ДЕЙЛ ФУРУТАНИ

ВОЗВРАЩЕНИЕ РОНИНА

В этой книге японские имена приводятся в традиционном порядке: сначала фамилия, затем имя. Таким образом, в имени «Мацуяма Кадзэ» Мацуяма — это фамилия, а Кадзэ — имя. Исключение составляют европейские персонажи, чьи имена даны в западной традиции: сначала имя, потом фамилия.

Афонсу Перейра — португальский торговец

Бартоломеу де Гусман, О.И. — португальский священник

Лягуха — юный крестьянский мальчик

Хаями Удзитанэ — воин из гарнизона замка Осака

Хироси — хранитель архива в замке Осака

Инагаки Масатака — глава инспекторов-кириситан в замке Осака

Канэмори — оружейник из Камакуры

Кацумото Катагири— официальный опекун юного господина Хидэёри

Кику, или Кику-тян — девочка

Кураи Санатомо — наставник Хидэёри по фехтованию

Мацуяма Кадзэ — ронин, самурай без господина

Курогава — мечник и оружейник в замке Осака

Огасавара Сукэтанэ — помощник наставника по фехтованию Кураи Санатомо

Окубо — покойный даймё и враг Кадзэ

Намбу Такетора — самурай из клана Окубо

Токугава Иэясу — новый сёгун

Тоётоми Хидэёри — сын Хидэёси

Тоётоми Хидэёси — покойный правитель Японии, отец Хидэёри

Ёдо-доно — мать Хидэёри, вдова и официальная наложница покойного Хидэёси

Тяжкий, мерный стук копыт —

Кони мчатся вниз по склону.

Поспешай, как ветер.

Япония, 1603 год, эпоха Кэйтё

Восемь всадников очертя голову вылетели на гребень холма. Сбившись в тесную, беспорядочную гурьбу, кони неслись сломя голову. Они толкались боками, из-под копыт летели комья грязи, и весь отряд вихрем несся вниз по узкой тропе. Белые полосы вспененного пота, словно набегающие на берег волны, струились по лошадиным шкурам.

В глазах всадников застыло дикое, почти безумное выражение. Стоило какому-нибудь коню отстать, как всадник безжалостно хлестал его, пока животное, отфыркиваясь розовой от крови пеной, не нагоняло остальных. Намбу Такетора, предводитель отряда, подбадривал своих людей, особенно тех, кто выглядел уставшим.

Часом ранее они, усталые, измученные жаждой и павшие духом, въехали в пыльную деревушку. Такетора уже думал, что они потеряли след, и эта мысль вызывала в нем лютую досаду и тревогу.

Их добычей был ронин, самурай без господина, убивший главу их клана, господина Окубо.

Реакция клана на гибель господина Окубо показалась Такеторе странной. Некоторые старые вассалы, казалось, были даже рады, что власть в клане Окубо перейдет к двоюродному брату покойного. Но эти восемь самураев, все моложе двадцати пяти лет, восприняли случившееся совсем иначе. Они сочли, что смерть господина Окубо от руки безвестного ронина — оскорбление, которое клан не должен сносить. Они знали, что их покойный господин слыл садистом, но все равно считали позором для клана то, что ронин, убив господина Окубо, ушел безнаказанным. Поэтому они решили, что долг чести велит им выследить и убить этого ронина — человека, называвшего себя Мацуяма Кадзэ.

К несчастью, вся Япония кишмя кишела ронинами. После битвы при Сэкигахаре, случившейся три года назад, десятки тысяч воинов-самураев остались без службы. Ни один клан не желал принимать новых бойцов, когда казалось, что в Японии вот-вот наступит мир. Большинство этих ронинов сражались против клана Токугава, стремившегося подчинить себе всю Японию. Когда Токугава одержали верх, они остались без места в японском обществе, где положение и статус решали все. Они стали ронинами — «людьми-волнами», — без корней, без службы, без постоянного дохода. Словно морские волны, их просто выбрасывало на берег.

Одно обстоятельство помогало самураям Окубо в их поисках: этот ронин путешествовал с десятилетней девочкой. Вещь совершенно неслыханная. До преследователей дошли слухи, что ронин вызволил девочку из печально известного борделя для детей в новой столице, Эдо. Некоторые, похабно гогоча, строили грязные догадки о том, зачем ронину понадобилась столь необычная спутница.

Хотя ронин и опережал их, преследователи знали, что он пеший. Если гнать лошадей без передышки, его можно настигнуть за несколько дней.

Поначалу выслеживать ронина и его необычную спутницу было легко. Ни один ронин не путешествовал с такой юной девочкой. Но последние несколько дней о парочке не было никаких вестей. Это, разумеется, удручало, а сомнения точили душу. Неужели они сбились со следа? Может, ронин свернул в другую сторону? Сошел с дороги? Или они каким-то образом его проскочили?

В ответ отряд лишь удвоил усилия, но это безжалостное рвение обернулось против них самих, поскольку они прочесывали окрестности без еды и отдыха. Когда лошади были уже на грани изнеможения, самураи остановились передохнуть у одной из вездесущих придорожных закусочных.

Такетора приказал какому-то крестьянину отвести измученных лошадей на водопой. Затем он устало опустился на одну из грубых скамей и заказал на восьмерых мусуби — рисовые шарики — и чай. Такетора ударил кулаком по колену. Ему трудно было облечь свои чувства в слова, но он знал: им движет жгучая потребность догнать и убить ронина. И это при том, что он толком и не знал господина Окубо. Видел-то всего несколько раз. И все же смерть господина Окубо он воспринял как личное оскорбление своей чести.

Юному самураю, ему приходилось сносить немало издевательств и унижений от старших. Ему еще только предстояло проявить себя, и более опытные воины постоянно напоминали ему об этом. Во время недавней войны между кланом Токугава и противостоявшим ему кланом Тоётоми Такетору отправили охранять небольшой замок вдали от поля битвы при Сэкигахаре. У него не было ни единого шанса вкусить боя или отличиться в том грандиозном сражении.

И вот, когда пришла весть, что господин его клана пал от руки какого-то ронина, это показалось немыслимым. Затем новый сёгун, Иэясу-сама, особо оговорил, что клану Окубо запрещено объявлять ронину официальную вендетту. Такеторе и остальным показалось, что новый сёгун лишает их возможности восстановить свою честь. Поэтому Такетора и семеро его единомышленников решили убить ронина, невзирая на отсутствие официального разрешения. Неважно, что с ними будет потом за нарушение приказа сёгуна. Они жаждали смерти ронина.

Так и начался поход восьми самураев Окубо. И вот теперь, после нескольких дней поисков и многообещающего начала, — ничего. Горечь досады от бесплодных поисков стояла у Такеторы во рту. Мимо проходила девушка, разносившая чай.

— Эй! Ты! — окликнул ее Такетора. — Не видала здесь самурая с маленькой девочкой?

Девушка остановилась и, недоуменно склонив голову набок, ответила:

— Да, видела я такого.

Такетора выпрямился.

— Сколько лет было девочке?

— Лет десять, около того. Он был одет в обычную дорожную одежду, а вот кимоно у девочки было дорогое.

Такетора вскочил. Усталость как рукой сняло.

— Когда ты их видела? Где они?

У девушки отвисла челюсть.

Такетора шагнул к ней.

— Живее! Отвечай!

Девушка испугалась и попятилась.

— Я видела их совсем недавно, самурай-сама! Они были на дороге, что ведет в Осаку. — Она указала вдаль. — Дорога идет прямо до самого озера. Потом огибает его с юга и соединяется с главным трактом на Осаку.

Спутники Такеторы напряженно слушали; большинство уже рвались в бой, ожидая его приказа.

— Забирайте лошадей, едем! — бросил он им.

— Но как же ваша еда и чай? — пролепетала девушка.

Такетора сунул руку в рукав и выхватил несколько монет. Он швырнул их девушке и, не дожидаясь, пока та бросится подбирать деньги, уже повернулся, чтобы вскочить в седло.

И вот уже измученный отряд снова мчался так, словно за ним по пятам гнались демоны, — все ради того, чтобы найти человека, которого они поклялись убить.

Это была не личная месть. Восемь юных самураев из отряда преследователей не держали на этого воина никакого зла. Более того, они в жизни не видели человека, которого так жаждали убить. Но для них смерть главы клана не могла остаться безнаказанной.

Несмотря на все усилия, самураи никого не увидели. Бешеная скачка ни к чему не привела — дорога впереди была пуста. Вскоре они добрались до озера, где дорога поворачивала на юг, огибая берег. Здесь они осадили измученных коней и остановились, чтобы обыскать взглядом прибрежную полосу в поисках своей добычи. Дорога была пуста, берег — безжизнен. Зеленые воды озера, словно мутное зеркало, несовершенно отражали хмурое небо.

Пара всадников приподнялась на стременах, будто надеясь, что это поможет им увидеть больше.

— Где они? — крикнул один. — Девчонка сказала, они шли к озеру. Мы не могли их упустить.

Несколько лошадей забрели в спокойные воды озера, чтобы напиться, но большинство были слишком измучены даже для этого. Они стояли, понурив головы от усталости.

— Это уловка, — заявил Такетора. — Возможно, они прошли через деревню, сделав вид, что направляются к озеру, а потом развернулись и пропустили нас. Наверняка они сейчас удаляются от озера и смеются над нами! Вперед. Вернемся к деревне, пока еще можем их догнать.

— Если мы и дальше будем так гнать, то загоним лошадей, — предостерег один из всадников.

— Пусть дохнут. Мне нужен этот ронин. Если придется покупать новых лошадей — это малая цена за отмщение. — Такетора на миг задумался, а затем сказал: — Хорошо, вы двое возвращайтесь в деревню. Остальные продолжат путь к Осаке. Если не найдете их след, догоняйте нас. Если найдете — один из вас вернется за нами. Другой последует за ними и проследит, чтобы они не исчезли.

Такетора не стал дожидаться дальнейших споров. Он ударил уставшего коня в бока и поскакал по дороге так быстро, как только могло нести его измученное животное. Это был уже не галоп, но конь смог поддерживать ровный шаг. Двое самураев развернули лошадей, чтобы вернуться в деревню, а остальные, помедлив несколько секунд, последовали за Такеторой.

Зеленой воды стекло

Ярко сияет.

В глубине — странная рыба.

Круги, что недавно разошлись по озеру от вошедших в него лошадей, добежали до зарослей полого тростника. Верхушка одного из стеблей была аккуратно срезана лезвием. Когда стук копыт затих вдали, эта тростинка зашевелилась.

Над зеленой водой показалась макушка. Голова медленно поднималась, почти не тревожа глади озера. Вскоре из-под спутанных черных волос на берег уставились два глаза. Они следили за удаляющимися всадниками.

Когда отряд скрылся из виду, мужчина медленно выпрямился. В руке он сжимал катану, самурайский меч. Во рту он держал кончик срезанной тростинки. С ее помощью он дышал, прячась под водой от всадников. Это был старый, но действенный трюк. Особенно когда далекий стук копыт почти не оставляет времени на поиски укрытия.

Он выплюнул тростинку. Оглядевшись, он увидел еще одну срезанную тростинку, плавающую на воде. Ему хватило мгновения, чтобы понять, что это означает.

Он швырнул меч на берег и, бросившись к плавающей тростинке, принялся шарить руками в зеленой воде. Вода была темной и мутной, и ему приходилось полагаться лишь на осязание. Тыльная сторона ладони скользнула по ткани, и он сосредоточил поиски в этом месте. Он ухватился за одежду и, перебирая ее, нащупал маленькое тельце. Он потянул его, но не смог вытащить на поверхность.

Ребенок, казалось, зацепился за дно, запутавшись в траве. Мужчине пришлось упереться ногами в илистое дно, чтобы вырвать тельце из объятий цепких водорослей. Он вынес его на поверхность. Глаза ребенка были закрыты, губы синели.

Мужчина быстро вынес девочку на берег и положил лицом вниз. Он с силой нажал ей на спину. Потом еще сильнее, понимая, что вот-вот сломает ей ребра, но сейчас это было неважно. Главное — заставить ее дышать. Ребенок закашлялся, извергая воду, захлебываясь и судорожно втягивая в легкие свежий воздух. Мужчина перестал давить и дал ей прийти в себя. Откашлявшись несколько минут, девочка открыла глаза, перевернулась и с трудом села.

— Что случилось, Кику-тян? — спросил мужчина.

— Тростинка выскользнула изо рта, Кадзэ-сан, — выдавила из себя девочка.

— Это была глупая ошибка, — сказал он. — Почему ты не вынырнула, когда это случилось?

— Я решила, что лучше утону, чем выдам наше укрытие, — яростно ответила она. — Я не знаю, кто эти люди, но я схватилась за растения на дне озера и обмотала их вокруг руки. Я не собиралась тебя предавать.

— У твоего отца был такой же боевой дух, — сказал Кадзэ. Девочка просияла, но он тут же добавил: — Однако это была бы глупая смерть. Вместо того чтобы тонуть, тебе следовало вынырнуть.

— Но тогда тебе, наверное, пришлось бы с ними драться.

— Да. Но, возможно, мне еще предстоит с ними сразиться, — заметил он. — Они, похоже, отчаянно кого-то ищут, и этот кто-то — я. Если они ищут нас, дело может кончиться схваткой. Но запомни: пока ты можешь сражаться, всегда есть шанс выжить. Путь, что ты выбрала, был преданным, но он вел к смерти. А смерть не оставляет никаких шансов. Всех нас ждет смерть, Кику-тян. В конце концов, умирают все. Но важно понимать, что смерть у каждого лишь одна. И если уж ей суждено прийти раньше срока, нужно сделать все, чтобы твоя смерть не была напрасной.

Новый приступ кашля сотряс маленькое тельце. Когда он прошел, девочка выдохнула:

— Если мы все равно умрем, какой в этом смысл? Почему бы не умереть и не покончить со всем?

В душе Кадзэ на миг вспыхнул гнев, но он тут же совладал с собой. Он подумал, что у этой маленькой девочки были все причины для отчаяния.

— Я знаю, ты можешь чувствовать безнадежность, — сказал он. — Но желание жить заложено в самой природе. — Кадзэ снял с волос Кику крохотную водоросль. — Видишь это растение? Маленькое. Ничтожное. Существо без чувств. Но даже в нем есть воля к жизни. — Он бросил травинку в озеро. — Теперь оно будет пытаться выжить и расти, сражаясь за свое право на существование. Этот крошечный зеленый росток хочет жить. И ты должна хотеть того же. Не спеши умирать, если только твоя смерть не будет иметь смысла.

