», каждое с пометкой «Войсковая часть № [пробел]»[221]. Список датирован декабрем 1949 года, так что он, скорее всего, является частью пакета, первоначально отправленного Круглову в конце того же месяца (см. выше). Прилагаемый лист с макетом бланка и тремя печатями соответственно для корреспонденции, разрешений на финансирование и пакетов, похоже, имеет то же происхождение. Бланк соответствует шаблону, показанному на илл. 2.

Предложение о переклассификации трудовых лагерей в «войсковые части» все еще находилось в рассмотрении в июне 1950 года, когда в черновике письма министра внутренних дел Сергея Круглова военному министру Александру Василевскому спрашивалось, не будет ли Советская армия возражать против переименования лагерей в войсковые части[222]. Неясно, было ли это письмо отправлено: ответ на него не сохранился. На копии, хранящейся в деле, от руки написаны слова: «т. т. Яценко и Филаткин. Еще раз посмотрите проект приказа для доклада министру на подпись. 8 VI.» (подпись неразборчива).

Илл. 2. Стоит ли замаскировать трудовой лагерь, назвав его «войсковой частью»? Фальшивый бланк войсковой части МВД

Источник: Hoover/ГАРФ. Ф. Р-9414. Оп. 1 доп. Д. 145. Л. 41 (Приложение № 2 к Приказу МВД СССР № ___ от ___ декабря 1949 г.). Разумеется, этот документ получил гриф «Совершенно секретно».

В конце папки – еще два проекта указа министра внутренних дел, один из которых датирован «1950», а другой – «август 1950». Идея переименования лагерей в «войсковые части» отпала. Вместо этого оба указа основывались на другом варианте, предложенном Булановым в сентябре 1949 года: лагеря должны быть переименованы в «объект МВД» с четырехзначным номером. Первый проект указа занимает одну страницу, за которой следуют пространные «Инструкции» и образец письма для лагеря в местное отделение Госбанка[223].

Инструкции более подробны, чем в предыдущих проектах. Ключевой пункт гласит: «Дислокация (лагерей) является документом особой важности» (т. е. наивысшей степени советской секретности); «Перепечатке, а также размножению не подлежит». Прежние условные обозначения, в том числе литерные и телеграфные коды, должны были быть отменены, а номерные почтовые ящики сохранены. В секретной переписке внутри МВД надлежит использовать полные наименования; в секретной переписке с другими министерствами (включая МГБ, Министерство безопасности) и в несекретной переписке – только номера объектов. Инструкции охватывают множество других возможных ситуаций, в том числе порядок действий в отношении расформированных, вновь созданных, перемещенных и иных лагерей.

Последний проект постановления в деле, датированный августом 1950 года, вновь обращается к идее использовать понятие «объект МВД». К нему прилагаются образцы писем начальникам местных железнодорожных станций и банковским служащим[224]. Тон более практичный и бюрократичный, чем в предыдущем проекте. Содержание во многом сходно, но выделяются два дополнения. Параграф 6(e) касается заключенных и их родственников:

Почтовые ящики исправительно-трудовых и особых лагерей МВД применяются только для писем, переводов и посылок, адресуемых заключенным.

Ответы родственникам заключенных на вопросы о местонахождении заключенных… даются только в устной форме через бюро справок 1-го Спецотдела… с указанием почтового адреса места содержания заключенного (например: Скворцов Иван Петрович, 1903 года рождения, отбывает наказание – гор. Котлас, почтовый ящик № 420).

В свою очередь, параграф 6(д) непосредственно обращается к проблеме, беспокоившей Копаева, начальника Волжлага, озвученной в марте 1950 года и упомянутой выше:

Запретить одновременное использование в одной служебной переписке разноименных бланков, штампов и печатей лагеря (например, проставление штампа с условным обозначением лагеря и указанием его полного наименования при подписи и т. п.).

Ни один из двух вариантов не был принят. 29 июля 1950 года начальник Управления военного снабжения МВД Горностаев вновь обратился с жалобой к заместителю министра внутренних дел Серову[225]. Министр внутренних дел, по его словам, издал новые приказы: в дополнение к № 0035–1949 теперь был еще и приказ № 00108-1950. Эти приказы (к сожалению, их нет в деле) присваивали каждому лагерю номер почтового ящика. Проблема, продолжал Горностаев, в том, что ничто не было реализовано. Лагеря и стройки МВД не пересмотрели реквизиты своих банковских счетов, поэтому Управление военного снабжения МВД по-прежнему не может списывать со счетов лагерей деньги за грузы, так как эти счета не принимает Госбанк. Более того, Госбанк начисляет штраф в размере 100 рублей за каждое неверное списание. Тем временем Управление военного снабжения вынуждено продолжать использовать полные наименования и адреса лагерей, потому что Госбанк этого требует. Пока вопрос не решен, Горностаев попросил разрешения сохранить эту практику и пользоваться услугами секретной курьерской службы МВД.

Указ № 00108-1950 не поставил точку в этом деле. 23 сентября 1950 года начальник 2-го управления ГУЛАГа Иван Матевосов писал исполняющему обязанности начальника юридического отдела МВД Курбатову с просьбой высказать замечания по проекту упомянутого выше приказа «О порядке ведения переписки…», который был пересмотрен после встречи руководства МВД 9 мая 1950 года и, судя по всему, все еще оставался на рассмотрении[226].

Проблема смешения секретных и несекретных данных в несекретной переписке продолжала беспокоить лагерное начальство и спустя год после того, как о ней впервые сообщил начальник Волголага Георгий Копаев. 9 февраля 1951 года исполняющий обязанности начальника Баженовлага Голубев обратился к заместителю начальника секретариата МВД Дюканову с просьбой срочно разъяснить приказ МВД № 0035–1949. Прошло два месяца, прежде чем 4 апреля ему ответил начальник организационного отдела ГУЛАГа Лямин:

Руководству МВД СССР представлен проект приказа о порядке переписки по вопросам производственно-хозяйственной деятельности лагерей.

При положительном решении этого вопроса поднятые тов. ГОЛУБЕВЫМ вопросы найдут свое разрешение[227].

27 февраля 1953 года МВД наконец издало приказ № 0033–1953 (опять же отсутствующий в архиве), содержавший новые правила, призванные решить проблему непреднамеренного разглашения государственной тайны в несекретной переписке. Областные управления МВД сообщали новые номера почтовых ящиков своим начальникам, банковским служащим и другим контрагентам. О «воинских частях» или «объектах» в приказе не упоминалось[228].

К этому времени, судя по всему, страх утих. Весной 1953 года прошло почти четыре года с момента дела Госплана 1949 года (о котором говорилось в главе 3), начавшегося с того, что секретные документы пропали или оказались не там, где надо. В материалах Комиссии партийного контроля за этот период есть только два других дела, связанные с халатностью по отношению к тайнам. В 1944 году (еще один случай из главы 3) в Горьковской (Нижегородской) области между директором завода и секретарем парткома затерялась шифрованная телеграмма из сталинского правительства. Хотя с тех пор миновало пять лет, в лихорадочной атмосфере 1949 года было начато расследование. Дело рассматривалось достаточно серьезно, чтобы расследование длилось два года, но руководители обвиняли друг друга, а доказательств для установления вины не хватало, поэтому никаких мер принято не было. Наконец в июне 1953 года было возбуждено дело против полудюжины чиновников Госпродснаба (Государственного комитета Совета министров СССР по снабжению продовольственными и промышленными товарами) за утерю секретных документов[229]. Каждый обвинял другого, и дело решилось партийными предупреждениями и выговорами. Это были легкие наказания, обычные для карьеры любого чиновника, готового идти на умеренный риск. Не было и намека на уголовное преследование.

Спустя шесть лет после принятия закона о секретности от 9 июня 1947 года количество жалоб на его действие сошло на нет. Чиновники ГУЛАГа, очевидно, научились вести дела, несмотря на новый режим секретности. Возможно, привыкнув, они перестали его бояться. Сталин отправился на свидание с Марксом. ГУЛАГ превратился в тень, а в 1960 году исчезнет навсегда. Но его тайны будут храниться еще одно поколение.

Воздействие июньского закона о секретности 1947 года ощущалось по всей советской системе. Эффект от него не был немедленным, потому что на полное внедрение закона ушло много месяцев. Скорее можно говорить об электрическом разряде, пробежавшем по всем уровням системы. На нижних уровнях данные показывают резкий рост издержек в официальном взаимодействии между различными государственными ведомствами.

Государственные дела зависели от готовности сторон и контрагентов обмениваться информацией. Например, покупатель и продавец должны были идентифицировать себя, прежде чем устанавливать цены и объемы в контрактах, призванных выполнить планы, уже принятые на более высоких уровнях. По мере развития нормативной базы управленцы пересчитывали риски, которые несла в себе идентификация. Они обнаружили, что риск наказания за непредумышленное раскрытие информации возрос. В результате они изменили свое поведение. Они перенаправили свои усилия с хозяйственного управления на самозащиту.

На первом этапе руководители старались по возможности не делиться опасными тайнами и не узнавать их. С этой целью чиновники отказывались выполнять заказы, а банковские служащие – принимать платежи. Этими действиями они заменяли один риск другим. Снижая риск того, что их обвинят в непреднамеренном нарушении секретности, они повышали риск невыполнения государственных планов – главного критерия их деятельности. Однако государственные дела все равно надо было делать.

На втором этапе руководители начали стихийную кампанию по написанию писем. Они обращались к своим начальникам за помощью. Цель этих обращений была двоякой. На первый взгляд, они требовали решений, которые позволили бы им безопасно вести дела. Но был и подтекст – возложить на начальство ответственность за нарушение правил и обходные пути, к которым им, вероятно, придется прибегнуть, если они продолжат заниматься государственными делами. Таким способом руководители пытались выгородить себя.

Руководителей более высокого уровня настойчиво уведомляли, что на нижних этажах распространяется хаос, что существует риск всеобщего паралича, что именно на них лежит ответственность по поиску решения. Но любое решение могло иметь непредвиденные последствия и даже быть истолковано как попытка обойти закон. Обходные пути, основанные на совместных действиях, быстро начинали выглядеть как заговор. Когда решительные действия сопряжены с риском, а польза от них невелика, как правило, лучше не торопиться.

В краткосрочной перспективе наиболее безопасным для высших должностных лиц результатом могло стать промедление и откладывание решения на завтра. Когда же завтрашний день наступал и приходилось вновь прикидывать, какой вариант лучше, новая задержка могла снова оказаться лучшим вариантом. Таким образом, краткосрочная перспектива могла перерасти в долгосрочную.

Экономисты уделили немало внимания человеческой склонности откладывать важные дела на потом. Джордж Акерлоф объясняет ее тем, что люди сильно переоценивают затраты на действия в настоящем по сравнению с затратами на будущие действия[230]. По мнению Сьюзен Роуз-Аккерман, волокита может быть вполне рациональной, если речь идет о сложной организации. Предположим, что обязанности служащих пересекаются и есть несколько чиновников, которые могут решить конкретную проблему. В этом случае чиновник, известный своей оперативностью, окажется в худшем положении, чем коллеги, потому что будет перегружен просителями. Затягивание дела лучше, потому что оно перекладывает работу на других[231].

В нашем контексте более правдоподобным кажется объяснение, которое предложили Франсиско Гомес, Лоренс Котликофф и Луис Висейра. Они описывают конкурентную демократию, в которой срок пребывания в должности ограничен частотой выборов. Короткий срок пребывания в должности способствует краткосрочной оптимизации: если решение, которое принесет наибольшую пользу обществу в долгосрочной перспективе, кажется лично вам рискованным, оставьте его своему преемнику[232]. Советский Союз 1940-х годов не был демократией, но бюрократическое круговращение все еще оставалось конкурентным. До тех пор, пока нормальный срок пребывания в должности был короче, чем период отдачи от сложных решений, авторитарная система была так же склонна к прокрастинации, как и демократические.

В нашей истории сотрудники ГУЛАГа не хотели рисковать тем, что их привлекут к ответу за неверные решения, и самым безопасным вариантом было не принимать никаких решений и надеяться на повышение или перевод до того, как проблема станет кризисной. Как отразилась их нерешительность на государстве? Она привела к потерям времени: решение, которое оптимально было бы принять сразу, принималось позже. Но это было еще не все. Пока решение откладывалось, возникали дополнительные расходы. Чиновники тратили время в комитетах и рабочих группах, в ознакомительных поездках, занимаясь чтением и написанием корреспонденции, и на все это расходовались государственные ресурсы. Дело в том, что решение не просто откладывалось: чтобы оттянуть момент, когда придется его принять, его приходилось неоднократно рассматривать и пересматривать. Высшие чиновники тратили свое время на затягивание расследований, на составление и переработку сложных указов и инструкций, на выработку альтернативных вариантов, ни один из которых так и не был утвержден. В нашей истории необходимое им решение не имело абсолютно никакого политического значения: оно носило технический характер, его мог бы принять комитет экспертов. Проблема заключалась лишь в том, что решение принимал не комитет.

Издержки, причиной которых было стремление к самозащите руководителей среднего звена и нерешительность высшего руководства, взаимодействовали и подпитывали друг друга. Руководители высшего звена, оставив спорные вопросы в подвешенном состоянии, демонстрировали безразличие к возросшим операционным издержкам. Тем временем чиновники и руководители низшего звена продолжали избегать ответственности там, где это было необходимо, обходить правила там, где это было возможно, и страховаться, что, казалось, было наилучшим решением – тратить время и силы на попытки убедить Москву в необходимости что-то изменить. Таким образом, издержки принятия решений и оперативные издержки усугубляли друг друга. Чиновники, постоянно откладывавшие эффективные решения, ничего не делали, чтобы вырваться из этого порочного круга.

По мере того как краткосрочная перспектива перерастала в долгосрочную, смягчающим фактором стала человеческая способность к нормализации изменений в среде. Поначалу новый закон о секретности был пугающим. Чиновники не знали, как он будет работать и как может на них повлиять. Потребовалось несколько лет, чтобы научиться обходить этот закон и страховаться от него. Однако в конце концов он стал новой «нормой».

С этой точки зрения промедление имело свои преимущества. Откладывая принятие решения, высшие должностные лица просто ждали, пока руководители найдут приемлемые способы работы в новом режиме. В конечном счете сложившийся компромисс был узаконен. Нет никаких доказательств того, что это произошло намеренно, но сам факт говорит нам о том, что выжидательная позиция была разумной стратегией с точки зрения частных интересов тех, кто был вовлечен в процесс.

Последствия закона о секретности, принятого в июне 1947 года, естественным образом вписываются в концепцию баланса секретности и государственной мощности. Диаграмма на графике 5 является продолжением диаграммы, представленной в главе 2 (график 4). Как и прежде, вертикальная ось отображает мощность государства, а горизонтальная – уровень секретности (который, в свою очередь, зависит от сочетания регламентирующих законов и предусмотренных наказаний).

В результате эта диаграмма, подобно предыдущей, покажет, что мощность государства достигает фактического максимума при уровне секретности S*. Однако отправная точка диаграммы – номинальный максимум мощности государства, указанный горизонтальной пунктирной линией с отметкой C¯. Номинальную мощность государства можно понимать как то, чего могли бы достичь бескорыстные храбрые чиновники, истинные «слуги народа», не стремящиеся ни к личной выгоде, ни к самозащите. Этот идеальный предел недостижим, потому что настоящие слуги народа всего лишь люди и, следовательно, в какой-то степени преследуют собственные интересы. Я не имею в виду, что все государственные служащие продажны; очевидно, что некоторые общества гораздо лучше других приближаются к верхнему пределу благодаря своим социальным нормам и методам отбора и подготовки некоррумпированных чиновников. Тем не менее запас святых ограничен повсюду, и у каждого есть личные потребности и желания, поэтому государственное управление никогда не бывает идеальным. В силу этих личных мотивов фактическая мощность государства всегда будет ниже номинальной.

График 5. Баланс секретности и мощности государства: секретность повышает мощность государства, сокращая опасность утечки, но снижает ее, увеличивая уровень страха

Примечание. На горизонтальной шкале более высокие уровни секретности (отмеченные ростом регулирования и утяжелением наказаний) расположены справа. На вертикальной шкале С¯ обозначает уровень номинальной мощности государства, в соответствии с данным в тексте определением. На каждом уровне секретности фактическая мощность государства равна номинальной мощности государства минус издержки от утечки секретов минус издержки, вызванные страхом. S* обозначает степень секретности, обеспечивающую максимальную фактическую мощность государства. Повышение секретности перемещает государство из точки Z, изначально предпочтительной для диктатора, в Z´: затраты на утечку еще больше снижаются, но затраты на страх увеличиваются гораздо больше, приводя к дальнейшему снижению эффективной мощности государства.

Диаграмма упрощает личные мотивы государственных служащих, сводя их к двум вычетам из номинальной мощности государства, возникающим из-за утечек информации и страха. Фактическая мощность – то, что остается после вычитания совокупных издержек, обусловленных утечками информации и страхом.

Издержки, обусловленные утечками информации, – это ослабление мощности государства в тех случаях, когда чиновники из соображений личной выгоды выдают частным лицам или иностранным державам государственную информацию. Именно в этом нарушении обвинили Клюеву и Роскина. Идею о том, что мощность государства снижается из-за утечки правительственной информации, вероятно, можно обосновать тем, что разглашенная информация имеет собственную ценность, или тем, что утечка лишает правительство преимуществ первопроходца в игре стратегического соперничества. В деле КР, если смотреть на него глазами Сталина и Жданова, вышло так, что Клюева и Роскин выменяли информацию, которая принадлежала государству и могла иметь ценность как в коммерческом плане, так и для государственного престижа, на личную известность и знаки внимания на Западе.

В ответ Политбюро приняло решение усилить регулирование информации и создать новые уголовные преступления, рассчитывая, что это предотвратит утечки в будущем. Другими словами, сталинско-ждановская модель регулирования и криминализации предсказывала, что повышение секретности повлечет за собой сокращение утечек информации. На графике 5 издержки, обусловленные утечкой информации, отражены вертикальным расстоянием между номинальной мощностью государства (горизонтальная пунктирная линия) и пунктирной кривой. Как мы видим, вначале они велики, затем, по мере повышения секретности, уменьшаются. Кривая подсказывает нам, что полное устранение утечек информации может оказаться невозможным и в этом случае каждое новое усиление секретности будет иметь уменьшающийся предельный эффект. Тем не менее мы уже знаем, что результаты были до определенной степени эффективными.

Издержки, обусловленные страхом, представляют собой еще один вычет из номинальной мощности государства. На диаграмме (график 5) они отражены вертикальным расстоянием между пунктирной кривой и сплошной кривой. Когда государство прозрачно, страха нет. Представим, что вводятся новые и новые правила официальной жизни, так что она становится все более сложной и требует все большого напряжения сил, а наказания за нарушения правил становятся не только более суровыми, но и, в силу растущей сложности, менее предсказуемыми. Тогда страх распространится по всему бюрократическому аппарату. Испытывая страх, люди ищут защиты, индивидуальной и групповой. Но построение защитных систем отнимает время и силы – ресурсы, которые чиновники должны были бы потратить на государственные дела. По мере усиления секретности страхов становится все больше. По мере нарастания страха затраты, связанные с ним, растут все быстрее, уменьшая мощность государства.

Фактическая мощность государства всегда меньше номинальной из-за вычета издержек, обусловленных утечками информации и страхом. Повышение секретности поначалу сокращает разрыв, потому что крупные издержки, связанные с утечкой информации, можно легко сократить, в то время как издержки, обусловленные страхом, остаются низкими. На этом этапе фактическая мощность государства возрастает. Она достигает максимума, когда секретность равна S*. После этой точки издержки, обусловленные страхом, выходят на первое место: чиновники уже слишком напуганы, чтобы передавать много информации на сторону, но и свою собственную работу они все больше боятся выполнять. По мере того как эффект страха включается, а затем начинает господствовать в их трудовой деятельности, фактическая мощность государства снижается, сначала медленно, затем быстро[233].

Весной 1947 года Советское государство уже находилось далеко в правой части диаграммы (график 5) – в точке Z, скажем, где утечки информации были малы, а издержки, обусловленные страхом, относительно велики. В ответ на дело КР Сталин еще больше сдвинул Советское государство вправо. Как показано в этой главе, рост секретности не позволил сохранить прежний уровень мощности государства. Страх довел его до Z´.

Историк, пишущий о последних годах жизни Сталина, описывает «бессмысленную, чрезмерную секретность»[234]. Может, Сталин взбесился и сошел с ума? Историки и биографы часто сомневались в здравомыслии Сталина. Его нередко описывают как жертву «паранойи»[235]. Многим ученым, похоже, более комфортно думать, что Сталин совершал грубые ошибки, чем допускать, что он просчитывал свои ходы. Но этот вывод ошибочен.

Существует множество свидетельств, что Сталин был психопатом[236]. Столкнувшись с жестоким обращением в детстве, он редко страдал угрызениями совести, имел мало друзей и был весьма мало склонен к эмпатии. В то же время он обладал превосходными способностями к систематизации информации и логическому мышлению: другими словами, умел рационализировать. Сталин преуспел в терпеливой, пошаговой аргументации силлогизмов. В речах и письмах выдвигал сложные, последовательные модели причин и следствий в мире. Он проявлял терпение и настойчивость в достижении долгосрочных целей, независимо от того, будем ли мы считать их личными или политическими. Это сопровождалось высокой степенью самоконтроля, включая умение ждать. Он контролировал свои чувства, редко позволяя себе выражать сомнение в себе, депрессию или отчаяние. Эмпатии ему недоставало, но он обладал проницательностью, умел доминировать и манипулировать другими.

Сталин умел рационализировать, но умел ли оптимизировать? Некоторые из его политических решений, по мнению ряда авторов, опирались на шаткие или непоследовательные предпочтения, и это означает, что к оптимизации Сталин был не способен. Например, часто казалось, что он готов на что угодно, чтобы поощрять капиталовложения в производство средств производства, а затем резко менял курс в пользу потребительских товаров. Или же он точно и расчетливо наносил удары по своим врагам, а потом вдруг начинал расправляться с множеством людей, не отличая виновных от невиновных. Трудно увидеть в его действиях последовательность.

В этих случаях экономически мыслящие историки утверждают, что поведение Сталина вполне соответствовало задачам оптимизации с учетом ряда ограничений и в каждый момент времени его решения зависели от того, что его ограничивало. Например, Сталин отдавал предпочтение капиталовложениям, а не потреблению, когда это было возможно, но изменил политику в пользу потребления, когда разведка предупредила его, что ограниченный выбор потребительских товаров рискует подорвать готовность рабочих к труду[237]. Он предпочитал точечные репрессии, когда это было возможно, переходя к массовым убийствам, когда внутренние угрозы становились менее четко определенными (что затрудняло выбор) и когда возрастали внешние угрозы (что делало нейтрализацию внутренних угроз более срочной)[238].

Исследование советских контрольно-ревизионных органов приводит к тому же выводу: Сталин не доверял своим подчиненным и хотел контролировать их действия, но не любой ценой: он был готов искать баланс издержек и выгод в предельном выражении[239]. Поиск баланса выгод и издержек и готовность приспосабливаться к меняющимся ограничениям – это два признака способности к оптимизации.

Почему Сталин не стремился к максимизации мощности Советского государства? Он был сильно заинтересован в государственном строительстве. Как было показано в предыдущих главах, он приложил немало усилий для создания эффективных государственных органов, и мощное государство с многочисленными возможностями стало одним из важнейших результатов его правления. Тем не менее у Сталина были и другие заботы. Самое главное: он не был заинтересован в укреплении мощности государства, в котором он не правил бы, государства, не выполняющего директивы партии, которую он возглавлял. На деле безопасность режима была первой и главной заботой Сталина, а государственная мощность представляла для него ценность только в том случае, если находилась под его контролем. Следовательно, когда она достигла своего максимума, он был готов частично поступиться ею в обмен на повышение секретности, обеспечивавшей безопасность его режима. Хотя повышение секретности затруднило жизнь его чиновникам, оно вместе с тем повышало безопасность режима, а значит, и его личную безопасность. Таким образом, для него было вполне логично поместить Советское государство в точку где-то справа от максимума на диаграмме (график 5).

Но где именно находился оптимум? И пытался ли Сталин его найти? Судя по делу КР, в июне 1949 года он решил, что режим секретности слишком мягок и его нужно ужесточить. Из наших источников неясно, понимал ли, какой выбор он делает. Если он это и понимал, у него не было средств для точной и безошибочной оптимизации. Даже если бы он предпочел эффективно сбалансировать свои цели, командная система существовала не для того, чтобы быть эффективной, и она не могла откалибровать или вычислить многие из значений, которые потребовались бы для идеальной оптимизации. Если Сталин и стремился к оптимизации, то делал это интуитивно, методом проб и ошибок. К тому же после 1945 года он, возможно, был более подвержен ошибкам. Его знания и опыт росли с возрастом, но по мере того, как старел, его интеллектуальные способности и физическая выносливость стали ослабевать, и он все чаще оставлял принятие важных решений подчиненным[240].

Таким образом, закон о секретности 1947 года действительно имел некоторые отрицательные последствия и, возможно, был ошибочным. Но это не был поступок дурака или сумасшедшего.

Деспотичный Левиафан должен быть способен на решительные меры. Диктаторы не должны отчитываться за свои действия перед судом или общественным мнением. Советские чиновники отвечали за свои решения только перед начальством, а Сталину за свои решения не пришлось отчитываться ни перед кем.

История, рассказанная в настоящей главе, показывает, как секретность подрывала процесс принятия и реализации решений. Когда в 1947 году Сталин внезапно ужесточил секретность, он стремился удержать чиновников от несанкционированного обмена информацией с посторонними. Но атмосфера страха, порожденная новыми правилами, препятствовала всем делам – не только неофициальным, которые Сталин стремился искоренить, но и официальным государственным.

Тайный Левиафан стал пассивным и нерешительным. Государственные дела продолжались лишь в той мере, в какой партии были готовы работать в обход новых правил или игнорировать их. Однако в этом контексте пренебрежение правилами стало еще более опасным, чем раньше, поскольку закон 1947 года был недвусмысленно направлен против именно таких нарушений тайны, которые совершались без намерения нанести ущерб государству. Руководители среднего звена пытались защитить себя, добиваясь от вышестоящего руководства действий по устранению этих трудностей и стремясь вовлечь начальство в деятельность, которая позволила бы им работать в обход правил. Высшие чиновники отвечали нерешительностью и промедлением. Все, казалось, что-то делали, но на самом деле они работали над тем, чтобы защитить себя, причем в ущерб своим основным обязанностям.

В открытом обществе нерешительность бросается в глаза. Частные корпорации в конкурентной рыночной экономике отвечают за промедление перед покупателем, который может обратиться к более проворному конкуренту; им приходится либо разработать механизмы для ограничения нерешительности и других издержек, либо уйти с рынка. Демократические лидеры должны отвечать за нерешительное управление перед избирателями, в том числе налогоплательщиками, которые могут проголосовать за их политических соперников. Конкуренция в СМИ создает рынок компрометирующей информации о деятельности политиков и состязание, кто первым эту информацию опубликует. Политическая конкуренция означает, что информация, наносящая ущерб какой-либо партии, в конечном счете будет обнародована соперниками, что в известном исследовании называется «устоявшейся схемой»:

Засекреченные документы регулярно всплывают, чтобы поддержать правительство, ослабить правительство, способствовать политической стратегии, подорвать политическую стратегию. Газетный отчет был бы неполным без подобного упоминания[241].

Таким образом, либеральные демократии плохо хранят государственные тайны. Хотя это и не исключает нерешительности, но, по крайней мере, гарантирует, что граждане в какой-то момент о ней узнают.

Поэтому удивительно обнаружить, что нерешительность и тупиковое положение могут быть характерны и для авторитарного правления. Страх может гальванизировать, и Сталин часто полагался на это его свойство, чтобы побудить окружающих к действию. В нашей истории получилось наоборот: страх оказал парализующее действие на государственные дела. Причиной этого паралича стало решение об усилении секретности, а секретность позволила скрыть его на долгие десятилетия.

Если на радаре КГБ появлялся какой-нибудь обыкновенный человек, первым шагом дежурного офицера было написать записку в архив госбезопасности и задать вопрос: «Есть ли на этого человека компрометирующие материалы?»

Этот термин не существовал в досоветскую эпоху. В первые годы большевистской власти ЧК начала собирать данные о политических и общественных настроениях отдельных граждан, попавших под наблюдение. Всякий раз, когда возникали сомнения в лояльности того или иного человека или подозрения относительно его побуждений, эти данные перетряхивали в поисках «компрометирующих материалов», которые могли бы пролить новый свет на дело[242]. Официальное использование этого выражения стало настолько частым, что в письменном виде его сократили до «к/м», а в разговорной – до «компромата». В недавние годы слово kompromat даже вошло в английский язык[243].

Поиск компромата мог быть вызван многими причинами. Иногда обращало на себя внимание подозрительное поведение человека: например, он выражал в разговоре с соседом антикоммунистические взгляды, рассказывал на работе подрывные анекдоты или, выпивая в баре, интересовался политическими или военными секретами. Кто-то мог встретиться с иностранцем, как бы случайно или же по договоренности, выходившей за рамки согласованного графика официальных встреч иностранца. Человек мог привлечь к себе внимание, просто оказавшись поблизости от подозрительного происшествия, например пожара или аварии на производстве. Любое из этих событий могло спровоцировать расследование КГБ в отношении данного субъекта, имеющее целью выяснить, не было ли за ним раньше замечено какое-то особое поведение или какие-то необычные связи.

Но даже если граждане вели себя полностью правильно, они все равно могли вызвать интерес госбезопасности. Например, подав заявление о назначении на руководящую или ответственную должность. Или же обратившись за разрешением на выезд за границу – привилегией людей лояльных и ответственных. Или, говоря иначе, вы, разумеется, могли вызвать у КГБ желание порыться в вашем прошлом, совершая подозрительные действия, но могли добиться этих же результатов и менее очевидным способом – добиваясь должности, требовавшей, чтобы вы находились вне подозрений.

Значение компромата как показателя лояльности было чрезвычайно различным. Если наличествовали данные об участии человека в преступлении, все было очевидно. Но немалая часть сведений, считавшихся компроматом, сводилась к косвенным данным или слухам: например, человек жил один или по соседству с секретным объектом. Другие виды информации носили исторический характер и основывались на событиях далекого прошлого или прошлых связях. Мы увидим, что бо́льшая часть компромата была косвенной или исторической. Кроме того, можно отметить, что качество его доказательной базы было, как правило, низким. Но это являлось не недостатком компромата, а его определяющей чертой. Компромат обеспечивал основу для подозрений, и в большинстве случаев этого вполне хватало. В его задачи не входило доказать вину.

И хотя компромат, как правило, был низкого качества, он обладал немалой ценностью, возникавшей в двух контекстах. Контекст этой главы сформировало то, что экономист Рональд Уинтроуб назвал «дилеммой диктатора». Тайный Левиафан всегда отличался подозрительностью. Безопасность советских правителей зависела от их способности вычислить врагов, которых необходимо было изолировать, нейтрализовать или покарать до того, как они смогут представлять серьезную угрозу. Но кто были эти враги? Партийные лидеры не имели возможности судить о людях по внешним проявлениям. Те, кто был недоволен существующим порядком или испытывал отчуждение к нему, опасались репрессий и потому старательно изображали лояльность, по крайней мере на публике. Даже всемогущий диктатор, властный над жизнью и смертью, не мог бы заставить окружающих его людей честно признаться в таких чувствах, которые могли бы побудить их к враждебным мыслям и действиям, если бы для этого когда-либо предоставилась возможность[244].

В условиях дилеммы диктатора госбезопасность не имела другого выбора, кроме как обратиться к компромату, к скудным свидетельствам прошлых связей и моделей поведения, к слухам, в надежде хоть как-то поделить людей на тех, кого можно безопасно продвигать вверх по карьерной лестнице, и остальных – «обычных подозреваемых», которых следует изолировать и лишить доступа к чему-либо важному. Таким образом, ценность компромата заключалась в его использовании для дискриминации.

Настоящая глава основана на фактах использования компромата в 1970-е годы в Литовской ССР, западной приграничной провинции Советского Союза. Это было уже после «оттепели», когда попасть в число «обычных подозреваемых» стало далеко не так опасно, как прежде. В 1930–1940-е годы люди попадали под подозрение по классовому происхождению, этнической принадлежности (особенно если принадлежали к этносу, связанному с соседним государством), политической деятельности в прошлом и компрометирующим семейным связям. Сотни тысяч людей были принудительно переселены, заключены в тюрьму или казнены[245]. «Оттепель» положила конец этой практике. Дискриминация людей с подозрительными признаками стала более избирательной и приняла более мягкую форму ограничения доступа к образованию, работе и зарубежным поездкам. В то же время сам принцип – использовать подозрительные признаки для вынесения суждений о человеке и тайного направления его из одной жизненной колеи в другую – остался прежним.

Дискриминация была не единственным применением компромата. Второе применение возникло в ином контексте. Партийный или государственный чиновник мог обратиться к своему подчиненному или к частному лицу с просьбой о сотрудничестве в выполнении какого-либо задания, обосновав свое обращение их гражданским долгом. Получив отказ, чиновник мог прибегнуть к другому способу, а именно использовать компромат, угрожая разглашением сведений, которое могло привести к потере работы или свободы. Конкретный случай использования компромата для шантажа с целью принудить людей стать информаторами КГБ рассматривается в следующей главе. Хотя в 70-е годы принудительная возможность компромата, несомненно, была слабее, чем в 30-е, сам принцип опять же не изменился[246].