— Твоя мать сражалась за жизнь достаточно долго, чтобы велеть мне найти и спасти тебя, — сказал Кадзэ. — Она знала, что умрет, но силой воли заставила себя прожить еще немного, чтобы дать мне наказ о тебе. Вот что сделало ее смерть осмысленной. Твой отец погиб, возглавляя атаку в битве при Сэкигахаре, но он не швырялся жизнью. Он пошел в атаку, чтобы задержать врага и дать другим спастись и выжить. Это тоже была осмысленная смерть.

— Я знаю, тебе пришлось пережить ужасные вещи. В том месте в Эдо, где я тебя нашел, были злые люди, они причиняли тебе боль и творили с тобой страшное. Если бы ты сдалась тогда, я бы понял. Но теперь ты свободна, и у тебя есть шанс на счастливую жизнь. Пусть это лишь шанс, но он есть. Такой же шанс, какой теперь есть у крошечной водоросли. Такой же шанс, какой был бы у меня, если бы я сразился с теми людьми.

— По правде говоря, Кику-тян, шанс — это все, о чем мы можем просить в этой жизни. И за этот шанс нужно бороться. Ты понимаешь, что я говорю?

Она кивнула. Кадзэ не был уверен, что она и впрямь поняла, но был рад поверить, что шанс на это есть. Он улыбнулся. Он и сам последовал своему совету — ухватиться за шанс.

Кадзэ ободряюще похлопал Кику-тян по руке и поднялся за своим мечом. Подобрав его, он подошел к отпечаткам копыт в грязи. Он определил, что всадников было около восьми. Восемь неопытных и глупых всадников. Опытные преследователи не стали бы так шуметь. Они бы не сорвались с места, как стая уток, едва добравшись до берега. Они бы по крайней мере бегло осмотрелись, чтобы убедиться, что их добыча не прячется поблизости.

Но явная глупость преследователей ничуть не убавила его осторожности. Кадзэ знал: глупец может убить тебя так же неотвратимо, как и мудрец. Для этого глупцу нужно лишь немного удачи, а тебе — лишь капля неосторожности. Удачей Кадзэ управлять не мог, но вот искоренить собственную беспечность — пытался.

Он вернулся к Кику. Та достала из-за пояса кимоно бамбуковую флейту и теперь прочищала ее.

— Нам пора идти, — сказал он. — Преследователей недолго получится водить за нос. Рано или поздно они поймут, что нас нет ни впереди на тропе, ни в деревне, которую мы миновали. Тогда они вернутся и снова начнут обыскивать берег.

Кику устало кивнула в знак понимания. Она попыталась встать, но ее пошатнуло. Кадзэ засунул меч за пояс и присел.

— Сюда. Залезай на спину, — сказал он.

— Я могу идти, — ответила Кику, все еще нетвердо стоя на ногах.

— Да, я вижу. А еще можешь упасть носом в грязь. Посиди у меня на спине немного, пока не оправишься. Потом пойдешь сама.

Кику уже хотела возразить снова, но Кадзэ сказал:

— Не глупи. Залезай на спину, и пойдем!

Кику взобралась Кадзэ на спину. Он подхватил ее под ноги и выпрямился. Он посмотрел направо и налево, не зная, в какую сторону идти. Приладив на спине легкую ношу, он нагнулся, подобрал случайную ветку и подбросил в воздух. Она упала справа от него. Пожав плечами, он зашагал направо, решив, что одно направление ничем не хуже другого.

Кадзэ шел минут двадцать. Кику было всего десять, и она была хрупкого сложения, так что ее вес был почти неощутим и не мешал ему двигаться. Но даже с ношей на спине он шел особой походкой мечника — скупым, выверенным шагом, который позволял телу всегда сохранять равновесие, всегда быть готовым отразить внезапную угрозу, откуда бы она ни исходила.

Кадзэ вышел из зарослей кустарника у самой воды и впереди увидел лодку, вытащенную на илистый берег. В лодке, казалось, дремал мальчик: его голова покоилась на борту, а тело вытянулось внутри. Это навело Кадзэ на мысль.

Словно рыба, что плывет

Сквозь темные, стылые воды —

Скройся от глаз.

Лягуха лежал в лодке и смотрел на облака. В его воображении они превращались в живую картину: самураи идут на войну. Лягуха никогда не был знаком с самураями лично, но сама мысль о людях, идущих на войну, будоражила его. Он едва помнил отца, но знал, что тот много лет назад сбежал из деревни, чтобы примкнуть к воюющим. Лягуха не знал, удалось ли отцу вступить в армию и в какую именно он пытался попасть. Знал он лишь то, что отец так и не вернулся.

Отсутствие отца сделало жизнь Лягухи и его матери невыносимо трудной. Матери Лягухи приходилось из сил выбиваться, чтобы их прокормить, и это не всегда ей удавалось. Как женщине, ей не дозволялось ловить рыбу в озере, а земля вокруг их деревни была скудной. Найти работу было почти невозможно.

Мать Лягухи бралась за любое дело. Она знала, что если будет усердно трудиться, то ее скорее позовут снова, когда появится работа. Она хваталась за любую возможность, часто работая до глубокой ночи. Несмотря на усталость, она всегда встречала нанимателей с веселой улыбкой. Она знала, что и это может помочь ей получить работу в следующий раз. Платили ей едой. Иногда Лягухе казалось, что еда, которую она получала, — несправедливая плата за ее труд. Но она все равно всегда работала изо всех сил. Она работала так тяжело, что Лягуха был уверен: именно непосильный труд в конце концов ее и сгубил. Когда мать заболела, у нее просто не хватило сил, чтобы выжить и оправиться.

Сразу после смерти матери Лягуха усвоил жестокий урок. Без родных, друзей и денег он не мог похоронить ее на деревенском кладбище. Он был один. Совсем один он нашел тихое место в лесу и, опять же, совсем один, сумел вырыть могилу, орудуя лишь деревянной веткой. Он копал, проклиная все на свете и плача, но, закончив, смог перетащить тело матери в яму, прикрыть его какими-то тряпками и похоронить там, где, как он надеялся, она обретет покой. Закончив, он положил на могилу камень, чтобы отметить место, и, взяв последние остатки проса, что у него были, оставил их как подношение матери.

Когда Лягуха вернулся в убогую лачугу, где они жили, он обнаружил, что пока он целый день рыл могилу для матери, люди обчистили их дом, утащив все, что представляло хоть малейшую ценность. Как он провел день, так он провел и ночь — проклиная все и плача.

Если выживать с матерью было трудно, то Лягуха быстро понял, что выживать без нее почти невозможно. У одинокого мальчика было немного путей, и Лягуха сделал то, что было необходимо для выживания. Он начал воровать.

Поначалу вор из него был никудышный, и несколько раз его ловили. Крестьянин или рыбак, у которого он крал, безжалостно избивал его, и вскоре по деревне пошла молва, чтобы за ним приглядывали. Но Лягуха был малым сообразительным и скоро научился воровать лучше. Он наблюдал за передвижениями каждого крестьянина и рыбака, запоминая их распорядок дня. Он тщательно примечал пути отхода и укрытия возле хижин рыбаков и крестьянских домов, которые наметил для себя. Он также старался брать лишь то, что было нужно. Пропажу большого количества проса или сушеной рыбы легко заметить; меньшее количество отследить труднее. Его больше не ловили, не били, и он выживал.

Становясь искуснее, Лягуха приобрел и некоторую браваду. Была ли эта бравада лишь способом набраться храбрости перед кражей, зная, какая взбучка его ждет, если его снова поймают, или же она отражала его подлинное, растущее с каждым днем бахвальство, он и сам не знал. Знал он лишь то, что ему удавалось выживать почти целый год после смерти матери, хотя часто пустой желудок мешал уснуть.

Сейчас живот Лягухи был полон благодаря нескольким просяным лепешкам, утащенным с крестьянской кухни, пока хозяйка ходила в поле помогать мужу. И вот он развалился в вытащенной на берег лодке, смотрел в небо и давал волю воображению.

Он услышал звук и тут же насторожился. Он сел и впился взглядом в кусты, готовый бежать, если заметит крестьянина или рыбака. Но вместо этого он увидел, как из листвы вышел мужчина с маленькой девочкой на спине.

— Должно быть, за теми кустами льет дождь, — сказал Лягуха. — А может, вы так трудились, что вспотели до нитки. Уж взрослый-то мужчина с девчонкой — пусть даже такой, которую таскают на спине, как старуху, — всяко сообразит, как не свалиться в озеро! — На лице мальчишки расплылась ухмылка. Ухмылка померкла. У мужчины не было выбритого затылка самурая, но за поясом торчал неоспоримый знак воина — меч.

Заметив Лягуху, девочка заерзала, прося, чтобы ее спустили. Мужчина тут же нагнулся, позволяя ей встать на ноги. Никому не хочется выглядеть старухой или младенцем, которого носят на спине, потому что у него нет сил идти самому.

Не спуская с мужчины настороженного взгляда, Лягуха торопливо поклонился.

— Простите, самурай-сама, — сказал он, прибавив к слову «самурай» самый почтительный суффикс. Он выбрался из лодки и стал потихоньку пятиться, готовый в любой миг сорваться с места.

— Не уходи, — сказал мужчина. Мальчик замер, но, казалось, все еще был готов пуститься наутек.

— Перевези нас на другой берег. Сколько возьмешь? — спросил мужчина.

В Лягухе проснулось любопытство. Инстинкт велел ему быть наготове на случай, если самурай разгневается на невольную дерзость, но с этим инстинктом уже боролась жадность. Жадность победила.

— Возьму один золотой рё! — выпалил он.

— Еще бы, — сказал мужчина. — За золотой рё я мог бы купить всю твою деревню.

— Тогда медную монету.

Мужчина, казалось, разделял самурайское отвращение к торгу, но все же не удержался от замечания:

— Цена падает с золотого рё до одной медной монеты в мгновение ока. Пожалуй, оставлю-ка я меч и стану купцом.

Лягуха в изумлении уставился на него. Купцы были низшим сословием, и мальчику трудно было вообразить, что самурай откажется от своего положения, чтобы примкнуть к ним.

Мужчина и не думал шутить. Вместо этого он подошел к лодке и помог девочке забраться внутрь. Он сел рядом с ней и обернулся на Лягуху с таким видом, будто не мог понять, почему тот до сих пор не столкнул лодку в воду.

Лягуха все понял. Он уперся плечом в нос лодки, но сил столкнуть ее не хватило. Самурай поднялся, вышел из лодки и жестом велел мальчику сесть. Когда Лягуха забрался внутрь, самурай сам столкнул лодку в озеро, легко вскочил в нее и вернулся на свое место. Он посмотрел на Лягуху и спросил:

— Грести-то ты умеешь, надеюсь?

— Да, самурай-сама, — угрюмо ответил Лягуха. Он взял единственное весло и, стоя на корме, принялся работать им, словно рыбьим хвостом, одновременно управляя лодкой и толкая ее вперед. Лягуха развернул лодку к противоположному берегу и налег на весло, надеясь как можно быстрее перевезти самурая, получить свою медную монету и вернуть лодку, пока не объявился ее хозяин. Лягухе и раньше доводилось грести, но движения его были далеки от плавности и отточенности. И все же, скорее усердием, чем умением, он гнал лодку вперед.

— Озеро большое? — как бы невзначай спросил самурай.

— Длинное и узкое, — ответил Лягуха. — Пересечь его — дело небыстрое, но если плыть вдоль берега направо или налево, будет куда дольше. Вам туда?

— Нет, — сказал самурай. — Через озеро — в самый раз.

Кадзэ хотел прикинуть размеры озера, чтобы понять, сколько еще всадникам придется скакать, чтобы обогнуть его. Впервые за много дней он позволил себе немного расслабиться, зная, что преследователи задержатся.

— Вы в Осака-дзё? — спросил мальчик.

Кадзэ был слегка удивлен проницательностью мальчика. К замку Осака, должно быть, тянулся постоянный поток ронинов в надежде найти службу, но все же, чтобы догадаться об этом, требовалась определенная смекалка. Вместо того чтобы подтверждать свой путь — что могло бы дать преследователям преимущество, если бы они когда-нибудь допросили мальчика, — Кадзэ спросил:

— Как тебя зовут?

— Меня кличут Лягухой, то есть Каэру.

Кику, до этого сидевшая рядом с Кадзэ в угрюмом молчании, обернулась.

— Тебя зовут Лягуха? Так тебя зовут? — с удивлением спросила она.

— Лягушки — символ удачи. Моя судьба может измениться в одно мгновение, и все у меня будет хорошо, — сказал мальчик.

— Да, лягушки — символ удачи, но только если у них открыт рот, чтобы ее ловить. Судя по твоей дурацкой болтовне, твой рот вряд ли когда-нибудь окажется готов поймать удачу, что сыплется с небес. Ты вечно будешь слишком занят — будешь трепать языком.

Кадзэ подумал, что Кику, вероятно, все еще злится на мальчика за его насмешки при встрече. В конце концов, несмотря на недавние лишения и свою стойкость, она родилась не для того, чтобы крестьянские мальчишки могли над ней издеваться.

— Лягуха — прекрасное имя для того, кто живет у воды, — вмешался Кадзэ, чтобы прекратить перепалку. — У меня и самого странное имя. Твое имя дали тебе, а я по глупости сам придумал себе странное имя.

— Как вас зовут, самурай-сама?

Если они гонятся за ним, то, скорее всего, знают за кем. Он решил, что, назвав свое имя мальчику, вреда не причинит.

— Я взял себе имя Мацуяма Кадзэ. Разве не странное имя? Уж точно не более странное, чем Лягуха.

— Ветер на Сосновой Горе? И впрямь странное имя, — сказал мальчик. — Зачем вы взяли себе новое имя?

— Потому что счел, что оно мне нужно. Прежний я умер несколько лет назад, и показалось, что пора начать все заново, включая новое имя.

— Но почему такое странное?

— От недостатка воображения. Я увидел, как ветер колышет сосновые ветви на вершине горы, и решил, что Мацуяма Кадзэ — превосходное имя.

Мальчик задумался над этим, но на такое странное признание ему нечего было ответить. В конце концов, в его мире имена имели особое значение. Только самураям и знати дозволялось иметь фамилии. Крестьянам полагалось лишь одно имя, пусть даже такое глупое, как Лягуха. Владык земель даже называли даймё, что означало «великие имена». Мысль о том, что можно выбрать себе имя так легкомысленно, ошеломила мальчика.