Когда компромат использовался по своему прямому назначению, то есть для дискриминации, он был связан с секретностью двумя способами. Во-первых, компромат служил режиму секретности. Поскольку советская система управления была более скрытной и более всеобъемлющей, чем другие, для выполнения большинства, если не всех, ответственных работ требовался доступ к секретной правительственной связи. КГБ использовал компромат в своих досье, чтобы решать, кого допускать к секретам, а кого не допускать.

Во-вторых, содержание компромата и все способы его использования сами по себе были тайной. На решения, основанные на компромате, распространялись нормы конспирации. Как мы увидим, когда КГБ находил основания не допускать человека к секретной работе или к зарубежным поездкам, объяснения либо не давались вообще либо придумывались. Никто не уведомлял человека, что решение о недопуске принял КГБ и на каком основании это было сделано. Жертвы могли догадываться, но никогда не могли быть уверены.

Одно из преимуществ тайного хранения компромата и тайных действий с ним заключалось в невозможности оспорить решение. Если бы граждане имели доступ к личной информации, которой располагали власти, и к выводам, сделанным на ее основе, они могли бы предпринять шаги, чтобы поставить под сомнение сведения или обжаловать решения. В этом контексте секретность служила опорой для непререкаемого авторитета государства.

В этой главе мы покажем, что компромат стал основой для системы статистической дискриминации. Идея о существовании статистической дискриминации была разработана экономистами, стремившимися объяснить, почему в странах с рыночной экономикой сохраняются дискриминационные решения о найме, даже если речь идет о работодателях, нейтрально относящихся к дискриминируемой группе. Столкнувшись с женщиной, претендующей на повышение, работодатель, скорее всего, не сможет оценить, насколько она лично готова посвятить себя данной работе. Однако работодатель знает, что женщины, согласно статистике, чаще мужчин берут отпуск по беременности, родам и уходу за ребенком. Сравнивая женщин с мужчинами, работодатель (вероятно, мужчина) может сделать вывод, что в среднем уровень вовлеченности женщин будет меньшим, чем у мужчин. Исходя из этого расчета, работодатель может начать дискриминировать соискателей-женщин в целом[247].

Ради собственной безопасности советский режим стал тем самым работодателем, который старается не нанимать менее преданных сотрудников. Его целью было отдалить нелояльных граждан от хозяйственных и государственных должностей, где они могли бы узнать тайны или повлиять на других. Любой кандидат мог заявить о своей лояльности, но этого могло быть недостаточно. Никто не сомневался, что человек сомневающийся или нетвердый в своих убеждениях будет скрывать это и стараться слиться с лояльной массой. Поэтому советский режим опирался на набор признаков нелояльности, которые нелегко было подделать или замаскировать, – конфискованное семейное имущество, сомнительное военное прошлое, судимость, подозрительное поведение членов семьи, наличие родственников за границей, посещение церкви, болтовня в пивной или в очереди за покупками. Один из этих признаков, примененный к конкретному человеку, мало годился для предсказания его будущей нелояльности в отношении государства и партии и, вероятно, мог повлечь масштабные ошибки. Но в совокупности эти признаки позволяли приблизительно определить группу людей с лояльностью ниже средней – ниже, чем у тех, у кого все было чисто. Так компромат служил опорой для статистической дискриминации.

Низкое качество компромата делало его лишь приблизительным ориентиром для поиска врагов режима. Тем не менее, возможно, это был лучший из доступных ориентиров. Об этом свидетельствует исследование советских военных беженцев в Европе и Америке, проведенное в 1950-е годы социологами Алексом Инкелесом и Раймондом Бауэром. Они разработали показатель глубинной (в отличие от поверхностной) враждебности респондентов к советской системе и искали определяющие факторы в их жизненных историях. Согласно их исследованиям, статистически наиболее важным фактором этой враждебности был «опыт ареста самого человека или члена семьи тайной полицией»[248]. Именно подобную информацию КГБ и искал.

Дискриминация кандидатов на работу или на ответственную должность на основе подозрений – главная тема этой главы. Мы увидим спектр подозрительных признаков, включавшихся в компромат. Мы увидим, как КГБ использовал их, выявляя потенциально нелояльных граждан и блокируя их карьеру.

Дискриминация обходится дорого. В наших историях некоторые издержки непосредственно ложились на «обычных подозреваемых», которых причисляли к «чужим» и не позволяли им реализовать свои устремления. Другие издержки ложились на государство и экономику. Как мы увидим, это произошло потому, что резерв, из которого государство черпало своих ответственных лиц, оскудел талантами и разнообразием.

Издержки подозрительности внесли свой вклад в баланс секретности и государственной мощности, описанный в главе 2 (график 4). Каждое общество, в том числе и либеральные демократии, сталкивается с той же дилеммой. Ни одно государство не может процветать в руках взяточников или предателей. Государственные чиновники и ответственные лица должны проходить отбор. Определенная степень проверки тех, кто стремится на государственную службу, несомненно, повысит мощность государства, по крайней мере до определенного момента – пока интересы общества и интересы его правителей совпадают. Проблема возникает, когда действующие правители делают отбор кандидатов на государственную службу более жестким, стремясь исключить всех потенциальных нонконформистов, критиков, вольнодумцев и любителей нововведений. Возможно, это повысит безопасность правителей, но вместе с тем начнет постепенно уменьшать кадровый резерв, из которого набираются государственные служащие, и пагубно скажется на их талантах и разнообразии. В результате государство начнет слабеть, скатываясь вниз по склону баланса секретности и мощности.

Мы обнаружим, что компромат можно было использовать гибко и гибкий подход позволял смягчить некоторые издержки. При острой необходимости талантливому или квалифицированному специалисту с подозрительным послужным списком все равно иногда дозволялось вступить на первую ступеньку карьерной лестницы и отбывать неограниченный испытательный срок, оставаясь под пристальным вниманием. Тем временем компромат продолжал храниться в архиве.

В этот момент использование компромата для проверки людей слилось с другим его использованием – для принудительного контроля над людьми. Как будет показано в следующей главе, при советской власти компромат широко использовался и в этих целях.

С населением 73 тысячи человек в 1970 году Паневежис был пятым по величине городом Советской Литвы. (Паневежис означает «На Нявежисе», медленно текущей реке, которая огибает центральный район города.) Его жители не смогли избежать тени, упавшей в первой половине XX века. Литва, бывшая провинция Российской империи и независимая республика с 1918 года, была аннексирована Советским Союзом в 1940 году в соответствии с секретными протоколами пакта Молотова – Риббентропа. Паневежис был быстро оккупирован Красной армией. По мере того как Советское государство начинало превращать Литву в советскую республику, происходили массовые аресты и депортации. Таким образом, была устранена прежняя политическая и деловая элита страны, в том числе «кулацкие» семьи (более зажиточные крестьяне), а также все, кто участвовал в сопротивлении[249]. Этот процесс был прерван немецким вторжением в 1941 году. С нацистской оккупацией начались массовые убийства евреев и коммунистов. Евреи из окрестных районов были сконцентрированы в Паневежском гетто, и все они были убиты[250]. В 1944 году страна была вновь занята Красной армией и включена в состав Советского Союза. Произошли новые массовые аресты и депортации, на этот раз сопровождавшиеся вооруженным восстанием против советской власти, которое продолжалось в течение нескольких лет после окончания мировой войны[251]. Иллюстрацией этих травмирующих событий служат личные истории тех, кого мы будем изучать.

В декабре 1972 года, отвечая на запрос из Москвы, КГБ города Паневежиса составил четыре списка. Два из них были непосредственно связаны с секретной работой. Шесть человек в городе были допущены к сверхсекретной работе, хотя в их делах имелись компрометирующие их сведения. Еще десять человек были не допущены к работе из-за подобных улик, но по какой-то причине они «продолжают работать на указанных должностях».

Другие списки были длиннее. В одном из них были указаны данные 79 человек, которые занимали «руководящие должности», несмотря на компромат, имевшийся в их досье. (Судя по всему, к руководящим должностям относились все, кто нес ответственность за других людей, в том числе руководители всех уровней на заводах и в конторах, а также школьные и вузовские педагоги.) Другой список охватывал 96 жителей города, которые подали заявки на выезд за границу и получили отказ из-за различных подозрений. Если учесть несколько имен, которые повторялись в нескольких списках, то число уникальных фигурантов составит 176.

Вместе взятые, эти списки дают редчайшую информацию об «обычных подозреваемых» в торговом советском городе в 1970-е годы. Среди них есть мужчины и женщины в возрасте от 20 до почти 90 лет. Испытуемые принадлежали ко всем основным социальным группам – среди них были колхозники, рабочие, руководители, госслужащие и пенсионеры. Одним из немногих ограничений репрезентативности является то, что, судя по фамилиям, почти все они были этническими литовцами.

Кроме того, фигуранты компромата делились на две разные группы. Они составляют две колонки табл. 5.1. Первая группа попала в таблицу потому, что хотела выехать за границу и получила отказ. Это, как правило, немолодые граждане, в среднем чуть больше 50 лет от роду. Большинство из них еще работали, но каждый пятый был пенсионером. Как правило, они были менее образованными и менее квалифицированными. Доля членов партии в этой группе (4 %) была близка к их доле среди взрослого населения Литвы на тот момент[252].

Во вторую группу вошли все те, кто был включен в список из-за своего служебного положения или устремлений. Они были моложе, средний возраст их составлял меньше 45 лет. Среди них было больше мужчин, они имели более высокий уровень образования и уже занимали более высокие должности. Доля членов партии среди них (14 %) была в несколько раз выше, чем среди взрослого населения в целом.

Что же именно делало этих людей «обычными подозреваемыми»? Цель контрразведки КГБ заключалась в прогнозировании, то есть в предотвращении угроз безопасности до того, как они материализуются. Если принять это во внимание, можно подумать, что наиболее полезная компрометирующая информация будет состоять из свежей информации – о подозрительных словах, которые люди, согласно доносам, говорят сейчас или говорили недавно. Как правило, это было не так. Все испытуемые привыкли жить в условиях авторитарного правления. Все они стремились к ответственной работе, зарубежным поездкам или к тому и другому. Независимо от своих внутренних помыслов, они понимали, как важно внешне соответствовать советским нормам. В компромате напротив их имен почти нет указаний на их недавнее поведение.

Чтобы разобраться в массе личных сведений, мы расчленяем ее на более мелкие детали. Оказывается, что 176 личных дел включали в себя 320 отдельных фактов. Затем каждый факт можно классифицировать по двум параметрам. Является ли он недавним или «историческим», то есть восходящим к неспокойному времени в истории Литвы, 20 или более лет тому назад, то есть до 1953 года? И восходит ли он к какому-то действию, которое человек совершил по собственной воле, к сознательно произнесенным им словам или же обусловлен обстоятельствами или связями, никак от него не зависевшими?

Табл. 5.2 распределяет 320 компрометирующих фактов по этим двум измерениям. Во временном измерении более двух третей (227 фактов) относятся к относительно далекому прошлому. С точки зрения добровольности две трети компромата (218 фактов) отражают обстоятельства и связи. В целом только одна восьмая компрометирующих материалов сообщает о том, что человек решил сделать или сказать в недавнем прошлом. Это наглядно иллюстрирует низкое качество компромата в целом.

Табл. 5.1. Кто были «обычные подозреваемые»? Два типа (Паневежис, 1972 год)

Примечание: ^a – отсутствуют данные о статусе занятости одного человека; ^b – отсутствуют данные о типе занятости двух человек.

Источники: информация в табл. 5.1–5.3 происходит из четырех документов в папке Hoover/LYA, K-1/3/703. Для удобства я обозначил их A, B, C и D, как показано ниже. В этой таблице первая колонка («Отказ в выезде за границу») основана на людях, названных в списке C; вторая колонка («На ответственной работе или стремятся к ней») объединяет данные из списков A, B и D. Шесть лиц названы в обеих колонках. Списки выглядят следующим образом: (A) листы 90–91 («Список лиц, допущенных к сов. секретной работе и документам с компроматериалами», 6 имен, от начальника Паневежского КГБ подполковника С. И. Кишонаса, 3 декабря 1972 года); (B) листы 92–93 («Список с наличием компроматериалов, которым в допуске отказано, но продолжают работать на указанных должностях», 10 имен, 2 декабря 1972 года); (C) листы 94–109 («Список лиц, отведенных от поездки за границу за 1970/72 года», 100 имен в 99 записях, одна из которых касается супружеской пары, от начальника Паневежского КГБ подполковника С. И. Кишонаса, 2 декабря 1972 года); (D) листы 110–122 («Список с компрометирующими материалами на лиц, занимающих руководящие должности», 80 имен, из которых четыре также фигурируют в списке А, пять в списке В и шесть в списке С, от начальника Паневежского КГБ подполковника С. Я. Кишонаса, 3 декабря 1972 года).

Некоторые примеры позволят нам увидеть, как это осуществлялось на деле. Простой и ясный случай компромата, который был историческим и вместе с тем недобровольным, представлен мужчиной, заместителем главного технолога, 24 лет от роду, с высшим образованием, беспартийным. Он указан как человек, занимавший руководящую должность, несмотря на компрометирующие материалы. Во время послевоенной оккупации Литвы Советским Союзом семья этого человека была отнесена к «кулакам», их земля была конфискована, а сами они были депортированы в отдаленную часть Сибири. Таким образом, суть компромата сводилась к тому, что фигурант, в то время младенец, был депортирован вместе с родителями как «сын кулака». Хотя вслух это не звучит, дело состоит в том, что из-за своей семейной истории и личного опыта в детстве он мог в душе испытывать враждебные чувства по отношению к советской власти.

Табл. 5.2. Качество компромата (Паневежис, 1972 год): какая доля его была недавней? какая доля основывалась на добровольных действиях?

Примечание. Исторические факты датируются сталинской эпохой (1953 год или ранее); они включают свидетельства о независимой Литве, о Литве во время одной немецкой и двух советских оккупаций, а также до конца послевоенного восстания, который примерно совпал со смертью Сталина. Недавние факты датируются последующими годами. Хотя временные границы в документах четко не прочерчены, серьезных проблем не возникает. К непреднамеренным обстоятельствам относятся подозрительное семейное происхождение, насильственное переселение в годы советизации, как во взрослом, так и в детском возрасте, а также наличие родственников, проживающих за границей. Непреднамеренные связи включают все те случаи, когда близкий родственник попадал под подозрение по любой причине, перечисленной выше или ниже. К собственным действиям относятся решения о сопротивлении советской власти любым способом или на любом этапе, а также о совершении любого другого преступления против советских законов, с последующим уголовным наказанием, если оно применялось. В этой же рубрике выезд из страны при любых обстоятельствах, уклонение от переселения, несанкционированные встречи с иностранцами и любые попытки скрыть факты обстоятельств и связей, не зависящих от личного выбора. Собственные слова могут носить религиозный или личный характер; разговоры о себе являются подозрительными, если они подразумевают какую-либо отчужденность от общества или желание жить по-другому; в их число входят семейные разногласия, одиночество и (в одном случае) простое намерение эмигрировать.

Источник: см. табл. 5.1. Цифры, приведенные в этой таблице, объединяют данные всех 176 фигурантов, названных в четырех списках.

Другие аспекты семейной истории, вызывавшие подозрение, касались родителей, братьев, сестер или других близких родственников, занимавших видное положение в жизни Литвы до советской аннексии 1940 года, сотрудничавших с немецкими оккупантами в 1941–1944 годах, избежавших советского захвата Литвы в 1944 году, бежав на Запад, или оставшихся сопротивляться советской власти во время вооруженного восстания 1944–1953 годов.

Например, учительница средней школы (59 лет, со средним образованием, беспартийная) была указана как человек, занимающий руководящую должность, несмотря на компромат. Дело было в том, что в довоенной независимой Литве ее муж служил в полиции. В конце войны муж бежал с отступающими немцами и теперь жил за границей. Судя по всему, супруги больше не контактировали (если бы контакт у них был, об этом, скорее всего, было бы упомянуто). Среди других примеров – машинистка в мэрии Паневежиса (39 лет, среднее образование, беспартийная), которая получила доступ к «совершенно секретной» работе, несмотря на следующие обстоятельства: в 1948 году ее брат был осужден на пять лет принудительных работ за пособничество вооруженным националистическим бандам; в 1949 году другой ее брат был осужден по указу от 4 июня 1947 года (об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества)[253]. Молодой женщине, руководившей туристическим агентством (35 лет, высшее образование, беспартийная), запретили выезжать за границу, поскольку ее отец служил в полиции во время немецкой оккупации. От всех этих людей ожидалось, что они испытывают горечь, думая о том, что они потеряли из-за советской оккупации, или о наказаниях, которым подверглись их семьи за сопротивление.

Компромат, связанный с непреднамеренными обстоятельствами и связями, не обязательно был историческим. Обстоятельства и связи сегодняшнего дня тоже могли вызывать подозрения. Например, учительница средней школы (36 лет, высшее образование, беспартийная), как сообщили, жила недалеко от «почтового ящика Р-6478», то есть какого-то стратегического объекта. Это было еще не все: у учительницы была близкая родственница, тетя, живущая в Соединенных Штатах. Наконец, в детстве она пережила принудительное переселение. Итог: просьба учительницы о поездке в Америку к тете была отклонена. Проживание вблизи «почтового ящика» или военного учреждения, а также профессиональное знакомство с секретным объектом приводились в качестве компромата и в других случаях, когда в выдаче иностранной туристической визы было отказано.

Непреднамеренные обстоятельства, вызывавшие подозрение, могли оказаться жестокой уловкой-22[254]. Пенсионеру (73 года, среднее специальное образование, беспартийный) было отказано в поездке в Канаду к сыну. Основанием для отказа послужил компромат, согласно которому пенсионер проживал один, а сын, проживавший за границей, был состоятельным. Больше ни об отце, ни о сыне ничего не сообщалось. Однако из обстоятельств следовало, что сын мог легко содержать отца в Канаде. Если бы отцу разрешили уехать, у него не было бы веских причин возвращаться домой. Одиночество отца, разлука с сыном, способным содержать его за границей, и отсутствие других семейных связей были теми самыми причинами, по которым его нельзя было отпустить в гости к сыну. «Проживает один» или «к семье привязанности не имеет» фигурировали в качестве компромата еще в нескольких случаях, когда в разрешении на выезд было отказано.

Все описанные до сих пор формы компромата касались обстоятельств, которые фигурант не мог изменить. Другие пункты показывают, как на мнение властей о фигуранте могли повлиять его собственные решения. Эти решения могли быть приняты в достаточно далеком прошлом, чтобы быть классифицированы как исторические, но они все равно были важны. В 1948 году молодая женщина была осуждена на 10 лет за поддержку националистической группы. Теперь, достигнув средних лет, она работала швеей, и ей было отказано в разрешении на выезд за границу.

Из тех, кто совмещал руководящие должности в городе с подозрительными отметками в послужном списке, почти треть в прошлом сидела в каком-нибудь трудовом лагере. Как правило, они были осуждены по печально известной 58-й статье, которая применялась к контрреволюционным преступлениям, совершенным в 1940-е и начале 1950-х годов. Чаще всего эти преступления были связаны с сопротивлением советской власти или сотрудничеством с немецкими оккупантами. Они карались длительными сроками заключения, обычно 10 годами, но иногда и 25 (срок, заменивший смертную казнь в 1947–1950 годах). Что означал такой приговор? До середины 50-х годов обвиняемые в подобных преступлениях могли быть осуждены, даже если у них не находили преступного умысла[255]. Некоторые совершали свои поступки под принуждением; другие, возможно, выбирали из двух зол и еще не знали «правильного» ответа. Как бы то ни было, многие литовцы приняли решение сопротивляться советской власти или поддерживать немецких оккупантов, и классифицировать эти действия как сознательный выбор представляется более разумным, чем относить их к непреднамеренным обстоятельствам.

Некоторые случаи на первый взгляд выглядят историческими, но потом выясняется, что они были связаны с более недавними факторами. В детстве заместитель начальника заводского цеха (37 лет, высшее образование, член партии) был депортирован, потому что родился в «кулацкой» семье – за то, чего он не выбирал. Позже, уже будучи взрослым, он сам сделал выбор, ухудшивший его положение. В какой-то момент, скорее всего при вступлении в партию, от него потребовали написать краткую автобиографию. Он умолчал о компрометирующем факте – своем «кулацком» происхождении, ставшем причиной депортации. Это вызвало подозрение: истинно лояльный кандидат в члены партии должен был сказать правду. К этому добавился еще один подозрительный фактор: его дядя в 1944 году бежал на Запад и теперь жил в США. В итоге начальник цеха был лишен допуска к секретной работе, хотя и продолжал работать на той же должности, что и раньше. Негативный исход ожидал и школьную учительницу, которая предоставила противоречивую информацию (возможно, в нескольких вариантах своей официальной автобиографии) о судьбе различных родственников, пропавших без вести и, возможно, находящихся за границей. Их возможное нахождение за границей уже компрометировало ее, но она еще ухудшила свое положение попытками скрыть это.

Наконец, среди прочего сырья можно найти и золото – компрометирующие сведения о недавних или продолжающихся проступках. Заместитель главного инженера (мужчина, 30 лет, с высшим образованием, беспартийный), как сообщалось, был настроен против советской власти и недоволен существующими порядками. Ранее он был главным инженером, но ему отказали в допуске к сверхсекретной работе и понизили в должности. Но заместитель главного инженера все же ответственный пост, который он продолжал занимать, несмотря на компромат. Другому инженеру (мужчина, 43 года, неоконченное высшее образование, член партии) также было отказано в допуске к секретным работам, но уволен он не был. Один раз он был подвергнут дисциплинарному взысканию за хищение государственного имущества (другими словами, его дело рассматривала партия, и партийное членство спасло его от суда). Кроме того, семья его жены поддерживала связь с родственниками в США. В 1960 году он встречался с американскими туристами в Вильнюсе – негласно, без разрешения. Подобные проступки были необычны – по крайней мере, среди тех, кто считался занимающим ответственную должность.

Для тех, кто надеялся выехать за границу, проступок, связанный с иностранными туристами, был фатальным. Всего несколькими месяцами раньше заместитель директора школы (мужчина, 36 лет, член партии) без разрешения использовал свой личный автомобиль, чтобы отвезти американских туристов из Вильнюса в Паневежис. В числе других видов неразумного поведения были опрометчивые высказывания. Пенсионерка (59 лет, беспартийная), о муже которой было известно, что он живет в США, была охарактеризована как «болтливая женщина»: слышали, как она говорила то, что считалось нелояльным. Восхвалять американский образ жизни было неосмотрительно. Особенно неосторожно было признаться другу, что, если тебя отпустят за границу, ты можешь не вернуться. Более того, компрометирующим было даже признание супружеских разногласий, поскольку это означало ослабление семейных уз, которые призваны были гарантировать возвращение ответственного гражданина на родину. Во всех подобных случаях в выдаче туристической визы было отказано.

Паневежские данные показывают, что многим людям, на которых имелся компромат, тем не менее разрешалось занимать должности, на которых они могли в определенной степени влиять на других. Табл. 5.3 подсказывает нам, на что КГБ мог посмотреть сквозь пальцы и что было непростительным. Таблица сравнивает две группы: тех, кто получил допуск к сверхсекретной работе, несмотря на компромат, и тех, кто допуска не получил. Сфера сверхсекретной работы в Паневежисе была очень невелика, поэтому у нас всего несколько фигурантов – шесть человек допущенных и десять недопущенных. Малый размер выборки подрывает значимость различий, которые мы наблюдаем. При этом демографические характеристики двух групп (возраст, пол, образование и т. д.) были очень похожи. Но два различия очевидны. Во-первых, те, кто прошел проверку, с большей вероятностью были членами партии. Возможно, КГБ рассматривал это как некую дополнительную гарантию лояльности. Во-вторых, никого не допускали к сверхсекретной работе, если компромат на них, каким бы ни был, касался их лично (а не членов их семьи) во взрослом возрасте (а не в детском).

Табл. 5.3. Дать допуск иль не дать: как кандидаты, допущенные к сверхсекретной службе вопреки компромату, отличались от тех, кому допуска не дали?

Источники и примечания: см. табл. 5.1 и 5.2. Цифры, указанные в этой таблице, показывают данные фигурантов, перечисленных в списках А и В. Эти два списка перечисляют разных людей.

Возникает загадка: почему стольким людям, на которых имелся компромат, разрешалось занимать руководящие должности в городе, в то время как большому числу куда более обычных граждан запрещались зарубежные поездки? На первый взгляд, секретная работа может показаться более важной для государства, чем зарубежный туризм. Почему же КГБ проверял потенциальных туристов строже, чем руководителей?

Можно предположить несколько факторов. С точки зрения сотрудника КГБ, ставки, связанные с тем, что «неправильный» человек отправится за границу, были очень высоки. Результат мог быть необратимым. Попав в чужую страну, где наблюдение КГБ было затруднено, турист мог попросить убежище. Разрешение на выезд могло стать, а иногда и становилось выпадавшим раз в жизни шансом навсегда покинуть Советскую родину. Пенсионер или швея, изменившие Родине и оказавшиеся в чужой столице, могли принести гораздо более ощутимый вред, чем учитель или инженер, выполняющие свои повседневные обязанности в маленьком советском провинциальном городке. Высокий процент отказов можно убедительно объяснить самой обычной осторожностью.

В отличие от этого риски, связанные с тем, что «неправильный» человек начнет карьеру учителя или заместителя главного инженера, поддаются управлению. За новым назначенцем, в отношении которого закрались подозрения, можно наблюдать. Ущерб, который он может нанести, будет реальным, но ограниченным. Ошибки можно исправить позже, лишив человека доступа к секретной работе или остановив его дальнейшее продвижение по службе.

Сравнительно высокая снисходительность в случае принятия решений о трудоустройстве может отражать и другой фактор, имеющий более широкое значение. Хотя советское правительство было радо, если за границей его представляли туристы с проверенной лояльностью, оно редко испытывало потребность посылать за границу какого-то конкретного человека. А вот учителя и инженеры были нужны везде, в том числе и в Литве. Государство предпочитало, чтобы его учителя и инженеры были вне подозрений, но, возможно, в Литве таких людей было слишком мало. Травмирующая история Литвы нависала над людьми, и в ее тени были вынуждены жить многие, кому в прошлом пришлось принимать сложные решения.

Возможно, здесь был абсолютный дефицит гарантированной преданности. В первые годы советской власти было, вероятно, очень трудно найти коренных литовцев, сочетавших образование, необходимое для ответственной работы, с чистым послужным списком. После того как «обычные подозреваемые» были отсеяны, могло не остаться достаточно людей, чтобы занять все необходимые посты учителей и руководителей. Полученные данные позволяют предположить, что в условиях нехватки кадров литовский КГБ научился гибкости. В частности, если единственные улики против человека были историческими или связанными с обстоятельствами, ему могли позволить подняться по крайней мере на первые ступеньки карьерной лестницы. Но их нельзя было выпускать из страны. Так Литовская ССР нашла компромисс, примирившись с тем, что имеющиеся в ее распоряжении людские ресурсы запятнаны.

Каждая значимая советская организация получала секретные планы и другие инструкции от вышестоящих органов по защищенному каналу связи через свой секретный отдел. В свою очередь, секретный отдел был укомплектован членами партии и контролировался непосредственно госбезопасностью. В этих условиях КГБ отвечал не только за секретную связь, но и за подбор людей на должности, требующие доступа к секретной связи. По сути, на советском рынке труда существовало разделение на секретную и несекретную работу, которое никто не мог преодолеть без допуска от КГБ.

Советская экономика страдала от постоянного дефицита. Дефицит, ставший результатом мобилизационного стиля административного распределения, распространялся практически на все товары – от зубной пасты и туалетной бумаги до бензина. Из-за дефицита предложения по сравнению со спросом их стали называть «дефицитными товарами». Поскольку товары были в дефиците, то и работники, необходимые для их производства, тоже. Возможно, не следует удивляться и тому, что, по крайней мере в Литовской ССР, еще одним дефицитным товаром оказались и лояльные властям работники.

Нехватка лояльных руководителей в Литве имела две непосредственные причины. Со стороны предложения следственные возможности местного КГБ по расследованию большого числа вызывающих сомнение дел и вынесению по ним решений были ограниченны. Со стороны спроса сфера секретной работы, как правило, расширялась быстрее, чем несекретная занятость. В результате КГБ постоянно пытался угнаться за растущим спросом на сотрудников, получивших допуск.

Для страны с трехмиллионным населением КГБ Литовской ССР был небольшой организацией. В 1960-е – начале 1970-х годов в нем работало порядка 1200 офицеров и других наемных сотрудников, две трети из которых находились в Вильнюсе, а остальные были разбросаны по другим городам и населенным пунктам Литвы. В Вильнюсе в Управлении контрразведки работали 140 кадровых офицеров, 26 из которых относились к хозяйственному отделу[256].

Сотрудники хозяйственного отдела КГБ, вероятно, были на голову выше среднего уровня. В 1977 году три четверти из них имели высшее образование[257]. Этим они выгодно отличались от трудовых ресурсов Литовской ССР в целом, менее половины которых, согласно переписи 1970 года, имели высшее образование (включая незаконченное)[258]. В помощь себе КГБ создал собственную сеть гражданских информаторов на важных заводах и в конторах, тоже людей относительно хорошо образованных и мотивированных. В 1968 году хозяйственный департамент насчитывал 239 информаторов (малая доля от примерно 9 тысяч информаторов КГБ различных категорий, насчитывавшихся в то время в Литве). Типичным информатором был инженер с высшим образованием в возрасте от 25 до 50 лет и с опытом сотрудничества с КГБ от 5 до 15 лет. Особый интерес представляет тот факт, что КГБ обладал компроматом только на 13 информаторов из 239. Более того, согласно записям, из этих 13 человек лишь пятерых пришлось шантажировать, чтобы склонить к сотрудничеству; остальные, хотя и были уязвимы, согласились работать на КГБ без давления[259].

У сотрудников хозяйственного отдела было много обязанностей. Они отвечали за работу на железнодорожном и воздушном транспорте, на важных промышленных объектах, в научно-исследовательских институтах и организациях гражданской обороны. На объектах, за которые они отвечали, они должны были организовывать наблюдение, особенно тщательно проверяя сотрудников, допущенных к государственной тайне, вербовать дополнительных информаторов и составлять планы безопасности таких мероприятий, как визиты и выставки[260]. В их обязанности входило повышение бдительности работников в отношении нарушений безопасности и подозрительного поведения с помощью таких средств, как чтение на рабочих местах бесконечных лекций о «борьбе с идеологическими диверсиями противника»[261].

Каково это было – работать на охраняемом объекте под наблюдением КГБ? Как описывает историк Кристина Буринскайте, территория закрытого объекта была отгорожена от обычных прохожих и доступ туда был ограничен. За разговорами сотрудников на рабочем месте следили, а их контакты с посетителями были ограничены. Иностранные посетители не допускались на объект, или, если допускались, им показывали оборудование и продукцию, призванные ввести в заблуждение, а секретная деятельность на время их визита приостанавливалась[262].

Короче говоря, офицеры, в чьи обязанности входило расследование и подтверждение лояльности лиц, допущенных к секретной работе, были высококлассными, но немногочисленными. Кроме того, у них был широкий круг самых различных обязанностей и конфликтующих приоритетов. Таким образом, предложение выдаваемых допусков было ограничено имеющимися скудными ресурсами.

Только за один 1973 год довольно небольшой хозяйственный отдел КГБ выдал в общей сложности 4584 допуска – почти 90 в неделю, но этого было недостаточно, чтобы удовлетворить спрос. В любом случае не все заявления на получение допуска были успешными. В том же году 321 кандидат (или 7 % от общего числа) не прошел проверку[263]. Когда КГБ отстранял сотрудника от секретной работы, это, как правило, создавало трудности для руководителей, отобравших этого кандидата; они уже были в нем заинтересованы и теперь не горели желанием исполнять решение КГБ.

Насколько велика была сфера тайного трудоустройства? В 60-е годы в Литовской ССР более 100 контор и заводов находились под прямым наблюдением КГБ. Некоторые из них были промышленными предприятиями, часто специализировавшимися на научных исследованиях и оборонном производстве – в Литве не было оружейных заводов, но значительное внимание уделялось таким оборонным направлениям, как радиолокация, радиоэлектроника и проектирование кораблей. Другие сферы деятельности, требовавшие регулирования КГБ, были связаны с топографией Литвы (картография и аэрофотосъемка) и внешними границами (охрана границ, порты и аэропорты). Рыбное хозяйство находилось под контролем КГБ, потому что траулеры могли использоваться для шпионажа за иностранными судами, а их экипажи могли найти возможность остаться за границей. Коммунальные сети, поставляющие электроэнергию, газ и воду, а также железные и шоссейные дороги, почта, кабельная и беспроводная связь также находились под наблюдением, как и вильнюсские отделения планово-статистических органов и Центрального банка Советского Союза[264].