Одним лишь грубым усилием Лягуха перегнал лодку через озеро. Запястья ныли от вращения весла, но то, чего ему не хватало в технике, он восполнял усердием. Вскоре Кадзэ уже мог разглядеть противоположный берег. Через несколько минут нос лодки ткнулся в песчаный пляж. Кику и Кадзэ вышли. Кадзэ сунул руку в рукав своего кимоно и достал две медные монеты. Одну он протянул Лягухе.

— Это за то, что перевез нас, — сказал Кадзэ. Затем он протянул Лягухе вторую монету. — А это — настоящему хозяину лодки.

— Я и есть хозяин…

— Нет. Это очевидно. Но я готов заплатить тебе условленную цену за то, что ты нас перевез. Однако хозяин лодки тоже должен получить свое. Кстати, когда я снова буду здесь проходить, я найду владельца лодки и спрошу, отдал ли ты ему лишнюю монету. Если нет, тебе не понравится то, что я с тобой сделаю. — Кадзэ произнес это будничным тоном, но когда он вложил вторую монету в ладонь мальчика, рука Лягухи дрожала.

Кадзэ повернулся, чтобы уйти вместе с Кику, а мальчик оттолкнулся от берега и снова запрыгнул в лодку. Когда лодка отошла на безопасное от меча Кадзэ расстояние, мальчик крикнул:

— Эй, девчонка!

Кику обернулась.

— На этот раз смотри не свались в озеро. А то самураю опять придется таскать тебя на спине, как оба-тян, как бабулю.

Лицо Кику залилось краской.

— Эй, Лягуха! — крикнула она в ответ. — И-но нака-но кавадзу тайкай-о сирадзу! — И снова зашагала прочь от озера.

Кадзэ собирался было отчитать ее за то, что она тратит время на перепалку с крестьянином, но подумал, что пословица, которую она привела, на самом деле была хорошим ответом Лягухе.

Едва они отошли от озера, Кадзэ начал искать проселочную дорогу, ведущую в сторону Осаки. Он хотел избежать главного тракта, кишащего путниками, полагая, что там преследователям будет легче их найти, если их увидят многие. Они прошли два ри, прежде чем наткнулись на небольшую дорогу, идущую в нужном направлении.

Кадзэ более трех лет скитался по Японии в поисках Кику. Из-за этого он привык проходить большие расстояния в молчании. Вопреки ожиданиям Кадзэ, Кику тоже любила идти молча, так что из них получилась хорошая пара, пока они брели по дороге.

Они вошли в небольшой лесок. Деревья были высокими и густолиственными, и лишь на некоторых листьях уже проступил первый оттенок осени. Прохлада рощи была мирной и тихой. Кадзэ наклонился и тихо сказал Кику:

— Иди дальше. За нами кто-то следит. Я скоро тебя догоню.

Незваные гости.

Спутники путь сокращают,

Но за все приходится платить.

Больше всего Кадзэ ценил в Кику то, что она принимала любые обстоятельства как взрослая. Она не требовала объяснений, не хныкала и не выказывала лишнего любопытства, которое могло бы выдать его замыслы. Поэтому она была хорошей спутницей для такого человека, как Кадзэ. Она просто продолжала идти по тропе, не расспрашивая его, почему он велел ей идти вперед, и не выдавая его планов одним лишь желанием их обсудить.

У большого дерева Кадзэ свернул с дороги. Он быстро взобрался на ствол и нашел удобную ветку, что простиралась над тропой. Сев на нее, он скрестил ноги в позе лотоса и замер в ожидании.

Через несколько минут на пыльной дороге показался тот, кто шел за ними. Кадзэ услышал его прежде, чем увидел. Это был всего один человек, и, к своему удивлению, Кадзэ узнал в нем мальчика с озера — Лягуху.

Кадзэ дождался, пока мальчик пройдет под ним, и спрыгнул на землю. Он не старался приземлиться бесшумно, поэтому Лягуха тут же обернулся на звук.

— Мацуяма-сама, — удивленно произнес Лягуха.

— Зачем ты идешь за нами? — спросил Кадзэ.

— Потому что.

— Потому что — что?

— Потому что девочка сказала: «И-но нака-но кавадзу тайкай-о сирадзу». Лягушка в колодце не знает великого моря. Я решил, что должен увидеть мир и это великое море. Я ведь никогда не уходил от озера.

— А родители, семья? Они не будут беспокоиться?

— У меня нет родителей. И семьи нет.

В эти смутные времена в этом не было ничего необычного, подумал Кадзэ. В сущности, у него самого больше не было семьи, как и у Кику-тян.

— А лодка? — спросил Кадзэ.

— Я вытащил ее на берег. Все рыбаки знают лодки друг друга, — ответил Лягуха. — Кто-нибудь найдет ее и вернет хозяину. А монету, что вы дали, я спрятал там, где хозяин ее найдет, — торопливо добавил он, словно боясь, что Кадзэ что-то с ним сделает.

— Но зачем ты идешь за нами? — снова спросил Кадзэ.

— Я не иду за вами. Мы просто идем в одном направлении. У вас свои дела, а я просто не знаю, в какую еще сторону идти, чтобы увидеть большой мир.

Такое тонкое разграничение из уст мальчика заставило Кадзэ взглянуть на Лягуху по-новому. Возможно, за глупыми насмешками скрывался незаурядный ум.

— Если хочешь, можешь какое-то время идти с нами, — предложил он.

— Нет, благодарю, самурай-сама. Я и сам о себе позабочусь, — с напускной беззаботностью ответил мальчик.

Кадзэ пожал плечами и пошел догонять Кику. Сделав предложение, он не собирался его обсуждать после отказа. Когда он нагнал Кику, та обернулась, и на ее лице отразилось беспокойство.

— За нами шли не самураи, — сказал он в ответ на ее безмолвный вопрос. — Это был тот мальчик с лодки, Лягуха.

— Лягуха? Почему он идет за нами?

— Он утверждает, что не идет за нами. Говорит, что просто движется в том же направлении. А причина, по которой он выбрал это направление, — ты.

— Я?

— Это ты сказала ему, что лягушке в колодце следует увидеть великий океан.

Кику, казалось, удивилась, но ничего не сказала. Они вдвоем молча пошли дальше по проселочной тропе.

Кадзэ и Кику были вместе с тех пор, как Кадзэ убил главу клана Окубо и спас девочку. Первые несколько дней в пути были для Кику очень тяжелыми. Она страдала от усталости, ноющих мышц и мозолей. И все же, несмотря на боль и неудобства, она не жаловалась. Кадзэ это нравилось.

Кадзэ три года искал Кику по всей Японии. Его гнала вперед священная клятва, данная ее умирающей матери: найти и спасти девочку. Он нашел ее в шумной новой столице Эдо — месте, где новый завоеватель и только что провозглашенный сёгун, Токугава Иэясу, укреплял свою власть над Японией. Место, где он ее нашел, было обителью зла — борделем, где торговали детьми. Может быть, именно потому, что она вырвалась на свободу из этого борделя, Кику была готова безропотно сносить любые лишения.

Как свойственно юности, за первую неделю пути с Кадзэ Кику быстро приспособилась к походной жизни. Теперь она шла скользящей походкой путника в соломенных сандалиях, покрывая наибольшее расстояние с наименьшим усилием. Казалось, ее больше не смущали ночевки под открытым небом, и она научилась ценить простую пищу, которую они ели. Именно такую суровую жизнь вел Кадзэ все те годы, что искал Кику. Это была не та жизнь, которую он выбрал бы для нее, но он был рад, что она принимала то, что диктовали обстоятельства.

Ближе к закату Кадзэ сошел с дороги и углубился в бамбуковую рощу. Там он нашел небольшую поляну и устроил лагерь. Он рассудил, что они все еще в безопасности от преследователей, и потому развел небольшой костер. Но по привычке он сделал это так, чтобы дыма и пламени было как можно меньше. Он достал нож ко-гатана, что хранился в гнезде на ножнах его меча, и срезал несколько такэноко — сочных молодых побегов бамбука. Он положил побеги у огня, чтобы запечь. Кадзэ нес с собой несколько рисовых шариков, но они размокли, когда он прятался в озере, и он их выбросил. Теперь такэноко должны были стать им и ужином, и завтраком.

Тьма начала сгущаться. Кадзэ и Кику устроились на ночлег, придвинувшись к огню, чтобы согреться. Без свечи или лампы засиживаться не было смысла. Лучше лечь спать и встать пораньше. Устраиваясь, Кадзэ громко сказал:

— Если хочешь, можешь подойти к огню и согреться.

Ответа не последовало, и Кадзэ добавил:

— Не стесняйся. Прятаться в бамбуке — не лучший способ провести ночь.

После паузы из зарослей донесся голос:

— Благодарю, самурай-сама, но мне и здесь хорошо.

Кику села и посмотрела на Кадзэ.

— Это Лягуха, — сказал Кадзэ.

Кику с досадливым вздохом снова легла и плотнее закуталась в кимоно.

— Что ж, хорошо, — сказал Кадзэ, — но смотри, чтобы тебя ночью не утащил тэнгу.

Снова повисла пауза, а затем тихий голос спросил:

— А что такое тэнгу?

Кадзэ улыбнулся. Обычно Лягуха квакал, как и положено его тезке. Теперь же в его голосе слышалась та же нерешительность, что, должно быть, царила и в его мыслях.

— Тэнгу похож на человека, но у него огромный нос и искаженные черты лица. На самом деле это демон. Хоть он и выглядит как человек, у него большие крылья, как у летучей мыши, и он умеет летать. Тэнгу любит налетать и хватать детей по ночам, особенно если они спят или бродят в темноте. Огня тэнгу боится, но ты сегодня будешь спать вдали от нашего пламени, так что опасность есть. Может статься, что тэнгу налетит и схватит тебя, как сова хватает мышь.

— И что тэнгу делает с детьми, которых хватает?

— Никто не знает. Тот, кого утащил тэнгу, еще ни разу не возвращался. Говорят, тэнгу их съедают. Другие говорят, тэнгу используют детей, чтобы делать новых тэнгу. Невозможно знать, на какие мерзости способен демон. Ты храбрец, Лягуха, раз решил спать один.

Последовало долгое молчание, а затем Лягуха с напускной бравадой вышел из бамбуковой рощи к костру.

— Что-то прохладно сегодня, — небрежно бросил он. — Простите, но, пожалуй, я посплю у огня, если вы не против.

Не шевелясь, Кику хмыкнула: «Ха!». Кадзэ не мог разглядеть в сгущавшихся сумерках, но ему показалось, что после возгласа Кику в походке мальчика поубавилось развязности. Лягуха больше ничего не сказал, но примостился у огня.

— Угощайся такэноко, если хочешь, — сказал Кадзэ.

Лягуха с жадностью схватил три толстых побега и съел их. Затем он улегся спать. Кадзэ заметил, что Лягуха выбрал место поближе и к нему, и к огню, но ничего не сказал. Кадзэ обнял свой меч и уснул. В ту ночь тэнгу их не беспокоили.

На следующее утро Кадзэ проснулся до рассвета. Он разворошил угли и пошел срезать еще несколько такэноко на завтрак. Лягуха съел часть побегов, запеченных с вечера, которые предназначались для утренней трапезы. Приготовив завтрак для детей, он сел для дзадзэн — дзенской медитации.

Он опустился на пятки, свободно положив руки на колени. Большие пальцы легко соприкасались, остальные образовывали круг. Он смотрел на землю перед собой, ни на чем не сосредотачиваясь, и пытался опустошить свой разум. Он в буквальном смысле не думал ни о чем — задача куда более сложная, чем кажется, если хочешь медитировать таким образом продолжительное время.

Лягуха проснулся и увидел, что Кадзэ сидит в медитации. Ему случалось видеть, как это делает монах, но чтобы этим занимался мирянин — такое он видел впервые. Уж в его-то деревне никто подобным не баловался. Он встал и медленно приблизился к самураю. Глаза Кадзэ-сан были открыты, но он, казалось, не видел Лягуху. Мальчик был озадачен. Он подумывал подойти поближе, но даже его тягу к проказам умерила мысль, что от резкого движения самурай может рефлекторно сделать что-нибудь неприятное своим мечом, что был засунут за пояс.

На неожиданный раздражитель Кадзэ бы отреагировал. Дзадзэн — это не транс. Но очищение разума и концентрация на пустоте позволяли ему игнорировать обычную деятельность вокруг. Это было странное состояние отрешенности, которое позволяло не замечать окружающее, но при этом оставаться начеку, готовым к появлению необычных угроз.

Кику проснулась, села и посмотрела на Лягуху и Кадзэ.

— Он всегда так делает? — спросил ее Лягуха.

— Что «так»?

— Ну, то, что он сейчас делает.

Кику нахмурилась.

— Ты и вправду невежда, да?

— Может, я и невежда во всех этих ваших затейливых штуках, зато я хотя бы умею ходить сам.

Кику вскочила на ноги.

— Ты все твердишь о том, что Кадзэ-сан меня нес, но он просто помогал мне, потому что я чуть не утонула!

Лягуха, которому в его недолгой жизни тоже довелось едва не утонуть, не нашелся что ответить.

Кадзэ был раздосадован тем, что его медитацию прервали двое ссорящихся детей. Он прервал медитацию и посмотрел на них.

— Якамасий! Тихо! — произнес он.

Кику, знавшая, что Кадзэ может быть резок, но не зол, просто умолкла, но Кадзэ увидел, как Лягуха съежился от его сурового тона.

— Не бойся, — уже мягче добавил Кадзэ для Лягухи. — Я все равно уже почти закончил медитировать. Но вам двоим пора прекратить ссориться. — Он поднялся.

Он вышел на открытое место и обнажил меч. Приняв боевую стойку, он начал методично отрабатывать различные приемы, используемые в поединке. Он упражнялся с мечом каждый день, если тому не мешали обстоятельства. Движения, которые он совершал, были однообразны и почти всегда одинаковы; это были стандартные приемы для обучения начинающих фехтовальщиков.

Цель этих упражнений для человека с мастерством Кадзэ состояла в том, чтобы забыть все приемы, как только он окажется в настоящем бою. Эта странная цель объяснялась тем, что Кадзэ хотел, чтобы его движения в схватке были свежими, спонтанными и оригинальными, но при этом фундаментально верными, иначе он мог бы погибнуть. Это походило на то, как музыкант разучивает аккорды и гаммы, чтобы обрести мастерство для импровизации.