За период, которому соответствуют наши данные (1961–1971 годы), количество объектов, контролируемых КГБ, увеличилось незначительно, однако численность их сотрудников удвоилась: с 98 тысяч человек в начале 60-х годов до 200 тысяч человек в начале 70-х годов. Это происходило значительно быстрее, чем рост совокупной занятости на государственных предприятиях и в государственных учреждениях Литвы, поэтому доля секретной сферы также выросла с 14 до 17 % от общего числа занятых в государственном секторе[265].

Не всем, кто работал на секретных объектах, требовался доступ к секретной связи. Несколько мест работы – шесть в 1961 году, десять к 1971 году – была отнесена к категории «особо важных» (высший класс секретности). На этих предприятиях около трети сотрудников были допущены к работе с документами, имеющими гриф «Секретно» и выше, и их число увеличилось втрое за 1960-е годы[266]. Рост был бы еще больше, если бы не чистка 1963 года (о которой речь пойдет ниже), внезапно резко сократившая число сотрудников, имеющих допуск.

В то же время секретная работа не ограничивалась теми частями экономики, что находились под непосредственным контролем КГБ. Доступ к секретной государственной переписке был нужен всем руководителям, а не только тем, кто представлял ключевые заводы и учреждения. Определить границы секретной сферы в этом широком смысле более трудно. Общее количество допусков в Советской Литве известно только по отдельным годам и отраслям. Например, в 1979 году 14 тысяч человек имели допуск к работе по высшему разряду секретности – «особой важности»[267]. Это составляло около 1 % работников государственного сектора[268]. Представляется несомненным, что гораздо большее число людей было допущено к работе с более низкими разрядами секретности. Например, в 1973 году КГБ выдал более чем в десять раз больше допусков к «совершенно секретной» и «секретной» работе, чем к работе «особой важности»[269]. Хотя эта оценка основана на данных одного года и возможная погрешность велика, вполне можно предположить, что на работе того или иного уровня секретности могла быть задействована одна десятая всех государственных служащих, если не более.

Каковы будут масштабы секретной сферы и как она будет расти, определялось частично сверху, благодаря государственной политике, частично снизу – тем, как руководители реагировали на стимулы, создававшиеся экономической системой. Государственная политика и приоритеты имели первостепенное значение: они позволяли вооруженным силам и оборонной промышленности завладевать все большей долей национальных ресурсов (о чем говорится в главе 7). В Литве они привели к тому, что промышленное развитие сосредоточилось на радиоэлектронике – самой быстрорастущей отрасли советской оборонной промышленности[270].

Сама экономическая система формировала стимулы на рынке для лояльных и ответственных работников двумя способами. Во-первых, постоянная нехватка рабочей силы позволяла работникам всех типов легко переходить с места на место при первом же поводе для недовольства. Высокая текучесть кадров среди сотрудников, имеющих допуск, приводила к непрерывному потоку новых заявок на допуск. Сотрудники, получившие допуск и имевшие опыт работы с секретной связью, иногда покидали секретную сферу. Им было трудно найти замену, и все страдали от неопытности новичков.

Во-вторых, руководители, находившиеся на краю одеяла секретности, но не совсем под ним, нередко пытались натянуть его на себя. Они искали привилегий секретной работы – свободного доступа к снабжению и, возможно, особого ореола в обществе, связанного с тем, о чем нельзя говорить. Например, руководители знали, что придание определенному направлению работы статуса секретного позволит улучшить снабжение и другие условия труда. В результате новые направления работы могли быть засекречены или перезасекречены, а старые не рассекречивались. Другой пример: КГБ все чаще сталкивался с просьбами о допуске сотрудников тех объектов, которые сами секретными не были, но нуждались в связях с секретными объектами, которые они не могли развивать без личного доступа[271].

С этой точки зрения непропорциональный рост советской секретной сферы можно представить как сочетание реального роста и инфляции. Реальный рост был обусловлен советскими оборонными приоритетами и промышленными планами, которые направляли ресурсы в советские вооруженные силы и необходимые для их развития отрасли. Инфляция возникла в результате усилий руководителей, находившихся на периферии секретной сферы, по засекречиванию и перезасекречиванию собственной деятельности, чтобы улучшить свои позиции на рынке по сравнению с другими. Как и следовало ожидать, в командной системе, движимой подготовкой к «будущей войне», попыток сократить реальный рост секретной сферы не предпринималось, но периодически предпринимались попытки подавить инфляцию секретности путем сокращения числа должностей, требующих секретности. Например, в 1963 году в госсекторе Литовской ССР было на 30 % сокращено число должностей в промышленности и науке, считавшихся секретными[272].

Таким образом, спрос на лояльных и ответственных сотрудников был стабильно высоким и продолжал расти. А вот предложение было ограничено: из-за процесса проверки КГБ число кандидатов, которые могли быть рассмотрены за определенный период, снижалось. Судя по всему, предложение всегда отставало от спроса. О дефиците свидетельствует тот факт, что, когда КГБ приходил с проверкой, его инспекторы продолжали обнаруживать на должностях, связанных с секретной работой, людей, которые не прошли проверку или которым было отказано в допуске. Когда такие служащие обнаруживались, руководители тянули время и начинали переговоры, чтобы сохранить их у себя на работе.

Если бы начальники пожелали полностью соблюдать правила системы допуска, это оказалось бы невыполнимой задачей. Они часто выдвигали на проверку явно неподходящих людей: среди них были алкоголик, неоднократно терявший порученные ему секретные документы, бывший христианский демократ, отсидевший срок в тюрьме за антисоветское сопротивление, близкие родственники эмигрантов и повстанцев[273]. Процесс проверки был слишком долгим – настолько, что руководители теряли терпение и все равно разрешали кандидату приступить к работе. Когда приходил отказ, у начальника была новая головная боль: приходилось объяснить новому работнику, почему ему отказано в дальнейшем трудоустройстве, при этом ни словом не упоминая о КГБ[274]. Нужно было найти какой-нибудь другой предлог, чтобы оправдать увольнение, – плохое поведение или неудовлетворительную работу[275]. (Такая же секретность распространялась и на решения об отказе в выезде за границу[276].)

Иногда руководители просто игнорировали решение. В Каунасе осенью 1967 года было зарегистрировано три таких случая. Появление «серьезного» компромата в деле старшего инженера привело к тому, что КГБ во второй раз (!) аннулировал его допуск, но Министерство транспорта не смогло перевести его на другую работу. Кроме него, оказались серьезно скомпрометированы начальник планово-диспетчерского отдела одного из заводов судового машиностроения «и его близкие родственники». По роду своей деятельности начальник отдела занимался секретными делами, но ни директор завода, ни партком не предприняли мер, чтобы перевести его на другую работу. На заводе по ремонту энергетического оборудования начальник технического отдела был отстранен от секретной работы из-за серьезного компромата. После этого директор назначил его заместителем главного инженера, сделав его № 3 в заводской иерархии. Неоднократные и часто совпадающие по времени отлучки директора (№ 1) и главного инженера (№ 2) предоставили заместителю главного инженера беспрепятственный доступ ко всем секретным сообщениям, приходившим на завод[277].

Историк Саулюс Грибкаускас предполагает, что КГБ не мог в полной мере контролировать руководителей, работавших в обход системы «на благо дела». Нелегко было одолеть пассивное сопротивление. Директора, судя по всему, переживали конфликты с сотрудниками КГБ без ущерба для карьеры. Директор электротехнического завода «Эльфа» рассказал, как он работал в обход КГБ. Посещавший завод сотрудник КГБ был известен как «ангел-хранитель». Несколько раз ангел-хранитель приказывал директору отстранить от работы политически неблагонадежных сотрудников. Но заменить их было сложно, и директор не желал подчиняться. Хитрость заключалась в том, чтобы затянуть время до того, как прежнего ангела-хранителя сменит новый. Прежний сотрудник КГБ уходил, а новому требовалось время, чтобы войти в курс дела и разобраться, какие дела остались незаконченными. Директор успешно использовал смену ангелов-хранителей, чтобы постоянно откладывать требуемые от него действия: в случае с одним сотрудником – почти на 20 лет[278].

Одним словом, работать в обход КГБ было возможно. Это как ничто другое знаменует изменение политической атмосферы с 30-х годов, когда игнорировать тайную полицию означало подписать себе смертный приговор[279]. В то же время игра в покер с госбезопасностью по-прежнему требовала нервов и усилий. Другими словами, работать в обход КГБ было возможно, но эти обходные пути не обходились без затрат. Руководитель играл с КГБ только тогда, когда ставка была достаточно высока – например, способность предприятия выполнить государственный план.

Хотя КГБ можно было обойти, нет никаких доказательств того, что его можно было купить. В деле нет ни одного случая коррупционных побочных выплат или иных способов, которые позволяли бы руководителям купить благосклонность ангелов-хранителей.

Возможно, в западном приграничье нехватка людей с допуском была сильнее, чем в других местах. В РСФСР эта проблема, как говорят, была менее острой. Ирина Дунская, покинувшая Советский Союз в 1983 году, рассказала о причинах отказа в приеме на работу в специальное конструкторское бюро (СКБ) Московского радиозавода:

Если человек сидел в немецкой тюрьме или попадал в поле зрения немецких оккупационных властей, участвовал в диссидентском движении, подавал заявление об эмиграции из СССР; часто использовался пятый пункт [этническая метка человека], чтобы сразу исключить евреев из числа сотрудников Радиозавода.

На момент написания книги (в 1980 году) она заключила:

Почти любой человек в Советском Союзе может быть допущен к секретной работе, ведь дети противников революции 1917 года (царских офицеров, крупных землевладельцев, промышленников, дворян) уже умерли или состарились, как и те, кто попал под немецкую оккупацию во время Второй мировой войны[280].

Возможно, в России так и было[281]. Западное приграничье было относительно богато компроматом. Для жителей Прибалтики в 60-е и 70-е годы родимые пятна сопротивления советской власти были еще сравнительно свежи.

Цена, которую платил тот, кто становился объектом подозрений, была разной в разное время. С первых лет своего существования советская власть начала собирать и использовать исторические записи, опросы, данные переписей и регистраций в милиции, чтобы составить опись населения по признакам политической и социальной неблагонадежности[282]. В годы Гражданской войны принципы классовой справедливости позволили революционным трибуналам решать, кто виновен в преступлении против революции, на основании не столько улик, сколько социального происхождения подозреваемых[283]. К 30-м годам НКВД располагал картотеками, в которых значилось 10–15 % населения (вероятно, 15–30 % взрослого трудоспособного населения), классифицированных по степени общественной опасности каждого человека[284]. В ходе «массовых операций» и «национальных операций» 1937 и 1938 годов личные дела миллионов «бывших людей» стали основой для ареста или казни по подозрению в принадлежности к врагам. Потенциальных врагов видели в бывших землевладельцах, «кулаках», торговцах, священниках и представителях этнических меньшинств, которые подозревались в лояльности соседним государствам[285].

Проблема статистической дискриминации заключается в том, что на каждое правильное предсказание приходятся предсказания ложноположительные и ложноотрицательные. Когда коммунистические режимы пытались предсказать, кто окажется их врагом, ложноотрицательными примерами были те люди, что прошли тест, не вызвав никаких подозрений, были классифицированы как лояльные граждане, а затем поднялись по карьерной лестнице, заняв должности, позволявшие использовать привилегию допущенных лиц в эгоистических или антиобщественных целях. Ложноположительными примерами стали невинные жертвы – лояльные граждане, которые стремились получить образование, сделать карьеру и получить такие награды, как зарубежные поездки, но не смогли этого сделать по вине какой-то детали из прошлого, вызвавшей подозрение, из-за которого они оказались в числе недопущенных.

Сталин понимал, что ложноположительные результаты (то есть невинные жертвы) неизбежны. Он заявлял, что, поскольку распознать врага нелегко, цель будет достигнута, даже если только 5 % казненных действительно окажутся врагами[286]. Ему вторил и Николай Ежов, реализовавший этот принцип на деле: «Лучше пусть пострадают десять невинных людей, чем один шпион ускользнет от расплаты. Лес рубят – щепки летят»[287]. Однако, как оказалось, ложноположительные результаты не были единственной проблемой. После начала войны в 1941 году стали очевидными много ложноотрицательных результатов. Это миллионы советских граждан, вставшие на сторону врага, хотя до этого не было никаких оснований подозревать их в нелояльности[288].

Если у Сталина никогда не было сомнений, то его преемники понимали, что массовые убийства на основе подозрений слишком дорого обходятся, принимая во внимание, что и выгода от них весьма сомнительна. Через 20 лет после смерти Сталина, в период, из которого мы берем наши данные, те, кто имел подозрительное происхождение или порочащие связи, подвергались слежке, не могли получить высшее образование, продвинуться по службе и выехать за границу, но их редко задерживали или убивали. Таким образом, цена подозрительности в 1960–1970-е годы была значительно ниже, чем в 1930–1940-е. Тем не менее подозрение продолжало быть основанием для отстранения человека от ответственной работы.

Как это повлияло на эволюцию советской системы? Идея о том, что Советское государство упорно исключало наиболее компетентных и талантливых людей, существует давно. Описывая создание Сталиным номенклатурной системы отбора кадров, его биограф Стивен Коткин отмечает: «Сталин придавал большое значение компетентности, которую он интерпретировал через призму лояльности» – другими словами, члены партии считались компетентными тогда, и только тогда, когда они беспрекословно следовали линии партии и лояльно выполняли партийные директивы[289].

Экономисты Георгий Егоров, Константин Сонин и Алексей Захаров развивают эту линию рассуждений дальше. Егоров и Сонин утверждают, что люди из окружения диктатора, которых он должен бояться больше всего, – это самые компетентные люди, ведь они могли бы занять его место. Исходя из этого, они предсказывают, что при рассмотрении вопроса о том, кого продвигать по службе, диктатор будет более тщательно проверять на лояльность людей более компетентных, чем тех, кто в силу меньшей компетентности представляет меньшую для него угрозу[290]. Другими словами, диктатор, думающий о безопасности, должен отказаться от компетентности в пользу лояльности. Захаров утверждает, что диктаторы, которые ценят компетентность и продвигают более способных подчиненных, будут править менее долго. Чем дальновиднее диктатор, тем большее предпочтение он должен отдавать лояльности перед компетентностью (а не наоборот, как иногда предполагается)[291].

Негативный отбор – это предсказанный результат. А еще это именно то, что, по мнению современных наблюдателей, они видели перед собой. «Негативный отбор» на «раболепие, жестокость и грубость ума» – так выразился Роберт Конквест, исследователь сталинского террора, описывая формирование руководящего класса Советского государства[292]. Почти те же слова использовал польский экономист Влодзимеж Брус, заметивший, что коммунизм имеет тенденцию к «негативному отбору» на «раболепие и конформизм»[293].

На деле, как мы видели, тот резерв, из которого Советское государство выбирало своих госслужащих, прореживал КГБ, отсеивая всех, кого реально было заподозрить в вольнодумстве или нонконформизме, всех, кто казался космополитом или имел связи с большим миром, всех, чей жизненный опыт или контакты с другими культурами и образами жизни могли заставить их сопротивляться советскому образу действий или привнести диссонирующую точку зрения. Это и правда выглядит как описанный современниками механизм негативного отбора.

Отвлечемся на минутку от изучения коммунистического мира. В социологической литературе высказывается предположение, что общественные издержки дискриминации возникают двумя путями. Один путь – это качество конкуренции, другой – качество сотрудничества.

Разделение людей на группу «своих» и группу «чужих» препятствует конкуренции, позволяющей индивидуальным талантам найти наилучшее применение. В краткосрочной перспективе возникает негативный отбор, поскольку более талантливые члены группы аутсайдеров не допускаются к продвижению по службе, а их место занимают менее талантливые «свои». Дискриминация в сфере образования умножит эти потери в долгосрочной перспективе, поскольку образовательный капитал будет неправильно распределен в пользу менее талантливых «своих».

Хотя дискриминационные барьеры, с которыми женщины и этнические меньшинства сталкиваются в западных странах с рыночной экономикой, стали ниже, чем раньше, издержки, связанные с сохраняющимися барьерами, как считается, остаются значительными. Полное устранение расовых барьеров на пути конкуренции на рынке труда во французской экономике могло бы увеличить ее ВВП на 16 %[294]. Исследование экономики США показало, что снижение барьеров на пути трудоустройства женщин и чернокожего населения обеспечило две пятых реального роста доходов за полвека с 1960 по 2010 год; снижение неблагоприятных факторов в сфере образования дало больший выигрыш, чем снижение дискриминации при найме на работу. Полное устранение оставшихся барьеров позволило бы увеличить ВВП США еще на 10 %[295].

Дискриминация, осуществлявшаяся КГБ, тоже имела отрицательное воздействие на мотивацию. Она повышала личный риск, связанный с инвестициями в навыки и квалификацию. Человек мог потратить годы на обучение и подготовку, а затем обнаружить, что из-за компромата его карьера остановилась на полпути. Для некоторых – в Литве таких людей было немало – риск, что вскроется сомнительное прошлое, мог стать причиной отказа от приобретения навыков, которые привели бы к продвижению по службе. В ситуации, когда все решал КГБ, спокойная жизнь низкоквалифицированного и низкооплачиваемого работника могла выглядеть предпочтительнее, чем поиск карьерного роста и риск подвергнуться проверке. Таланты таких людей оставались неиспользованными или неразвитыми.

В любом обществе существуют барьеры на пути талантливых людей из менее привилегированных слоев. Докоммунистическая межвоенная Литва накладывала множество ограничений на права женщин и этнических меньшинств, в частности евреев[296]. Может быть, вместо того чтобы фокусироваться на негативе (дискриминация тех, кто стал изгоем при коммунистическом правлении), нам следует отметить позитив (дискриминация в пользу ранее маргинализированных групп)[297]? Или коммунистическое правление означало всего лишь замену одной касты другой?

Несомненно, приход советской власти в Литву расширил возможности для многих женщин и многих евреев[298]. Однако советская власть не создала конкурентного рынка труда. Вместо этого она прикрепила ярлыки к населению, позволив перераспределить власть и привилегии в пользу тех, кто считался лояльным. Это благоприятствовало евреям, которые были готовы вкладывать свои усилия в установление советской власти. Позже это сработало против них – это произошло, когда их перевели в категорию потенциальных агентов нового государства Израиль. Вместо того чтобы выровнять условия игры, советские классовые ярлыки заменили старые формы дискриминации новыми, закрепив новую стратификацию общества[299].

Еще одним каналом воздействия дискриминации является качество сотрудничества. Идея заключается в том, что группа людей с разными, но взаимодополняющими способностями, опытом и знаниями будет сотрудничать и внедрять инновации более продуктивно, чем группа людей, которые все одинаковы[300]. По идее, исключение «чужих» может только уменьшить разнообразие кадрового резерва, что приведет к шаблонному мышлению и стагнации.

Разнообразие не всегда однозначно является благословением. Считается, что увеличение генетического или этнолингвистического разнообразия населения может и разрушить общество, ослабив солидарность и способствуя конфликтам, по крайней мере если перейти известные границы[301]. Ключевым моментом здесь является то, что для реализации выгод от разнообразия необходимо, чтобы оно выражалось вслух. Невозможно извлечь выгоду из разнообразия, если люди не могут в полный голос заявить о разном опыте и разном понимании и если этим различиям не разрешается нарушать устоявшийся образ мыслей и действий. Задача, одним словом, состоит в том, чтобы управлять подобными нарушениями, не скатываясь к всеобщему разрушению, то есть осуществлять постоянное балансирование, следя за тем, чтобы изменения не выходили за разумные рамки.

Советские институты исключали такое балансирование. Подавление подрывной деятельности было буквально первоочередной задачей контрразведки КГБ[302]. Советские лидеры опасались, что открытые споры о целях и ценностях советского общества ослабят авторитет правящей партии и приведут к гражданскому конфликту. В их глазах разнообразие, обусловленное «чуждым» социальным происхождением и нонконформистскими взглядами, всегда представляло собой угрозу, которую необходимо было подавлять. Примером служит немалое этнолингвистическое разнообразие, наблюдавшееся по всей длине и ширине Советской земли. Оно было неизбежным фактом, но советские лидеры, начиная со Сталина, были полны решимости свести к минимуму его политическое значение. В 1930 году Сталин заявил, что этнокультурные различия, пока они неизбежно не исчезнут, должны ограничиваться вопросами «формы» (такими, как одежда и язык), а все советские культуры будут иметь одно и то же социалистическое «содержание»[303].

Эта формула продолжала управлять советской политикой «национальностей» еще долго после того, как ее автор перестал упоминаться. Она не противоречила, по крайней мере в глазах властей, ни всеобщей обязательной этнической самомаркировке, ни официальной поддержке нерусских языков и нерусских элит, поскольку этнические и языковые различия должны были быть чисто формальными, а смыслы и практика – точно соответствовать содержанию официальных норм и центральных директив[304].

Система КГБ по защите государственной тайны и государственной безопасности была разработана таким образом, чтобы не допускать к ответственным должностям людей с диссонирующими ценностями и жизненным опытом. Эти люди, исключенное меньшинство, могли быть не умнее, не образованнее, не талантливее других. Но они могли предложить нечто иное. И именно этот риск – риск, что доля инакомыслия может привести к изменениям в конструкции или механизмах работы государства и плановой экономики, – был причиной, по которой их необходимо было исключить из числа «своих».

В заключение следует отметить, что тайное использование компромата КГБ отражает еще один аспект советского баланса секретности и государственной мощности. Чем больше советский режим пытался повысить свою безопасность, отстраняя подозрительных людей от секретной работы, тем больше он вредил человеческому потенциалу государства. В конце 30-х годов сталинское пристрастие к лояльности в ущерб компетентности достигло такой крайности, что среди миллионов людей, убитых или оказавшихся за решеткой, оказались даже ученые и инженеры мирового уровня; в то же самое время важнейшие отрасли науки и техники были переданы откровенным мошенникам, таким как Трофим Лысенко, чьи ошибочные псевдомарксистские утверждения о селекции и адаптации растений навязывались агрономам и колхозникам[305].

К 70-м годам у преемников Сталина было время пересмотреть его наследие. Советское государство больше не пыталось убивать «чужих» или физически исключать их путем заключения в тюрьму или депортации в отдаленные районы. По большей части оно пыталось удержать их в обществе, но при этом дискриминировало их выверенным способом, стремясь не допустить их к должностям, связанным с управлением и влиянием на других. Правительство стремилось отчасти восстановить мощность государства, вместе с тем в достаточной степени защитив свои тайные каналы связи. В тот момент, который мы наблюдаем в настоящей главе, Советское государство было в большей степени открыто для конкурирующих и разнообразных талантов, чем во времена Сталина. Тем не менее оно оставалось крайне скрытным и подозрительным по отношению к тем, кто был достаточно честолюбив, чтобы претендовать на госслужбу, и за это по-прежнему приходилось платить. Так Советское государство вновь оказалось на нисходящем склоне баланса секретности и государственной мощности.

Уже описанный механизм действовал следующим образом. КГБ был привратником в мир секретной работы, а секретный компромат – его инструментом власти. Такое использование секретности способствовало повышению благонадежности лидеров правящей партии, но при этом наносило ущерб государству, ослабляя его людской потенциал. В среднем отбор служащих осуществлялся на основе соответствия утвержденному шаблону семейной жизни и образа жизни в целом. Диагноз «негативный отбор», предложенный Конквестом и Брусом, вполне подходит. Отбор на «раболепие»? Возможно, во многих случаях, если не во всех. На «конформизм»? Да; собственно, в этом и был смысл.

Советское государство покоилось на ряде основных принципов. Знание было силой. Монополия на власть требовала монополии на информацию, и врагов к этой информации допускать было нельзя. Врагов было трудно выделить из общей массы, поэтому потенциальных врагов выявляли исходя из подозрений.

Подозрения основывались на данных о поведении, связях и семейном окружении, которые не соответствовали советскому шаблону добропорядочного гражданина. Эти «компрометирующие материалы» или компромат использовались для политической и социальной оценки людей, для их продвижения или сдерживания.

В сталинские времена одно только подозрение могло отправить человека в расстрельный подвал. После «оттепели» подозрительность стала всего лишь тормозом или барьером для продвижения по службе. Но компромат продолжал играть важную роль в обеспечении секретности. Компромат, который мы рассматривали в этой главе, использовался для того, чтобы решать, кому разрешить выезды за границу и кто должен быть допущен к работе с государственными секретами.

Кроме того, компромат сам по себе был секретным. Поскольку он был секретным, его нельзя было проверить, а решения, принятые на его основе, нельзя было оспорить.

Рассмотренные нами случаи взяты из послевоенной Советской Литвы. Компромат был в основном связан с прошлым и зачастую основанным лишь на обстоятельствах жизни. В годы мировой войны и послевоенного восстания многие литовцы пытались сделать выбор из двух зол. Личные дела этого тяжелого периода давали много оснований для подозрений КГБ. Более редко основанием для отстранения или недопуска служили более поздние обстоятельства и неосторожные поступки.

Личные последствия дискриминации со стороны КГБ были мягче, чем в прошлом, но все равно оставляли свой след в жизни испытуемых. У кого-то рухнула мечта о воссоединении семьи, у другого карьера необъяснимо замедлилась или внезапно остановилась.

Последствия для государства и общества можно предугадать. Когда компромат использовался для отбора кандидатов на работу в секретных органах власти, он служил фильтром, отсеивающим инакомыслящих. Советский шаблон благонадежного гражданина предписывал набор, в который входили правильное семейное происхождение, правильный жизненный опыт, правильные взгляды и модели поведения. Те, кто отклонялся от этого шаблона, вызывали подозрения и дискриминацию, из-за чего многие люди лишались возможностей личного развития.

Немало социологических трудов сходится на том, что гомогенизация общества на основе этих принципов приведет к двум последствиям. Во-первых, будет меньше конфликтов и нарушений – а борьба с нарушениями и была одним из главных приоритетов КГБ. Во-вторых, будет меньше инноваций. Возможно, инакомыслящие окажутся лучше, талантливее или умнее других. А может, и нет; но они – другие, а сотрудничество между людьми, которые отличаются друг от друга, более ценно, чем сотрудничество между людьми, которые подобны друг другу.

Это наводит на мысль о другом аспекте баланса секретности и государственной мощности. Стремление советских руководителей к безопасности заставило их ограничить набор в ряды тех, кто делал дела Советского государства, оставив лишь тех, кто был выше подозрений. Результатом стало снижение одного из потенциалов государства – человеческого.

«У нас отношения между людьми – дело смертельно серьезное, – сказал один советский ученый американскому журналисту Хедрику Смиту. – Нам неприятно, если на вечеринку приходит иностранец и приводит русских друзей. Это портит весь вечер, ведь, чтобы узнать человека и научиться ему доверять, нужно немало времени»[306].

Настоящая глава посвящена доверию и предательству доверия. Она описывает общество с низким уровнем доверия. Партийные лидеры загнали своих врагов в подполье. Потеряв своих врагов из виду, если можно так выразиться, они руководили страной, исходя из того, что враги прячутся у них под носом, заявляя о своей верности и выдавая себя за друзей. Если этих фальшивых друзей не обнаружить, они будут вступать в сговор друг с другом и с враждебными иностранцами, чтобы разрушить общество и ослабить государство. Единственной защитой от скрытого врага может быть армия тайных наблюдателей, способных просочиться среди граждан, завоевать их доверие, узнать их секреты и определить, на чьей они стороне.

Центральной фигурой этой системы был тайный осведомитель госбезопасности. Эффективность осведомителей зависела от двойных доверительных отношений. Эти отношения выглядели следующим образом:

Объект слежки (1) → Осведомитель (2) → Куратор

С одной стороны, осведомитель должен был заручиться доверием человека или группы, за которыми велось наблюдение. Осведомители не могли заставить кого-либо поделиться своими секретами. Они должны были завоевать доверие, чтобы потом предать его. С другой стороны, сотрудник госбезопасности должен был быть уверен в доверии своего осведомителя: агент, раскрывший операцию противнику или утаивший полученную информацию, не только был бесполезен, но и причинял вред. Настоящая глава посвящена этим двойным доверительным отношениям и тому, как они разъедали доверие в обществе и ослабляли мощность Советского государства.

Необходимо ненадолго остановиться на самом слове «доверие». Обширная социологическая литература насчитывает множество значений этого термина. Общей отправной точкой являются два человека (A и B) и действие (X), так что «A доверяет B сделать X». Обычно X – это часть последовательного обмена или совместного предприятия, которое приводит к длительным отношениям, сулящим выгоды для обеих сторон, но вместе с тем подвергающим А риску, что В может присвоить все плоды сотрудничества. Тогда А доверяет В, полагая, что В разделяет интерес А к Х ради поддержания их отношений[307].

Чтобы двойные отношения осведомителя были продуктивными, объект наблюдения должен верить, что осведомитель сохранит его тайну ради дружбы, которая, как ожидается, принесет поток долгосрочных взаимных выгод и не раскроет его другим ради своей выгоды. В свою очередь, осведомитель должен доверить офицеру госбезопасности тайну объекта наблюдения в расчете на обещанные ему долгосрочные выгоды (которые, как мы увидим, могли варьироваться от денег или подтверждения статуса до защиты от ареста) и на то, что его роль в получении информации не всплывет ни в его кругу общения, ни на суде.

В связи с этим возникает несколько вопросов. Прежде всего, на чем основано доверие? Социолог Барбара Мишталь группирует ответы по двум широким течениям социологической мысли. В одном течении А – человек общественный, оказывающий доверие под влиянием социальных норм и обязательств. В другом течении тот же самый А целеустремлен и преследует собственные интересы, оказывая доверие в соответствии с ожидаемой чистой выгодой[308].

Другой спорный вопрос заключается в том, должен ли В всегда быть человеком, знакомым А. Если В – незнакомец, можем ли мы сказать, что А доверяет В? Если В – это институт (например, суд) или социальная или профессиональная группа (например, юристы в целом), можем ли мы сказать, что А доверяет В? Некоторые настаивают на том, что доверие может быть только межличностным и основанным на личном знакомстве: если В – это «большинство людей» или какая-то безличная организация или группа, следует использовать другой термин[309].

Употребление слова доверие в этой главе намеренно эклектично и всеохватно. Моя аргументация не требует от читателя придерживаться какого-то одного значения или научной школы. Она допускает, что у доверия может быть много значений, опираться оно может на множество мотивов и они могут отличаться у разных людей и в разных ситуациях. Она инклюзивна в том смысле, что в главе рассматривается не только личное доверие, но и обобщенное доверие (к незнакомцам) и институциональное доверие (к политике и правительству). Для этого аргументация опирается на третье течение социологической мысли, согласно которому доверие может означать все, что люди имеют в виду, проходя социологические опросы о доверии, даже если в задаваемых им вопросах не указан конкретный человек, вызывающий доверие, или конкретная выгода, ожидаемая от доверия[310]. Чаще всего вопросы звучат так: «В целом насколько вы доверяете большинству людей?», или «В целом насколько вы доверяете большинству людей, которых знаете лично?», или «Даже если вы лично не имели или почти не имели контактов с этими институтами <…> насколько вы лично доверяете парламенту, полиции, государственному аппарату [вашей страны]?»[311].

Полагаясь на то, что респонденты сами разберутся, что означают эти вопросы, мы совершаем методологический скачок, подобный тому, который совершают экономисты и психологи, изучающие субъективное благополучие, спрашивая людей о том, что они чувствуют, вместо того чтобы заранее определять элементы хорошей жизни[312].

В чем ценность доверия? Доверие – один из механизмов, способствующих взаимовыгодному сотрудничеству в обществе. Доверие освобождает партнеров по предприятию от страха эксплуатации и предательства, независимо от того, является ли предприятие семейным, экономическим или политическим. Доверие существенно повышает уровень сотрудничества[313]. Если задача не требует особых навыков и легко понять, кто трудится больше, то принуждения или угроз вполне может хватить для налаживания сотрудничества, но если для выполнения работы важны качественное ее исполнение и усердие (например, если она состоит в точной передаче сложной информации) и проверить их непросто, то грубая сила может оказаться неэффективной. Должно быть нечто большее, чем сила и страх[314]. С этой точки зрения доверие имеет особую ценность, когда на карту поставлено качество работы.

Когда респонденты опросов сами определяют, что такое доверие, проверить результаты опроса можно путем сопоставления полученных показателей доверия с результатами совместной работы, которой отсутствие доверия могло бы помешать. Это непросто, в том числе из-за возможности обратной причинно-следственной связи (не только доверие может способствовать сотрудничеству, но и опыт сотрудничества может способствовать укреплению доверия), а также потому, что и сотрудничество, и доверие могут находиться под влиянием других факторов, которые варьируются в разных общественных условиях. Если распутать эти факторы, то окажется, что более высокий уровень общего доверия к обществу, измеряемый социальными опросами, связан с более высокими уровнями инвестиций и экономического развития и что часть этой связи, вероятно, является каузальной: снижение доверия приводит к сокращению инвестиций и развития[315].

Каково было состояние доверия в советском обществе? Имеются как качественные, так и количественные свидетельства; оба вида свидетельств требуют тщательной интерпретации.

Качественные свидетельства, записанные теми, кто имел непосредственный опыт жизни в советском обществе, были обобщены историками. Джеффри Хоскинг в своем обзоре этой темы объяснял разрушительность сталинских чисток «стремительным распространением всеобщего недоверия в обществе». После Сталина, как он считает, в семьях и трудовых коллективах доверительные отношения в какой-то степени восстановились, но «пароксизмы недоверия, проявившиеся в сталинском терроре… оставили неизгладимый след в советском ландшафте»[316]. Эти суждения согласуются с другими видами качественных свидетельств, которые будут рассмотрены ниже. Они не доказывают, что уровень доверия в советском обществе был ниже, чем в других странах, но высказанные в них предположения о том, как различные аспекты коммунистической власти могли снизить уровень доверия в обществе, звучат вполне правдоподобно.