Через несколько минут упражнений Кадзэ услышал смех Кику. Его не особенно беспокоило, если Кику находила его занятия забавными, но она никогда прежде не смеялась, хотя видела, как он упражняется, практически каждый день их совместного пути. Он огляделся, чтобы понять, что ее так рассмешило.

Лягуха нашел кусок бамбука и в точности повторял каждое движение Кадзэ.

Кадзэ секунду понаблюдал за ним и понял, что тот не пародирует упражнения. Он пытался их копировать. Лягуха, заметив, что за ним наблюдают, вложил в свои движения столько рвения, что Кадзэ невольно улыбнулся. Стерев улыбку с лица, он сказал:

— Если уж копируешь, то копируй как следует. Для начала, когда делаешь шаг вперед, двигайся от живота.

— От живота?

— Да. Ты наклоняешься вперед и двигаешься от плеч. Это смещает плечи относительно бедер и выводит тебя из равновесия. А если ты не в равновесии, ты не можешь правильно двигаться и не можешь нанести сильный удар. Если же двигаться от хара, от живота, все остается в одной линии и в равновесии. — Кадзэ продемонстрировал, сделав несколько шагов вперед с мечом в защитной стойке. Лягуха замер и посмотрел, а затем неуверенно попробовал сам.

— Лучше, — сказал Кадзэ.

Лягуха бросил свою палку и подошел к Кадзэ. Он упал на колени и совершил неуклюжий формальный поклон, коснувшись лбом земли.

— Прошу, научите меня фехтовать, самурай-сама, — сказал он.

— Зачем?

— Я хочу стать мечником и со временем стать самураем, как Тайко, Хидэёси-сама, — сказал Лягуха.

— Хоть он и прошел этот путь, Хидэёси-сама много лет назад изменил правила, и теперь крестьянину невозможно стать самураем, — ответил Кадзэ.

Лягуха выглядел сбитым с толку. Кадзэ понял, что тот не знал о запретах Хидэёси на переход в высшие сословия. По-видимому, Хидэёси считал, что достигнутое им самим продвижение по социальной лестнице нежелательно для других. Он запретил кому-либо еще в Японии делать то же самое.

Прежде чем Кадзэ успел объяснить Лягухе новые законы, ограничивающие социальную мобильность, он с удивлением увидел, как Кику подошла и опустилась на колени рядом с Лягухой, тоже склонившись в официальном поклоне.

— Научи и меня владеть мечом, Кадзэ-сан, — сказала она.

И снова Кадзэ смог лишь спросить:

— Зачем?

— Потому что ты не всегда сможешь быть рядом, чтобы защитить меня. Я не хочу, чтобы мужчины снова причинили мне боль, поэтому я хочу научиться защищаться сама.

Кадзэ отказал бы Лягухе, но на просьбу Кику невозможно было ответить отказом. В борделе в Эдо Кику подвергалась насилию со стороны мужчин. Она страдала. И было правдой, что в будущем ей может понадобиться себя защитить. Они жили в шатком мире, и часто собственные силы были единственной защитой от злых людей.

Прежде чем Кадзэ успел ответить Кику, Лягуха сказал:

— Девчонка станет самураем? Нелепость!

— Лягуха, у тебя, как и у твоего тезки, слишком большой рот, — сказал Кадзэ. — Ты стремишься стать самураем, но законы это запрещают. А вот Кику, по праву рождения, уже букэ-но-онна, женщина из воинского сословия. Она может стремиться стать онна-бугэйся, женщиной-воином. Ее отец владел землей и погиб в битве при Сэкигахаре, возглавив безнадежную атаку, чтобы другие могли спастись. Ее мать умерла с мужеством после безжалостных пыток. Кику происходит из самурайской традиции, и оба ее родителя были образцовыми представителями самурайского класса. Если она захочет, она может стремиться стать подобной Томоэ-Годзэн, женщине-воину, служившей Минамото-но Ёсинаке более трехсот пятидесяти лет назад. У Томоэ-сама был целый отряд женщин-воинов, которых она вела в бой. Я уверен, у тебя была тяжелая жизнь, Лягуха, но и у Кику жизнь была нелегкой, и ты должен проявлять уважение.

После минутного колебания Лягуха пробормотал:

— Мосивакэ аримасэн, сэнсэй! Простите, учитель!

— Не передо мной, перед ней извиняйся!

Лягуха повернулся к Кику.

— Мосивакэ аримасэн, — сказал он, кланяясь так низко, что его голова коснулась земли.

Кадзэ вздохнул. Он был удивлен, что Лягуха, которого он счел крикливым паяцем, мог быть послушным и готовым так искренне извиняться. Он упрекнул себя за то, что так поспешно судит о людях, не понаблюдав за ними как следует.

— Я научу Кику всему, что смогу. А также посмотрю, сможешь ли ты чему-нибудь научиться, Лягуха, хоть ты и совершенно урусай, несносен. Кику-тян понадобится партнер для тренировок, и ты сгодишься, пока не найдется кто-то, кто будет работать усерднее и меньше говорить.

— Я хочу сказать вам обоим, что изучение меча может быть искусным и прекрасным занятием. Однако владение мечом, особенно в бою, может быть жестоким и диким делом. Если вам придется использовать меч, не ждите ни жалости, ни пощады от противника. Если хотите выжить, вы должны придерживаться того же правила. Даже без убийства, урон, который может нанести меч, ужасен. Вас могут с легкостью выпотрошить, как рыбу, или даже отрубить конечность. И помните, страшные раны можно получить даже тогда, когда вы побеждаете.

— Ирония изучения искусства меча в том, что, если у вас есть хоть немного мозгов, вы надеетесь никогда всерьез не применять свое оружие. Времена, в которые мы живем, делают это трудным, но вы должны знать: чтобы эффективно владеть мечом, требуются многие часы практики и дисциплины. Если ты просто хочешь воевать, Лягуха, тебе лучше стать асигари, солдатом, и изучить танэгасиму, японский фитильный мушкет. Если у тебя есть хоть какой-то талант, за шесть месяцев хороший инструктор научит тебя убивать любого самурая с безопасного расстояния. В отличие от катаны, меча, с ружьем не требуется целая жизнь, чтобы достичь высокого мастерства. Для тебя ружье имеет куда больше смысла, если ты хочешь изучить оружие.

— Но вы научите нас владеть мечом? Я буду отличным партнером для Кику-кун, — упорствовал Лягуха.

Кадзэ вздохнул.

— Да.

— Аригато годзаимасу, спасибо, — сказал Лягуха, но в его благодарности явно сквозила тень от слов Кадзэ о мече и ружье.

— Сегодня у нас нет времени на долгий урок, — резво произнес Кадзэ, — но одну важную вещь вы усвоить можете. Встаньте оба. Лягуха, принеси мне тот бамбук, что был у тебя вместо меча.

Кику и Лягуха сделали, как им было велено.

— Итак, самое главное — помнить, что на вас, как на воинов, могут напасть в любой момент. В любой. Лягуха, ты это понимаешь? — сказал Кадзэ.

— Да, но…

Тр-рах! Кадзэ ударил Лягуху бамбуковой палкой по голове.

— Ой! Итай! Больно! За что вы…

Тр-рах! Кадзэ ударил Лягуху снова. Он быстро повернулся к Кику и увидел, что та уже отступила за пределы досягаемости палки.

— Подойди! — сказал он ей.

— А если я подойду, вы и меня ударите? — спросила Кику.

— А если я скажу, что не ударю?

— Тогда я подойду, но все равно буду за вами следить.

Кадзэ улыбнулся.

— Хорошо! Хотя бы одна из вас усвоила первый урок. — Он снова повернулся к Лягухе и увидел, как мальчик отползает назад, подальше от палки.

— Я тоже усвоил, сэнсэй! — торопливо сказал Лягуха.

Кадзэ бросил бамбуковую палку.

— Посмотрим, вспомнишь ли ты об этом на следующей тренировке. А сейчас нам пора в путь. — Кадзэ схватил на завтрак запеченный такэноко и зашагал к дороге. Через несколько минут и Кику, и Лягуха уже следовали за ним. Кику привыкла к такому резкому началу дня, а вот Лягуха выглядел немного ошеломленным — и от ударов по голове, и от столь стремительного ухода с места стоянки.

Кадзэ еще не был уверен, нравится ли ему Лягуха, но он определенно находил его омосирой, занятным. К тому же преследователи, очевидно, искали самурая с маленькой девочкой, а не самурая с двумя детьми. Это была не бог весть какая маскировка, но уж точно лучше, чем ничего.

Пока они шли по дороге, Лягуха без умолку трещал о всякой ерунде. Он говорил о рыбалке на озере. О людях из своей деревушки. О растениях и животных, которых видел на обочине. Кадзэ, привыкший путешествовать в тишине, чувствовал, как его начинает раздражать эта постоянная болтовня. Несколько раз он велел ему замолчать, и Лягуха на время умолкал, но в конце концов что-нибудь снова привлекало его внимание, и он опять начинал комментировать. Что-нибудь вроде:

— Таких цветов на другой стороне озера не увидишь. У нас есть похожий цветок, но цвет у него немного другой. Странно, что так недалеко от моей деревни, а цветы уже другие…

Кику смотрела на Кадзэ с мольбой во взгляде, прося его заткнуть Лягуху, но Кадзэ видел, что эта неуемная живость — часть натуры мальчика. Более того, на контрасте с Лягухой Кадзэ вдруг понял, что Кику для десятилетней девочки неестественно тиха. Годы одиноких скитаний по дорогам Японии приучили Кадзэ к уединению и молчанию, но теперь он осознал, что детям иногда нужно шуметь. Шуметь было в природе детей, так же как в природе воды — быть мокрой. Поэтому, хоть он и велел Лягухе время от времени умолкать, он делал это не грубо и не угрожающе. Он не хотел сломить дух мальчика.

Лягуха был в середине рассказа о том, как чинить рыболовную сеть, когда что-то на обочине привлекло внимание Кадзэ. Он остановился. Монолог Лягухи оборвался; они с Кику тоже замерли. Они увидели то же, что и Кадзэ.

— Стойте здесь, — сказал Кадзэ. Он сошел с дороги и, пристально вглядываясь, приблизился к предмету.

— Он был… Это… — Лягуха ослушался приказа и пошел за ним. Он смотрел на предмет широко раскрытыми, испуганными глазами.

Кадзэ взглянул на Лягуху и сказал:

— Да. Это мертвец. Его убили.

Солнце сияет.

Ночь будет мягкой.

Покойникам все равно.

Кадзэ присел на корточки, чтобы рассмотреть тело поближе.

Это был самурай. Об этом говорили его выбритый затылок, приглаженные волосы и аккуратно завязанный узел. При жизни он, должно быть, был щепетилен в уходе за собой, используя правильный воск, чтобы придать узлу идеальный изгиб. Два его меча все еще были за поясом, по-видимому, нетронутые. И длинный, и короткий мечи плотно сидели в ножнах. Ни один не был сдвинут с фрикционного замка, который не давал им выпасть или дребезжать. Это говорило о том, что смерть его была внезапной. Он не был готов защищаться. На нем была светло-серая куртка поверх темно-серых штанов хакама. Одежда была довольно чистой, но Кадзэ подумал, что он, вероятно, уже некоторое время был в пути. На ногах — соломенные дорожные сандалии. Причина смерти была очевидна.

На левой стороне груди его куртки расплылось широкое кровавое пятно. В куртке зияла на удивление маленькая дыра, и Кадзэ предположил, что самурая застрелили. Он присмотрелся к отверстию. Из-за свернувшейся крови было трудно разобрать, но казалось, что вокруг дыры был широкий налет черного пороха. Куртка даже была в нескольких местах обожжена. Кадзэ видел много пулевых ранений, но это показалось ему необычным. Он только не знал почему.

В остальном тело не представляло ничего примечательного, за исключением одного. На лбу, нарисованный, по-видимому, пальцем в крови, был крест. Кадзэ задумался: означало ли это, что покойный был кириситан, или что кириситан имели какое-то отношение к его убийству. Кадзэ осмотрелся вокруг тела и нашел ответ. Он подошел и поднял небольшую плоскую деревянную дощечку и бронзовый медальон, брошенные на землю.

— Что это? — спросил Лягуха.

— Это фуми-э, — сказал Кадзэ.

— Что?

Кадзэ поднял медальон.

— Обычно это часть вот этой дощечки, — сказал он, — но кто-то его выломал.

К этому времени Кику, обойдя тело по широкой дуге, подошла к Кадзэ и Лягухе.

— А для чего это используют? — спросила она.

— Инспектор ходит из деревни в деревню. Он просит людей наступить на фуми-э. Если они отказываются, значит, они кириситан. Хидэёси-сама запретил кириситан в Японии, и эти инспекторы путешествуют, чтобы искоренять тех, кто все еще держится за запретную религию. Фуми-э — их инструмент для этого.

— Можно посмотреть? — спросила Кику.

Кадзэ показал ей фуми-э. На дощечке было углубление, в которое вставлялся медальон, хотя этот кто-то выломал. Сам медальон был продолговатой формы. В центре литого бронзового медальона была изображена женщина с младенцем на коленях. Другие фигуры окружали центральную, а на заднем плане был крест.

— А кто такие кириситан? — спросил Лягуха.

— Это религия, принесенная в Японию чужеземцами, — сказал Кадзэ.

— Чужеземцами? В смысле, корейцами или китайцами?

Кику закатила глаза.

— Ты что, совсем ничего не знаешь? — спросила она. — Они из Европы.

— Европы?

— Это место на полпути вокруг света от Японии, — сказал Кадзэ.

— Вокруг света? То есть мир круглый, а не плоский?

Кику фыркнула.

— Этот бака, дурак, невероятно невежествен.

— Кого это ты дураком называешь?

— Сам догадайся.

— Тихо, вы оба! — сказал Кадзэ.

— Но…

— Я сказал, тихо!

Оба замолчали, но Кадзэ заставил их замолчать не просто чтобы прекратить спор. Он внимательно прислушивался, подняв голову и повернувшись к дороге.

Дорога была извилистой, деревья и кусты закрывали обзор, но он слышал вдали стук лошадиных копыт. Он огляделся и не увидел поблизости ни деревьев, ни другого укрытия. Был один куст, который мог бы скрыть двоих детей, если бы они сидели тихо.

— Видите тот куст? Я хочу, чтобы вы спрятались за ним. Что бы ни случилось, сидите там, пока я вас не позову. Понятно?

Оба ребенка кивнули.

— Тогда бегом! — приказал Кадзэ.

Кику и Лягуха бросились к кусту и присели за ним. Убедившись, что они скрылись из виду, Кадзэ повернулся, чтобы посмотреть, кто едет по дороге.

Появились четыре всадника. Все были самураями. Кадзэ встал и уронил дощечку фуми-э и медальон. Затем он небрежно перенес руку к мечу и освободил его в ножнах. Меч тихо щелкнул, слегка выйдя из ножен за пределы фрикционного замка. Затем Кадзэ встал у тела, расслабившись. Он не был уверен, кто это, но это могли быть самураи, преследующие его.

Всадники заметили его и рысью свернули с дороги. Двое тут же спешились и, обнажив мечи, встали по обе стороны от него. Третий соскочил с коня и подошел к телу. Четвертый, самый старший и, судя по всему, предводитель, остался в седле. Кадзэ оценил, как слаженно действовал отряд.

— Он мертв, — сказал самурай, осматривавший тело.

Старший самурай сухо посмотрел на Кадзэ сверху вниз.

— Ты кто?

— Меня зовут Мацуяма Кадзэ. Я ронин. А вы кто, господин самурай?

— Я — Хаями Удзитанэ, служу в гарнизоне замка Осака, Осака-дзё. Что тебе известно о смерти этого человека?

— Не больше вашего; возможно, даже меньше.

— А это кто? — Старый самурай кивнул подбородком.

Кадзэ оглянулся и увидел, как Лягуха выглядывает из-за куста, пытаясь разглядеть, что происходит. Он то и дело дергался в сторону, и Кадзэ догадался, что это, должно быть, Кику тянет его за кимоно, пытаясь усадить на место.

— Это мой слуга. Он полоумный, — сказал Кадзэ достаточно громко, чтобы Лягуха услышал.

— Ронин со слугой? Поразительно. Я патрулирую земли господина Хидэёри почти три года. За это время я встретил бесчисленное множество ронинов, идущих в Осака-дзё в поисках службы, но ни разу не видел, чтобы у кого-то из них был слуга.

— Это еще не все. Лягуха, иди сюда. Кику-тян, ты тоже иди сюда.

Кику-тян встала, и они с Лягухой неохотно подошли к Кадзэ. Лягуха избегал взгляда Кадзэ и держался на расстоянии — на всякий случай.

— Кто эта девочка? — спросил старый самурай.

— Ее зовут Кику-тян, — ответил Кадзэ. Затем он рассказал старому самураю, кем были отец и мать Кику.

Старый самурай, казалось, был удивлен.

— Ее отец — тот самый, что возглавил атаку в битве при Сэкигахаре?

— Он самый.

Старый самурай потер подбородок.

— В той атаке было много воинского духа. Мой двоюродный брат жив благодаря ему. Отец этой девочки атаковал весь авангард клана Токугава в тот момент, когда стало ясно, что клан Тоётоми терпит поражение. Благодаря этой жертве многие сегодня живы.

— Я служил под его началом до тех пор, пока наше владение не расформировали, — сказал Кадзэ. — Меня не было при Сэкигахаре, потому что он поручил мне другие дела, но я часто слышал о его храбрости в той битве.

— Храбрости ему было не занимать. Но доблесть твоего бывшего господина не объясняет смерть еще одного инспектора-кириситан.

— Еще одного?

— Это уже третий за последние две недели. Потому мы и искали этого инспектора, чтобы предложить ему защиту при исполнении обязанностей. Ты ведь не кириситан, Мацуяма-сан?

В ответ Кадзэ подошел к тому месту, где на земле лежал медальон фуми-э, и наступил на него.

Старый самурай понимающе хмыкнул.

— У всех инспекторов фуми-э были разобраны? — спросил Кадзэ.

— У всех. И у всех на лбу был крест, нарисованный кровью.

— И все были застрелены?

— Все.

— Значит, скорее всего, инспекторов-кириситан убивает один и тот же человек.

Старый самурай выглядел так, будто этот простейший вывод не приходил ему в голову. От удивления он воскликнул:

— Проклятые кириситан!

Кадзэ пожал плечами.

— Так ты идешь в Осака-дзё, Мацуяма-сан? — спросил Хаями.

— Да.

— Зачем? Пытаешься найти службу?

— Нет, я иду туда, чтобы узнать, не осталось ли в живых кого-нибудь из родных Кику-тян.

При этих словах Кику резко вскинула голову. Она впервые слышала, что их путешествие в Осаку было предпринято ради нее. Ей хватило ума промолчать, но Кадзэ знал, что впереди их ждет долгий и, возможно, трудный разговор.

— А откуда вы идете?

— Из Эдо.

Старый самурай слегка шевельнулся в седле. Эдо был столицей врага клана Тоётоми, Токугавы Иэясу. Хаями был потрясен тем, что человек, направляющийся в Осаку, шел прямиком из Эдо, и это вызвало у него подозрение, что этот необычный ронин может быть шпионом.

— Что ты делал в Эдо?

— Я искал Кику-тян. А еще у меня возникли некоторые трения с новым сёгуном, Иэясу-сама.

Хаями удивился упоминанию Токугавы Иэясу. Иэясу был победителем в битве при Сэкигахаре. Из-за этой победы господин Хаями, юный Тоётоми Хидэёри, теперь находился в опасности.

— Что за трения с Иэясу?

Кадзэ отметил, что Хаями не добавил к имени Иэясу уважительный суффикс «-сама». Иэясу номинально был врагом Тоётоми, но Кадзэ считал, что нет причин для невежливости. В конце концов, именно император провозгласил Иэясу новым сёгуном. Уже одно это требовало уважения.

— Иэясу-сама думал, что я пытался его убить, — сказал Кадзэ. — Я ему доказал, что это не так. — Кадзэ на секунду задумался и добавил как бы между прочим: — Однако я убил господина Окубо.

Хаями качнулся в седле. Этот странный ронин слишком быстро осыпал его сюрпризами, и он не совсем понимал, что делать.

— Ты имеешь в виду даймё, господина Окубо?

— Его самого.

Хаями решил, что эти события слишком запутаны, чтобы он мог с ними разобраться. Он откашлялся и сказал:

— Ты сказал, что идешь в Осака-дзё, Мацуяма-сан?

— Да, — ответил Кадзэ.

— Я должен вернуться в Осака-дзё, чтобы доложить об этом последнем убийстве инспектора. Почему бы тебе и твоим двоим, кхм… спутникам… не присоединиться ко мне? Здесь недалеко есть деревня. Там меня встретят остальные мои люди. Вы трое сможете доехать до Осака-дзё, а не идти пешком.

Как осторожный старый солдат, он решил предоставить своим начальникам в замке Осака разбираться с этим.

Кадзэ понимал, что за дружелюбным предложением Хаями скрывается приказ, но он не возражал против того, чтобы доехать до замка Осака верхом, а не идти пешком.

— Благодарю за любезное предложение, — сказал он. — Мы будем рады, если вы доставите нас в Осака-дзё.

Хаями посмотрел на Кадзэ, задержав взгляд на его мече. Он хотел потребовать, чтобы ронин сдал меч, но знал, что Кадзэ добровольно оружие не отдаст. Не желая разбираться с последствиями отказа, он просто решил обойти этот вопрос стороной. Он указал на самураев, охранявших Кадзэ.

— Вложите мечи в ножны. Один из вас останется охранять тело, пока я не пришлю еще людей и вьючную лошадь, чтобы забрать его. Одолжи своего коня ронину, чтобы он мог вернуться с нами в деревню.

Через несколько минут Кадзэ уже сидел на коне, а Кику — позади него. Один из самураев подсадил Лягуху на спину другой лошади. Лягуха тут же соскользнул и с глухим стуком рухнул на землю, громко взвизгнув при падении.

— Держись за всадника, — с отвращением бросила Кику Лягухе.

— Но я никогда раньше не сидел на лошади, — пожаловался Лягуха.

— Что ж, когда тебя снова подсадят, это будет уже второй раз. На этот раз держись за всадника, иначе скоро у тебя будет и третий опыт верховой езды.

Лягуху снова усадили на лошадь, и на этот раз он крепко вцепился во всадника. Отряд оставил тело инспектора-кириситан и направился по дороге. Не прошло и часа, как они оказались в небольшой деревне, где Хаями привел их к чайному домику.

— Отдохните и выпейте чаю, — сказал он Кадзэ. — Мне нужно распорядиться, чтобы гонцы отозвали остальные отряды, ищущие инспекторов, и послать людей за телом убитого.

Кадзэ согласно кивнул, слез с коня и спустил Кику на землю. Всадник, на чьей лошади сидел Лягуха, тоже спешился, но оставил мальчика сидеть на коне, вцепившись в заднюю луку седла. Кадзэ подошел, чтобы снять его.

— У меня болят ноги и осири! — пожаловался Лягуха, потирая зад.

— Привыкай. Завтра нам предстоит ехать целый день до Осаки. Походи немного, и боль утихнет. Позже сможешь принять ванну офуро, и горячая вода снимет ломоту.

Лягуха заковылял по улице, а Кадзэ и Кику пошли сесть на скамьи перед чайным домиком. Кадзэ заметил, что Хаями поставил одного из своих людей в дверях чайной, чтобы тот мог за ним приглядывать. Из домика выбежала служанка, и Кадзэ заказал на троих чай и рисовые шарики. Через несколько минут еду и дымящийся зеленый чай подали к скамье.

Лягуха, ковыляя, подошел взять рисовый шарик и, жуя на ходу, продолжил расхаживать по улице, разминая затекшие ноги. Кадзэ и Кику сидели на скамье, ели и пили горячий чай. В дальнем конце деревенской улицы Кадзэ заметил приближающийся отряд всадников.

Лошади были покрыты вспененным потом — их гнали нещадно. Восемь всадников выглядели не менее измученными. Но, несмотря на усталость, глаза их, словно ястребы, высматривающие мышь, рыскали по деревне. Они тут же заметили Кадзэ и Кику, сидевших перед чайным домиком, и направили к ним своих усталых коней.

— Иди в чайную, — спокойно сказал Кадзэ девочке. Он наклонился и снова освободил меч в ножнах.

Кику встала и пошла к дверям. Всадники подъезжали все ближе и поравнялись с Лягухой, который все еще пытался разогнать скованность в ногах.

— Ой! — окликнул Лягуху предводитель отряда. — Эй, ты! Знаешь, кто этот самурай?

Лягуха поднял голову и ответил:

— Конечно! Это Мацуяма Кадзэ, самурай из Эдо.

Все восемь всадников тут же обнажили мечи и спешились. Лягуха, решив, что они рассердились на него, быстро отковылял прочь, вытаращив глаза, круглые, как жернова. Кадзэ остался сидеть на скамье. Со стороны могло показаться, что он совершенно расслаблен и безразличен к восьми самураям, приближающимся к нему с обнаженными мечами. Но внутри он был напряжен, как согнутый стебель бамбука, готовый в любой миг распрямиться. Он точно знал, на какое расстояние подпустит их, прежде чем вскочить и атаковать. Он намеревался сперва убить или покалечить предводителя, чтобы посеять в отряде смятение и хаос, а затем занять позицию спиной к чайному домику, чтобы врагам было труднее обойти и напасть сзади.

Кадзэ предпочел бы избежать этой схватки, но, похоже, выбора у него не осталось.

Боль. Ярость. Бой.

Страсть битвы правит всем.

Но мертвым все равно.

— Стоять!

Кадзэ уже был готов ринуться в атаку, когда за его спиной прогремел зычный голос.

— Я СКАЗАЛ, СТОЯТЬ! — Это был голос, которым отдают приказы на поле боя, когда нужно перекричать шум сражения. Голос Хаями.

Восемь самураев из клана Окубо замерли, почти вздрогнув от яростной мощи приказа. Кадзэ не сводил глаз с противников, но вскоре его обзор частично заслонили люди Хаями, высыпавшие из чайной и занявшие оборонительные позиции перед ним. Кадзэ слегка расслабился, но оставался начеку, потому что бой все еще мог начаться. Кику тоже вышла из чайной и встала в стороне.

Хаями вышел вперед.

— Что здесь происходит? — спросил он у самураев Окубо.

— Я — Намбу Такетора из клана Окубо. Мы все из клана Окубо. Мы здесь, чтобы убить этого человека, Мацуяму Кадзэ, за то, что он погубил нашего господина. У нас официальная вендетта.

— Начал ты неплохо, — сказал Кадзэ, обращаясь к Такеторе, — но закончил двумя ложными утверждениями. Я не губил твоего господина, а сразил его в поединке. У него было столько же шансов убить меня, сколько и у меня — его. Что же до официальной вендетты, то сам Иэясу-сама сказал мне, что не позволит этого.

Такетора выглядел удивленным. Он знал лишь, что официального разрешения на месть им не дали. Но не знал почему.

— Очевидно, лжешь здесь ты, — горячо возразил он. — Подумать только, что Иэясу-сама стал бы разговаривать с таким, как ты, с ронином! Наша месть законна, и мы убьем тебя по праву.

— Что ж, если месть законна, предъяви бумагу с печатью правительства Токугава, в которой сказано, что ваша вендетта дозволена, — бросил вызов Кадзэ.

Спутники Такеторы посмотрели на него так, словно он и впрямь собирался достать официальный документ. Но Такетора застыл на месте, лихорадочно соображая. Было очевидно, что сколько бы он ни думал, никакой бумаги он не предъявит.

— Довольно! — крикнул Хаями. — Здесь не суд, и мне нет дела до того, какие у вас есть бумаги, а каких нет. Это земли господина Тоётоми Хидэёри, и этот ронин — свидетель по делу об убийстве. Он находится под защитой клана Тоётоми, и пока мы с ним не закончим, вы его не тронете. А после мне все равно, что вы с ним сделаете, с официальной вендеттой или без нее. Ты это понял?

Взгляд Такеторы по-прежнему был прикован к Кадзэ.

— Я спросил, понял ли ты, Такетора-сан? — снова прогремел боевой голос Хаями.

Такетора вздрогнул, затем опустил меч, и напряжение, повисшее в воздухе, мгновенно улетучилось.

— Это не значит, что ты не умрешь, — сказал Такетора, глядя на Кадзэ.

Кадзэ рассмеялся.