Количественные данные опросов используются для обоснования тезиса, что низкий уровень доверия является характерной чертой современной России[317]. Можно ли распространить это суждение на советские времена? На момент краха коммунизма в Европе уровень доверия в обществе только начинали измерять. Все же Советский Союз просуществовал достаточно долго, чтобы РСФСР оказалась включена во вторую (1990 год) волну Всемирного обзора ценностей (World Values Survey). На вопрос о том, насколько они вообще могут доверять своим согражданам, 38 % российских респондентов ответили «вполне» или «отчасти». По этому показателю Россия заняла предпоследнее место из семнадцати стран, значительно уступив лидеру (Индии, 90 %) и ненамного обогнав ЮАР (35 %)[318].

Возможно, на момент крушения власти КПСС уровень доверия в российском обществе был низким. Но был ли он унаследован от Советского государства? В пользу такой интерпретации говорит то, что уровень доверия в обществе меняется медленно и, по-видимому, сохраняется на протяжении поколений. Если низкий уровень доверия был характерен для России в 1990 году, то, вероятно, в 1980-м или 1970-м все обстояло примерно так же.

Но тогда возникает более сложный вопрос: был ли низкий уровень доверия в позднекоммунистическую эпоху результатом правления коммунистов или же доверия в России всегда было мало? Скептик может указать на Китай, другую страну с травматическим опытом коммунистических репрессий. Как правило, Китай демонстрирует сравнительно высокие показатели доверия, а в 1990 году по результатам Всемирного обзора ценностей он оказался в середине списка по вышеуказанному вопросу. Это не означает, что коммунизм не оказал никакого влияния. Возможно, уровень доверия в Китае всегда был выше, чем в других странах, из-за факторов, свойственных китайской культуре или истории. Но если это так, то обратное может быть справедливо и для России. Может быть, уровень доверия является низким в российской истории только потому, что это Россия?

Более подробные данные о влиянии коммунистов у власти опять же заставляют высказать предположения, пусть они и не являются исчерпывающими. Известное исследование уровня доверия в Африке показало, что он сильно пострадал в результате работорговли. Это удалось выяснить благодаря тому, что уровень доверия, измеряемый в наши дни у различных этнических групп, оказался систематически связан с тем, насколько часто представителей этой группы обращали в рабство[319]. Если обратиться к советской истории, то исследование воздействия принудительного труда в сталинскую эпоху дает аналогичный результат: в наши дни потомки граждан, подвергавшихся такому воздействию, сообщают о более низком доверии к другим людям[320]. Для сравнения: другое исследование, посвященное воздействию дореволюционного крепостного права, показало, что принадлежность к потомкам крепостных не оказывает никакого влияния на современный уровень доверия[321]. Если сложить вместе результаты этих исследований, окажется, что пагубное влияние политики коммунистов на уровень доверия легче выявить, чем пагубное влияние принудительных учреждений дореволюционной России.

Можно ли сказать, что советские лидеры, применяя методы, ослаблявшие доверие в обществе, делали это сознательно? Желали ли они формирования общества с низким уровнем доверия? Для автократического правителя общество с низким уровнем доверия между гражданами должно иметь то преимущество, что те, кто мог бы объединиться друг с другом для противостояния ему, вряд ли найдут друг друга, а если и найдут, то, вероятно, будут избегать друг друга, опасаясь нарваться на провокатора. Советские органы власти всегда проявляли готовность к созданию и распространению недоверия, сея раздоры во враждебных обществах и государствах при помощи необоснованных слухов, фальшивок и дезинформации. Есть искушение сделать вывод, что советская политика и институты целенаправленно создавали общество с низким уровнем доверия.

Но подобный вывод был бы слишком простым, потому что советское руководство ничего не смогло бы добиться без сотрудничества миллионов чиновников и членов партии. Как утверждает политолог Йорам Горлицкий, «какими бы ни были его недостатки, Советское государство демонстрировало слишком высокий уровень сотрудничества, чтобы его можно было просто списать на всепроникающее или всеобъемлющее недоверие»[322]. Хотя Советское государство могло бы добиться высокого уровня сотрудничества, используя принуждение и слежку для компенсации недостатка доверия, партийные лидеры вместе с тем осознавали, что доверие важно для успеха их проекта и для их собственного выживания. Горлицкий показывает, что в частном порядке они непрестанно говорили о доверии и о том, как его поддерживать. На публике они подчеркивали важность доверительных отношений между партией и народом. Эту концепцию высмеял драматург Бертольт Брехт после восстания берлинских рабочих в 1953 году: народ утратил доверие партии, сказал он, поэтому партия должна теперь «распустить народ и выбрать новый»[323].

Чтобы лучше понять основы сотрудничества в советской системе, некоторые ученые разработали концепцию «принудительного доверия», применяя ее к отношениям, основанным на лишении независимости (доверяй мне, потому что какой у тебя еще выбор?) или принудительном контроле (доверяй мне, потому что я знаю твои позорные тайны)[324]. Эта терминология уводит идею доверия слишком далеко от рассмотренных нами выше научных и повседневных значений. Отличительный признак «принудительного доверия» – принуждение, а не доверие[325]. Однако эта теория указывает на необходимость понять, как работает доверие среди людей с неравным статусом.

Статус, который имеет значение в данном контексте, – это ранг в иерархиях, характеризовавших формальные организации советского общества. Экономисты Альберт Бретон и Рональд Уинтроуб определяют иерархии как сочетание вертикальных отношений (между принципалом и агентом более низкого ранга) с горизонтальными отношениями (между агентами одинакового ранга). По их мнению, эффективность работы организации повышается, когда принципалы и агенты строят взаимное доверие по вертикали: работник, который верит, что начальство вознаградит и защитит его, с большей вероятностью будет работать на осуществление целей начальства и сообщит начальству, если эти цели окажутся под угрозой. Горизонтальное доверие, с другой стороны, плохо сказывается на производительности организации, поскольку работники, доверяющие друг другу, будут скорее защищать друг друга от начальства, чем сотрудничать для достижения его целей[326]. Таким образом, вертикальное и горизонтальное доверие, скорее всего, заменяют, а не дополняют друг друга[327].

В практическом плане эта глава посвящена массовой слежке за обществом. Массовая слежка была делом особой иерархической организации – советской тайной полиции и ее агентуры. Мы увидим, что вертикальное доверие было ключом к продуктивному сотрудничеству между КГБ и его информаторами. Вместе с тем причиной слежки КГБ было взаимное недоверие народа и правящей компартии. С одной стороны, партия держала народ в неведении и под тайным надзором. С другой стороны, те люди, у которых были сомнения в отношении партии и ее правления, осознавая слежку и опасаясь попасть под подозрение, держали свои сомнения при себе. Партия следовала конспиративным нормам, и народ поступал точно так же. В свою очередь, повсеместная замкнутость и подозрительность по отношению к другим осложняли надзор.

Читатель может задаться вопросом, есть ли в этой теме что-то особенное. В конце концов, у каждого государства есть враги, есть они и у либеральных демократий, и все государства занимаются контрразведкой. В каждой стране есть службы безопасности, которые практикуют слежку и вербуют информаторов[328]. Что отличало коммунистические государства, так это использование тайных осведомителей для наблюдения не только за небольшим числом подозреваемых в активной враждебности по отношению к правящим коммунистам, но и за куда большим числом «потенциальных» и даже «несознательных» врагов. Под наблюдением находились все, кто проявлял признаки несанкционированного отклонения от политических и общественных норм или высказывал несанкционированную критику политического или общественного строя СССР, хотя такое поведение вряд ли когда-либо было обусловлено прямыми указаниями иностранцев и скорее свидетельствовало об общем влиянии идей и ценностей, обозначенных как чуждые.

С этим было связано чрезвычайно широкое определение разведывательной деятельности, включавшее в себя не только выведывание секретов профессиональными шпионами, но и несанкционированное распространение любых взглядов и моделей поведения, которые могли нарушить социальный и политический порядок. В рамках этого исключительно всеобъемлющего определения практически любой человек мог оказаться шпионом. Если же шпионы могут оказаться где угодно, то вполне естественно, что ловля шпионов принимает форму массовой слежки[329].

Исключительно широкий размах советской контрразведки означал, что и число советских контрразведчиков было исключительно велико. Мы увидим, что число тайных осведомителей КГБ на два порядка превышало число информаторов ФБР в Штатах на том же этапе холодной войны.

Осведомители воздействовали на отношения между Советским государством и обществом двумя путями. Первый: они изменяли баланс информации в пользу государства, заблаговременно предупреждая о мелких проявлениях и действиях, которые могли стать предвестниками более значительных нарушений политического порядка. В результате государство обычно на шаг опережало граждан, упреждая или своевременно пресекая подобные тенденции. Примечательно, что информаторы смогли добиться этого именно потому, что, работая под прикрытием, они не говорили, что они – агенты государства. Они чаще были знакомыми – одноклассниками, коллегами, соседями, собутыльниками.

Отсюда логически вытекал второй вид воздействия осведомителей на отношения между государством и обществом. Хотя факты слежки подвергались строгой цензуре, в советском обществе, судя по всему, было широко распространено представление о том, что КГБ использует немало скрытых осведомителей, что эти люди стремятся использовать дружбу или заводить друзей, чтобы выдать других людей государству, и что нельзя быть уверенными в том, кто окажется осведомителем. Это привело к распространению страха перед осведомителями и ослаблению межличностного (или горизонтального) доверия.

Тайное наблюдение было одним из факторов, ведущих к формированию общества с низким уровнем доверия. Для властей низкий уровень доверия в обществе имел как плюсы, так и минусы. К плюсам можно отнести то, что низкий уровень доверия ограничивал сферу действия горизонтальных социальных сетей и снижал вероятность того, что обычные люди присоединятся к организованной критике режима или сопротивлению ему. Это укрепляло власть партийных лидеров. Но низкий уровень доверия также ограничивал то, чего они могли бы добиться своей властью. Эффективность государственных инициатив снижалась, потому что недоверие сокращало поддержку населения и осложняло сотрудничество между гражданами. Таким образом, хотя тайное наблюдение укрепляло безопасность режима, безопасность достигалась за счет ослабления государственной мощности. С этой точки зрения картина происходившего укладывается в идею баланса секретности и мощности государства.

В первой части этой главы будет описана агентурная сеть КГБ в Советской Литве: сколько она насчитывала человек, каковы они были и где действовали. В ней будут приведены различные виды документальных свидетельств, проливающих свет на то, какими качествами обладал эффективный осведомитель, каким «контрактом» с КГБ оформлялась его вербовка, а также на различные аспекты его подготовки и мотивации. Уникальная коллекция документов начала 1960-х годов демонстрирует нам целый ряд историй о вербовке и подготовке информаторов. Мы увидим, что построение вертикального доверия было ключевым моментом в отношениях осведомителя и сотрудника госбезопасности.

В свою очередь, операции агентурной сети КГБ зависели от отношений между обществом и государством. Кажущийся парадокс заключается в том, что эффективность осведомителей в сборе информации зависела от оперативной секретности, но существование агентуры было общеизвестным секретом. Непосредственным следствием этого общеизвестного секрета был страх перед осведомителями, нарушавший горизонтальное доверие в обществе. Этот страх повышал цену массового наблюдения, от которого зависело выживание режима. В результате был нанесен долгосрочный ущерб обществу и экономике.

Поскольку существование осведомителей было общеизвестным секретом, в советском обществе за ними закреплялось множество разных имен. Основной термин был осведомитель. Просторечные термины наглядно показывали неприязнь неофициального общества к тем, кто встает на сторону власти: доносчик или стукач (сокамерник, который передает информацию, стуча по трубам). Более ироничным было слово сексот (сокращение от секретный сотрудник).

Формальную ответственность за работу с осведомителями КГБ на территории страны несли сотрудники 2-го (контрразведывательного) управления. Во внутренней документации КГБ для обозначения информаторов обычно использовался термин негласный помощник. Внутри этого класса было две основных подкатегории – агент и доверенное лицо. Кроме того, от слова агент был образован коллективный термин КГБ для обозначения аппарата слежения – агентура. Кроме агентов она включала в себя не столь многочисленных резидентов, предоставлявших явочные квартиры, и внештатных оперативников, которых КГБ под прикрытием помещал на заводы и в учреждения, находящиеся под прямым наблюдением.

Общей чертой агентов и доверенных лиц было то, что они являлись гражданскими помощниками КГБ под тайным прикрытием. В остальном они различались. Вербовка агента оформлялась подписанным соглашением и выбором кодового имени. Доверенное лицо ничего не подписывало и обозначалось в документах КГБ своими инициалами[330]. На более глубоком уровне их разделял разный уровень политической надежности: человек политически ненадежный или скомпрометированный не мог быть доверенным лицом. Агент же, напротив, мог быть политически надежным, а мог и не быть: никаких предпочтений не было. Поэтому мотивация агентов, вероятно, была более разнообразной, чем у доверенных лиц. Например, агент мог быть завербован по согласию или принудительно, в то время как доверенное лицо всегда приходило на службу добровольно.

Сколько всего было осведомителей в 1960-е годы? В 1961 году КГБ Литовской ССР, состоявший из 1181 офицера и сотрудника, задействовал 2904 агента и 2531 доверенное лицо. Это составляло примерно 1,9 на тысячу человек местного населения[331]. Доля информаторов в Литве была значительно больше, чем в целом по стране. В 1962 году агентурная сеть КГБ во всем Советском Союзе составляла почти 165 тысяч человек, то есть чуть меньше одного агента на тысячу жителей или вдвое меньше, чем в Литве[332].

Такие цифры подразумевают две вещи. Во-первых, будь то один или два человека на тысячу населения, осведомителей было достаточно мало, чтобы многие граждане могли прожить всю жизнь, не встречая или почти не встречая осведомителей КГБ. Во-вторых, поэтому осведомители были дефицитным ресурсом, который нужно было не распределять равномерно, а направлять туда, где они будут наиболее полезны. Приграничные районы представляли собой более непосредственную угрозу безопасности, чем обширные внутренние районы СССР. Поэтому неудивительно, что в Прибалтике осведомителей растили интенсивнее, чем в других регионах.

На территории самой Литвы действовал тот же принцип распределения осведомителей пропорционально предполагаемому риску. Негласные помощники КГБ Литовской ССР обращали первостепенное внимание на группы, считавшиеся наиболее восприимчивыми к разрушительному влиянию противника: школьную и студенческую молодежь, а также взрослых, занятых в сфере образования, культуры, науки и наукоемкой промышленности, особенно тех, кто отвечал за обучение других людей или руководство ими. В эти группы входили городские жители, которые могли видеть иностранных туристов, и работники предприятий, которые могли посетить иностранные специалисты. Если посмотреть на долю осведомителей среди работников в Литве в 1963 году и принять два – четыре человека на тысячу за средний показатель по населению, мы обнаружим 14 осведомителей КГБ на тысячу среди школьных учителей, 19 – в Литовской академии наук, 58 – в техникумах, 70 – в Государственной консерватории, 85 – в Вильнюсском государственном университете, 112 – в Вильнюсском государственном педагогическом институте и 214 (более чем каждый пятый) – в Художественном институте. Доля осведомителей на крупном судостроительном заводе «Балтия» в Клайпеде составляла 17 человек на тысячу в 1970 году, а в КНИИРИТе (Каунасском научно-исследовательском институте радиоизмерительной техники) в 1968 году – 27 человек на тысячу[333].

Поскольку большинство информаторов КГБ оказались в таких местах, следует вывод, что в других местах их было гораздо меньше. Те, у кого было больше шансов избежать контакта с негласным помощником, жили вдали от границ, в сельской местности или в населенных пунктах, где не было приезжих и куда вряд ли приезжали иностранные гости. Они работали в сельском хозяйстве или на мелких предприятиях. Они не поступали в институт, не повышали уровень своей подготовки, не стремились к высококвалифицированной или ответственной работе. Кроме того, эти люди имели меньше всего возможностей поставить под угрозу безопасность режима.

С точки зрения задач, стоявших перед советской сетью осведомителей, она была очень тонко растянута, но, если сравнивать ее с иностранными аналогами, весьма обширна. Американским эквивалентом был информатор ФБР. Возьмем для сравнения 1971 год, когда численность осведомителей КГБ в Советской Литве достигла 11 675 человек[334]. В 1975 году, ближайшем сопоставимом году, в распоряжении ФБР было 1500 информаторов[335]. Таким образом, численность осведомителей КГБ в маленькой Литве в несколько раз превышала численность осведомителей ФБР во всех Соединенных Штатах. На всей территории СССР, если исходить из пропорций относительно населения, осведомителей тайной полиции было в сто раз больше[336].

Какого рода людей надеялась завербовать госбезопасность? Некоторые желаемые черты очевидны. Румынская Секуритате искала людей «общительных и с социальными связями»[337]. Информатору, не обладавшему ими, нечего было бы рассказывать. Сотрудники службы безопасности Коммунистической партии Китая в 1930–1940-е годы искали «осторожность, силу духа и мотивированность»[338]. Осведомитель, которому не хватает осторожности и силы духа, не смог бы сохранить прикрытие, а недостаточно мотивированный не захотел бы этого делать.

Об интересах советской тайной полиции у нас более точные сведения. На них указывает мероприятие, предпринятое КГБ в 70-е годы с целью повысить свою способность по обработке данных. В его рамках были разработаны и распространены разнообразные анкеты для заполнения сотрудниками, которые могли быть соединены в базы данных того или иного типа[339]. Был бланк для регистрации информаторов – советских граждан, другой – для информаторов-иностранцев, третий – для регистрации изменений статуса в течение каждого календарного года[340]. Бо́льшая часть этих бланков была посвящена записи таких фактических деталей, какие вы ожидали бы увидеть в любой трудовой книжке. Стоит обратить внимание на вопросы, которые пытались оценить способность информатора к социальным отношениям с другими людьми, наличие других склонностей, которые КГБ определял как «негативные», и качество сотрудничества информатора с КГБ.

Анкета КГБ подтверждает, что общительность высоко ценилась, как и способность к наблюдению и запоминанию. В разделе «Характеристика» имеется ряд вопросов типа «да/нет»: «обладает исключительной памятью», «обладает исключительной наблюдательностью», «обладает способностью оказывать влияние на других», «обладает исключительной способностью заводить и развивать знакомства», «обладает личным обаянием», «пользуется успехом у женщин», «пользуется успехом у мужчин» и, конечно, «другие отличительные качества». Затем в бланке уделяется большое внимание классификации людей в социальном кругу осведомителя, особенно иностранцев.

Возможным «отрицательным склонностям» также уделено подробное внимание. Дурные свойства начинаются с наркозависимости, гомосексуальности и лесбиянства, продолжаются азартными играми и незаконной торговлей, включают в себя статусы «реэмигранта», «репатрианта» и «иммигранта» и связи с иностранными шпионскими агентствами, а также националистическими, религиозными и другими антисоветскими группами, после чего переходят к судимостям, особенно к антигосударственным преступлениям. По-прежнему под рубрикой «отрицательные склонности» анкета спрашивает об опыте зарубежных поездок осведомителя и требует более конкретной информации, основанной на подробном перечислении возможных проступков, которые советский гражданин мог совершить в поездке, таких как частные разговоры, коммерческие сделки и сексуальные контакты с иностранными гражданами, потеря документов и бумаг, разглашение секретов, чрезмерное употребление алкоголя и высказывание неблагоприятных для Советского Союза мнений.

Хотя все это было отнесено к разряду негативных черт, нельзя предположить, что какая-либо из них сделала фигуранта менее привлекательным в качестве тайного сотрудника госбезопасности. Напротив, связи с политическим подпольем могли бы стать преимуществом.

Особый интерес представляет то пристальное внимание, которое в регистрационной форме КГБ уделяется готовности информатора к сотрудничеству. То, как фигурант реагировал на вербовку, и то, как он впоследствии работал, относится к разным графам. Соглашался ли он на сотрудничество, руководствуясь «патриотическими» мотивами (имеются в виду общие ценности или предпочтения), или под воздействием «компрометирующих материалов» (шантажа или угрозы уголовного преследования)? Впоследствии выполнял ли испытуемый задания охотно или же сотрудничество с ним было ограничено сомнениями и опасениями?

Как мы увидим, возможны были любые комбинации. Неохотно идущий на работу мог продуктивно работать дальше, в то время как, казалось бы, пылкий доброволец мог начать колебаться и быстро пойти на попятный.

За каждым осведомителем стоял куратор из КГБ. Отношения между куратором и осведомителем в конечном счете зависели от вертикального доверия – не только от доверия, и не требовалось, чтобы оно было слишком большим, но определенная степень доверия считалась необходимой.

Сама цель куратора подразумевала необходимость вертикального доверия. Цель заключалась в том, чтобы больше узнать о потенциальном противнике. Средством был обман: осведомитель должен был завоевать доверие объекта, чтобы затем предать его. В этом задании не было ничего рутинного. Осведомитель не был рабочим на конвейере, выполняющим механическое задание, которое можно прописать и проконтролировать с точностью до миллиметра. Для осведомителя качество исполнения – это все, причем слово исполнение означает как исполнение роли, так и выполнение задания.

На самом деле, чтобы быть эффективным осведомителем, требовалась высокая степень личной самоотдачи. Неохотный или неоднозначно настроенный информатор либо не сможет получить необходимую информацию, либо выдаст себя. В худшем случае он продолжит скрывать провал от куратора, оставляя КГБ в неведении относительно истинной картины дел.

Возможности КГБ по контролированию рисков были ограниченны. Куратор мог опробовать новых информаторов на заданиях, результаты которых были уже известны, или существовала возможность наблюдать или фиксировать выполнение задания. Иногда куратор так и поступал. Кроме того, он мог (и это тоже делалось) поставить хорошо проверенных информаторов наблюдать за новыми и неопытными. Но целью оставалось проникновение в такие места, куда КГБ не мог попасть без посторонней помощи. Только информатор мог узнать то, что нужно было знать сотруднику госбезопасности. Неизбежно наступал момент, когда КГБ должен был решить, доверять осведомителю или нет. Если на этом этапе информации агента нельзя было верить, сотрудничество теряло смысл.

Убедиться в вовлеченности агента в дело стало важнейшей задачей куратора. Такая формулировка задачи куратора показывает связь между вовлеченностью и доверием: одна сторона доверяет другой, веря, что другая сторона всерьез вовлечена в дело.

Вопрос о том, насколько осведомитель вовлечен в свою деятельность, был проблемным, даже когда речь шла о людях, выглядевших сверхлояльно. Чтобы стать эффективным осведомителем, требовалось время; решение не принималось вдруг. Решение было не только политическим, но и общественным, и моральным. Осведомителя могли попросить поставить интересы Советского государства не только выше интересов других государств, но и выше интересов коллег, соседей, близких друзей, членов семьи. Даже самый лояльный гражданин может почувствовать, что он разрывается надвое. Можно только представлять, насколько остро могли переживать конфликт между верностью близким и верностью государству те, кто был завербован из-за того, что их близкие родственники или они сами были вовлечены в антисоветскую деятельность.

Каждый агент был индивидуален, и КГБ требовались самые разные способы управления ими. Общим элементом был ритуал посвящения: в решающий момент объект выбирал кодовое имя и подписывал договор с КГБ. Кодовое имя включалось в формулировку или использовалось для подписи. Формулировка обычно обязывала агента сотрудничать с КГБ; часто она обязывала агента сохранять конспирацию в отношении своего сотрудничества. Символизируя личный характер обязательств, договор не соответствовал стандартному шаблону и обычно писался новым агентом от руки на русском или литовском языке, в зависимости от того, кто и с кем его подписывал[341].

По многим вопросам письменные условия договора хранили молчание. Обязательства, возлагаемые на агента, были совершенно общими, и в них не было даты окончания, поэтому никогда не наступал момент, когда агент мог сказать: «Я выполнил свою часть сделки». Куратор не давал никаких письменных обещаний и не предлагал никакого вознаграждения. Получение осведомителем признания, вознаграждения или защиты полностью зависело от доверия, то есть от уверенности в неписаном обещании сотрудника.

Если рассматривать условия, на которых информатор соглашался сотрудничать, как контракт, то этот контракт был крайне неполным. В экономике контракт называется неполным, когда одна сторона соглашается выполнить задание в обмен на вознаграждение (необязательно материальное), для выполнения задания играют важнейшую роль такие качества, как внимательность и усердие, и они не могут быть полностью оговорены в письменной форме[342]. Повседневные примеры неполных контрактов, с которыми читатель может быть знаком, включают контракты по найму, контракты о преподавании и обучении, контракты о публикации и брачные контракты.

Когда контракт неполный, это означает ряд следствий. Сам контракт оказывается лишь этапом в процессе, который обязательно начинается задолго до него и продолжается долгое время после. До заключения контракта идет поиск наилучшего партнера, и требуется внимательность и осторожность. Но и после заключения контракта не все просто. Какие бы усилия ни прикладывались до заключения контракта, лишь после его подписания каждая сторона узнает истинную степень самоотдачи другой стороны и понимает, какие дополнительные вложения могут потребоваться для поддержания духа этого договора.

Дух договора мог быть разным. Если сам фигурант был достаточно мотивирован, его вербовку фиксировали как основанную на «патриотических» или «идеологических» соображениях. В других случаях могло применяться принуждение (или шантаж). Учитывая неспокойную историю Литвы, многие граждане имели в своем прошлом что-то, что могло бы послужить рычагом давления на человека, не проявляющего энтузиазма. Если принуждение было явным, вербовку агента регистрировали как основанную на компромате.

Были и промежуточные случаи, которые можно классифицировать неверно. Иногда, как мы увидим, принуждение не озвучивалось вслух, но по факту существовало благодаря затруднительному положению фигуранта. Человек, на которого имелся компромат, вполне мог заключить, что КГБ в ответ на отказ от вербовки откроет ящик Пандоры с его прошлым. В таком случае давление могло быть мотивирующим фактором, даже если вслух не упоминалось[343]. Согласие на работу было вызвано скрытой угрозой, но вербовка фиксировалась как добровольная.

Таким образом, можно предположить, что не все случаи, когда принуждение было фактором вербовки, зафиксированы КГБ как таковые. В то же время, даже если принуждение было более распространено, чем можно предположить из записей, было бы удивительно, если бы оно хоть раз стало единственным фактором эффективной вербовки. Как уже говорилось, когда для выполнения задания важны внимательность и усердие, их нельзя обеспечить принуждением. Должно быть нечто большее, чем сила и страх.

В практике КГБ мы увидим разнообразные стратегии, которые мог выбрать куратор, чтобы активность его осведомителя не сошла на нет. Чувство вины и желание сделать карьеру были мощными стимулами для тех, кто хотел искупить вину за бунтарскую юность или забыть о прошлых проступках. Обучение или овладение профессиональными навыками позволяло агенту найти профессиональный интерес и чувство уверенности в хорошо выполненной работе. Длительное перевоспитание могло остановить откат назад. Подтверждение статуса давало информатору, порвавшему с одним подпольным сообществом, шанс обрести солидарность и признание в другом – тайном сообществе государственных агентов. В этом контексте случайные подарки и привилегии могли служить материальным сигналом уважения и признательности со стороны государства. Для осведомителя с неспокойной совестью они были еще и теми тридцатью сребрениками, которые обозначали точку невозврата.

Нелегко установить, что именно привело того или иного гражданина к тайному сотрудничеству с КГБ. Рассказы о повседневных отношениях между осведомителем и куратором редки по нескольким причинам. В советское время уста информатора были запечатаны конспирацией. Когда советская власть рухнула, они остались закрытыми из-за социальной дискриминации или страха перед ней[344]. Историк Балтийского региона мог бы надеяться найти больше деталей в архивных личных делах информаторов, но КГБ, покидая страны Балтии, уничтожил или вывез в Москву самые главные документы, которые могли бы позволить воссоздать их истории. Только одна Литва недосчиталась многих десятков тысяч дел[345].

Несколько историй могут познакомить читателя с широчайшим разнообразием путей, приводивших человека к сотрудничеству с госбезопасностью. Эти случаи отобраны из уникального небольшого массива данных, который будет описан и обобщен в следующем параграфе. Они призваны не показать типичные примеры, а проиллюстрировать различные роли доверия в формировании эффективного осведомителя. Агенты обозначены кодовыми именами.

Завербованный в декабре 1959 года, агент Неман работал в КГБ, пытаясь найти путь к респектабельности и карьере. Он родился в 1925 году и был еще подростком, когда началась война. Литва оказалась под немецкой оккупацией, и юноша был отправлен в Германию в качестве подневольного рабочего. Там немецкие власти завербовали его для антисоветской пропаганды. Вернувшись в Советскую Литву, Неман поступил в университет, который окончил в 1951 году. Он начал работать на государственном радио. Но его перспективы были омрачены тем, что в военное время он сотрудничал с врагом. В какой-то момент его уволили по «политическим причинам», и некоторое время он работал учителем в средней школе. В конце концов его восстановили в должности, но он чувствовал, что по-прежнему находится под подозрением. Облако недоверия не рассеялось.

В 1957 году (с 28 июля по 11 августа) состоялся Всемирный фестиваль молодежи и студентов, в результате чего в Москву, непривычную к этому, съехалось огромное число иностранных туристов, и возникло множество поводов для слежки со стороны КГБ. Будучи журналистом, Неман смог принять участие в фестивале, что позволило ему встретиться со многими иностранцами, в том числе с западными журналистами. КГБ увидел в нем кандидата в осведомители и стал пристально наблюдать за ним. Во время командировки он оказался в одной комнате с «партийным работником», в действительности тайным сотрудником КГБ, который завязал с ним дружбу.

Считалось, что у Немана много талантов: он мог работать самостоятельно, без постороннего контроля, хорошо владел языками и умел завоевывать доверие незнакомых людей. Он был как раз тем человеком, которого КГБ мог бы использовать для работы с туристами в стране и за рубежом. Но зачем ему это? Главный интерес Немана был в том, что, по его мнению, карьера его не двигалась из-за военного прошлого, которое он не скрыл. Когда в декабре 1959 года КГБ предложил ему сотрудничество, он увидел в этом предложении средство искупления и ухватился за него обеими руками.

После этого Неман стал активным информатором. В Вильнюсе его свели с двумя западноевропейцами – дипломатом-мужчиной и журналисткой светской хроники (или «шпионкой»?), имевшей связи с Восточной Европой, литовскими эмигрантами и Ватиканом. Она пригласила его посетить Варшаву и Рим и снабдила запрещенными книгами – «Доктором Живаго» Бориса Пастернака, «Новым классом» Милована Джиласа и текстами литовских националистов. В КГБ наверняка ожидали, что иностранные шпионы будут агитировать советского гражданина именно так. Его отношения с журналисткой стали теплыми и доверительными.

В этот момент КГБ попробовал Немана в зарубежной поездке: он отправился с туристической группой в Китай. Это было еще до советско-китайского раскола, но отношения уже портились. Несомненно, он должен был рассказывать о поведении других туристов, и более чем вероятно, что сам находился под наблюдением, но в отчете об этом ни слова. Тем временем журналистка пригласила Немана посетить ее в Риме или Варшаве. КГБ планировал, что на следующем этапе Неман посетит Варшаву.

Его личные качества делали Немана идеальным рекрутом. Он попал во взрослое общество, подвергаясь дискриминации из-за плохого военного прошлого. С другим человеком можно было бы использовать это прошлое в качестве рычага, чтобы заставить его поступить на службу к КГБ. Неман не нуждался в угрозах. Он хотел избавиться от прошлого, рассматривал сотрудничество с КГБ как средство достижения этой цели и добровольно взял на себя обязательства. Его куратор ответил ему доверием.

Литовец 1908 года рождения, Римкус учился в семинарии в довоенной Литве, затем был националистом и журналистом христианско-демократического толка. В условиях вражеской оккупации он продолжил работу в Литве, что в 1945 году стало достаточным основанием для ареста и приговора к пяти годам принудительных работ. После освобождения он устроился работать агрономом в Клайпедском районе. Судя по отчетам, этот агроном привлек внимание КГБ по двум причинам. Во-первых, он располагал информацией о незаконном присвоении колхозной собственности, был этим возмущен и говорил, что передаст информацию в КГБ. (Присвоение, безусловно, было делом милиции. Сомнительно, что КГБ заинтересовался бы этим, если бы речь не шла об иностранцах или антисоветской деятельности.) Во-вторых, он, похоже, разочаровался в национализме и своих бывших товарищах-националистах, двое из которых, как ему было известно, жили поблизости по поддельным удостоверениям личности.

Первый раз КГБ обратился к технику под прикрытием. Когда его расспросили, он охотно поделился информацией об имущественных преступлениях. Сначала он умолчал о бывших националистах, но со временем поделился и этой информацией. Так он прошел проверку. Следующим шагом было открытое предложение завербоваться.

В этот момент кандидат запаниковал. В ответ на дальнейшие расспросы он сказал, что боится, как бы однажды, «в случае осложнения международной обстановки», его бывшие соратники не узнали об этом[346]. Ему было обещано, что никто никогда не узнает. На этом основании Римкус согласился на вербовку. Он стал эффективным информатором, помогая КГБ следить за националистами и их деятельностью как внутри страны, так и за рубежом.