— Я всегда знал, что умру. Вопрос лишь в том, когда и как. И еще предстоит увидеть, придет ли моя смерть от твоей руки, Такетора-сан.

На миг показалось, что Такетора готов броситься в атаку, невзирая на людей Хаями, — а Кадзэ только этого и хотел. Он, безусловно, предпочел бы сражаться с людьми Окубо, имея союзников под боком. Но Такетора и остальные самураи отступили к своим измученным лошадям.

Лягуха торопливо обогнул самураев Окубо и юркнул под защиту людей Хаями. Оказавшись на безопасном расстоянии, он крикнул:

— Эй, самураи! Вы были храбрыми, когда вас было восемь на одного, а теперь что-то не очень, да? — Лягуха развернулся, задрал сзади свое кимоно, нагнулся и показал самураям голый зад.

— Лягуха, — тихо сказал Кадзэ, — у них есть веские причины желать моей смерти. Со временем они, возможно, захотят убить и тебя, но теперь ты дал им повод убить тебя — медленно и мучительно. И поскольку ты крестьянин, им не нужна объявленная вендетта, чтобы избавиться от тебя. — Лягуха посмотрел на Кадзэ так, будто не задумывался об этой стороне своей выходки. Он опустил кимоно, выпрямился и придвинулся поближе к Кадзэ. Больше он не выкрикивал оскорблений в адрес удаляющихся самураев Окубо.

Когда люди Окубо сели на коней и ускакали, Хаями повернулся к самураю, который должен был охранять Кадзэ у входа в чайную, и рявкнул:

— Бака! Дурак! Неужели не видел, что назревает драка? — Хаями указал на Кику. — Почему эта девочка должна была прийти и сказать мне, что начинается бой? У тебя что, ума меньше, чем у ребенка? — Ошеломленный стражник понуро склонил голову, опасаясь, что эта оплошность дорого ему обойдется. — Возьмешь вьючную лошадь и привезешь тело инспектора-кириситан, — сказал Хаями. Невнимательность и впрямь стоила ему. Затем Хаями вернулся в чайный домик, и его люди потянулись за ним.

Кадзэ кивнул Кику и сказал:

— Домо. Спасибо.

— Я подумала, что чайные чашки слишком малы, чтобы нырнуть в них и спрятаться под чаем, — ответила Кику. — К тому же поблизости не было тростника, чтобы сделать дыхательные трубки.

Кадзэ улыбнулся, глядя, как Лягуха чешет в затылке, пытаясь понять смысл этого разговора. Остаток дня Кадзэ, Кику и Лягуха провели в отдыхе, пока Хаями рассылал гонцов, чтобы отозвать другие поисковые отряды, искавшие пропавших инспекторов. Кадзэ заметил, что Хаями больше не ставил к нему охрану. Он подумал, что это из-за того, что Хаями счел угрозу со стороны самураев Окубо достаточной, чтобы удержать Кадзэ рядом. Это было верно, но Кадзэ и так не спешил покидать Хаями и самураев из Осака-дзё. Эти люди доставят его к месту назначения.

Когда стемнело, Кадзэ, Кику и Лягухе выделили комнату. Служанка принесла им ужин, который Лягуха одобрил громким чавканьем и хлюпаньем. Когда служанка открыла дверь, чтобы убрать подносы с пустой посудой, Кадзэ увидел, что охрана снова на месте — на этот раз в конце коридора. Кадзэ почувствовал, что этот страж был поставлен скорее для того, чтобы не пускать посторонних, чем для того, чтобы удерживать его самого.

В такой обстановке он счел достаточно безопасным почистить свой меч после купания в озере. Он осторожно выбил шпильки, крепящие клинок к рукояти, и снял ее. Затем снял прокладку, удерживающую гарду-цубу. Цуба на мече Кадзэ была простой, с узором в виде волн, отделанным серебром. Поскольку слово «ронин» буквально означало «человек-волна», эта гарда как нельзя лучше ему подходила. Из-за пояса он достал маленький флакон, сделанный из коленца бамбука, и вынул пробку. Внутри было легкое масло. Он протер обнаженный клинок мягкой тканью, которую ему дали в чайном домике, а затем, смочив ткань маслом, заново смазал лезвие.

— Обычно я бы использовал специальный порошок для удаления масла, ути-ко, но у меня его здесь нет. Когда доберусь до Осака-дзё, отнесу Мухобой к оружейнику для надлежащей чистки, — заметил он.

Пока он чистил меч, Кику и Лягуха с восхищением наблюдали за ним, но когда Кадзэ упомянул имя своего клинка, Лягуха хихикнул.

— Ваш меч зовут Мухобой? — спросил он.

Кадзэ улыбнулся.

— Да, имя глупое, но, несмотря на это, помни, что меч в Японии священен. Это одно из трех священных сокровищ императорских регалий, наряду с яшмой и зеркалом. Меч символизирует доблесть, зеркало — мудрость, а яшма — великодушие. Эти три священных символа, унаследованные от Ниниги-но-Микото, внука богини Солнца Аматэрасу, показывают новому императору во время церемонии восшествия на престол. Поэтому даже меч с глупым именем — не игрушка и не то, к чему можно относиться легкомысленно. Ты это понимаешь?

Лягуха серьезно кивнул.

— А как выглядят те три изначальных символа? — спросила Кику.

Кадзэ покачал головой.

— Я не знаю. Их дозволено видеть лишь новому императору и нескольким жрецам.

— Тогда откуда вы знаете, что они там есть, если их нельзя увидеть? — спросил Лягуха.

В устах другого этот вопрос прозвучал бы кощунством, но Кадзэ уже начинал привыкать к невежеству и дерзости Лягухи.

— Как меня зовут?

— Мацуяма-сан, — ответил Лягуха.

— Нет, мое первое имя.

— Кадзэ. Ветер.

— Ты не можешь увидеть ветер, но знаешь, что он существует, не так ли?

— Да.

— Тогда почему ты сомневаешься в существовании императорских регалий лишь потому, что не можешь их увидеть? Лягуха, многое в жизни зависит от нашей веры в то, чего мы не можем видеть напрямую.

— Сумимасэн. Прошу прощения. — У двери раздался голос Хаями.

Кику подошла к двери, опустилась на колени и открыла ее. Она вежливо поклонилась Хаями, ожидавшему в коридоре.

Хаями вошел и увидел меч Кадзэ. Осмотрев его, он сказал:

— Это великолепный меч, Мацуяма-сан.

Кадзэ слегка поклонился, принимая похвалу.

— Могу я переговорить с тобой наедине? — спросил Хаями.

— Конечно. Кику, вы с Лягухой идите на кухню и попросите, чтобы вам приготовили яки-онигири, жареные рисовые шарики. Тебе это понравится, Лягуха.

При одном лишь обещании чего-то вкусного Лягуха вылетел из комнаты прежде, чем Кику успела подняться на ноги. Вздохнув и покачав головой, она последовала за ним по коридору к кухне.

Хаями сел напротив Кадзэ.

— Ты сказал людям Окубо, что Иэясу не позволит объявить тебе вендетту.

— Да.

— Это правда? Ты говорил с Иэясу напрямую?

— Да.

— И он дал тебе такое обещание? Насчет вендетты, я имею в виду.

— Да.

— Можешь рассказать, как это произошло?

— Иэясу-сама думал, что я пытался его убить. Вместо него был убит Накамура-сама. Это запутанная история, но в конце концов я смог доказать Иэясу-сама, что виновником был Ёсида-сама. В награду мне позволили сразиться на дуэли с Окубо, и я его убил.

У Хаями отвисла челюсть.

— Так, значит, Накамура-сама и Окубо-сама оба мертвы?

— И Ёсида-сама тоже. Ему было предложено совершить сэппуку.

Эта новость, казалось, потрясла Хаями.

— Мы слышали о Накамура-сама в Осака-дзё, но нам сказали, что он скоропостижно скончался от болезни. Ни единого намека на покушение. В этом весь Иэясу — пустить ложный слух вместо правды. Правда дала бы всем понять, что в новом сёгунате не все ладно. Теперь еще и Окубо-сама, и Ёсида-сама мертвы. Иэясу потерял трех ключевых даймё!

Хаями посмотрел на Кадзэ и сказал:

— Мы отправимся в Осака-дзё на рассвете. Я не буду ждать возвращения остальных своих людей. Эта новость слишком важна, чтобы медлить. Власти в Осака-дзё захотят допросить тебя немедленно.

— Хорошо, — сказал Кадзэ. — Но прежде чем вы уйдете, могу я задать вам несколько вопросов?

— Если на них мне будет дозволено ответить.

— Почему вы искали того инспектора-кириситан?

Хаями снова удивился. Он ожидал вопросов о замке Осака или о том, что ждет ронина по прибытии. Он сказал себе, что пора бы уже привыкнуть к сюрпризам от этого странного ронина.

— Почему тебя заботит убийство инспектора-кириситан?

— Смерть инспектора меня озадачивает. Она нарушает естественный порядок вещей, и мне это любопытно. Это мой недостаток. Сумимасэн. Прошу прощения.

— Что ж, — начал Хаями, — мы были в обычном патруле, сменяли стражу на границах владений Хидэёри-сама. Затем мы получили послание из Осака-дзё от Инагаки-сан, главы инспекторов-кириситан. Двое инспекторов были убиты. Мы должны были сообщить другим инспекторам-кириситан об этих смертях, но когда мы прибыли в эту деревню, здешний инспектор исчез. Он уехал на рассвете, никому не сказав, куда направляется. Позже его лошадь вернулась в деревню одна, и мы подумали, что с ним что-то случилось. Поэтому я и разослал поисковые отряды.

— Вы не имеете понятия, почему инспектор уехал?

— Нет. Он еще не всех проверил в этой деревне, а должен был проверить всех с помощью фуми-э, чтобы выяснить, есть ли у нас здесь кириситан. Нам, кстати, сказали, что те, кого он успел проверить, все прошли испытание, без колебаний растоптав фуми-э. Почему он не закончил проверку — неизвестно, как и то, куда он направлялся. Рядом с местом, где нашли его тело, не было даже крестьянского дома. В конце концов он бы просто вышел к озеру. В том направлении, куда он шел, некого было проверять. Полагаю, он попал в засаду и был убит, но куда он шел, похоже, никто не знает.

— А куда еще он мог пойти? Тропа, по которой мы шли, ведет только к озеру?

Хаями покачал головой.

— Мне сказали, что она ведет только к озеру. Не знаю, зачем ему было туда идти. Странно, не правда ли?

— Хонто дэсука. И впрямь.

Из коридора донеслись громкие голоса.

— Ты отвратителен, — сказала Кику. — У тебя совершенно нет манер. Ты проглотил эти онигири, как обычный ину, пес.

— Уж лучше быть псом, чем заносчивой… заносчивой… нэкко, кошкой!

— Пес!

— Нэкко! Нэкко! Мяу, мяу!

— Прошу прощения, — сказал Кадзэ. Затем он крикнул: — Кику-тян! Лягуха!

Из коридора донеслась тишина, а затем Кику сладко пропела:

— Да, Кадзэ-сан?

— Якамасий, замолчите. Хватит шуметь.

— Но, самурай-сама, она… — начал Лягуха.

— Якамасий! — Кадзэ не кричал так громко, как на поле боя, но в его тоне звучала скрытая угроза. В коридоре воцарилась тишина.

— Итак, — сказал Кадзэ, снова обращаясь к Хаями, — вы заметили, что фуми-э убитого инспектора был поврежден?

— Нет. Как?

— Медальон кириситан был выломан из деревянной основы.

— Зачем?

Кадзэ улыбнулся.

— Хороший вопрос, не правда ли? Если бы кириситан верил, что медальон имеет религиозное значение, можно было бы подумать, что он забрал бы его с собой, а не оставил на месте убийства.

Хаями почесал в затылке.

— Любопытно, не так ли?

— Весьма.

Хаями, казалось, хотел остаться и поговорить еще, но вместо этого он поклонился и покинул Кадзэ, сказав, что ему нужно готовиться к завтрашнему путешествию в Осаку. Уходя, Хаями бросил на Кику и Лягуху суровый, неодобрительный взгляд, но, миновав их, усмехнулся. Кику и Лягуха вошли в комнату присмиревшие.

— Сядьте здесь, — сказал Кадзэ, указывая на место перед собой. Они сели.

— Если мы путешествуем вместе, мы должны действовать сообща, — сказал Кадзэ. — Нам не обязательно любить друг друга, но мы должны быть уважительны и помогать друг другу. Вы понимаете?

Они оба кивнули.

— Лягуха, завтра мы отправляемся в Осака-дзё. Если хочешь, ты еще можешь вернуться в свою деревню. Как только мы окажемся в замке, я не знаю, что произойдет. Возможно, мы зайдем слишком далеко, и тебе будет уже нелегко вернуться. Я не знаю, какие порядки в том замке, и не знаю, какими будут наши планы, если мы решим не оставаться в Осаке. Ты понимаешь? Ты можешь уйти домой завтра, но после этого будет трудно или даже невозможно.

Лягуха пал ниц, прижавшись лбом к циновке-татами. Кадзэ привык к глупому хвастовству Лягухи, но отчаяние и мольба на лице мальчика удивили его.

— Прошу, не заставляйте меня возвращаться, — взмолился Лягуха. — В моей деревне меня ничего не ждет. У меня там нет будущего. Я хочу увидеть великое море!

— Я не говорил, что ты должен уйти, — сказал Кадзэ. — Я сказал, что если ты хочешь вернуться, завтрашнее утро может быть последней возможностью. Я хочу, чтобы ты понял: решение остаться с нами — серьезное и, возможно, окончательное. Если желаешь, можешь и дальше путешествовать с нами.

— Зачем ты ему разрешаешь, Кадзэ-сан? — недовольно спросила Кику.

Кадзэ чуть было не сказал, что Лягуха его забавляет, но подумал, что ни Кику, ни Лягуха не оценят такое объяснение. Вместо этого он ответил:

— Я не знаю, сколько еще самураев Окубо ищут меня. Они ищут ронина и маленькую девочку. Они не ищут ронина, мальчика и девочку. Нам будет полезно путешествовать вместе, по крайней мере, какое-то время. — Затем он добавил: — По крайней мере, если Лягуха не будет и дальше указывать на меня каждому встречному отряду самураев, который обо мне спросит.

У двери послышалось: «Сумимасэн». Кадзэ велел войти, и вошла служанка, чтобы расстелить на ночь футоны и подголовники. Вскоре все трое уже лежали в постелях при свете единственной свечи-ночника.

— Как приятно пахнут эти футоны! — воскликнул Лягуха.

— Это потому, что они чистые, — парировала Кику.

Не обращая внимания, Лягуха продолжил:

— А сколько я сегодня съел! Сегодня у меня была самая вкусная еда за всю жизнь.

— Не слишком радуйся, — сказал Кадзэ. — Если мы втроем снова отправимся в путь, будут дни, когда еды у нас будет мало, а то и вовсе не будет. В голодные дни мы будем голодать вместе. В те дни, когда еды будет немного, мы будем делиться. Вы понимаете?

— Да.

— Хорошо. Тогда закрой рот и спи. Завтра большой день. Мы отправляемся в Осака-дзё.

На следующее утро Кадзэ предоставили коня, и Кику села позади него. Лягуха взобрался на спину лошади другого самурая и крепко вцепился в него, когда отряд тронулся в путь. Кадзэ ехал в середине колонны. Хаями сказал, что это для его же защиты на случай, если самураи Окубо решат выкинуть какую-нибудь глупость. Кадзэ, казалось, принял это объяснение, но он также понимал, что из этого положения ему будет труднее всего сбежать. Кадзэ одобрил это. У Хаями не было причин доверять ему, и принятые меры предосторожности показывали, что он хороший офицер.

Дорога из деревни вскоре соединилась с большим трактом, переполненным путниками. Но стоило толпе завидеть приближающийся официальный патруль, как она расступалась, давая дорогу. Даже самураи отходили в сторону, чтобы пропустить их, ибо препятствовать патрулю было серьезным проступком.

Расстояние между деревнями становилось все меньше, а толпы на дороге — все гуще. Наконец они достигли места, где деревни почти слились в одну, и дорога превратилась в сплошную стену из лавок и чайных домиков. Отряд свернул за угол на другую главную улицу.

Кадзэ обернулся в седле и сказал Кику:

— Посмотри вперед.

Кику крепко обхватила Кадзэ и наклонилась в сторону, чтобы разглядеть то, что было впереди. У нее вырвался вздох изумления.

— И ты посмотри, Лягуха, — сказал Кадзэ.

Лягуха высунулся из-за спины самурая, с которым ехал, и посмотрел вперед. Его глаза расширились, а челюсть отвисла. Наконец, слегка заикаясь, он спросил:

— Это что, боги построили?

До самых облаков

Возносится цитадель.

Замок Осака!

Предание гласит, что Дзимму, первый император Японии и прямой потомок богини Солнца Аматэрасу Омиками, вошел в залив Осака и высадился у реки Йодо. Это место, названное Нанива, воспето бесчисленными японскими поэтами. Город, основанный там, где сошел на берег Дзимму, стал Осакой.

Осака означает «большой склон» или «длинный склон». Земля вокруг города действительно спускается с окрестных холмов, но для здешних мест более характерны реки и каналы. Занимая стратегически важное положение, город Осака был слишком значим, чтобы оставаться захолустьем или просто поэтическим образом. Он вырос и превратился в мощный торговый, религиозный и военный центр.

Со временем военные и религиозные устремления Осаки слились в одно из самых диковинных явлений — воинствующую буддийскую секту Икко-икки. Монахи Икко-икки, забыв, что в основе буддизма лежит сострадание, добивались своего силой оружия, прикрываясь мантией религии и полагаясь на острие клинка.

По мере роста могущества Икко-икки росло и их высокомерие. Они бросили вызов Оде Нобунаге, самому безжалостному из тех, кто стремился объединить Японию. Это была ошибка. Несмотря на боевую мощь Икко-икки, Нобунага проявил упорство и в конце концов уничтожил их.

Но даже после полного разгрома секты столь важный город, как Осака, не мог оставаться беззащитным и заброшенным. Нобунага знал, что этот город необходим для его планов по завоеванию и объединению всей Японии. К несчастью, Нобунага был убит одним из своих вассалов, и судьба страны повисла в воздухе.

Тоётоми Хидэёси, вассал Нобунаги, поспешил стать мстителем за своего покойного господина. Хидэёси был редчайшим из людей — совершенно уникальным. Хитростью, упорным трудом, убеждением и, когда было нужно, войной, Хидэёси захватил власть после смерти Нобунаги.

Хидэёси решил, что Осака — идеальное место для замка. Но это должен был быть не просто замок, а символ власти, богатства и величия Хидэёси. Одним словом, Осака-дзё должен был стать величайшим замком в Японии.

Окружность Осака-дзё превышала три ри (двенадцать километров), и этот огромный замковый комплекс раскинулся на земле, с трех сторон защищенной слиянием рек. Несмотря на свою тягу к пышности, Хидэёси был слишком хорошим полководцем, чтобы не настоять на том, чтобы Осака-дзё выполнял и свою военную функцию. Для этого в поразительно короткие сроки он возвел исполинскую крепость. Ряд за рядом спускались по склону холма к самой воде массивные стены, укрепленные строения и хитроумные оборонительные редуты. Хотя замок и состоял из множества зданий, их расположение было подогнано друг к другу, словно сложные соединения, выточенные рукой мастера-плотника.

К главным воротам замка вел мост через ров. За ним открывалась широкая зона поражения, требующая долгого пути по кругу, чтобы наконец войти в следующее кольцо укреплений. Там штурм приходилось начинать заново. Над всем этим комплексом, подобно скалистой горе, возвышалась главная башня замка.

Венчал славу Осака-дзё его донжон — огромная башня, возвышавшаяся на шесть этажей над каменным основанием, под которым были скрыты еще два уровня. Рядом с донжоном располагался большой дворцовый комплекс, надежно защищенный собственным кольцом стен и внутренних дворов. Донжон Осаки был украшен роскошной позолоченной фурнитурой и литьем, а также огромными росписями с изображением журавлей и тигров. Он был выкрашен в белый и черный цвета, и золотые фигуры животных резко выделялись на черной верхней части башни. Именно этот исполинский донжон, видневшийся в створе одной из прямых улиц Осаки, и показался Лягухе творением богов.

Вокруг замка раскинулся город Осака, где простолюдины и купцы толкались, стремясь урвать свою долю денег и товаров, что текли из залива Нанива в сторону Киото, Эдо и других городов. Ядро города было спланировано в китайском стиле, с прямоугольными кварталами и улицами, пересекающимися под прямым углом. Это разительно отличалось от новой столицы, Эдо, где улицы были намеренно проложены извилистыми, чтобы задержать и сбить с толку любого захватчика.

Хаями счел вопрос Лягухи о замке странным, но, впрочем, вся эта компания казалась ему странной. Конечно же, Осака-дзё был возведен трудами людей. Правда, человек, повелевший построить замок, Хидэёси, был исключительным, но уж точно не богом.

Мальчишку он списал со счетов как бака, дурака, и недоумевал, зачем ронин держит его при себе. Особой привязанности к мальчику ронин не выказывал, так что похоть, по мнению Хаями, причиной быть не могла. И все же ронин был с ним на диво терпелив, даже когда тот трещал без умолку, словно горная обезьяна.

В то время как мальчик не мог закрыть рта, девочка была не по-детски сдержанна и молчалива. Девочек учили быть тихими. Это считалось скромным и женственным. Но женщин-самураев учили также быть сильными и умелыми. Хаями почему-то чувствовал, что за молчанием девочки таилась глубокая печаль или тяжкое бремя. Это ощущение усиливали ее глаза, в которых светилась зрелость, куда большая, чем те девять или десять лет, что можно было дать ей на вид. Он восхищался отвагой ее отца при Сэкигахаре и знал, что в недавней войне ее семья, как и многие другие, была уничтожена. Как она оказалась с этим ронином и докучливым мальчишкой, оставалось лишь гадать, но у Хаями не было ни малейшего желания копаться в ее прошлом.

И наконец, сам ронин. Человек одновременно омосирой и мидзукасий — занятный и трудный. Когда восемь самураев вознамерились отнять у него голову, он не стал звать на помощь. Вместо этого он отослал девочку подальше от опасности и, казалось, был готов сразиться со всеми восемью людьми Окубо. А девочка, по-видимому, по собственной воле догадалась прийти к Хаями и попросить о помощи.

Что это было со стороны ронина — глупость или невероятная храбрость? Хаями находил в этом и то, и другое. А может, так поступил человек, привыкший стоять на своих двоих и не желающий быть кому-то обязанным? С другой стороны, когда помощь была предложена, ронин принял ее совершенно естественно и с предельной небрежностью. Омосирой и мидзукасий.

А еще эта история, которую ронин поведал об Окубо-сама и Иэясу. Мог ли такой бродяга и впрямь убить господина Окубо? С чего бы новому сёгуну Иэясу тратить время на разговоры с ничтожным скитальцем, не говоря уже о том, чтобы запретить официальную вендетту против него? Неужели Иэясу и впрямь лишился за несколько недель услуг трех даймё, «великих имен»? Или это просто байка, которую ронин рассказывает, чтобы усыпить бдительность верных Хидэёри-сама и Ёдо-доно-сама, заставив их поверить, что новый сёгун ослаб? Не был ли этот ронин на самом деле шпионом, посланным сеять смуту и раздор среди обитателей Осака-дзё?

Омосирой и мидзукасий.

И наконец, мертвые инспекторы-кириситан. Трое убиты при исполнении своих обязанностей. Хаями был в ярости от такой дерзости кириситан. Ему также было стыдно, что последнее убийство произошло прямо перед тем, как он прибыл, чтобы предупредить инспектора. И все же, когда официальная политика расходится с реальной практикой, трудностей не избежать. Официально кириситан были под запретом, и для его соблюдения рассылались инспекторы с фуми-э. На деле же многие самураи и даже даймё, как было известно, исповедовали эту веру. Более того, в Осаке жили гайдзин-кириситан, включая иностранных и японских священников, — пусть и не привлекая внимания, но вполне открыто. Если бы кто-то и впрямь захотел найти кириситан, их можно было бы с легкостью обнаружить всего в нескольких шагах от стен Осака-дзё. Правда ли, что ронин просто случайно оказался на месте последнего убийства? Мог ли он быть как-то замешан в смерти инспекторов? Зачем? Он наступил на фуми-э, но мог ли он, тем не менее, быть тайным кириситан?

Омосирой и мидзукасий!

Хаями покачал головой. Все становилось слишком сложно. Он придерживался мнения, что хороший самурай слишком много не думает. Он просто повинуется и действует. Эта мысль пришла к нему еще во время учебы в деревенском храме, когда ему с трудом давалось запоминание всех необходимых иероглифов. «У тебя нет способностей к запоминанию китайских знаков, — сказал ему обучавший его жрец, — поэтому ты должен заменить природный дар упорством и усердием». Хаями так и поступил, в конце концов вбив себе в голову более двух тысяч иероглифов, что сделало его грамотным.

Его карьера самурая пошла по тому же пути. Он не был блестящим тактиком или стратегом, но не было никого усерднее на поле боя или тверже в своей преданности. Он заменял природные способности упорным трудом и гордился своей верностью.

Хаями думал, что его стойкость сродни той, что он ценил в лошадях. Другие самураи любили великолепных скакунов с развевающимися гривами и пышными хвостами. Эти кони прекрасно смотрелись, гарцуя по улицам Осаки, когда воины уходили в бой или в патруль, вызывая восхищенные крики провожающих. Но после нескольких дней в походе, вдали от постоянного ухода и уютных конюшен, эти выставочные лошади уставали таскать на себе целый день людей в полном доспехе и с трудом поспевали за войском. Они выдыхались и в бою были почти бесполезны.

Хаями же любил лошадей-трудяг, что шагали ровно и уверенно, способные день за днем нести на себе воина в доспехах, не спотыкаясь и не требуя лишних усилий. Эти лошади обычно не удостаивались похвал за свою внешность, но с невозмутимым упорством переносили все тяготы походной жизни. Они не выглядели изысканно, но делали свою работу. Хаями чувствовал, что он — точно такой же самурай.

Несмотря на столь приземленный взгляд на свои таланты, Хаями не был лишен честолюбия. Ему нравилось командовать отрядом стражи в сто с лишним человек, и он был бы рад получить под свое начало больше людей. Однако его амбиции были скромны. Мысль о том, чтобы командовать замком, пусть даже небольшим, никогда не приходила ему в голову. К несчастью, даже его скромному честолюбию мешала любовь к сакэ. Вне поля боя Хаями нередко бывал пьян.

Дело было не в том, что Хаями нравилось сакэ, — он его обожал. С первого же глотка ничто не приносило ему столько удовлетворения и удовольствия. Еще мальчишкой он утащил с кухни одну из фляжек с сакэ, приготовленных для отца. Он видел, как пьют взрослые, и ему было любопытно, что за жидкость подают в маленьких подогретых сосудах. Он нашел тихий уголок в кладовой и отпил из фляжки. В тот миг, когда теплая жидкость коснулась его языка, он словно перенесся в иной мир. Конечно, один глоток не опьянил его, но погрузил в состояние чистого блаженства. Он быстро осушил фляжку и пошел искать еще. К несчастью, служанки заметили пропажу и уже искали вора. Увидев, что это «молодой господин», они доложили отцу Хаями.

Отец Хаями тоже любил сакэ и отнесся к случившемуся как к шутке.

— Дайте ему еще фляжку! — рассмеялся он. — Это значит, он становится мужчиной!

После этого Хаями не получил неограниченного доступа к выпивке, но все же пил столько сакэ, сколько мог достать. Однако в начале своей «карьеры» пьяницы он усвоил урок.

Однажды он явился на тренировку по фехтованию пьяным. Сэнсэй тут же понял, что с движениями и поведением Хаями что-то не так.

— Ты что, пил? — спросил сэнсэй.

Хаями сперва хотел было отпереться, но потом подумал, что, может, сэнсэй отнесется к этому так же, как и отец.

— Да, сэнсэй, боюсь, я немного пьян! — Он широко улыбнулся учителю.

Сэнсэй, который в додзё всегда носил с собой тренировочный бамбуковый меч синай, тут же принялся избивать пьяного мальчика. Это были не те резкие шлепки, которыми наказывали учеников в классе. Это были удары в полную силу, которые, будь они нанесены деревянным мечом, могли бы убить. Хаями попытался сбежать, но одноклассники окружили его, отрезав путь к отступлению.

Сэнсэй был неумолим. Японские учителя верили в телесные наказания и никогда не стеснялись раздавать пощечины и тумаки, но это была не та порка, что должна была исправить ученика и заставить его запомнить урок; это было жестокое избиение, призванное покалечить или искалечить.