Агент Римкус был не первым, кто беспокоился о стабильности советской власти в случае международного конфликта. В каждое десятилетие советской власти этот вопрос оставался одним из главных в докладах госбезопасности советскому руководству[347]. Как бы то ни было, КГБ сдержал свое обещание Римкусу. Его личное дело было либо уничтожено, либо вывезено в Москву в 1991 году. Сегодня мир может прочитать о Римкусе в тех делах, которые остались, но о его настоящем имени не известно ничего.

Когда-то агент Римкус был на стороне врагов Советского Союза. КГБ нашел его как раз в тот момент, когда он начал пересматривать свои взгляды. Оставалось одно препятствие – Римкус боялся разоблачения. Его вербовка стала возможной благодаря обязательству КГБ никогда не раскрывать его личность. Римкус мог принять это обещание за чистую монету, а мог решить, что у него нет другого выбора, кроме как согласиться, – это тонкое различие, но его необходимо принимать во внимание. В любом случае вертикальный обмен доверия на самоотдачу открыл ему путь к тому, чтобы стать эффективным информатором.

Этот человек жил в Шяуляе, провинциальном городе, который в годы холодной войны приобрел значение перевалочного пункта для советских ракетных войск. Еврей 1916 года рождения, с высшим образованием, свободно владеющий несколькими языками, он описывается как человек с округлыми чертами лица, спокойный, отзывчивый, общительный и деловой. Во время советско-германской войны он служил в Красной армии; в какой-то момент вступил в партию. Но по состоянию на конец войны несколько членов его семьи оказались за границей. В отчете не сказано, куда именно они уехали, но, несомненно, местом назначения был Израиль. В 1950 году, то есть во время позднесталинской кампании против еврейских «безродных космополитов», его исключили из партии за то, что он продолжал переписываться с родственниками.

МГБ, предшественник КГБ, завербовал агента Гобиса в июле 1951 года. Обстоятельства не сообщаются. Можно вполне обоснованно считать, что его скомпрометировали связи, которые он поддерживал с эмигрантами-евреями, один из которых активно участвовал в израильской политике. Нам не сообщают, был ли он завербован под давлением. Но известно, что он дважды просил освободить его от дальнейшего сотрудничества, но получил отказ, что говорит об отсутствии согласия.

Будучи агентом, Гобис оставался под наблюдением и следствием до 1957 года. Что узнал КГБ в результате слежки? Гобис не был нелояльным. Он жаловался другим, но только по бытовым вопросам (фраза, часто используемая КГБ для обозначения дефицита товаров). КГБ пришел к выводу, что агент Гобис не оправдывает своих возможностей не из-за нелояльности, а потому, что ему не доверяют и неправильно ведут с ним дела.

Всемирный фестиваль молодежи и студентов 1957 года, проходивший в Москве с 28 июля по 11 августа, предоставил КГБ возможность восстановить отношения с агентом Гобисом. Перед этим с ним связался израильский гость, который попросил встретиться с ним на фестивале, что КГБ теперь поощрял и делал возможным. После этого Гобис завязал целую паутину отношений с израильскими дипломатами и кишиневским евреем, авиационным инженером, который, очевидно, искал способ передать государственные секреты израильскому посольству. Существовали телефонные процедуры и кодовые слова. КГБ содействовал поездкам Гобиса между Вильнюсом, Москвой и Кишиневом. На момент составления отчета из авиационных секретов ничего не вышло, но КГБ стало известно многое о других гражданах, поддерживавших несанкционированные контакты с сотрудниками израильского посольства.

О важности задания свидетельствует примечание: «Псевдоним агента, фамилии его связей, пароли, места встреч по оперативным соображениям изменены».

Во время встреч с различными людьми Гобис сам находился под скрытым наблюдением уличных наблюдателей и подслушивающих лиц. КГБ узнал, что он, как правило, правдиво докладывал об оперативных вопросах. Но кое-что он все же утаивал, что соответствовало его прошлому поведению. В компании своих иностранных знакомых он постоянно жаловался на низкий уровень жизни и даже просил об одолжениях. Могут ли они помочь ему приобрести легковой автомобиль? Привезут ли они ему импортные товары? Агент рисковал скомпрометировать себя таким образом, хотя, по мнению КГБ, он «сам материально живет хорошо». Хуже того, Гобис умолчал об этом аспекте своего поведения, докладывая куратору, и тот узнал об этом только благодаря дополнительной системе наблюдения.

В свое время куратор поставил Гобиса перед фактом, отметив, что он весьма избирательно докладывает о собственном поведении и без каких-либо оснований жалуется на советскую жизнь. Это было сделано «осторожно и тактично», с целью избежать конфронтации.

В послесталинскую эпоху КГБ научился ценить Гобиса как заслуженного агента с непростой личностью. С ним обращались деликатно. В знак признания его заслуг его отправляли на водные курорты. На каждой встрече куратор находил время, чтобы поболтать с ним о состоянии мира и советского общества, послушать, как он рассуждает об изысканной художественной литературе и шпионских романах, которые куратор использовал для совершенствования своего мастерства, и, что немаловажно, напомнить ему о его долге признательности за повышение уровня жизни в СССР.

На первый взгляд, это была история о ранних ошибках, которые в итоге были исправлены. До Московского фестиваля 1957 года Гобис не справлялся с работой из-за отсутствия доверия. Когда ему поручили важную миссию, он поднялся на тот уровень, которого требовала миссия. Офицер-докладчик разглагольствовал:

Немаловажное значение в работе с агентом имеют правильно построенные с ним взаимоотношения. Взаимоотношения и работа должны складываться так, чтобы агент постоянно чувствовал интерес к работе, наше доверие, заботу и внимание к нему.

Чрезмерное доверие: агент Станислав

Железнодорожный служащий, агент Станислав работал на магистрали, соединяющей Вильнюс с Кузницей в Польше. Его работа предоставляла ему доступ к иностранцам и к международным перевозкам грузов и писем. Он был завербован по согласию («на идеологической основе») в 1958 году. Его куратор считал его способным, образованным, хорошо мотивированным и полностью готовым к сотрудничеству. До поры до времени все было хорошо.

Другой железнодорожник был уличен в контрабанде товаров через границу. Поскольку он работал в тесном контакте со Станиславом, который должен был знать об этом, возникли вопросы о поведении агента: он утаил от КГБ информацию о преступной деятельности коллеги. В свою очередь, это привело к вопросам о качестве его надзора: его куратор слишком ему доверял.

КГБ ужесточил обращение с агентом Станиславом. Куратор объяснил ему, как важно говорить правду и какие юридические последствия влечет за собой недонесение о преступлениях, особенно если они связаны с иностранцами и иностранными товарами. Отныне его держали на коротком поводке. Меньшее доверие и более строгий контроль сделали агента Станислава более эффективным. (С другой стороны, КГБ теперь имел против него компромат – доказательства того, что он скрыл преступление.) В дальнейшем он раскрыл множество других трансграничных преступлений, некоторые из которых были организованными, а также смог завоевать доверие людей, совершавших более значительные преступления против государства, и получить доказательства их деятельности.

В 1957 году 20-летний юноша был приговорен к пяти годам принудительных работ за участие в организованном сопротивлении советской власти в Литве. Он отбывал срок вдумчиво, ища компанию единомышленников, а также пытаясь больше узнать о политике. Его «долгий и сложный путь к сотрудничеству» с КГБ начался, когда он понял, что организованное сопротивление советской власти стало бесполезным. Поразмыслив, молодой человек пришел к выводу, что выбрал не ту сторону. Он боролся за общество, которого больше не существовало и которое на самом деле мало кто хотел восстанавливать. Тем временем Советский Союз строил будущее. До поры до времени он держал свое обращение в тайне.

К моменту освобождения из трудового лагеря молодой человек был готов заявить о своем исправлении. Сначала он думал о грандиозном публичном жесте, собираясь заявить, что отрекается от бывших товарищей и их целей и посвящает себя коммунизму. Поразмыслив, он пришел к выводу, что это мало кого убедит. Вместо этого он обратился в КГБ, чтобы предложить свои услуги в тайной борьбе с сопротивлением литовских националистов.

Агент Рута был тем самым редким случаем добровольца. Он ожидал, что КГБ встретит его с подозрением. Но его ждали с распростертыми объятиями. С точки зрения КГБ, молодой человек был идеальным рекрутом, будучи глубоко внедренным во «враждебную среду» антисоветского национализма до и во время пребывания в трудовом лагере.

Агент Рута пишет о своих кураторах в восторженных тонах. Первый, по имени Витас Домо, был с ним всегда доброжелательным и искренним. Второго, Юлюса Антано, он описывает так: «спокойный, медлительный, умный человек, опытный чекист». Оказавшись в их руках, Рута испытал редкий момент оптимизма и душевного спокойствия.

Медовый месяц длился недолго. Вскоре агент Рута начал подводить Юлюса Антано, пропуская встречи и не выполняя задания. Это ознаменовало начало личного кризиса, причины которого Рута держал в тайне. Толчком к этому кризису (объяснял он, оглядываясь назад) стало то, что в обществе он оказался в полной изоляции. В своем сознании он гордился достижениями Советского Союза и хотел совместно с другими работать над преодолением остающихся в нем недостатков – тех самых, которые использовали националисты для разжигания недовольства. Как лояльный гражданин он жаждал уважения и доверия со стороны других людей, которые чувствовали себя так же, как он. Но другие лояльные граждане по-прежнему избегали его и презирали, считая нераскаявшимся националистом, каким он по-прежнему представал со стороны. Единственными его друзьями были старые товарищи по сопротивлению, которых он внутренне отвергал[348].

Больше всего Рута ненавидел бывших участников сопротивления, которые избежали тюрьмы и теперь делали карьеру и даже вступили в КПСС, заявляя о своей верности советской власти, но делая это неискренне, из соображений выгоды. Напротив, Рута, как бывший государственный преступник, не мог сделать карьеру; он мог получить лишь непрестижную работу с «мизерной» зарплатой. Он замкнулся в себе и впал в депрессию, начал пить. В конце концов слег с туберкулезом легких.

Посетитель привел Руту к переломному моменту. «Когда Юлюс Антанович (Антано. – Прим. ред.) навестил меня в санатории, – пишет Рута, – он показался мне таким близким, словно отец. Я все более начал чувствовать какую-то внутреннюю любовь к чекистам, начал следовать им и подражать. Про себя я все чаще повторял слова Ф. Э. Дзержинского: «Чекистом может быть лишь человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками»… Это были словно упражнения самовнушения. Сегодня мне кажется, что победить тот бывший пессимизм, тот болезненный кошмар, мне как раз во многом помогло мое прошлое знакомство с Юлюсом Антановичем. Я ему благодарен на всю жизнь.

За несколько следующих лет Рута вышел из депрессии. Благодаря связям в КГБ он сменил место жительства, окончил институт и устроился на работу по специальности (не уточняется, на какую именно, но подразумевает проведение конференций, чтение лекций и какую-то сферу научной деятельности).

Чем еще конкретно помог ему КГБ? «Сказать трудно. Может быть, тем, что я всегда чувствовал доброжелательность и чистосердечность с их стороны, доверие ко мне, а может быть, тем, что я им верил. А скорее всего и тем и другим вместе взятым», – так описывал свое положение он сам. Что особенно важно, Рута больше не был одиноким. «Меня окружает много хороших людей. Они мне доверяют – и это главное».

На последних страницах своего рассказа Рута сообщает, что он успешно выполнил множество важных заданий по сбору сведений о бывших активистах националистического сопротивления, которых теперь выпустили обратно в общество. Иногда его приглашали написать об изменении «форм, методов и тактики» националистических групп. В заключение он давал советы кураторам, как давать задания по наблюдению, не вызывая подозрений, и напоминал, как важно позволять агентам проявлять определенную инициативу. Рута, похоже, стал элитным сотрудником, которому доверяли не только задания низкого уровня, но и консультации, и аналитическую деятельность.

Подведем итог. История Руты показывает психологическое напряжение негласного помощника, чьи мысли известны только КГБ. Доверие было тем ключом, который открывал осведомителю возможность выполнять свою роль. Сначала дверь была заперта с обеих сторон. КГБ повернул ключ с одной стороны, продемонстрировав доверие к Руте. Но этого было недостаточно: доверие КГБ не спасло Руту от отчаяния. Ему пришлось повернуть ключ с другой стороны, научившись доверять КГБ свои самые темные внутренние мысли.

Для КГБ было лучше всего, когда агент добивался доверия куратора и предлагал доверие взамен. Агент Рута жаждал единства с властью и доверия с ее стороны, но ему пришлось научиться доверять куратору свой самый глубокий страх – оказаться изолированным от общества. Агент Римкус согласился на вербовку без особых подсказок, но ему пришлось доверить КГБ свою новую личность. Агенту Гобису пришлось доверить КГБ знание о своих эгоистических побуждениях. Агенту Станиславу пришлось научиться доверять КГБ больше, чем своим коллегам-преступникам.

Можно усомниться в том, что наши истории рассказывают всю правду. Придя в КГБ, чтобы предложить свои услуги после долгих лет работы в националистическом подполье, агент Рута с самого начала почувствовал, что ему доверяют. Но если бы КГБ принял такое предложение за чистую монету, это противоречило бы всякой осторожности[349]. Представляется несомненным, что, в то время как офицеры, работавшие с агентом Рутой, не показывали ему своих сомнений, их коллеги за кулисами выяснили о нем все в мельчайших деталях. Агент Римкус, казалось, был готов к сотрудничеству и объяснял свои колебания по поводу вербовки лишь боязнью разоблачения, но не согласился ли он на сотрудничество только из-за страха, что его прошлое будет использовано против него? Не сохранил ли он лояльность к своим товарищам, даже поступив на службу к КГБ? Агент Гобис чувствовал, что ему доверяют важную миссию, но на самом деле КГБ держал его под дистанционным наблюдением: доверие, которое ему оказывали, было фальшивым. Агент Станислав стал более эффективным, когда его держали на коротком поводке, но теперь у КГБ были доказательства того, что он помогал скрывать преступление, что ставило его под явную угрозу.

Когда осведомитель выкладывался на работе, сильным мотивом могло быть желание завоевать доверие, особенно сильное у тех, чье прошлое было проблемным, как у агента Руты. Сотрудники КГБ признавали эту мотивацию, но полного доверия не оказывали. Хотя КГБ приходилось в определенной степени полагаться на своих агентов, простая осторожность требовала проверять их работу при всякой возможности. Допустив, чтобы в отношениях преобладало недоверие, можно было испортить агента, как это произошло с агентом Гобисом. Но и безоговорочное доверие не рекомендовалось: именно из-за слишком большого доверия чуть не был потерян агент Станислав. Наиболее разумным было проверять работу каждого агента, в духе русской поговорки: «Доверяй, но проверяй»[350].

Проблема принципала представлена здесь как проблема проверки того, насколько агент верен вертикальным отношениям, основанным на доверии. Эта проблема характерна для всех крупных организаций, где важно качество работы, независимо от формы собственности или социально-экономического контекста. Что делает отношения сотрудников КГБ с осведомителями достойными особого внимания? У них есть две отличительные особенности. Первая – это возможность принуждения агента, что стало возможным благодаря доступу КГБ к компромату. Другая заключалась в конечной цели – дать КГБ возможность проникнуть в дома граждан, церковные общины и сети неформальных отношений, чтобы узнать их секреты и, при необходимости, сорвать их планы.

Истории, рассказанные в предыдущем параграфе, были выбраны из уникальной коллекции, хранившейся в архиве КГБ Литовской ССР и насчитывавшей 21 индивидуальный рассказ. Краткое резюме всех историй представлено в табл. 6.1.

Коллекция документов возникла следующим образом. Руководство КГБ не переставало беспокоиться о состоянии агентурной сети. С этой заботой была связана необходимость улучшить подготовку сотрудников, работающих с агентурой. В начале 1960-х годов при председателе КГБ СССР Владимире Семичастном была создана группа специалистов «по изучению и обобщению опыта оперработы и сведений о противнике». Подобные группы были созданы и в республиканских КГБ, в том числе в Литовской ССР. Иными словами, как и любая крупная организация, КГБ стремился выявлять и документировать передовой опыт и распространять его при помощи внутренних информационных писем и возможностей обучения, таких как совещания и специальные встречи. Самая ранняя партия отчетов в нашей выборке сопровождается служебной запиской за подписью главы КГБ Литовской ССР, отвечающей на запрос информации из Москвы[351]. В архиве есть еще несколько отчетов аналогичного характера, но без сопроводительной переписки. Все истории из нашей подборки были написаны с целью выявления и демонстрации передового опыта.

Табл. 6.1. Двадцать один эффективный информатор КГБ: личные данные из записей КГБ

Кодовое имя Личные данные

Алгис Литовец, работник фабрики в Каунасе. Скомпрометирован военной службой в немецких частях (приговорен к 10 годам заключения). Считается, что отказался от прежних убеждений. В июле 1963 года завербован (добровольно) для составления докладов о бывших заключенных-националистах. Полностью выполнял задания. Вознагражден подходящей работой для жены. На момент отчета (май 1964 года) отслужил год и один месяц.

Бяржас-1* Литовец, католический приходской священник. Скомпрометирован уликами в мелкой краже колхозного имущества. Завербован под давлением, в июле 1957 года, для составления докладов о других священниках. Поначалу выполнял задания неполно, но все решилось благодаря длительным беседам и ценному подарку. На момент отчета (март 1961 года) отслужил три года восемь месяцев.

Бяржас-2* Литовец, работающий и обучающийся на вечернем отделении вуза в Каунасе. Скомпрометирован (подробностей не приводится), в настоящее время отказался от прежних убеждений. Завербован (добровольно) в августе 1962 года, для составления докладов о националистах. Первоначально выполнял задания неполно, но все разрешилось благодаря долгим беседам. На момент отчета (август 1964 года) отслужил два года.

Валдас Литовец 1939 года рождения, студент Вильнюсского государственного университета. Завербован (добровольно) в ноябре 1961 года для составления докладов о студентах-националистах. С энтузиазмом выполнял задания. По собственным словам, является почитателем КГБ. На момент отчета (январь 1962 года) отслужил два месяца.

Генис Литовец 1933 года рождения, неполная средняя школа. Скомпрометирован националистической деятельностью до и после приговора (1951). Считается, что прежние убеждения стали более умеренными. Завербован под давлением в конце 1950-х годов для составления докладов о националистах. Полностью выполнял задания. На момент отчета (январь 1962 года) отслужил несколько лет.

Гобис Литовский еврей 1916 года рождения, образование высшее, владеет несколькими языками, проживает в Шяуляе. Военная служба в Красной армии, член партии. Скомпрометирован эмиграцией членов семьи в Израиль, с которыми поддерживал связь. Исключен из партии в 1950 году. Завербован в 1951 году (не указано, добровольно или нет) для составления докладов о еврейской диаспоре. Полностью выполнял задания, единственная претензия: жаловался на свою жизнь объектам. Подвергался чрезмерной слежке. Проблему решили, предоставив больше ответственности в связи со Всемирным фестивалем молодежи и студентов 1957 года и в последующие годы. Проверка продолжалась; жалобы на уровень жизни не прекратились. Проблема решена путем политического перевоспитания и предоставления особых преимуществ. На момент отчета (сентябрь 1960 года) отслужил девять лет.

Карклас Литовец 1905 года рождения, образование высшее, школьный учитель в Шяуляе, владеет несколькими языками. Скомпрометирован тем, что остался в Литве под немецкой оккупацией, и братом (активный националист, депортирован). Завербован (добровольно) в апреле 1961 года, для составления докладов о националистах и эмигрантах. Задания выполняет, как представляется, в полной степени, но проверка еще продолжается. На момент отчета (июнь 1961 года) отслужил пять месяцев.

Командулис Недавний иммигрант литовско-еврейского происхождения, 1937 года рождения. Скомпрометирован совместными действиями с другими молодыми людьми, стремящимися к реэмиграции. Друг агента Корабельника. Завербован (добровольно) в 1961 году, при помощи отца, для донесений о товарищах. Полностью выполнял задания. На момент отчета (январь 1962 года) отслужил несколько месяцев.

Корабельник Недавний иммигрант литовско-еврейского происхождения, 1938 года рождения. Владеет несколькими языками. Скомпрометирован совместными действиями с другими молодыми людьми, стремящимися к реэмиграции. Друг агента Командулиса. Завербован (добровольно) в 1960 году, при помощи отца и коллег, для докладов о товарищах. Полностью выполнял задания. На момент отчета (март 1961 года) отслужил несколько месяцев.

Максим Литовец 1911 года рождения, образование высшее, журналист. Скомпрометирован происхождением («кулацким») и работой во время немецкой оккупации. Отбыл срок, недавно освобожден, стремится вернуться в Вильнюс. Завербован (добровольно) в 1961 году для докладов о деятельности националистов. Выполнял задания полностью. На момент составления отчета (январь 1962 года) отслужил несколько месяцев.

Миндаугас Литовец, образование высшее, актер. Завербован (добровольно) в 1956 году для доносов на других представителей мира искусства, подозреваемых в национализме. Первоначально выполнял задания ограниченно. Личные проблемы: внутренние сомнения, низкая зарплата, смерть матери. Решены путем политического перевоспитания, сочувствия и финансовой помощи. На момент составления отчета (январь 1962 года) отслужил пять лет.

Мир Литовец, образование высшее, хоровой певец, владеет несколькими языками. Скомпрометирован семейным происхождением (бывший городской средний класс) и связями с эмигрантами. Завербован (добровольно) в 1956 году для составления докладов о националистической диаспоре. Выполнял задания неохотно. Личные проблемы: антисоветские взгляды, низкая зарплата. Проблемы решены политическим перевоспитанием и более высокооплачиваемой должностью на Вильнюсском телевидении. На момент составления отчета (март 1961 года) отслужил пять лет.

Невский Русский 1931 года рождения, образование высшее, владеет несколькими языками, портовый диспетчер в Клайпеде. Член ВЛКСМ. Завербован в сентябре 1957 года (добровольно) для составления докладов об иностранных судах. Задания выполнял полностью, но вначале не оправдывал надежд. Личная проблема: неприемлемое поведение (нахальство, болтливость). Решена путем личного перевоспитания. На момент составления отчета (январь 1962 года) отслужил четыре года четыре месяца.

Неман Литовец 1925 года рождения, образование высшее, радиожурналист. Скомпрометирован военным прошлым (остался на оккупированной территории, был депортирован в Германию, участвовал в антисоветской пропаганде). По этой причине был уволен с государственного радио в 1952/53 году, затем восстановлен. В качестве журналиста участвовал во Всемирном фестивале молодежи и студентов (Москва, 1957 год), где вызвал интерес у КГБ. Завербован (добровольно) в декабре 1959 года для составления докладов об иностранных дипломатах и журналистах. Личная проблема: желание зачеркнуть свое прошлое, начать жизнь с нового листа. Выполнял задания с энтузиазмом; был направлен за границу в Китай, рассматривается возможность командировки в Польшу. На момент составления отчета (март 1961 года) отслужил год три месяца.

Нерис Литовка, высшее образование, свободно владеет немецким языком, работник Портового управления в Клайпеде. Завербована (добровольно) в апреле 1958 года для составления докладов об иностранных судах. Выполняла все задания целиком, но вначале не оправдывала надежд. Личная проблема: слишком покладистая в общении с экипажами кораблей, не способна добыть полезную информацию. Проблема решена путем политического и морального перевоспитания, что помогло ей завоевать доверие судового комсостава. На момент составления отчета (январь 1962 года) отслужила три года девять месяцев.

Петраускас Литовец. Скомпрометирован националистическими действиями в прошлом, участием в насильственных действиях (осужден в 1948 году на 25 лет, отсидел 15 лет). Считается, что сожалеет о своем прошлом. Персональная проблема: было ли изменение его взглядов искренним? Вопрос решен путем длительных бесед. В сентябре 1963 года завербован (добровольно) для составления докладов о националистах. Полностью выполнял задания. На момент составления отчета (август 1964 года) отслужил 10 месяцев.

Римкус Литовец 1908 года рождения, образование среднее, ранее журналист, в настоящее время агроном в Клайпедском сельском округе. Скомпрометирован своими действиями в годы вражеской оккупации; осужден в 1945 году (на пять лет). Привлек интерес КГБ жалобами на растрату колхозного имущества. Предполагается, что он знал о националистах, проживавших поблизости под прикрытием, возможно, сожалел о прошлой связи с националистами. Завербован (добровольно) в сентябре 1961 года, чтобы докладывать о националистах на местах и в диаспоре. За этим последовало сожаление. Личная проблема: страх разоблачения. Решена путем беседы и предоставления гарантий. После этого полностью выполнял задания. На момент составления отчета (январь 1962 года) отслужил четыре месяца.

Рута Литовец 1937 года рождения. Скомпрометировал себя участием в националистическом сопротивлении; отбыл срок, освобожден. Сожалеет о прошлом, надеется начать жизнь с чистого листа. В 60-е годы завербован (добровольно) для составления докладов о националистах. Сначала полностью выполнял задания, затем бросил. Личные проблемы: психологическая изоляция, низкооплачиваемая работа, низкий статус. Решены благодаря дружескому отношению, жизненным советам, а также помощи в обретении нового места жительства и работы. На момент составления отчета (сентябрь 1975 года) отслужил около 10 лет.

Садовский Литовец, житель Каунаса. Завербован (добровольно) в 1964 году для докладов о националистах. Выполнение заданий проверяется. На момент составления отчета (август 1964 года) отслужил несколько месяцев.

Станислав Железнодорожный служащий на магистрали Вильнюс – Кузница (Польша). Завербован в декабре 1958 года по обоюдному согласию («на идеологической основе»), для докладов о зарубежных контактах. Считалось, что полностью выполняет задания, но не сообщил о контрабанде. Проблема решена путем морально-политического перевоспитания. В настоящее время полностью выполняет задания. На момент составления отчета находился на службе два года четыре месяца.

Суриков Литовец, фабричный рабочий. Компромат: националистическая деятельность, осужден в 1951 году. По мнению КГБ, сменил взгляды. Завербован в 1961 году по обоюдному согласию для составления докладов о националистах. На момент составления отчета (январь 1962 года) отслужил несколько месяцев.

Источники: агент Алгис: Hoover/LYA, K-1/10/323, 24–27 (Отчет оперуполномоченного 2-го отдела Каунасского городского отдела КГБ капитана Сидорова, 27 августа 1964 года); агент Бяржас-1: Hoover/LYA, K-1/10/300, 34–35 (Отчет консультанта группы при председателе КГБ Литовской ССР майора Гомыранова, март 1961 года); агент Бяржас-2: Hoover/LYA, K-1/10/323, 34–36 (Отчет оперуполномоченного 2-го отдела Каунасского городского отдела КГБ капитана Балкуса, август 1964 года); агент Генис: Hoover/LYA, K-1/10/311, 22–24 (Отчет старшего консультанта группы при председателе КГБ Литовской ССР подполковника Туманцева, 26 января 1962 года); агент Гобис: Hoover/LYA, K-1/10/300, 213–218 (Отчет старшего оперуполномоченного Шяуляйского городского отдела КГБ майора Остапенко, 26 сентября 1960 года); агент Карклас: Hoover/LYA, K-1/10/300, 302–304 (Отчет старшего оперуполномоченного Шяуляйского городского отдела КГБ капитана Сарпалюса, без даты, но 1961 года); агент Командулис: Hoover/LYA, K-1/10/311, 28–29 (Отчет старшего консультанта группы при председателе КГБ Литовской ССР подполковника Туманцева, 22 января 1962 года); агент Корабельник: Hoover/LYA, K-1/10/300, 30–33 (Отчет старшего консультанта группы при председателе КГБ Литовской ССР подполковника Туманцева, 11 марта 1961 года); агент Максим: Hoover/LYA, K-1/10/311, 19–21 (Отчет начальника группы при председателе КГБ Литовской ССР по изучению и распространению опыта оперработы подполковника Бабинцева, без даты, 1962 года); агент Миндаугас: Hoover/LYA, K-1/10/311, 42–43 (Отчет старшего консультанта группы при председателе КГБ Литовской ССР подполковника Туманцева, 23 января 1962 года); агент Мир: Hoover/LYA, K-1/10/300, 38–40 (Отчет консультанта группы при председателе КГБ Литовской ССР майора Гомыранова, 10 марта 1961 года); агент Неман: Hoover/LYA, K-1/10/300, 26–29 (Отчет старшего консультанта группы при председателе КГБ Литовской ССР подполковника Туманцева, март 1961 года); агент Нерис: Hoover/LYA, K-1/10/311, 17–18ob (Отчет начальника группы при председателе КГБ Литовской ССР по изучению и распространению опыта оперработы подполковника Бабинцева, 22 января 1962 года); агент Невский: Hoover/LYA, K-1/10/311, 34–35 (Отчет начальника группы при председателе КГБ Литовской ССР по изучению и распространению опыта оперработы подполковника Бабинцева, без даты, 1962 года); агент Петраускас: Hoover/LYA, K-1/10/323, 28–30 (Доклад старшего оперуполномоченного 2-го отдела Каунасского городского отдела КГБ капитана Раудиса, август 1964 года); агент Римкус: Hoover/LYA, K-1/10/311, 39–41 (Отчет старшего консультанта группы при председателе КГБ Литовской ССР подполковника Туманцева, 23 января 1962 года); агент Рута: Hoover/LYA, K-1/10/440, 15–32 (заметки агента Руты, завербованного из враждебной среды, 30 сентября 1975 года); агент Садовский: Hoover/LYA, K-1/10/323, 31–33 (Отчет старшего оперуполномоченного Каунасского городского отдела КГБ майора Тройнина, 26 августа 1964 года); агент Станислав: Hoover/LYA, K-1/10/300, 36–37 (Отчет консультанта группы при председателе КГБ Литовской ССР майора Гомыранова, без даты, март 1961 года); агент Суриков: Hoover/LYA, K-1/10/311, 25–27 (Отчет начальника группы при председателе КГБ Литовской ССР по изучению и распространению опыта оперработы подполковника Бабинцева, январь 1962 года); агент Валдас: Hoover/LYA, K-1/10/311, 36–38 (Отчет старшего консультанта группы при председателе КГБ Литовской ССР подполковника Туманцева, без даты, 1962 год).

Выборка не только невелика, но и тщательно отобрана. В нее вошли только успешные случаи. Мы знаем, что отношения с информаторами КГБ часто заканчивались провалом. Другие дела изобилуют анекдотическими свидетельствами о непродуктивных агентах и некомпетентных кураторах. Собственные данные КГБ показывают, что, когда из Москвы прозвучало требование, чтобы агентурный аппарат был «количественно небольшим, но качественно хорошим», отпустить непродуктивных агентов оказалось легко, а вот повысить эффективность работы остальных – куда труднее[352]. С этой точки зрения имеющиеся у нас истории агентов не слишком помогают нам понять общее качество управления осведомителями или эффективность их работы. Это лишь примеры такой работы, какая, с точки зрения тогдашнего КГБ, была эффективной. Однако они весьма разнообразны и богаты деталями, и это позволяет выявить ряд важных показателей, которые могут стать путеводной нитью дальнейшего исследования.

Учитывая, что эти документы представлены как сборник передовых наработок, читатель может опасаться, что наши агентурные истории были лакированы или выдуманы, чтобы раздуть личную репутацию офицеров КГБ или скрыть недостатки в их работе. Это маловероятно. Больше всех рисковали кураторы, которые несли персональную ответственность за отдельных агентов. А в нашей выборке все агентурные истории были составлены и подписаны офицерами КГБ более высокого ранга. Их авторы находились в тех же чинах, что и офицеры, в то же самое время составлявшие уже упомянутые критические обзоры, показавшие плачевное состояние агентурной сети в различных частях страны. Более того, два старших офицера (Гомыранов и Туманцев) делали и то и другое: они написали половину наших рассказов одновременно с составлением критических обзоров. Если они не скрывали плохую работу в одном контексте, то непонятно, зачем стали бы придумывать хорошую работу в другом.

Что же описано в 21 отчете? Двадцать, написанные от третьего лица и подписанные старшим офицером, относятся к 1961–1964 годам. Они посвящены агентам. Хотя детали могут быть разными, все они, как правило, описывают биографию человека и обстоятельства, при которых он попал в поле зрения КГБ. (Есть некоторые пробелы: в четырех отчетах Каунасского отделения КГБ отсутствует первая страница, на которой, вероятно, были указаны важные личные данные.) Далее в каждом отчете рассказывается о способе вербовки и, в большинстве случаев, о том, что происходило дальше: как новый информатор адаптировался к своим задачам, какие возникли проблемы и какими способами они были решены. Таким образом, хотя голос информатора не звучит в полной мере, в каждом документе делается попытка показать его точку зрения.

Двадцать первый рассказ, история агента Руты, имеет иной формат. Он был написан в 1975 году, спустя десятилетие после остальных, для «Сборника», внутреннего журнала КГБ, выходившего ограниченным тиражом[353]. Над ним наверняка поработал литературный негр, и мы не слышим голос информатора напрямую. Из восемнадцати страниц машинописного текста две трети посвящены внутреннему пути информатора от активного сопротивления советской власти к сотрудничеству с ней. Точные биографические данные отсутствуют; косвенных деталей не слишком много. Но цель от этого не меняется: КГБ хотел объяснить себе самому, как появилась возможность завербовать агента «из враждебной среды» и как эта возможность была использована. Именно поэтому она включена в этот сборник.

Табл. 6.2. Двадцать один эффективный информатор КГБ: демографическая статистика – a) в том числе один студент; b) другие были русские, еврей и, вероятно, поляк; c) один, бывший член партии, был исключен из нее; другой был комсомолец и находился на хорошем счету.

Примечание. Поскольку отчеты не имели единого формата, они не всегда содержали одинаковую информацию по каждому фигуранту. Таким образом, размер выборки варьируется в зависимости от показателей. Я указываю размер выборки как 21, если информация приводилась в каждом отчете или ее можно было предположить (пол и национальность) или когда информация была настолько значимой, что отсутствие данных может считаться отсутствием показателя (членство в партии, наличие компромата). Даты, указанные в документах, иногда являются приблизительными или выводятся из других свидетельств. Указывается только год рождения. Для вербовки могут быть указаны год, месяц или точная дата. При необходимости я восполняю недостающие значения, предполагая середину месяца или середину года.

Источник: табл. 6.1.

Какие люди фигурируют в наших отчетах? В табл. 6.2 приведены их основные демографические данные. Сюрпризов немного. Большинство агентов – мужчины, городские жители, с высшим образованием, белые воротнички (в том числе один студент). Три четверти агентов – этнические литовцы, что близко к их доле в тогдашнем населении республики.

Табл. 6.3. Двадцать один эффективный информатор КГБ: возраст и служба

Примечания и источники: как в табл. 6.1 и 6.2.

Табл. 6.4. Двадцать один эффективный информатор КГБ: вербовка и эффективность

Примечания и источники: как в табл. 6.1 и 6.2.

Как видно из таблицы 6.2, две трети нашей выборки жили в тени, которую на них отбрасывали их поведение в прошлом или их связи. Как уже говорилось в главе 5, в лучшем случае это были семейные связи с довоенной элитой Литвы или некоммунистическая политическая деятельность в довоенные годы; в худшем – сотрудничество с немецкими оккупантами в военное время или вооруженное восстание против советской власти. Именно такие данные делали фигурантов полезными информаторами. Соответственно, только двое из всей выборки имели записи о связи с компартией (один – бывший член КПСС, другой – комсомолец). Несомненно, членов партии, как и в ГДР, чаще вербовали в качестве доверенных лиц, а не агентов[354].

В табл. 6.3 показаны возраст и стаж работы. Средний год рождения наших информаторов, если он известен, – 1931-й, а средний возраст при вербовке – 28 лет. Судя по датам их донесений, девять из них служили менее одного года. Это не может быть типичным для всех агентов: скорее акцент на способе вербовки привел к тому, что выборка оказалась смещена в сторону недавно завербованных агентов. Однако, как следует из средних показателей, в выборке были и более опытные агенты. Семь из них прослужили более двух лет, а двое – до 10 лет.

Отчеты, представленные в нашей выборке, демонстрируют значительные различия в том, как проходил процесс вербовки. В табл. 6.4 приведены некоторые измеряемые аспекты. Если считать, что отчеты нигде не грешат против истины, большинство эффективных агентов присоединились к числу негласных помощников добровольно. Только двое были завербованы под явной угрозой (агенты Бяржас-1 и Генис).

Это противоречит данным, приведенным в табл. 6.2. Против двух третей информаторов были компрометирующие улики, просто в большинстве случаев эти улики не были использованы.

Была ли вербовка предложением, от которого нельзя было отказаться? Никто из осведомителей в нашей выборке не отказался, но некоторых пришлось уговаривать. В других ситуациях, как мы знаем, кандидаты от вербовки иногда отказывались[355]. Возникает вопрос – а может быть, те, кто добровольно соглашался стать осведомителем, делали это потому, что опасались наказания в случае своего отказа?

Индивидуальные истории могут нам помочь разобраться в данных, но всех вопросов они не снимают. Прежде всего, для некоторых кандидатов предложение о вербовке означало невысказанную угрозу: КГБ было известно об их прошлом. Кандидат с компрометирующим прошлым мог считать, что в случае его колебаний КГБ решит об этом прошлом вспомнить. Лучше уж сразу согласиться, чем ждать, пока будет открыт этот ящик Пандоры.

Однако не ко всем случаям это относится. Могло быть и искреннее желание загладить вину за то, что было сделано в прошлом (агенты Неман и Рута). Для тех, кто чувствовал себя в ловушке юношеских проступков и искал путь к жизни уважаемого человека, к карьере, предложение о сотрудничестве с КГБ могло быть желанным: это был способ достичь цели. Были и промежуточные случаи (например, агенты Алгис и Генис). Очевидно, что сотрудники КГБ следили за членами подозрительных групп в поисках слабых звеньев, которые могли проявлять смешанные чувства по отношению к прежней деятельности и прежним соратникам. Само появление КГБ на горизонте могло склонить таких людей от сопротивления к сотрудничеству без какого-либо дополнительного давления[356].

Поэтому, прежде чем отбирать наших кандидатов для вербовки, КГБ подвергал всех их тщательной проверке. Существовала тайная стадия предварительного изучения, за которой часто следовали длительные беседы с кандидатом: например, в отчете об агенте Петраускасе отмечается, что сотруднику КГБ потребовалось провести целых двенадцать бесед с ним, чтобы удостовериться в его искренности. Это означает, что КГБ не выбирал (или не должен был выбирать) тех, кого можно было завербовать лишь принудительно, тех, кто не внушал особого доверия.

Кандидатов отбирали, и это является самым простым объяснением, почему случаев принудительной вербовки было мало: КГБ предпочитал тех, у кого уже был стимул к сотрудничеству, или тех, кому можно было дать эти стимулы без особого давления[357]. Наиболее легко было найти таких людей среди тех, кто в прошлом сопротивлялся советской власти, а теперь утратил былое мужество. Людей, оказавшихся в такой ситуации, можно было быстро убедить, что сопротивление бессмысленно и, если они проявят сопротивление, это может привести к ухудшению их положения.

Дополнительной иллюстрацией служат два информатора, которые, хотя и упоминаются в отчетах, в данных не фигурируют. Это отцы Корабельника и Командулиса, которых завербовали, чтобы они доносили на сыновей и их друзей. Данные по ГДР свидетельствуют о том, что доносительство на ближайших родственников иногда становилось камнем преткновения даже для крайне предрасположенных к сотрудничеству граждан[358]. Наши документы создают впечатление, что отцы были добропорядочными гражданами, с готовностью согласившимися шпионить за своими сыновьями (которые в итоге сами были завербованы в качестве информаторов). Но если оставить в стороне их политические взгляды и рассматривать их только как родителей, какой выбор у них был, когда КГБ вышел с ними на связь? Если бы никто не вмешался, их дети попали бы прямиком в лагерь. КГБ был единственным учреждением, готовым помочь. В таких обстоятельствах какой родитель скажет «нет»?

Однако любой из этих людей мог в дальнейшем пожалеть о содеянном. Как бы легко они ни согласились сотрудничать и какими бы мотивами ни руководствовались, они часто оказывались не готовы к психологической нагрузке, связанной с доносительством на близких друзей или членов семьи.

Табл. 6.4 показывает, что сотрудники КГБ не считали качество сотрудничества своих осведомителей само собой разумеющимся. В 40 % отчетов упоминается проверка работы новых осведомителей при помощи тайного сотрудника или другого информатора, при помощи подслушивания в той или иной форме. Возможно, проверка производилась не чаще. Но нельзя исключить, что практика проверки нового информатора третьими лицами считалась настолько нормальной, что не всегда упоминалась[359].

Некоторые виды некачественной работы не требовали проверки, поскольку были очевидны для куратора. Как видно из табл. 6.4, 40 % эффективных информаторов начинали лениться после вербовки, причем это случалось и с теми, кто проявлял готовность к работе. Их поведение выглядит очень узнаваемо для читателей, ходивших в университет, где каждый студент свободно выбирает себе курс, но многие все равно умудряются прогуливать занятия, не отвечать на сообщения преподавателя, сдавать заданную работу с опозданием или вообще не сдавать. Неохотно работающий осведомитель действовал точно в таком же ключе, пропуская назначенные встречи и сроки сдачи докладов, а когда его загоняли в угол, докладывал все устно, отказываясь фиксировать наблюдения в письменном виде[360].

Чтобы справиться с проблемами в работе, кураторам часто приходилось дополнительно вкладываться в своих агентов, повышая их уровень понимания ситуации и улучшая их навыки. В этом контексте часто встречаются два слова: привитие и воспитание. Привитие означало устранение недостатков в умениях информатора. Воспитание устраняло недостатки в понимании им патриотического долга перед Советским государством и КГБ.

Всех новобранцев требовалось обучить мастерству конспиративной работы: как подойти к интересующему человеку, не вызывая подозрений, какую информацию сообщить и как передать ее без риска разоблачения. Обучение не обязательно должно было быть сложным: например, агентам Генису и Гобису рекомендовалось читать литературу о шпионах и обсуждать ее со своими кураторами[361].

Отсутствие профессиональных навыков редко оказывалось серьезным препятствием, а безделье часто было сознательным выбором самого информатора. Оно прежде всего являлось нарушением доверительных отношений между агентом и куратором. Средством от безделья было восстановление доверия. Прежде всего необходимо было определить, на чьей стороне недоработка. Иногда вина лежала на офицерах КГБ. Согласно отчетам, один куратор снизил мотивацию Станислава, слишком доверяя ему. Другой снизил мотивацию Гобиса, проявляя к нему необоснованное недоверие. Чаще, однако, проблема была в агенте, который работал без полной отдачи из-за каких-то скрытых моральных или политических сомнений.

В таких случаях куратору приходилось заниматься перевоспитанием агента, целью которого было восстановление рвения к делу и доверия путем исправления его моральных и идеологических установок. Если работа агента улучшалась, достигнутый результат можно было закрепить материальным вознаграждением, свидетельствующим о благодарности и признании. Таким образом, перевоспитание и вознаграждение дополняли друг друга.

Процесс исправления образа мыслей часто вовлекал офицера в многочасовые подробные и, несомненно, однообразные беседы с агентом о роли СССР и компартии в истории и мировых делах, о достижениях и преимуществах советской системы, о правах и обязанностях гражданина. Чтение этих слов мало передает атмосферу подобных бесед. Вопрос о том, чего в этих беседах было больше – убеждения или запугивания, остается открытым. Возможно, агент Мир искренне выбрал путь сотрудничества, руководствуясь вновь обретенными убеждениями, возникшими благодаря общению с наставниками. Или же он решил, что идеологическое подчинение и лояльное сотрудничество – единственный способ прекратить пугающие разговоры. Может статься, убеждение и запугивание дополняли друг друга: безусловно, важной частью процесса было убедить агента, что дальнейшая защита религиозных или националистических ценностей неминуемо приведет его к потере статуса и к изоляции от общества.

Успешное перевоспитание могло быть подкреплено материальным вознаграждением. Это были денежные выплаты или подарки в виде дефицитных товаров или услуг (в одном случае – отдых на курорте). Важно, что в принципе услуги информатора не оплачивались. Вознаграждения должны были быть небольшими и отражать исключительные заслуги. Эти принципы соблюдались не всегда: в КГБ было известно, что некоторые агенты не справляются со своими обязанностями или уклоняются от них, и точно так же время от времени поступали сообщения, что некоторые кураторы злоупотребляют премиальными выплатами, поощряя рутинную работу и даже неисполнение обязанностей[362]. Однако в рассматриваемых документах мы видим, что выплаты и привилегии могли быть продуктивными. Вознаграждения тщательно продумывались и вручались не в мелочном духе поощрительных выплат за результат, а для подтверждения статуса агента, выражения уважения к его службе и укрепления доверительных отношений между агентом и куратором. В свою очередь, они повышали моральный дух агента, улучшали его мотивацию и заставляли работать с большей отдачей.

Страх перед осведомителями распространил недоверие к незнакомцам по всему советскому обществу. Откуда нам это известно? Не напрямую, а благодаря ряду умозаключений. Во-первых, о существовании доносчиков было широко известно, хотя и не обязательно всем. Во-вторых, это знание вызывало страх перед любыми отношениями, кроме самых близких, что можно трактовать как недоверие к незнакомцам. В-третьих, долгосрочные последствия недоверия к незнакомцам были сильнее именно там, где присутствие информаторов было наиболее вероятным.

Начнем с того, что существование агентуры КГБ, окруженной покровом строжайшей тайны, было для многих общеизвестным секретом. Мемуары и рассказы людей свидетельствуют о широком распространении осведомителей почти в любой, если не в любой период истории СССР[363]. Другой вид свидетельств – буквально анекдотический: осведомители были предметом многочисленных анекдотов, которые распространялись и были записаны. В энциклопедии, содержащей около 6 тысяч советских политических анекдотов, под заглавием «Сексот и доносчик» значится 39 анекдотов – немного, но все же больше нуля[364]. Вот, например, анекдот № 1636, передающий ощущение не поддающегося подсчетам риска, исходящего от незнакомца:

Москва. У посольства стоит американская машина дорогой марки, последнего выпуска. Подходят с разных сторон два пешехода, невольно останавливаются. У одного вырвалось: «Замечательная заграничная машина!» Он тут же впадает в панику. Пытается исправить свою оплошность: «Замечательная советская машина. Думаю, она советская. Да, да, скорее всего. Конечно!» – «Вы что, не можете с первого взгляда отличить американский автомобиль от советского?» – «Я не могу с первого взгляда отличить сексота от порядочного человека».

Если учесть, что тайное наблюдение было строго секретным, как в общество попали сведения об информаторах? Даже сплетни и слухи должны где-то иметь свое начало. Можно предположить несколько возможных каналов распространения этих сведений. Один из них был фактором постоянным – это официальная идеология. На протяжении всего периода советской власти партийное руководство рисовало народу образ общества, окруженного и пронизанного врагами. Если каждый может быть шпионом, нетрудно сделать вывод, что каждый может быть и контрразведчиком.

Другим возможным источником сведений о наличии в обществе информаторов были отметки уровня воды, остававшиеся после периодически случавшихся бурных потоков террора и мобилизации общества. В такие периоды госбезопасность особенно жаждала личной информации, и об этой жажде сообщали кампании, призывавшие всех граждан выступать с разоблачениями[365]. Культ Павлика Морозова, который якобы донес государству на своего отца, сопротивлявшегося коллективизации, учил целые поколения школьников, как нужно жить[366]. Затем последовала коррекция: вслед за Большим террором последовала кампания против «клеветников» – те, кто писал в госбезопасность ложные доносы на своих коллег и соседей, теперь становились козлами отпущения за некоторые из наиболее очевидных несправедливостей. Кампания против клеветников получила широкую огласку и широко освещалась в прессе[367].

Наконец, неосторожность и неосмотрительность чиновников могли способствовать неофициальному пониманию роли информаторов в обществе. О них могли сплетничать в пивных или в разговорах с соседями[368]. Случалось, что сведения, полученные от осведомителей, по небрежности разглашались – и это могло позволить некоторым объектам слежки установить их личность[369]. Некоторые завербованные агенты выдавали себя по совестливости или неосторожности[370].

С этим связан вопрос о том, как далеко простиралась осведомленность об информаторах и где были ее пределы. Имеющиеся свидетельства об этом происходят от сравнительно образованных людей, городских жителей, оставивших дневники или воспоминания или общавшихся с западными людьми, часто журналистами или учеными. Возможно, осведомленность об агентуре КГБ была выше в городах или среди людей образованных или политически сознательных. Если это так, то это подтверждает идею, что осведомленность об информаторах как-то связана с их реальным присутствием в обществе. Но молчание людей менее образованных и живущих на большем удалении друг от друга оставляет эту догадку непроверенной.

Там, где знали об осведомителях, боялись незнакомцев. «Нельзя доверять никому, кроме своей подушки», – сказал один молодой человек американскому журналисту Хедрику Смиту, узнав, что один из его друзей донес на него в КГБ[371]. Возможно, сам того не зная, он почти повторил высказывание, приписываемое Исааку Бабелю, писателю предыдущего поколения: «Теперь человек разговаривает откровенно только с женой – ночью, покрыв голову одеялом»[372].

Следствием страха перед незнакомцами стала самоцензура. Женщина, чей отец был арестован в 1936 году, вспоминает, что их учили не болтать при посторонних[373]. В послевоенной Одессе еврейские родители учили своего ребенка тому, что сказанное дома нельзя повторять в школе или за пределами близкого круга[374]. Самые обычные люди инстинктивно вырабатывали собственные «конспиративные» нормы для повседневного выживания. При встрече с незнакомцами или дальними знакомыми считалось знаком порядочности не обсуждать политику, не жаловаться на дефицит и не расспрашивать о пропавших людях. Страх перед незнакомцами делал невозможными подобные откровения с кем-либо, с кем человека не связывало длительное и близкое общение.

Этот же страх ограничивал и размах горизонтальных социальных сетей. В любом кругу новый человек представлял собой неизвестный риск. «Мы не хотим личных отношений с таким количеством других людей», – говорили журналисту Хедрику Смиту[375].

Новый взгляд на долгосрочные последствия тайного наблюдения дают два недавних проекта, посвященных Восточной Германии до и после объединения. Антрополог Ульрике Нойендорф, сама уроженка ГДР, изучила жизненные истории десяти бывших жителей Восточного Берлина и Бранденбурга (дополненные другими короткими интервью) с целью выяснить, как тайная полицейская слежка повлияла на общество. Она стремилась выяснить, что чувствовали герои ее исследования в то время, сначала живя в ГДР под наблюдением Штази, а затем в период после объединения Германии. Она предлагает качественное резюме:

Во времена ГДР: паралич – осторожность по отношению к другим – безопасность – порядок – зависимость от системы в работе/комфорте – стыд – недоверие/доверие было еще более значимым, так как на карту было поставлено больше – гнев – разочарование – предательство – страх – неуверенность – диссоциативное поведение/бегство путем злоупотребления алкоголем.

Современная Германия: скептицизм – паранойя – цинизм – ностальгия (связанная с порядком и безопасностью) – события прошлого омрачают настоящую жизнь – стыд – недоверие/доверие – гнев – разочарование – крушение иллюзий – предательство – страх – неуверенность – диссоциативное поведение/бегство путем злоупотребления алкоголем или наркотиками[376].

В своем количественном исследовании экономисты Андреас Лихтер, Макс Леффлер и Себастьян Зиглох берут за отправную точку ряд качественных описаний восточногерманского общества, которые сильно напоминают те, что обнаружила Ульрике Нойендорф: широко распространенное осознание слежки со стороны информаторов, приводящее к страху перед незнакомцами и разрушению доверительных связей между коллегами, соседями, друзьями и членами семьи. Затем они ищут подтверждение этим закономерностям и их сегодняшним коррелятам, сопоставляя данные современных крупномасштабных опросов с историческими различиями в плотности сетей информаторов Штази в более чем 200 районах и окружных городах ГДР в 1980-е годы[377]. Разброс был значительным: в некоторых районах имелся всего один информатор на тысячу человек, в других – до десяти на тысячу[378].

Этот проект обнаруживает статистическую связь между более интенсивным наблюдением осведомителей в 1980-е годы и более низким уровнем доверия к незнакомцам и гражданской активности 30 лет спустя. Авторы интерпретируют эту корреляцию как причинно-следственную связь не только из-за течения времени, но путем исключения других исторических факторов, которые также могли быть ответственны за систематически более высокий уровень наблюдения в тех или иных округах[379].

В полном соответствии с тем, что могла бы рассказать литература по экономическому развитию, оказывается, что более высокий уровень слежки во времена ГДР связан с более низким уровнем образования, занятости, самозанятости и доходов в посткоммунистическую эпоху. По оценкам авторов, эти последствия могут объяснить половину разрыва в производительности и доходах между Востоком и Западом в объединенной Германии.

Эти выводы представляют интерес сразу на нескольких уровнях. Во-первых, весьма существенно, что последствия слежки проявляются в разных уровнях страха или недоверия в обществе. Спустя 30 лет недоверие сильнее там, где слежка была более интенсивной. Другими словами, жители районов ГДР не только поняли, что за ними больше (или меньше) следят, но и изменили свои социальные нормы и предпочтения в соответствии с этим опытом, и эти изменения сохранились на протяжении жизни целого поколения.

Во-вторых, оказывается, что способности к низовому политическому и экологическому сотрудничеству в гражданском обществе связаны между собой и не могут рассматриваться отдельно. Когда слежка подавляла политическое взаимодействие, направленное против режима, она вместе с тем наносила долгосрочный ущерб способности граждан объединяться друг с другом для продуктивного сотрудничества.

Наконец, если общество с низким уровнем доверия было порождено слежкой со стороны тайной полиции, интересно вернуться к вопросу о том, был ли подобный результат преднамеренным. Это кажется маловероятным по двум причинам. Во-первых, партийные лидеры стремились к доверию народа и требовали его. И, во-вторых, недоверие к чужакам мешало не только антиправительственной деятельности, оно еще и препятствовало КГБ собирать информацию. Эффективность операций КГБ зависела от способности агентов завоевывать и сохранять доверие окружающих, убеждая их в том, что на самом деле они не находятся под наблюдением. Случалось так, что объекты наблюдения не шли на контакт с осведомителями, основываясь не более чем на подозрениях. В ожидании проверки каждый информатор должен был пройти обучение и научиться преодолевать подозрения и завоевывать доверие. Кроме того, страх случайного разоблачения мог помешать вербовке потенциально полезных информаторов, как в случае с агентом Римкусом.

Во всех этих случаях страх перед доносчиками и связанное с ним недоверие к незнакомцам повышали оперативные расходы авторитарного государства и отнимали ресурсы, которые в противном случае можно было бы использовать для других целей. В очередной раз сработал баланс секретности и государственной мощности.

Сталин требовал от своих подчиненных прежде всего откровенности. Партия ожидала, что ее члены будут доверять ей свои личные промахи и слабости. КГБ ожидал, что ему сообщат обо всех фактах, независимо от того, насколько они интимны.

Стекло, через которое режим наблюдал за обществом, было односторонним зеркалом. Сам режим был непрозрачен. Его конспиративные нормы были специально разработаны, чтобы не допустить проникновения посторонних. Туда не допускались не только беспартийные массы, но и многие рядовые члены партии, которым не доверяли внутренних секретов системы власти.

Те, кто был исключен из системы власти, достаточно хорошо понимали, в каком духе ими управляют. В ответ на это они разработали собственные неформальные правила конспиративного поведения. Чтобы защитить свою частную жизнь, они возводили барьеры против незнакомцев, особенно тех, кто казался им неоправданно любопытным. Разговоры в очередях или по телефону становились осторожными. Детей учили, что то, что говорится в семье, нельзя повторять в классе и даже на детской площадке. На самом деле, хотя советская система власти сознательно сдерживала развитие гражданского общества, эта неофициальная контрразведывательная деятельность служит подтверждением того, что при советской власти гражданское общество все-таки существовало. Общие конспиративные нормы межличностного взаимодействия были практическим достижением советского гражданского общества, и они помогали ему в самозащите от подозрительного и навязчивого государства.

Повсеместный страх перед доносчиками ставил барьеры на пути контрразведки. Каждого осведомителя приходилось учить, как преодолеть инстинктивное недоверие объекта, завоевать его доверие, раскрыть его секреты и выдать их государству. Та самая секретность, которая укрепляла безопасность режима, подрывала эффективность государства, которым этот режим руководил.

Советские лидеры стремились защитить себя от разрушительных влияний этнического национализма, культурного бунта и враждебных религиозных и этических ценностей, но связанные с этим усилия требовали больших вложений и приводили ко все возраставшим издержкам. КГБ содержал агентуру, которая на душу населения примерно в сто раз превосходила по численности информационную сеть ФБР на этом же этапе холодной войны. А слежка привела к тому, что граждане разучились совместно работать над политическими и экономическими вопросами, и этот ущерб сохранялся еще долгое время после того, как коммунистическое государство прекратило свое существование.

В 1989 году руководство Советского Союза наконец перестало цепляться за один из своих самых ценных секретов, который западные ведомства пытались отгадать или раскрыть на протяжении более чем четверти века, тратя на это неимоверные усилия. Это был истинный размер военного бюджета СССР. Советское руководство мучительно размышляло над своим решением: что можно получить и что можно потерять, раскрыв правду? Поможет ли сохранение секретности достижению поставленных целей или помешает обеспечению жизненно важных интересов Советского Союза? Удовлетворит ли раскрытие информации любопытство Запада – или от советского руководства станут требовать новых признаний?

В основе этих дилемм лежал еще более мучительный вопрос. А сами советские лидеры могут получить информацию, которую некоторые из них теперь желают раскрыть? Знает ли хоть кто-нибудь правду? А если нет, как раскрыть Западу то, чего никто не знает, даже если бы в этом заключался государственный интерес?

С точки зрения секретности предметом рассмотрения в этой главе являются последствия эксклюзивности секретной правительственной информации. Сведения о масштабе государственных вложений в военную мощь весьма ценны. Экономические ресурсы должны быть разделены между военными целями и гражданскими – в первую очередь потреблением и инвестициями. Чем больше средств расходуется на нужды обороны, тем меньше их остается для гражданских нужд. Такое разделение может служить показателем национальных приоритетов. Правительство может составить себе представление о том, к какому влиянию в мире оно стремится и какую роль в этих устремлениях играет военная мощь. Но ему не в меньшей степени необходимо знать, каковы издержки и сможет ли страна их выдержать. Пригодится эта информация и внутренним оппонентам, и иностранным соперникам. Если они знают, каковы в стране военные траты и насколько ее военная мощь устойчива, они могут разгадать истинные намерения правительства, после чего внутренние оппоненты смогут подвергнуть их критике, а иностранные соперники принять меры, чтобы помешать им. В свою очередь, это хороший повод для правителя скрыть информацию в секретной ячейке, предназначенной лишь для внимания нескольких подчиненных, которым он может доверять.

В этот момент перед правителем встает проблема: «Кому я могу доверять? Сколько этих людей?» Как бы благожелательно мы ни оценивали известные нам данные, очевидно, что на протяжении большей части истории СССР размер военного бюджета считался вопросом настолько деликатным, что его можно было доверить лишь горстке людей. Во времена Сталина согласование оборонного бюджета в Политбюро было ключевым моментом в годовом цикле хозяйственной политики. К брежневским временам оборонный бюджет стал настолько секретным, что даже большинство членов Политбюро не знали его объем. Решение о величине бюджета (если оно вообще принималось, о чем речь пойдет ниже) не могло обсуждаться нигде, даже на сверхсекретном собрании Политбюро.

Поэтому с точки зрения государственной мощности предметом данной главы является ущерб, нанесенный такой секретностью. Из-за желания скрыть несколько цифр от внутренних критиков и зарубежных противников советские правители утратили способность самостоятельно определять баланс ресурсов между военными и гражданскими нуждами. Можно спорить, сыграл ли этот факт свою роль в крахе советской системы, но он, безусловно, был показателем ее упадка.

В этой главе мы сравним показатели военных расходов СССР и США. Любые сравнения между ними были спорными почти полностью из-за сомнений в правильной оценке стоимости оборонных мероприятий и в правильной идентификации расходов как оборонных. К счастью для читателя, разногласий по поводу того, как определять «оборонные мероприятия», практически не было. Обе стороны холодной войны в целом использовали одну и ту же концепцию того, какие статьи должны фигурировать в военном бюджете. Это были государственные деньги, выделяемые Военному министерству. В обеих странах предполагалось, что именно министерство будет оплачивать военные расходы, необходимые для обеспечения внешней безопасности страны. Таким образом, основными статьями военного бюджета с обеих сторон должны были стать расходы вооруженных сил на оплату и содержание военнослужащих, закупку оружия и другой техники, строительство военных баз и укреплений, расходы на военные перевозки и операции, а также на научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы (НИОКР).

Обе стороны признавали существование «серой зоны». В нее входили военные пенсии – расходы, унаследованные от прошлой военной деятельности[380]. Попадали в нее и расходы на создание или содержание различных объектов, которые можно было переключать с гражданского на военное использование[381]. Например, Советский Союз содержал «внутренние» войска, которые относились к МВД, а не к Минобороны, поскольку их основное назначение заключалось в операциях по обеспечению внутренней безопасности. Однако они были вполне способны к военным действиям и сражались на фронтах германо-советской войны. Другой пример – расходы на строительство оборонных заводов: ни на той, ни на другой стороне его не относили на счет обороны, полагая, что строительство нового завода увеличивает производственный потенциал страны в целом, а не только ее обороноспособность. То же самое относилось и к мощностям промышленной мобилизации, например к запасным военным заводам, которые в мирное время производили товары гражданского назначения, но в случае военной угрозы могли быстро переключиться на производство оружия и боеприпасов. Расходы на поддержание их готовности к войне оплачивались из гражданских, а не из военных средств. Аналогичным образом обе стороны исключили из оборонного бюджета расходы на гражданскую оборону, поскольку оснащение гражданского населения и его обучение действиям в чрезвычайных ситуациях могло быть столь же полезным в случае стихийных бедствий и пандемий, как и в случае военных действий. Вполне вероятно, что в годы холодной войны коммунистические режимы вкладывали в товары двойного назначения бо́льшую долю своих ресурсов, чем западные страны. Но серые зоны с обеих сторон не играли особой роли в вопросах, которые мы рассмотрим ниже.

Исходя из всего этого, может показаться, что определение и измерение стоимости советской оборонной деятельности для последующего приблизительного сопоставления с американской должно было быть простым делом. В реальности же это был хаос, густо замешенный на лжи и дезинформации.

Начнем с того, что советские лидеры редко публиковали точные цифры, которые заведомо были ложными. Российские архивы подтвердили, что большинство опубликованных данных экономической статистики совпадали с секретными данными, доступными государственным и партийным чиновникам. Хотя цифры могли быть необъективны из-за методов, лежащих в их основе, или искажены из-за стимулов тех, кто их сообщал, необъективность и искажения были одинаковыми для всех[382]. Другими словами, система не предусматривала двух различных наборов отчетности: ложного для общественности и истинного для информированной элиты[383]. Как правило, имевшаяся в распоряжении общественности информация была всего лишь небольшим фрагментом той массы данных, на которую опиралось руководство, ведя свои секретные дела.

По словам экономиста Питера Уайлса, лидеры СССР придерживались правила «минимальной неправды»[384]. Желая скрыть ту или иную правду, они обычно не придумывали откровенную ложь. Скорее они предпочитали ввести в заблуждение, выдав половину или четверть правды, а то и вовсе ничего не сказав.

Исключения были, и они касались вопросов исторической важности. В нескольких случаях советское правительство публиковало преднамеренно сфальсифицированные цифры: размер урожая в 1932 году (в реальности катастрофический), численность населения СССР в 1939 году (значительно уменьшившегося от голода и террора), людские потери в германо-советской войне (в реальности катастрофические) и материальные потери в той же войне (завышенные). Во всех этих случаях ложная цифра принималась повсеместно, как на тайных советах, так и в публичной сфере. Не было выделено ни одной секретной ячейки, где бы хранилась правда[385].

А еще были военные расходы. В 1920-е годы официальные данные правительства СССР о ежегодных расходах на оборону были правдивыми, по крайней мере в смысле отсутствия намерения ввести кого-либо в заблуждение. Однако в 1930 году Лига Наций открыла в Женеве переговоры между великими державами о разоружении. Советское правительство решило принять в них участие. Внутри СССР как раз начался процесс перевооружения, и военный бюджет страны быстро рос. Чтобы сделать свою позицию на Женевских переговорах более сильной, сталинское Политбюро решило скрыть рост расходов на оборону, опубликовав ложные цифры. Настоящие и ложные цифры приведены в табл. 7.1. В течение нескольких лет публиковавшиеся цифры были значительно ниже фактических. К 1932 году, когда СССР озвучил в Лиге Наций цифру расходов на оборону в размере 1,3 миллиарда рублей (менее 4 % от всех государственных расходов), фактическая цифра составляла 4,3 миллиарда (почти 11 %).

Таким образом, в оборонной бухгалтерии на протяжении нескольких лет существовало два комплекта отчетности: один для общественности и широкой массы менее привилегированных членов партии и чиновников, а другой – только для Политбюро, отражавший истинное положение дел. Все изменилось в 1935 году. Правящие круги в Берлине, Риме и Токио теперь открыто выдвигали захватнические планы. Надежды на разоружение рухнули. Сталин решил, что ничего не потеряет, если снова станет публиковать правдивые данные. В следующем году, как видно из таблицы, советское правительство опубликовало цифру расходов на оборону в 14,8 миллиарда рублей (теперь 16 % государственного бюджета, с тенденцией к росту).

Вернувшись на путь относительной правдивости в этом вопросе, правительство оставалось на нем вплоть до июня 1941 года, когда начались военные действия. Пока война шла, оборонные расходы СССР держались в секрете, но вскоре после окончания войны бюджеты военного времени были раскрыты[386]. С возвращением к мирной жизни опубликованный советский бюджет вновь стал отражать реальную картину, и так продолжалось несколько лет – по крайней мере, вероятно, на протяжении части 50-х годов.

Табл. 7.1. Заведомая ложь: расходы СССР на оборону в 1928/9–1936 годах (отдельные годы) по официальным данным того времени и архивным данным

Примечание. По плану год 1928/29 начинался в октябре 1928 и заканчивался в сентябре 1929 года. В 1930-м к 1929/30 году был добавлен «особый квартал», чтобы привести фискальный год и год планирования в соответствие с календарным. Цифры, напечатанные полужирным шрифтом, были сознательно приуменьшены.

Источники: Davies R. W. Soviet Military Expenditure and the Armaments Industry, 1929–33: A Reconsideration // Europe – AsiaStudies. 1993. Vol. 45. № 4. P. 580; Davies R. W., Harrison M. The Soviet Military-Economic Effort under the Second Five-Year Plan (1933–1937) // Europe-Asia Studies. 1997. Vol. 49. № 3. P. 370.

Однако к 60-м годам данные о расходах на оборону, доступные обществу, вновь перестали отражать какую-либо реальность. На этот раз быстрого примирения между официальными и реальными данными не случилось; они разошлись всерьез и надолго.

Как видно из табл. 7.2, в 1950 году заявленные расходы на оборону (8,3 миллиарда рублей) составляли 20 % от общих расходов советского правительства. В последующие годы рублевые затраты в абсолютном исчислении возросли и в 1980 году составили 17,1 миллиарда рублей. Но размер экономики в рублях был теперь настолько больше, что доля обороны в государственных расходах упала до менее чем 6 %. Эта доля продолжала снижаться на протяжении 80-х годов.

Табл. 7.2. Тенденция к занижению показателей все более очевидна. Расходы СССР на оборону, 1950–1989 (отдельные) годы по официальным данным того времени

Примечание. Чтобы сравнить эти цифры с цифрами табл. 7.1, надо иметь в виду, что в 1961 году правительство СССР провело деноминацию рубля так, что новый рубль равнялся десяти старым. Все цифры в этой таблице даны в новых рублях. Полужирным шрифтом выделены цифры, которые в настоящее время признаются заниженными.

Источники: официальные цифры взяты из: Национальное богатство ЦСУ. Народное хозяйство СССР. 1922–1972 гг. C. 481–482; Госкомстат. Народное хозяйство СССР за 70 лет. Юбилейный статистический ежегодник. М.: Финансы и статистика, 1987. С. 629, 631; Госкомстат. Народное хозяйство СССР в 1989 году. Статистический ежегодник. М.: Финансы и статистика, 1990. С. 612.

Эти цифры вызывали недоумение. В 1980 году, согласно официальным данным, государственный доход СССР (произведенный национальный доход, исключавший расходы на конечные услуги) составлял 454 миллиарда рублей – возможно, более 600 миллиардов в пересчете на ВВП[387]. Таким образом, советские расходы на оборону, согласно опубликованным данным, составляли менее 3 % от советского ВВП. В том же году США потратили на национальную оборону 134 миллиарда долларов, или около 4,8 % от гораздо большего ВВП. В совокупности эти цифры указывали, что советская экономика должна быть в состоянии содержать оборонный комплекс примерно в одну четверть американского[388].

Западные наблюдатели подошли к проблеме и с другой стороны: каков реальный размер мощи советского военного ведомства? Это была государственная тайна, но о ней можно было судить по данным разведки. Как показывает табл. 7.3, западные оценки, сделанные около 1980 года, указывали на то, что советский оборонный комплекс того времени по большинству параметров численно превосходил американский.

Табл. 7.3. Численное превосходство СССР: военный паритет в 1980 году, согласно Международному институту стратегических исследований

Примечание. Соотношения в правой колонке получены из цифр, приведенных в двух колонках слева. Цифры не показывают силу противостоящих альянсов и имеют значение только для прямого сравнения СССР и США. Полужирным шрифтом выделены цифры, указывающие на сферы, где США обладали превосходством.

Источник: International Institute for Strategic Studies (IISS). The Military Balance 1980. № 80. London: IISS, 1980. P. 5–13.

Была ли советская военная мощь по крайней мере равна американской, как следовало из численности личного состава и техники, или же она была вчетверо меньше?

Советские СМИ утверждали, что западные оценки военной мощи СССР завышены. Во-первых, заявляли они, беспристрастный наблюдатель отверг бы эти цифры. Советскому Союзу, в отличие от Соединенных Штатов, приходилось защищать протяженные континентальные границы. Кроме того, во многих аспектах военной техники Советский Союз качественно отставал, и это отставание нельзя было отразить одними лишь цифрами. Во-вторых, утверждали советские СМИ, западные оценки советской военной мощи являются ложью, призванной нагнетать страх. Впрочем, эти аргументы были ослаблены тем фактом, что советское правительство не представило никаких заслуживающих доверия альтернативных цифр.

Может возникнуть вопрос, почему кому-либо было дело до советского оборонного бюджета. В конце концов, рубли, тратившиеся на военный комплекс СССР, были лишь средством достижения цели, промежуточным этапом на пути к созданию советских военных возможностей. Очевидно, что для этой цели прозрачный бюджет не является необходимым средством. Советские ракеты с ядерными боеголовками могли быть размещены в шахтах и на подводных лодках, невзирая на то, откуда брались рубли на их оплату. Советская армия могла проводить учения по сражению с силами НАТО на Среднеевропейской равнине; она могла вторгнуться в Венгрию, Чехословакию и Афганистан. Все эти военные возможности можно было оценивать независимо от бюджетных каналов, по которым они оплачивались. Почему же тогда вызывали интерес оборонные расходы СССР?

Легко увидеть, что этот вопрос представлял важность по обе стороны «железного занавеса». Западные лидеры, в целом имевшие представление о военных возможностях СССР, хотели понимать еще и намерения СССР. Советская военная мощь опиралась на экономический фундамент. Требования, которые она предъявляла к экономике, можно было использовать для оценки готовности советских лидеров пожертвовать ради военной мощи другими целями – например, модернизацией гражданской экономики и повышением уровня жизни населения. Таким образом, размер военного бюджета и его динамика позволили бы западным державам получить информацию о целях и намерениях СССР – информацию, которую нельзя было получить путем одного лишь подсчета солдат и ракет. Для западных лидеров эти проблемы стали особенно актуальны в 1960-е годы, когда бухгалтеры, работавшие в военном секторе США, при принятии решений о распределении оборонных долларов стали все больше искать экономически эффективных решений[389].

Кроме того, западные лидеры хотели понять, является ли советское оборонное бремя устойчивым. Рассмотрим два соотношения. Было очевидно, что советский военный комплекс примерно равен американскому. При этом советская экономика, вероятно, составляла 0,4 к 1,0 от американской. Это означало, что, хотя обе страны ради военных целей жертвуют гражданскими нуждами, заботой о нынешнем и будущем уровне жизни в стране, в СССР подобных жертв на единицу военного потенциала приносится в несколько раз больше. Могло ли подобное положение длиться бесконечно? Это зависело от динамики военных расходов как доли от производства в целом. Если расходы стабильны по отношению к экономике, то положение дел устойчиво. Если доля военных расходов возрастает, то бесконечно она расти не сможет[390]. Стабильность возможно было поддержать, если советская экономика развивалась с такой же скоростью, что и американская. Если же она отставала, мог наступить момент, когда советское гражданское население начнет сопротивляться постоянно растущим тяготам.

Если военное бремя на советскую экономику будет расти бесконечно, что-то должно измениться – но что? Возможно, рухнет сама советская система. Историк Пол Кеннеди, писавший о подъеме и падении великих держав, пришел к выводу, что чрезмерные военные обязательства и связанные с ними тяготы являются предвестниками экономического упадка[391]. Это была одна из возможностей – с точки зрения Запада, обнадеживающая. Более серьезное беспокойство вызывало то, что растущее оборонное бремя на советскую экономику, будучи непосильным в долгосрочной перспективе, могло означать подготовку к войне, которая состоится в самое ближайшее время.

Эти вопросы, которыми задавались западные лидеры, были полезны и для советских лидеров, которым следовало быть в состоянии дать четкие ответы на них – если не публично, то хотя бы друг другу в частном порядке. Но они не могли этого сделать, не имея надежных сведений о доле военных расходов в экономике страны.

Были у советского руководства и другие причины знать размер собственного оборонного бюджета. Военные расходы должны были быть важнейшей регулируемой переменной в управлении экономикой. Возможно, это неочевидно в контексте стереотипа советской плановой экономики. Согласно этому стереотипу, именно советская система планирования распределяла такие материалы, как сталь, топливо и машины, по конечным потребителям. Деньги должны были следовать за планом. Неясно, какая роль отводилась факторам спроса, таким как бюджетные ассигнования в рублях. Но этот стереотип обманчив: в реальности советская экономика работала по-другому[392].

Самое главное – советские плановики были далеко не столь всемогущими, как утверждает стереотип. Централизованные планы не были достаточно подробными, чтобы привязать конкретные товары к конкретным потребителям, а многие товары не имели однозначного применения. На практике окончательное распределение товаров происходило в соответствии со спросом. В совокупном спросе доминировали три денежных агрегата, как бы находившиеся под контролем правительства: оборонный бюджет, инвестиционный бюджет и годовой счет по зарплатам, пенсиям и другим пособиям, на основе которых домохозяйства принимали свои решения о потреблении.

Решающее значение совокупного спроса подтверждается тем, что Сталин и его ближайшие соратники уделяли гораздо больше времени и размышлений определению количества денег для годовых бюджетов гражданского строительства и военных закупок, чем беглому изучению и утверждению ежегодных «контрольных цифр» планов материального снабжения. В этом свете советские деньги были не просто жетонами – они ценились за свою покупательную способность. Хотя покупательная способность рубля была гораздо менее гибкой, чем у денег в рыночной экономике, она все равно была решающей.

Стереотипный взгляд на советскую экономику приводит к ошибочному представлению, что цены были фиксированными, а все принимавшиеся решения номинировались в объемах производства. На самом деле, вопреки стереотипу, большинство советских планов поставок были выражены не в тоннах или физических единицах, а в рублях. Чтобы перевести рубли в количество продукции, требовались цены. Предполагалось, что цены фиксируются сверху, но на практике поставщики могли взвинтить их. В результате возникла тенденция к инфляции, иногда скрытой, иногда открытой. В некоторых отраслях цены было легче повысить, чем в других; особенно уязвимыми были такие сложные сферы, как машиностроение и строительство. Вследствие этого увеличение бюджета на капитальное строительство или оборону могло привести не к увеличению основного капитала или военного комплекса, а всего лишь к росту инфляции. Выросший оборонный бюджет не всегда расходовался, возможно отчасти именно по этой причине. Это означало, что у правительства СССР был лишний повод тщательно проверять совокупные расходы на оборону.

Подводя итог, можно сказать, что у всех были веские причины желать ознакомиться с военным бюджетом Советского Союза. Насколько велика военная мощь СССР и на какие жертвы готовы пойти ради нее советские руководители? Что означают военные расходы для настоящего и будущего советской экономики? Сможет ли экономика страны выдержать расходы на оборону не только сегодня, но и завтра?

Западные наблюдатели поняли, что в их распоряжении вообще нет ясной и вызывающей доверие официальной информации, которая могла бы позволить им дать ответ на эти вопросы. Тогда они обратились к альтернативным источникам.

На протяжении нескольких десятилетий западные правительства и ученые ломали голову над советским оборонным бюджетом. Загадка была довольно очевидной. Официальные цифры были неправдоподобно малы, и они не росли с той же скоростью, с какой очевидным образом возрастал военный потенциал СССР.

Базовую основу для альтернативных западных оценок задавало Центральное разведывательное управление США. В ЦРУ существовал отдел по изучению СССР (Office of Soviet Analysis), которому было поручено оценивать военную деятельность и общий экономический потенциал Советского Союза. Важнейшей частью этой работы было вычисление вероятного советского военного бюджета как в рублях, так и в долларах.

Табл. 7.4. Военные расходы СССР согласно «контрольным данным» ЦРУ, 1970–1982 (отдельные) годы

Примечание. «Контрольные данные» были получены ЦРУ из агентурных источников и от перебежчиков.

Источники: Lee W. T. CIA Estimates of Soviet Military Expenditures: Errors and Waste, An Intelligence Oversight Study. Washington, DC: American Enterprise Institute for Public Policy Research, 1995. Р. 145. К этим цифрам можно добавить оценочно «более 200 миллиардов рублей» – цифру, озвученную советскими экономическими журналистами: Гамс Е., Макаренко В. Размышления о расходах общества на оборону, военном бюджете и бюджете министерства обороны // Вопросы экономики. 1990. № 10. С. 149–153.

ЦРУ имело доступ не только к вводящей в заблуждение советской статистике, но и к собственным разведывательным данным. Время от времени его немногочисленные агентурные источники представляли, по их словам, инсайдерскую информацию о реальных расходах Советского Союза на оборону. Эти «контрольные данные», как назвал их Уильям Т. Ли, бывший аналитик ЦРУ, приведены в табл. 7.4. Они рисовали картину стремительного роста советских расходов на оборону с 50 миллиардов рублей (12,5 % ВНП) в 1970 году до 100 миллиардов (16 %) в 1980 году и до 150 миллиардов в 1982 году[393].

Чтобы обеспечить перекрестную проверку без излишней опоры на советскую официальную статистику, ЦРУ разработало подход расчета по прямым затратам или методологию «строительных блоков». Строительные блоки представляли собой оценки количества советских оборонных ресурсов, использованных или накопленных в каждом году. Они были основаны на другом виде разведывательных данных: оценках масштабов закупок, развертывания и операций Вооруженных сил СССР. Строительные блоки оценивались путем подсчета того, во сколько обошлось бы их предоставление в США в каком-либо базовом году, например в 1960-м. Для каждого блока какого-либо ресурса количество, умноженное на стоимость в базовом году, давало его долларовую стоимость, а сумма стоимостей блоков давала ЦРУ оценку общих расходов на советскую оборону в постоянных долларах[394]. Доллары переводились в рубли путем применения либо рублевых цен базового года (если они были известны) непосредственно к тем же блокам количеств, либо на основе расчетного паритета покупательной способности. Наконец, стоимость советской оборонной деятельности за любой год в рублях могла быть высчитана при помощи оценочных данных об изменениях рублевых цен с базового года.

Исходя из этих расчетов, ЦРУ оценило советские оборонные расходы примерно в 47 миллиардов рублей в 1970 году и 94 миллиарда в 1980 году. Эти цифры, приведенные в табл. 7.5, были близки к «контрольным данным», хотя и немного ниже их, и показывали тот же самый тренд.

Поначалу ЦРУ обладало монополией в этой области. Но анализ ЦРУ вызывал сомнения, и в скором времени началось самое настоящее соперничество. В числе конкурентов ЦРУ оказались Разведывательное управление Пентагона (РУМО, созданное в 1961 году) и Стокгольмский институт исследования проблем мира (СИПРИ или СИИПМ, созданный в 1966 году). Кроме того, небольшое число независимых ученых и прочих одиночек работало за пределами этих учреждений. В числе исследователей, занимавшихся проблемой, были Уильям Т. Ли (бывший аналитик ЦРУ, принятый на работу в РУМО), Стивен Роузфилд и Питер Уайлс (университетские экономисты), а также Дмитрий Штейнберг (независимый экономист). Как можно видеть в табл. 7.5, диапазон выдвинутых ими конкурирующих оценок был поистине обескураживающим.

Признавая, что его собственные цифры не отличаются надежностью, ЦРУ вместе с тем утверждало, что они подтверждены другими источниками и с ними согласны другие спецслужбы[395]. Но эта самозащита привела к новым нападкам, особенно со стороны Ли и Роузфилда. Они обвиняли ЦРУ, что их метод подсчета затрат является незавершенным и недостаточно прозрачным, что он не позволяет как следует учитывать новые данные и недооценивает растущее качество и стоимость советского оружия[396].

Табл. 7.5. Обескураживающий диапазон: различные оценки военных расходов СССР в 1980 году (в млрд руб. и современных ценах)

Примечание. Цифры ЦРУ (выделенные полужирным шрифтом) используются в тексте как базовая оценка.

Источники: РУМО: Michaud N. D. The Paradox of Current Soviet Military Spending // The Impoverished Superpower: Perestroika and the Soviet Military Burden / Ed. by H. S. Rowen, C. Wolf. San Francisco, CA: Institute for Contemporary Studies, 1990. P. 120; Роузфилд: Rosefielde S. False Science: Underestimating the Soviet Arms Buildup: An Appraisal of the CIA’s Direct Costing Effort, 1960–1980. New Brunswick, NJ: Transaction Books, 1987 (second edition). Р. 269; Уайлс: Rosefielde S. Soviet Defence Spending: The Contribution of the New Accountancy // Soviet Studies. 1990. Vol. 42. № 1. P. 70 (цифра, рассчитанная Роузфилдом на основе его собственной оценки на 1970 год). Остальные цифры: Noren J. H. The Controversy over Western Measures of Soviet Defense Expenditures // Post-Soviet Affairs. 1995. Vol. 11. № 3. P. 269.

Дискуссия между ЦРУ, с одной стороны, и Ли и Роузфилдом, с другой, была весьма резкой. Ли и Роузфилд обвиняли ЦРУ в том, что оно участвует в советской стратегии дезинформации, приуменьшая военно-экономические усилия СССР. Впрочем, они пришли к разным выводам. По мнению Роузфилда, из-за неверных выкладок ЦРУ Соединенные Штаты были недостаточно готовы к войне[397]. По мнению Ли, Соединенные Штаты были слишком активно вовлечены в переговоры об ограничении вооружений. Если (как он предполагал) советская экономика уже находилась на пределе своего военно-промышленного потенциала, то сдерживание гонки вооружений принесло бы Советскому Союзу одностороннее преимущество, потому что только США были способны на дальнейшую экономическую мобилизацию[398].

В своей работе Роузфилд использовал методологию по определению прямых затрат, весьма близкую к методологии ЦРУ. Он исходил из тех же «строительных блоков», что и ЦРУ, дополняя или уточняя эти данные при помощи данных ЦРУ, а также из цен или затрат базового 1960 года, которые ЦРУ сначала использовало, а потом прекратило. Кроме того, Роузфилд утверждал, что использует лучшую методологию корректировки цен относительно изменения качества с течением лет. В результате его оценка оборонных расходов СССР в рублях примерно соответствовала данным ЦРУ, но Роузфилд утверждал, что это совпадение не случайно: ЦРУ было вынуждено приспособить свои данные к реальности, но эта корректировка проводилась нечестно, под видом научной работы. Кроме того, Роузфилд сделал совсем иные, чем ЦРУ, выводы относительно наращивания советского военного потенциала: с его точки зрения, к 1980-м годам Советский Союз значительно обогнал США по своим военным возможностям.

Остальные, в том числе и Ли, работали непосредственно с советскими данными и не пытались использовать для своих построений «строительные блоки» разных физических материалов. Если они и оценивали оборонную деятельность в постоянных ценах, то, как правило, на заключительном этапе, имея на руках номинальные цены. Ли, например, исходил из остатка номинального валового выпуска машиностроительной промышленности в каждом году после вычитания официально указанных или расчетных чистых промежуточных и конечных поставок в другие секторы и на склады. То, что оставалось, он относил к военным закупкам, и это стало основой для расчета военного бюджета в целом. Как видно из табл. 7.5, результатом работы Ли стал диапазон цифр, в который укладывались оценки ЦРУ.

Роузфилд также работал с данными об остатках машиностроения и одобрял этот метод. Можно сделать общее замечание против этого метода: работа с небольшими цифрами, остающимися после вычитания одного большого числа из другого, всегда рискованна, потому что малые ошибки в больших числах приводят к большим ошибкам в малых. Но есть и важный аргумент в пользу этого метода, который не был известен в то время. Один из документов советских архивов за 1937 год показывает, что чиновники прекрасно понимали опасность публикации информации, позволяющей вычислить остаток тяжелой промышленности: она могла раскрыть стоимость секретных военных закупок[399].

Помимо Ли и Роузфилда, еще несколько человек попытались оценить оборонные расходы СССР, различными способами расшифровывая официальные советские данные. Среди них были как академические ученые, так и исследователи из РУМО. Как правило, они отталкивались от официальных цифр военного бюджета, который, по их мнению, скорее всего, представлял собой промежуточный итог расходов на оплату труда и пропитание военнослужащих. Затем, чтобы охватить другие статьи оборонного бюджета, такие как военные закупки, военные операции, военное строительство и НИОКР, они добавляли различные доли других статей, взятых из опубликованной информации о якобы гражданских расходах на советское хозяйство, фонды или отчисления в государственные резервы (эта линия расследования более или менее предсказала усилия постсоветских российских исследователей, занимавшихся той же темой). Работая в этом направлении, РУМО, как правило, называло цифры, превосходящие оценки ЦРУ, тогда как другие западные ученые иногда озвучивали меньшие цифры, а порой и значительно меньшие[400].

Некоторые из подобных общих оценок предусматривали множество мелочей. Наиболее сложный аналитический аппарат разработал Штейнберг, исходивший из догадки, что лишь малая часть оборонного производства и оборонной деятельности СССР учитывается в официальных данных[401]. Система Штейнберга была нацелена на учет скрытых потоков, как материальных, так и финансовых, и на их распределение их между производителями и пользователями таким образом, чтобы последовательно выявить истинный масштаб советской обороны[402]. Однако сама догадка осталась непроверенной и с тех пор не подтвердилась. Как видно из табл. 7.5, в отличие от других участников этой группы, Штейнберг называл относительно большие цифры, близкие к оценкам ЦРУ.

Самым умным был метод Питера Уайлса, который исходил из идеи, что оружие – это форма капитального актива, который быстро обесценивается из-за технического устаревания. Он назвал это обесценивание «списанием оружия». Он утверждал, что советские оборонные бухгалтеры скрывают бо́льшую часть военных закупок, отражая их только в чистом виде, после вычитания списанных вооружений[403].

Методы Уайлса и Штейнберга были многообещающими, с чем соглашался и Роузфилд[404]. Но своих обещаний они не выполнили, и догадки, лежащие в их основе, не подтвердились.

Хотя атмосфера соперничества была накаленной, а диапазон оценок не подавал признаков сближения, важно отметить, что между соперниками было больше согласия, чем могло показаться в то время. Все признавали, что официальные цифры советского бюджета неверны. Альтернативные оценки в рублях – валюте, представляющей интерес для этой главы, – в основном сгруппировались в довольно узком диапазоне, который далеко отстоял от советских официальных цифр того времени. Таким образом, язвительные переругивания были вызваны скорее сомнениями в мотивах коллег, чем радикально отличающимися результатами.

Табл. 7.5 позволяет составить представление о диапазоне различных оценок советского военного бюджета в 1970 и 1980 годах. В 1970 году большинство оценок находилось где-то между 42 и 49 миллиардами рублей (10–13 % советского ВВП); только Уайлс оказался за пределами (и гораздо ниже) этого диапазона. В 1980 году СИПРИ выпал из основной группы, выдвинув куда более низкую оценку, а Ли перешел на работу в РУМО, которое теперь устанавливало верхний предел. В результате диапазон большинства оценок поднялся выше и расширился, составив от 81 до 107 миллиардов рублей (13–17 % ВВП). Погрешность в несколько процентов от ВВП не могла служить основанием для самоуспокоения. Но задача была огромной, и неясностей было не избежать. Поэтому требование большей точности, вероятно, выглядело излишним.

11 марта 1985 года Коммунистическую партию Советского Союза возглавил Михаил Горбачев. На тот момент СССР уже находился в «предкризисной» ситуации. Другими словами, страна очевидно страдала от множества проблем, ни одна из которых еще не была критической – но все они росли на глазах[405]. Горбачев был полон решимости вырваться из «эпохи застоя» – так он назвал последствия политики своих предшественников, не менявших политику и ждавших, пока все в стране образуется само[406].

Среди приоритетов Горбачева было заключение всеобъемлющего соглашения с США о контроле над вооружениями. США на протяжении уже десятилетия занимались перевооружением и модернизацией атомного оружия. Перевооружение началось в период администрации президента Джимми Картера (1977–1981) и было продолжено президентом Рональдом Рейганом (1981–1989). В период с 1979 по 1986 год доля оборонных расходов США в ВВП выросла с 4,5 до 6 % – это был самый большой скачок со времен окончания войны во Вьетнаме[407].

Обе стороны вынашивали мысли о контроле над вооружениями, но положение осложнялось расширением спектра новых видов вооружений. Помимо ядерных ракет, которые можно было запустить по городам противника из подземных шахт и подводных лодок, появились мобильные ракеты наземного базирования с миниатюрными ядерными боеголовками для использования против сухопутных войск в Европе, а также американский проект противоракетной обороны космического базирования. Обе стороны чувствовали растущую угрозу.

Горбачев хотел убедить Запад в том, что Советский Союз не является ни стратегической, ни растущей угрозой. Публично он объявил односторонний мораторий на проведение ядерных испытаний и возобновил предложения по ограничению развертывания мобильного ядерного оружия наземного базирования. В частном порядке он был убежден, что многолетняя секретность, в которой Советский Союз держал численность своих вооруженных сил, а также обман по поводу его военных расходов наносят ущерб внешней безопасности страны.

Встретившись с Рейганом в Рейкьявике (Исландия) в октябре 1986 года, Горбачев почувствовал, что согласие почти достигнуто, и после неудачи лишь сильнее осознал, насколько сильно на Западе недоверие к официальным советским заявлениям[408]. За несколько месяцев до встречи в Рейкьявике произошла Чернобыльская ядерная катастрофа, и первоначальное молчание правительства СССР по ее поводу вновь усилило недоверие к готовности СССР вести откровенные переговоры по военным вопросам, а также недоверие лично к Горбачеву[409].

О том, что произошло дальше, мы рассказываем на основе личных документов Виталия Катаева, высокопоставленного руководителя советской оборонной промышленности и специалиста по контролю над вооружениями. 21 ноября 1986 года ЦК КПСС принял постановление «О повышении открытости военной деятельности СССР». Формально инициатива исходила от Владимира Петровского, заместителя министра иностранных дел по вопросам разоружения (Министерство иностранных дел в то время возглавлял Эдуард Шеварднадзе, впоследствии президент Грузии). В нашем распоряжении нет точной формулировки постановления, но в бумагах Катаева есть комментарий Олега Белякова, секретаря ЦК по оборонной промышленности[410].

«По мнению МИД СССР», писал Беляков, повышение открытости «позволило бы советской стороне занять наступательную позицию в вопросах военной деятельности на международных форумах и не допустило бы враждебных нам спекуляций о недостатке достаточной информации по этим вопросам». В рукописном дополнении, часть которого оторвана, текущая цифра 19 миллиардов рублей названа «неубедительной» с точки зрения претензий СССР на стратегический паритет с США.

Политбюро поручило группе из четырех человек подготовить доклад о способах и средствах обеспечения большей открытости. В эту четверку вошли Юрий Маслюков и Валентин Смыслов (заместители главы Госплана), Николай Емохонов (заместитель главы КГБ) и маршал Сергей Ахромеев (начальник Генерального штаба Вооруженных сил)[411]. Мы еще не раз встретимся с Ахромеевым и Маслюковым.

Прошло полгода, но дело не сдвинулось с места. В апреле 1987 года Беляков, заведующий отделом ЦК по оборонной промышленности, сообщил причину задержки: «Госплан считает недопустимым публиковать фактические размеры расходов на оборонную деятельность СССР, но не предлагает никакого выхода из создавшегося в результате этого положения»[412].

Не вполне ясно, кто прежде всего воспротивился политике большей открытости. Если Беляков обвинял в этом Госплан, то Катаев в своей записке винил во всем военных, потому что «уровень секретности в стране традиционно определяли военные»[413]. Прав ли был Катаев или нет, его воспоминания ясно показывают, что главным противником раскрытия оборонной информации был маршал Ахромеев, самый старший по званию военный в стране.

По словам Катаева, Ахромеев основывал свое сопротивление на нескольких аргументах. Прежде всего он исходил из того, что если опубликованные данные расходов на советскую оборону не внушают доверия, то имеющиеся секретные цифры ненамного лучше. Из-за пробелов в данных они тоже сильно занижают реальную стоимость советской военной деятельности. Их публикация не поможет; она вызовет гораздо больше вопросов, чем ответов. Ахромеев боялся возможной реакции граждан СССР:

Кто же поверит, что у СССР такой маленький военный бюджет. У простых людей, у депутатов Верховного Совета сразу возникнут вопросы к руководству страны и к военным – как можно при таком малом бюджете обеспечить паритет с американцами, у которых военный бюджет намного больше? Выходит, руководители обманывают народ, прикрываясь секретностью[414]?

Не в меньшей степени Ахромеев опасался и международного резонанса:

Сравнение бюджетов СССР и США навело бы на мысль о том, что претензии руководства СССР на противостояние США «на равных» являются блефом, так как бюджет СССР был в несколько раз меньше бюджета США. В то же время руководство СССР было бы обвинено в обмане[415].

В ответ на подобные сомнения советское руководство будет вынуждено подробно раскрыть секретные цифры и в точности объяснить, почему и они недостаточно велики:

Ответить на эти вопросы будет сложно, придется говорить о разнице в стоимости рабочей силы и сырья в СССР и за рубежом, о социальных путях распределения части дохода в СССР, сравнивать покупательные способности рубля и доллара[416].

Говоря «о социальных путях распределения части дохода в СССР», Ахромеев, очевидно, имел в виду традиционный советский подход, когда правительство, получая немалые налоговые поступления от производства и продажи населению потребительских товаров, вместе с тем субсидировало тяжелую и оборонную промышленность. Тот факт, что налоги на потребительские товары использовались для субсидирования других секторов экономики, приводил к искажению относительных цен, с которыми сталкивались покупатели: гражданские потребительские товары продавались дороже своей себестоимости, в то время как цены на технику и оружие были ниже себестоимости. Таким образом, значительная часть военной деятельности страны фактически оплачивалась из сумм, выделенных на поддержку экономики, а не армии. Видимо, именно это и имел в виду Ахромеев.

В результате рубль в руках советских военных ведомств обладал большей покупательной способностью по отношению к государственным товарам, чем гражданский рубль. Но в экономике США подобного искажения относительных цен не было. Таким образом, если исходить из цен в обеих странах, получалось, что советская экономика поддерживает текущий уровень военной деятельности за счет меньших жертв со стороны потребителей, чем экономика США. Чтобы исправить это впечатление, потребуется детальное сравнение покупательной способности двух валют, как заметил Ахромеев.

Но Ахромеев не учел, что занижение советских оборонных расходов нельзя было скорректировать путем простого добавления стоимости прямых субсидий, которые получала оборонная промышленность СССР. Прямые субсидии были лишь верхушкой айсберга. Существовали и косвенные субсидии, снижавшие цены на военную продукцию. К примеру, на первый взгляд не кажется, что субсидии на хлеб и мясо имеют какое-либо отношение к обороне. Но они снижали расходы на оплату труда во всех отраслях производства, как в гражданской, так и в военной. Возможно, рабочие оборонной промышленности имели льготный доступ к субсидируемым хлебу и мясу, которые другим пришлось бы покупать на городских рынках по гораздо более высоким ценам. Льготный доступ к продовольственным субсидиям мог бы непропорционально снизить стоимость оружия. Это тоже пришлось бы учесть. Скорее всего, окончательный эффект всех прямых плюс косвенных субсидий на относительную стоимость военной и гражданской продукции можно было бы определить, только отменив их все и наблюдая за теми последствиями, к которым это приведет.

Можно ли это было сделать вообще? Да, время от времени советское руководство пыталось привести цены на промышленные товары в соответствие с затратами (это называлось «реформой ценообразования»), чтобы вернуть рентабельность убыточным предприятиям и устранить перекрестное субсидирование. Проведение подобных реформ было дорогостоящим и трудным, и в скором времени убыточные предприятия вновь начинали субсидироваться за счет прибыльных[417]. В 1987 году ожидалось, что советские экономические реформы, за которые выступает Горбачев, будут включать в себя комплексную реформу государственных цен, но реформы еще не начались.

С ценой советского оружия на внутреннем рынке обороны был связан вопрос о его экспортной цене. Советский Союз устанавливал цены на экспорт, исходя не из производственных затрат, а из того, что мог предложить внешний рынок. Уже по одной этой причине производственные затраты были тщательно охраняемой коммерческой тайной. Ахромеев опасался, что, если придется обнародовать субсидированные рублевые цены на оружие на внутреннем рынке, это вынудит СССР к снижению внешних цен и уменьшит прибыли от торговли оружием:

Публикуя сведения о малой себестоимости производства военной техники в СССР, мы можем повредить нашему военно-техническому сотрудничеству, а мы работаем по мировым ценам и получаем хорошую прибыль[418].

Наконец, Ахромеев утверждал, что недостоверность смехотворно низких цифр военных расходов, публиковавшихся в это время, предоставляет Советскому Союзу скрытое пропагандистское преимущество:

Распространение мифов о больших расходах бюджета СССР на военные цели и холодной войне было выгодно руководству СССР, так как давало оправдание (основанное на «огромных» военных расходах) низкого уровня жизни людей в СССР[419].

Невзирая на этот длинный список опасений, связанных с перспективой раскрытия оборонных данных, Ахромеев не настаивал, что секретность следует сохранить навечно. Действуя в рамках то ли тактического отступления, то ли стратегической перегруппировки, он просил подождать и не торопиться:

Мы пока не готовы к таким разговорам. Вот выйдем по экономическим отношениям в 90-х годах на мировой уровень, тогда и опубликуем военный бюджет, ничего в нем секретного нет[420].

На апрель 1987 года положение было тупиковым. Реформаторы хотели покончить с секретами сейчас, а не через несколько лет. Но согласия в том, что должно прийти на смену секретности, не было. На этом этапе Беляков озвучил примечательное предложение:

Представляется целесообразным не публиковать фактическую сумму расходов и при подготовке материалов исходить из искусственной формулировки приемлемой для публикации цифры наших «расходов на оборонную деятельность».

Учитывая это, рассмотреть фактические расходы передовых капиталистических стран на эти нужды и сравнить их расходы на душу населения и в процентах от валового национального продукта. Цифра наших расходов на оборонную деятельность (которые должны включать в себя известные расходы на оборону – 20 миллиардов рублей) в процентном соотношении должна быть не хуже развитых капиталистических стран[421].

Дух предложения был очевиден. Беляков действовал как бизнес-консультант из анекдота, который в ответ на вопрос «Сколько будет два плюс два?» понижает голос и спрашивает: «А сколько вы хотите, чтобы было?» Неясно, что имел в виду Беляков, говоря «не хуже». Скорее всего, он имел в виду «не меньше»: все понимали, что опубликованная цифра слишком мала и более целесообразной была бы цифра побольше, чем прежде, которая показывала бы, что СССР не завышает и не занижает свои возможности и может быть равноправным партнером США.

Ахромеев был не одинок в своих опасениях. В начале лета 1987 года выкристаллизовалось сопротивление. В бумагах Катаева есть июльский меморандум того года, подготовленный для подписания семью высокопоставленными лицами: это были председатель Совета министров СССР Николай Рыжков, министр обороны Дмитрий Язов, министр иностранных дел Михаил Шеварднадзе, бывший посол в Вашингтоне Анатолий Добрынин, секретари ЦК КПСС Лев Зайков и Александр Яковлев, а также первый заместитель председателя КГБ Филипп Бобков[422]. Все, кроме Бобкова и Добрынина, были членами Политбюро. Это был союз тяжеловесов.

Семерка признала, что опубликованная цифра в 20 миллиардов рублей не заслуживает доверия. Для контекста они привели гораздо более высокие оценки ЦРУ – от 15 до 17 % советского ВВП[423]. Вместе с тем они предупреждали: «Представляется, что раскрытие фактических размеров общих ассигнований на нужды обороны СССР в действующих ценах не дает положительного политического эффекта и может даже привести к негативным для СССР последствиям». Их доводы вторили аргументам Ахромеева:

В случае, если бы мы встали на путь детального обоснования своих оборонных расходов в нынешних ценах, то нам пришлось бы ввязаться в бесплодные дискуссии относительно стоимости основных видов вооружения и военной техники, строительных работ и других мероприятий у нас и на западе. При этом объявление истинных цен на отечественную военную продукцию создало бы определенные трудности в продаже нашего оружия зарубежным странам.

Впервые они наметили конкретный план действий:

В сложившейся обстановке представляется возможным… исходить из того, что публикуемый оборонный бюджет СССР отражает [только] расходы Министерства обороны СССР на содержание личного состава Вооруженных Сил СССР, материально-техническое обеспечение, военное строительство, пенсионное обеспечение и ряд других затрат.

В этом секретном документе семеро союзников тщательно выбирали слова. То, что «публикуемый оборонный бюджет СССР отражает [только] расходы Министерства обороны СССР на содержание личного состава Вооруженных Сил СССР» и т. д., выступало как теорема, из которой «представляется возможным исходить». Они не утверждали, что это факт. Далее они писали:

Относительно финансирования научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, а также закупки вооружений и военной техники может быть заявлено, что необходимые ассигнования проводятся нами по другим статьям Государственного бюджета СССР, причем сопоставление этой части военных затрат СССР с затратами других стран на аналогичные цели лишено смысла вследствие принципиальных различий в структуре вооруженных сил, цен на вооружение, а также в механизме ценообразования.

Публичное сравнение советского военного бюджета с американским, заключали они, будет возможно «в 1989–1990 годах после того, как в Советском Союзе в ходе перестройки управления экономикой будет осуществлена намеченная радикальная реформа ценообразования», то есть через два-три года. «Выход на эти новые позиции позволит нам в определенной степени снять напряжение, которое длительное время существует в вопросе о размерах военного бюджета СССР».

Таким образом, в краткосрочной перспективе Ахромеев добился своего. 6 августа 1987 года ЦК принял постановление, согласно которому оборонный бюджет должен был быть рассекречен, но не сразу, а в течение ближайших двух-трех лет[424]. Это дало бы экспертам время для выработки цифры, которая была бы достоверной и при этом отвечала бы внешним целям советской дипломатии.

Результаты были представлены миру в несколько этапов. Выступая 15 августа 1987 года на Женевской конференции по разоружению, Горбачев подтвердил, что Советский Союз в принципе привержен большей военной открытости. На следующий день заместитель министра иностранных дел Владимир Петровский заявил на конференции, что опубликованный советский военный бюджет, составляющий 20,2 миллиарда рублей, в основном включает в себя лишь содержание войск и т. д. и является лишь частью полного бюджета. (Это подтвердило рабочие предположения, лежавшие в основе значительной части западных оценок советского оборонного бюджета в эпоху холодной войны, о которых говорилось выше.)

Наконец, спустя еще три недели Горбачев объявил, что открытые и сопоставимые цифры советского оборонного бюджета будут доступны в течение «двух-трех лет». На этом реализация постановления ЦК от 6 августа была завершена.

Если бы это постановление было чистосердечным, последующие месяцы должны были бы быть заполнены лихорадочной деятельностью. Чтобы в первом или втором приближении выявить тысячи скрытых перекрестных субсидий на военное производство и закупки вооружения, потребовалось бы провести масштабную бухгалтерскую работу, но нет никаких свидетельств того, что такая работа была кому-либо поручена или проведена. С другой стороны, как и предполагала «семерка», для получения результатов требовалась «радикальная реформа ценообразования», которая, как ожидалось, должна была сопровождать переход к рыночной экономике. Этого тоже не наблюдалось. Напротив, фактом является то, что никакой реформы ценообразования не произошло, потому что все серьезные меры по реформированию экономики были заблокированы сопротивлением и нерешительностью[425].

Пока власти бездействовали, баланс мнений в элите менялся. Осенью 1988 года в партийном журнале была опубликована длинная статья под названием «От культа секретности к информационной культуре»[426]. Ее автор, Владимир Рубанов, был старшим офицером КГБ, возглавлявшим исследовательский отдел «по вопросам защиты государственных секретов и правовых режимов обеспечения государственной безопасности»[427]. Хотя значительная часть статьи была написана в довольно общих и абстрактных терминах, она представляла собой полный отказ от существующего режима секретности. В ней содержался призыв к общественному обсуждению ограничений, которые следует накладывать на правительственную информацию, и к законному регулированию засекречивания на основе «презумпции несекретности»[428]. В ней советский читатель знакомился с американской системой надзора за информационной безопасностью, в том числе с ее общепризнанными недостатками. В ней подчеркивались как экономические издержки чрезмерной секретности, так и потери советской дипломатии от неспособности ответить фактами на западные дискуссии о целях и средствах СССР.

Это было в теории. На практике часы неумолимо тикали. Существовал внешний срок подачи данных: в апреле 1989 года Горбачев собирался посетить Лондон и хотел знать, что сказать премьер-министру Маргарет Тэтчер о военных расходах СССР и численности военнослужащих в Европе[429]. На практике внешний срок не сработал. Горбачев назвал в Лондоне численность военнослужащих, но не сделал никаких заявлений о военных расходах. Но существовал и внутренний срок. Согласно новым конституционным правилам, контроль за военным бюджетом должен был быть передан парламентскому комитету Верховного Совета СССР. Чтобы рассмотреть бюджет на 1990 год, его проект нужно было подать комитету уже осенью 1989 года[430].

В документах, правда еще не публичных, стала появляться новая цифра: 77,3 миллиарда рублей на оборону в 1989 году и сокращение до 71 миллиарда рублей в бюджете на следующий год[431]. В предварительном бюджете на 1989 год фигурировала цифра 20,2 миллиарда, но теперь она включала в себя только содержание вооруженных сил, строительство и военные пенсии. На боеприпасы и оборудование, НИОКР и «прочие» статьи приходилось еще 50 миллиардов.

Как показано в табл. 7.6, в документах Катаева новые цифры за 1989 год рассматривались в контексте расходов США на национальную оборону в том же году. Согласно новым данным, советские расходы на оборону составили 8,4 % советского ВВП, в то время как аналогичные расходы США равнялись лишь 5,9 %. Можно убедиться, что новые цифры отвечали критерию «целесообразности», выдвинутому Беляковым: они свидетельствовали о том, что Советский Союз, имея военное ведомство, примерно равное американскому, но обладая меньшими национальными ресурсами для его поддержки, несет более тяжелое военное бремя по отношению к своему ВВП.

Судя по документам, отдельные люди еще возражали против обнародования этих данных. Указывалось, что цифры покажут снижение расходов на оборону в 1990 и 1991 годах и что это подчеркнет приверженность СССР миру. На случай, если бы кто-то в Политбюро решил пойти на попятную, подчеркивалось, что не раскрыть цифры будет означать отказ от данных в 1987 году публичных обещаний[432].

В любом случае пути назад уже не было. Выступая 30 мая 1989 года перед Верховным Советом СССР, Горбачев наконец обнародовал новые цифры: в 1989 году расходы на оборону составят не 20,2 миллиарда рублей, а 77,3 миллиарда[433]. Долгое ожидание закончилось.

Или нет? Как только новые цифры были обнародованы, они немедленно вызвали напряженное любопытство. Хотя они многократно превышали ранее признанные суммы, они все равно отставали от большинства западных оценок. Аналитики ЦРУ в частном порядке пришли к выводу, что истинный размер военного бюджета за 1989 год остается в диапазоне от 130 до 160 миллиардов рублей[434]. Назвав цифру 77,3 миллиарда рублей «лучшей попыткой на данный момент», они высказали подозрение, что советское правительство само еще не знает полного объема продолжающихся субсидий на оборону и осознает собственное невежество.

Масла в огонь подлили последующие заявления высших советских руководителей, в которых советское военное бремя оценивалось в 16 %, 18 % или даже 20 % национального дохода[435]. В этих заявлениях, как правило, было неясно, находится ли в знаменателе ВНП или произведенный материальный доход (который был по крайней мере на треть меньше). Но их утверждения настолько превышали 8–9 % ВНП, подразумевавшиеся объявленными в 1989 году суммами, что неточность определений не имела большого значения.

Скрытые издержки советской оборонной промышленности оказались в фокусе внимания нового исследования, под руководством Дмитрия Штейнберга. Находясь зимой 1990/91 года в Москве, он проводил консультации со статистиками и бывшими руководителями оборонной промышленности, стремясь выявить бюджетные статьи, не учтенные в ассигнованиях Министерства обороны, и другие издержки, налагаемые на гражданскую экономику военной деятельностью и военными закупками. Он пришел к выводу, что верхний предел советских расходов на оборону в 1989 году составлял 133 миллиарда рублей[436]. Эта цифра находилась в пределах оценки ЦРУ за тот же год, хотя и ближе к ее нижнему пределу.

Табл. 7.6. Сравнение бремени для экономики: военные расходы (в национальных валютах и в процентах) СССР и США в 1989 году

Источник: Hoover/Kataev: Vitalii Leonidovich Kataev Collection at the Hoover Institution Library and Archives, Stanford University, California. 11/31 («О расходах на оборону». Сопроводительная записка к справке от 22 марта 1989 года). Цифра расходов США на национальную оборону равнялась, согласно ретроспективным данным, 303 555 миллионам долларов, что составляло 26,5 % федеральных расходов и 5,5 % ВВП. The White House. Office of Management and Budget. Historical Tables. Table 3.1 (Outlays by Superfunction and Function: 1940–2025). https://www.whitehouse.gov/omb/historical-tables/ (последнее обращение: 30 июня 2025).

Одним словом, Ахромеев правильно предсказал, что может пойти не так. Когда в 1989 году Горбачев раскрыл данные о расходах на оборону СССР, это было важным шагом. Но этот шаг не укрепил доверия и не развеял подозрений в том, что советский лидер по-прежнему не совсем откровенен. Он создал новые загадки и послужил поводом для дальнейших выяснений. С нашей точки зрения, важнее всего было растущее ощущение того, что советские лидеры скрывали не правду, известную им одним, а тот факт, что правды не знает никто.

На том этапе это признал Ахромеев, более или менее открыто. Выступая по российскому телевидению в октябре 1989 года, он ответил интервьюеру:

Вы молодые и вы очень… вам все вынь да положь сразу. Ведь вы поймите, как мы нашли этот бюджет – 77,3 миллиарда рублей. У нас ведь его не было такого. Вооруженные силы интересовало раньше – таково было решение правительства – то, что им дается на содержание. То, что является НИИ и НИОКРами – это было в министерствах оборонных отраслей промышленности. Серийные поставки – за них тоже платили не мы. Нам пришлось сначала все это собрать[437].

В этом заключалось важное отличие от ситуации начала 1930-х годов. Тогда, хотя общественность и обманывали относительно фактической суммы расходов на оборону, горстка людей всегда знала правду. Сколько людей знали правду в брежневское время? По словам Юрия Маслюкова, «с ними (расходами. – Прим. ред.) был знаком ограниченный круг лиц (руководство Госплана СССР и даже не все члены Политбюро)»[438]. По данным российского военного источника, таких людей было четверо – генсек, председатель Совета министров, министр обороны и начальник Генштаба[439]. Горбачев сообщает, что таких людей было «двое или трое»[440]. Но слова Ахромеева подразумевают, что на самом деле их не было. Некоторые западные наблюдатели пришли к выводу, что из-за десятилетий обмана даже сам Кремль потерял представление об истинных цифрах[441].

Фактом является то, что в 1987 году, признав наконец, что старые цифры неверны, Горбачев не смог сразу же найти новые им взамен. Он пообещал, что новые цифры будут доступны через «два-три года». Уже одно это означает, что предполагался значительный исследовательский проект. Однако из этого не следует, что необходимая работа была проведена на самом деле.

Процесс обнародования данных по советским оборонным расходам нуждался в еще одном шаге: прослеживании обмана до самых его истоков. В 1999 году был опубликован новый исторический ряд расходов СССР на оборону, ретроспективно скорректированный относительно 1989 года. Эта публикация дала возможность больше узнать о скрытых расходах на оборону СССР и достоверности новых цифр.

Авторами нового ряда исторических данных стали Юрий Маслюков и Евгений Глубоков, знавшие советский оборонный комплекс изнутри. В советское время Маслюкову довелось оказаться во главе двух ключевых государственных органов – несколько месяцев 1991 года он возглавлял Комиссию Президиума Совета министров СССР по военно-промышленным вопросам (ВПК), а с 1988 по 1991 год был председателем Государственного планового комитета Совета министров СССР (Госплана). Глубоков был специалистом и тоже членом ВПК. Кроме того, Маслюков был одним из «семерки», подготовившей в 1987 году компромисс по раскрытию информации. Таким образом, это были весьма авторитетные специалисты.

Табл. 7.7. Новая «официальная» история военных расходов СССР, 1960–1990 (отдельные) годы, опубликованная Ю. Маслюковым и Е. Глубоковым на основе данных 1989 года

Источник: Маслюков Ю. Д., Глубоков Е. С. Планирование и финансирование военной промышленности в СССР // Советская военная мощь от Сталина до Горбачева / Отв. ред. А. В. Минаев. М.: Военный парад, 1999. С. 105. Доля от ВВП приводится в соответствии с их книгой, кроме данных в скобках, скорректированных автором. Основой для корректирования является ряд данных по ВВП, указанный ниже (в миллиардах рублей):

Цифры ВВП вновь приводятся как в книге, за исключением цифр в скобках, которые исправлены автором следующим образом. Цифра 661,9 миллиарда рублей, приведенная Маслюковым и Глубоковым на 1980 год и использованная в их подсчете бремени оборонного бюджета в этом году, скорее всего, является опечаткой; цифра 619 миллиардов лучше вписывается в ряд и была дважды, без исправлений, опубликована Госкомстатом: Госкомстат. Народное хозяйство СССР в 1989 году. С. 6; Госкомстат. Народное хозяйство СССР в 1990 году. С. 5. Цифры 1988 и 1989 годов, указанные Маслюковым и Глубоковым, были опубликованы Госкомстатом (Госкомстат. Народное хозяйство СССР в 1989 году. С. 6), но в следующем году исправлены (Госкомстат. Народное хозяйство СССР в 1990 году. С. 5). Что касается данных за 1990 год, я опять же предпочитаю данные Госкомстата (Там же), из соображений последовательности.

График 6. Военное бремя СССР в 1960–1990-е годы: альтернативные оценки оборонного бюджета в рублях, процент ВНП

Источники: оценки ЦРУ в рублях как процент ВНП приводятся по Ноэлю Фирту и Джеймсу Норену (Firth N. E., Noren J. H. Soviet Defense Spending: A History of CIA Estimates, 1950–1990. College Station: Texas A&M University Press, 1998. Р. 129–130). Данные Маслюкова и Глубокова исправлены как в табл. 7.7. Данные до 1989 года: данные из табл. 7.2, разделенные на бюджет как в пояснении к табл. 7.7.

Данные по Маслюкову и Глубокову представлены в табл. 7.7. Они начинаются с 1960 года. В этом году, как показано в табл. 7.2, лживый официальный бюджет заявил о 9,3 миллиарда рублей оборонных расходов. При коррекции с опорой на данные 1989 года они должны были составить 15,3 миллиарда рублей. Если это так, то уже в 1960 году скрытые расходы на оборону составляли 6 миллиардов рублей. После этого, как следует из таблицы, они быстро росли, достигнув 11 миллиардов к 1970 году, 30 миллиардов к 1980 году и 57 миллиардов к 1989 году.

Но была ли коррекция относительно 1989 года достаточной? График 6 показывает огромный разрыв в процентах от ВВП СССР между сознательно заниженными цифрами советских расходов на оборону до 1989 года и большинством западных оценок, из которых тут выбраны данные ЦРУ. Новый ряд исторических данных, представленных Маслюковым и Глубоковым, оказался ровно внутри этого разрыва. Они отчасти повторяли траекторию оценок ЦРУ. Например, оба ряда показывали пик советских военных расходов, а затем его снижение к концу 80-х годов. Но все же, если считать оценки ЦРУ стандартом достоверности (конечно, только в этом случае), то Маслюков и Глубоков сократили разрыв менее чем наполовину.

Представляя эти цифры, Маслюков и Глубоков рассказали о том, когда и почему начался обман, о методологии, которую они использовали для реконструкции цифр базы 1989 года, и о том, почему следует предпочесть их новый ряд данных другим альтернативам. Во-первых, когда и почему начался обман? Авторы пишут:

В послевоенное время СССР постоянно ставил вопрос о сокращении военных бюджетов всех стран, что способствовало бы реальному разоружению или меньшему уровню противостояния. Эта мысль была выражена уже на первой сессии Генеральной Ассамблеи ООН, вносились и в последующем конкретные предложения.

В 1963 г. СССР односторонне сократил ассигнования на вооруженные силы, показав пример доброй воли, США также пошли на некоторое сокращение, но предложение 1964 г. о дальнейшем сокращении военных бюджетов на 10–15 % Запад не поддержал. Предложения о сокращении военных ассигнований СССР вносил последовательно в 1973, 1976, 1978, 1980, 1982, 1983, 1984, 1987 гг. В то же время необходимость обеспечения стратегического паритета в навязанной нам гонке вооружений, совершенствования технического уровня вооружения и военной техники требовала дальнейшего развития оборонного комплекса и роста объемов финансирования.

Поэтому расходы на оборону в реальном исчислении росли и достигли максимального значения в 1988–1989 гг. В 1989 г. они составляли 77 294,2 млн руб. (16,1 % от общего бюджета страны)[442].

Другими словами, причины скрывать информацию в 1960-е годы не отличались от таковых в 1930-е. Будучи настроен перевооружаться, Советский Союз хотел одновременно побудить других к сдержанности и, если возможно, связать их взаимно согласованными ограничениями на вооружение. Делать то и другое в открытую выглядело бы непоследовательным. Раскрытие реальных размеров советских расходов на оборону подорвало бы советскую внешнеполитическую позицию по сокращению вооружений. Единственным способом сбалансировать эти цели было тайное перевооружение, а для этого требовались лживые бюджетные данные.

Хотя Маслюков и Глубоков не сказали об этом прямо, они оставили читателю возможность предположить, что бюджетный обман начался с 1963 года, когда Советский Союз (вместе с США и Великобританией) подписал договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере и под водой. Более тщательный анализ показывает, что этот процесс начался раньше. Из табл. 7.7 видно, что масштабный обман имел место уже в 1960 году – стало быть, не в 1963 году он начался, а раньше, но мы до сих пор не знаем, когда именно.

Во-вторых, какую методологию Маслюков и Глубоков использовали для реконструкции расходов? По их словам, обман заключался в том, что один элемент расходов на оборону, а именно расходы на содержание войск, военное строительство и пенсии, представлялся как расходы на оборону в целом. Чтобы восстановить целое, необходимо было найти недостающие расходы. Их местонахождение в бюджете описывается следующим образом:

Финансирование [военных] научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, а также обеспечение закупок вооружения и военной техники осуществлялись до 1989 г. по ежегодно утверждаемым постановлениями ЦК КПСС и СМ СССР народнохозяйственным планам и выделяемым бюджетным ассигнованиям оборонным министерствам на научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы и входило в статью расходов на народное хозяйство страны[443].

Принимая эти слова за чистую монету, Маслюков и Глубоков отталкиваются от опубликованных расходов на оборону, а затем добавляют прямую бюджетную поддержку военных исследований и оборудования («финансирование научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, а также обеспечение закупок вооружения»). Как уже говорилось выше, таким образом невозможно полностью учесть все формы поддержки оборонного сектора, который получал не только прямые субсидии, но и косвенные, имея доступ к первоочередному снабжению. Конечно, возможно, что Маслюков и Глубоков упростили изложение своей работы для широкого читателя, но отсутствие упоминания о косвенных субсидиях, скорее всего, означает, что эта часть работы не была выполнена или даже не рассматривалась.

Связанная с этим проблема – понять, как руководству удалось поэтапное введение обманных цифр. По утверждению Маслюкова и Глубокова, обман в основном заключался в том, что расходы на военные закупки и НИОКР были отнесены не к общим расходам на оборону, а к другим статьям бюджета, и началось это в начале 1960-х. Но эти недостающие статьи были весьма велики в сравнении с расходами на содержание существующей армии уже в тридцатые годы, не говоря о пятидесятых. Если в конце 1950-х годов существовала некая конечная точка бюджетной правдивости, то нелегко понять, как скрываемые статьи могли быть вычтены из опубликованных серий без заметного разрыва.

Наконец, какому ряду данных отдать предпочтение? Маслюков и Глубоков обращают внимание, что их исторический ряд на основе 1989 года, как и сам оборонный бюджет 1989 года, находится стабильно ниже данных ЦРУ (среди прочих), но они утверждают, что это вполне оправданно: ЦРУ ошибалось.

В поддержку своей версии они привели два аргумента. Во-первых, единственный способ прийти к более высокой доле оборонных расходов в ВНП – это включить в них расходы из серой зоны, примыкающей к оборонной деятельности. Для 1989 года это могло бы добавить еще 1,4 % ВНП к уже найденным 8,6 %, что в сумме составит 10 %[444]. Это все равно заметно уступает оценке ЦРУ на тот же год. В любом случае, отмечали они, «в СССР, как и в других странах» серые расходы не учитываются в оборонном бюджете. Другими словами, эти цифры изначально не были яблоком раздора, поэтому примирению они тоже не помогут.

Чем еще можно объяснить разрыв между данными ЦРУ и результатами исследований советских специалистов? Во-вторых, Маслюков и Глубоков обвинили ЦРУ в использовании методологии, необоснованно завышавшей оценку военных затрат СССР (их второй аргумент). Они утверждали, что выплаты советским военным рассчитывались исходя из американских зарплат, а стоимость советского оружия – из американских цен, что приводило к значительному завышению цен в рублях[445]. Как сказано выше, оценка в долларах была одним из этапов применявшейся аналитиками ЦРУ методики «строительный блок». Целью этого этапа было сравнение советских и американских военных расходов по сопоставимым ценам. Однако когда целью было оценить советские затраты на оборону с точки зрения ВНП СССР, то на следующем этапе ЦРУ конвертировало доллары в рубли по паритету покупательной способности. Если конвертация выполнялась правильно, она должна была устранить погрешность, на которую жаловались Маслюков и Глубоков. Другими словами, Маслюков и Глубоков неверно описали методологию ЦРУ и не смогли найти другого объяснения для разрыва между двумя рядами данных.

Подведем итог. Насколько достоверными могут считаться исторические ряды данных Маслюкова и Глубокова, зависит от двух вещей: от достоверности новых цифр оборонного бюджета, о которых объявил Горбачев в 1989 году, и от методологии, которая использовалась для обратного подсчета оборонного бюджета от 1989 к 1960 году. Есть веские основания предполагать, что те, кто соорудил озвученную Горбачевым цифру бюджета, исходили из политической целесообразности, а не бухгалтерской достоверности. Новая цифра не позволила ни закрыть статистический разрыв, ни восстановить доверие. Отталкиваясь от 1989 года, Глубоков и Маслюков сделали цифры прошлого менее лживыми, но это было нетрудно сделать. В лучшем случае они сделали первый шаг к более убедительному ряду данных. Можно сделать еще многое, и самое очевидное из этого – ввести поправку на косвенное субсидирование оборонного сектора, возникающее в результате систематического искажения советских цен. Достаточно ли велико это упущение, чтобы объяснить сохраняющийся разрыв? Мы до сих пор не знаем.

Остается еще один вопрос. Обман общественности длился на протяжении десятилетий. Но имели ли высшие советские руководители (а то и все члены Политбюро) доступ к секретной цифре, которая давала им значимый или существенный контроль над оборонными расходами? Судя по имеющимся в нашем распоряжении данным – нет. Ведь если такая цифра существовала, трудно или невозможно объяснить, почему для ее восстановления потребовались месяцы и годы специальных исследований, причем не в беспорядочные 1990-е годы, последовавшие за распадом СССР, а до этого, в 1988 и 1989 годах, когда советский режим еще сохранялся и ему срочно требовалась такая цифра.

В британском правительственном докладе (посвященном сведениям об оружии массового уничтожения во время Иракской войны) приводится традиционное различие между секретами разведки и загадками разведки:

В принципе, от разведки можно ожидать раскрытия секретов. Боевой порядок противника может быть неизвестен, но его можно узнать. Намерения противника могут быть неизвестны, но их тоже можно узнать. Но загадки по сути своей непознаваемы: то, во что действительно верит лидер или какова будет его реакция в определенных обстоятельствах, нельзя узнать, об этом можно только строить догадки[446].

На протяжении значительной части холодной войны западная разведка исходила из того, что советские оборонные расходы являются секретом. Оглядываясь назад, можно сказать, что они выглядят скорее как загадка. Когда пришло время раскрыть их, цифры не было ни у кого. На то, чтобы найти цифру, подходящую для обнародования, ушло три года. В лучшем случае можно верить тому, что говорили или подразумевали Ахромеев и Маслюков. Если дело обстояло именно так, цифра, обнародованная в 1989 году, была неполным приближением к реальности. В худшем случае, вспоминая предложение Белякова прибегнуть к «искусственной формулировке», можно предположить, что цифра 1989 года была взята из воздуха. Но даже если в принципе советские оборонные расходы были известны, это не очень меняет дело: они все равно оставались практически неизвестными на протяжении значительной части холодной войны.

Предваряя цитированные выше слова, авторы доклада, представленного Комитетом Батлера, отмечают: «Скрытым ограничением разведки является ее неспособность превратить загадку в секрет». Напротив, наша история подсказывает, как превратить секрет в загадку. В первые годы после Второй мировой войны советские расходы на оборону не были чем-то секретным, и опубликованные цифры были правдивыми. В какой-то момент было принято решение допустить расхождение публикуемой цифры с фактической, и фактическая цифра стала секретом. Чтобы сохранить тайну, потоки средств, направляемые в оборонный сектор, прикрывались другими статьями бюджета и перенаправлялись путем скрытых субсидий. Со временем подземная река расширялась, а ее тайные притоки множились. Завеса, изначально призванная скрыть от посторонних глаз истинные масштабы оборонного сектора, сработала так хорошо, что под конец само Политбюро потеряло их из виду. Секрет стал загадкой.

Почему советские лидеры, сосредоточившие в своих руках столько власти, позволили этому случиться? Одно из объяснений простое и правдоподобное: советским военным было удобно не отчитываться за всю сумму расходов на оборону. Ахромеев был близок к тому, чтобы признать это в своем телевизионном заявлении, процитированном выше: «Вооруженные силы интересовало раньше – таково было решение правительства – то, что им дается на содержание. То, что является НИИ и НИОКРами, – это было в министерствах оборонных отраслей промышленности. Серийные поставки – за них тоже платили не мы». Иными словами, начиная с 1960-х годов советские военные, в отличие от американской армии, были избавлены от необходимости считать свои расходы, кроме как на содержание войск. Не нужно было и отчитываться за свои расходы по той простой причине, что никто о них не знал.

Иногда спрашивают, не распался ли Советский Союз из-за непосильного военного бремени. Но достаточно подумать одно мгновение, чтобы понять, что это не могло быть единственной причиной. Советский Союз распался в конце 1991 года. В это время оборонные расходы, прежде достигнувшие пика, снижались. Если бы тяжелое военное бремя могло само по себе, без помощи других факторов, привести к экономическому коллапсу, то Советский Союз должен был бы рухнуть в 1942 или 1943 году, когда он нес военное бремя в несколько раз более высокое, чем в 1987 или 1988 году[447]. На самом деле у крушения СССР было много причин, в том числе экономических, социальных, политических и моральных. Военное бремя играло роль второго плана, но никогда не было решающим фактором.

Что можно смело утверждать, так это то, что загадка, окружившая оборонный бюджет, свидетельствовала о снижении эффективности советской власти. Сталин, для которого принцип «разделяй и властвуй» был первым принципом управления, никогда бы не допустил ситуации, когда военные объединяются с руководителями оборонной промышленности, чтобы вместе тратить государственные деньги по своему желанию[448]. Во времена Хрущева и Брежнева военные приобрели беспрецедентные возможности использовать секретность в своих интересах. В этом смысле «золотой век» советского оборонного комплекса (как назвал брежневский период историк Джулиан Купер) был свинцовым веком коммунистического правления[449].

В конечном счете секретность, окружившая оборонные расходы, обернулась ущербом для государственной мощности. Как признал Горбачев, секретность лишила Советское государство возможности вести дела с зарубежными противниками и брать на себя обязательства по ограничению вооружений. Она также лишила СССР возможности управлять государственными расходами и ограничивать их нагрузку на экономику.

Отойдя назад, мы можем увидеть, что секретность оборонных расходов была одним из аспектов более общего явления. Советская секретность привела к возникновению неинформированной элиты. В принципе, один человек, лидер партии, имел право знать все. Ниже этого уровня, даже внутри Политбюро, все знания были разделены перегородками, потому что информация предоставлялась лишь тому, кто должен был ее знать в служебных целях. За управление всеми этими перегородками отвечало одно ведомство – КГБ. И это было еще не все. Ограниченный доступ к информации приводил к тому, что большинство представителей позднесоветской элиты были воспитаны на мифах об истории собственной страны и собственной партии, о том, как устроен мир, и о месте Советского Союза в мире. Те немногие, кто знал больше, не имели права делиться своими знаниями с другими и рисковали быть наказанными, если пытались сделать это без разрешения. Большинство из них никогда не принимали участия в серьезных дискуссиях, где нужно было использовать логику и искать доказательства. Правда, многие результаты западных научных исследований и дискуссий завозились в страну и переводились на русский язык, но доступ к ним имели лишь те читатели, чья лояльность была уже доказана; те, про кого было известно, что они готовы поддержать выводы, получившие одобрение партии[450].

Все знания едины. Именно поэтому наши высшие учебные заведения называются университетами, а не мультиверситетами. Хотя университеты, как правило, считают удобным разделять свое преподавание и исследования на дисциплины, соответствующие названиям кафедр и факультетов экономики, истории или химии, немалая часть того, что считается более глубоким пониманием, зависит от наличия связей, преодолевающих эти границы. Когда знания разделены секретностью, подобные трансграничные движения подавляются. В начале 1980-х годов будущее Советского Союза стало междисциплинарной проблемой, затрагивающей экономику, экологию, социологию, политологию и философию морали (и это самое малое). Мало кто привык мыслить во всех этих дисциплинах одновременно, а те, кто мог бы попытаться, были принуждены к молчанию или находились в ссылке. В этом контексте неудивительно, что ни один из множества проектов институциональных реформ, выдвинутых перед советским обществом в последующие несколько лет, не был реализован.

Могла ли меньшая секретность спасти Советский Союз или власть коммунистов? Возможно, это слишком спорная постановка вопроса. Каждый советский руководитель вплоть до Горбачева считал всеобъемлющую секретность важнейшим условием сохранения режима. Похоже, что Михаил Горбачев, последний советский лидер, своим примером показал, что они были правы: когда он наконец обратился к идее открытого общества, советский режим потерял контроль над обществом и рухнул.