Хаями рухнул на пол, закрывая голову руками, но удары не прекращались. Избиение прекратилось, лишь когда сэнсэй убедился, что Хаями вот-вот потеряет сознание. Тогда он перестал его бить и сказал:

— Если еще раз явишься на занятие пьяным, я тебя покалечу или убью. — Затем он посмотрел на других учеников, стоявших с вытаращенными глазами, и велел им: — Уберите этот пьяный мусор из моего додзё. Он оскверняет воздух.

Несколько учеников бросились оттаскивать Хаями прочь.

Хаями лежал в грязи у додзё. Он слышал, как внутри продолжается занятие, будто ничего и не случилось. Боль была ужасной, и он лежал, пока наконец не смог пошевелиться. Мимо проходили люди; они, конечно, видели его, но с присущей японцам способностью не замечать того, чего замечать не следует, никто не обратил на мальчика внимания. Хмель из него выбили, и теперь он остро ощущал каждую рану.

Наконец, стеная от боли, Хаями медленно поднялся на четвереньки и пополз домой. В конце концов, оперевшись на угол дома, он смог встать на ноги и мучительно побрел к дому.

Мать и служанки удивились, увидев его, покрытого синяками. Покраснев, он рассказал им о причине. Губы матери сжались. Она велела ему идти в постель, но больше не сказала ни слова. Одна из служанок пришла в его комнату с чашей воды и тканью, чтобы помочь ему обмыться. Позже другая принесла ему рисовую кашицу, но аппетита у него не было.

Он пролежал в постели три дня. Единственным человеком, которого он видел, была служанка. Ни мать, ни отец его не навещали. На второй день ему захотелось выпить, но служанка не принесла сакэ, хотя он и объяснял, что это нужно ему от боли. Служанка сказала, что ей запрещено давать ему сакэ.

На четвертый день Хаями смог встать с постели и дойти до додзё. Он встал в задних рядах, и сэнсэй бросил на него острый взгляд. Убедившись, что он не пьян, сэнсэй перестал обращать на него внимание и продолжил урок, хотя другие мальчики то и дело бросали на Хаями взгляды, от которых он краснел от стыда.

Хаями знал, что некоторые другие мальчики были сообразительнее его, но он был убежден, что если будет размышлять над ситуацией достаточно долго, то придет к тем же выводам, что и тот, кто способен делать их быстрее. В этом случае первый его вывод был таков: как бы он ни любил выпивку, являться пьяным на службу или для исполнения важного долга чревато суровой карой. Он поклялся себе не повторять этого, хотя в его жизни и случилось несколько происшествий, когда любовь к сакэ брала верх над здравым смыслом. И все же Хаями считал эти инциденты не слишком серьезными, но признавал, что они мешали его продвижению по службе. Своим нынешним положением он был обязан не тому, что его считали надежным офицером, а тому, что ряды самураев в замке Осака поредели после битвы при Сэкигахаре. Начальство признавало его таланты, но понимало и его слабость. И все же, за неимением лучшего, они сделали его командиром сотни.

Второй урок, который он извлек, заключался в том, что устои общества важнее отдельного человека. Другие мальчики в классе сомкнули ряды и не дали ему сбежать. Люди проходили мимо него после избиения и не пытались помочь. Его родители больше стыдились его поступка, чем беспокоились о его самочувствии. Одним словом, поступать в соответствии с принятыми нормами было важнее человеческой жизни. Он знал, что другие могли с этим не согласиться, но считал, что для воина это хороший принцип.

Последний урок, который он усвоил, состоял в том, что его самурайский статус, хоть и был выше, чем у большинства людей, не защищал его. Напротив, такой проступок, как явиться под хмельком, могли бы простить крестьянину, но для самурая он мог иметь самые серьезные последствия. Поэтому Хаями решил, что лучший для него путь — это упорно идти вперед и как можно лучше исполнять свой долг, и что это — единственный ключ к его продвижению.

Хаями был назначен в Осака-дзё в первый же год, когда там поселился Хидэёси, всего через год после начала строительства замка. За годы службы Хаями привык к его дивному устройству и перестал замечать величие, но широко раскрытые глаза мальчика и девочки заставили его взглянуть на замок по-новому. Река и внешний ров окружали замок, значительно усиливая его обороноспособность. Без этих рвов замок был бы куда более уязвим.

Концентрические стены замка были сложены из подогнанных друг к другу покатых камней, расположенных под углом, чтобы отражать удары. Некоторые камни в стене были огромны, хотя Хаями, видевший, как строился замок, знал, что внешность бывает обманчива. Некоторые из самых больших камней на деле были подобны плоским плитам — огромные по размеру, но не такие толстые, как можно было бы подумать. Центральная башня замка также была не так крепка, как можно было ожидать. Вместо того чтобы быть забитой оружием, она хранила в себе множество роскошных залов для приемов и церемоний. Снаружи башня грозно щетинилась, но под этой оболочкой, в цитадели, которая обычно является последним оплотом в замке, скрывался скорее дворец для утех и резиденция, чем суровая военная машина.

Внутри замковых стен находился еще один город, состоящий из казарм, жилищ для офицеров, канцелярий, школ и конюшен. Во время войны в стенах могли разместиться десятки тысяч воинов. Выше по склону, в самом центре, возвышались новые защитные стены. В этой крепости внутри крепости находились замковые хранилища риса, большой дворцовый комплекс и башня-донжон. В донжоне жил юный Хидэёри вместе со своей матерью, Ёдо-доно.

Главная башня была украшена позолотой и огромными изображениями тигров и журавлей. Тигры символизировали непобедимость и мощь. Они служили предупреждением любому, кто осмелился бы бросить вызов Осака-дзё. Журавли символизировали мир, верность и долгую жизнь. Они показывали народу, что верное служение Хидэёси и клану Тоётоми — это путь к благополучию.

Края черепичной крыши башни венчали два покрытых сусальным золотом сяти-гавара. Это были стилизованные изображения сяти, мифической рыбы, похожей на дельфина, и они служили сверкающим навершием строения. Также считалось, что они выполняют и практическую функцию — защищают башню от ударов молнии.

Двадцать из своих сорока четырех лет Хаями прослужил в Осака-дзё и досконально изучил замок. Он провел большую часть своей жизни между его внутренними и внешними стенами. Не будучи человеком особенно чувствительным или артистичным, он от этой привычки перестал воспринимать величие, воплощенное в огромном сооружении и его архитектуре. Он оглянулся и увидел, что мальчик и девочка постоянно выглядывают по сторонам, с благоговением взирая на замок. Другой счел бы это забавным или милым, но Хаями расценил их реакцию как деревенскую простоту, хотя и знал, что девочка была знатного рода. Хаями также взглянул на ронина и встретил его спокойный, пристальный взгляд. Смутившись, Хаями коротко кивнул ему и снова отвернулся. Ронин либо не был впечатлен замком Осака, что казалось немыслимым, либо уже бывал здесь раньше. Хаями задумался, когда это могло быть.

— Это Осака-дзё, — сказал ронин болтливому мальчику. — Его построили не боги. Его построили по приказу покойного Тайко, Тоётоми Хидэёси-сама.

Хаями подъехал к форту Сан-но Мару, охранявшему вход Отегути. Обычно он воспользовался бы входом, расположенным ближе к конюшням, но ему не терпелось доложить о результатах патрулирования и о сведениях, полученных от ронина. Эти ворота позволяли быстрее добраться до начальства.

Стража у Сан-но Мару вытянулась по стойке «смирно» при приближении отряда. Всадников впустили во внутренний двор, где их можно было легко запереть и держать под наблюдением. Хаями соскользнул с коня и доложил офицеру ворот. Он отвел офицера в сторону и рассказал ему о ситуации с мертвым инспектором-кириситан и о сведениях, что поведал ронин. Офицер был ошеломлен известием о том, что Иэясу за короткий срок лишился трех даймё, и поспешил доложить об этом своему начальнику.

Через несколько минут офицер ворот вернулся со своим начальником. Тот взглянул на Кадзэ и потребовал подтвердить услышанное. Кадзэ, как и подобало из вежливости, спешился и подтвердил офицеру суть дела. Затем офицер и Хаями отошли в сторону, чтобы обсудить, что делать дальше.

Наконец, к Кадзэ подошел Хаями.

— Вы останетесь у меня, пока начальство замка не решит, что делать дальше, — сказал он. — Вам непременно предстоит беседа с Инагаки Масатакой, главой инспекторов-кириситан, а возможно, даже с самим Катагири Кацумото-сама.

— Кто такой Кацумото-сама? — спросил Кадзэ.

Офицер, казалось, был поражен невежеством Кадзэ.

— Он опекун Хидэёри-сама, — ответил тот. — Главную ответственность за сына несет его мать, Ёдо-доно-сама, но Кацумото-сама помогает ей и содействует в управлении делами клана Тоётоми и замка Осака-дзё.

Кадзэ кивнул. Он понял.

— Раз уж вы остановитесь у меня, — сказал Хаями, — отсюда пойдем пешком, а мои люди позаботятся о лошадях.

Ронин, казалось, воспринял это как знак гостеприимства. Истинная же причина, разумеется, заключалась в том, чтобы Хаями мог не спускать с него глаз.

Кадзэ подошел и снял с лошадей Кику и Лягуху, и затем все трое последовали за Хаями через мост, перекинутый через еще один ров, в замок Осака-дзё.

— Что это за знаки? — спросил Лягуха, указывая на камни огромной внешней стены.

— Ты что, не умеешь их читать? — спросила Кику.

— Я не умею читать, — ответил Лягуха со смесью показной бравады и вызова.

— Хмф! — фыркнула Кику, словно у нее не нашлось слов.

— Первый знак — это герб клана, — терпеливо объяснил Кадзэ. — Остальные знаки — цифры. Когда Хидэёси-сама строил этот замок, он поручил каждому клану, присягнувшему ему на верность, свой участок стены. Камни заранее обтесывали в каменоломне, а здесь уже подгоняли окончательно. Метки нужны были, чтобы правильно собрать заранее подогнанные камни, а герб клана — чтобы было видно, какой именно клан доставил камни. Хидэёси был гением в строительстве замков. Однажды он построил один за одну ночь.

— За одну ночь! — воскликнул Лягуха. — Он что, был волшебником?

Хаями гоготнул.

— Расскажи мальчишке правду. Он и впрямь построил замок за одну ночь, но у него был секрет.

— Да, — сказал Кадзэ. — Замок был сделан из деревянных щитов с наклеенной на них бумагой, раскрашенной под камень. Щиты собрали в одну безлунную ночь на горе, с которой был виден вражеский замок. Самураи в том замке были так поражены способностью Хидэёси, казалось, возвести замок за ночь, что сдались ему. Это была уловка, но блестящая. Хидэёси был самым гениальным человеком в Японии.

— И он начинал крестьянином, как и я, — сказал Лягуха.

— Да, но он начинал как гениальный крестьянин, — вставила Кику. — Будь Хидэёси-сама таким же, как ты, он бы так и остался крестьянином!

— Якамасий! Замолчите! Оба, — сказал Кадзэ. — Хидэёси-сама утверждал, что он — побочный сын имперского принца, так что, возможно, он и вовсе не был крестьянином.

Хаями с интересом наблюдал за общением ронина с детьми. Ронин был образован, но, как показалось Хаями, немного наивен. Хаями задался вопросом, неужели ронин и вправду верил, что Хидэёси-сама был сыном имперского принца. Хаями много раз видел мать Хидэёси, и мысль о том, что член императорской семьи мог не то что возлечь, а даже просто встретиться с такой сморщенной крестьянкой, была смехотворна.

Миновав внешние стены, они увидели еще одно кольцо каменных укреплений, охранявших вход в хон-мару, или внутренний двор. Перед этими стенами раскинулась большая роща вишневых деревьев; сейчас, ранней осенью, они стояли без цветов, но весной, должно быть, представляли собой прекрасное зрелище. Хаями свернул налево на улицу, по обеим сторонам которой тянулись низкие постройки. Во время осады Осака-дзё мог вместить десятки тысяч солдат, но сейчас их число сократилось до менее чем десяти тысяч. Это все еще была грозная сила, но ничто по сравнению с вместимостью огромного замка.

— Вы бывали в Осака-дзё раньше? — спросил Хаями у Кадзэ.

— Лишь однажды, во времена великого турнира фехтовальщиков, что устроил Хидэёси-сама.

Хаями хлопнул себя по бедру.

— Ну конечно! Один из вассалов твоего господина выиграл тот турнир!

— Да, один из них. Но это было так давно, и, возможно, было бы лучше, если бы победителем в итоге оказался Окубо.

— Точно. Окубо-сама был одним из финалистов, а позже он вторгся во владения твоего господина. Он правил ими после битвы при Сэкигахаре.

— Он правил ими, и правил жестоко.

— Но ты сказал, что Окубо-сама мертв, и теперь у Иэясу-сама есть возможность назначить нового правителя. Ты говоришь, что это ты убил Окубо-сама. Будешь ли ты искать службы у того, кого Иэясу назначит главой твоего старого клана?

— Нет.

Это короткое слово Кадзэ произнес с такой непреклонностью, что стало ясно: дальнейшие расспросы неуместны.

Из-за огромных размеров замка им потребовалось несколько минут, чтобы дойти до квартала, где в длинных, стоявших ряд за рядом домах располагались двухэтажные квартиры для офицеров гарнизона. Простые солдаты жили в общих казармах, но старшим офицерам полагались отдельные покои.

В квартире Хаями была лишняя комната, куда он и поселил Кадзэ с детьми. Эта комната должна была стать их жильем, а после того как служанки достанут из шкафов футоны, она же послужит им и общей спальней.

Едва показав им комнату, Хаями сказал Кадзэ:

— Давай выпьем сакэ.

— Благодарю, но, к сожалению, не могу. Мне нужно найти оружейника, который почистит мой меч. Он побывал в воде, и я смог лишь наскоро его обработать.

Такого поворота Хаями не ожидал. Он знал, что ронин чистил меч в чайном домике, но не предполагал, что тот захочет позаботиться о нем как следует, едва добравшись до Осака-дзё. Хаями на мгновение замешкался, не зная, как реагировать. С одной стороны, он понимал, что должен следить за ронином; с другой — от одной мысли о сакэ у него потекли слюнки.

— Я не очень хорошо знаю Осака-дзё, — сказал Кадзэ. — Был бы признателен, если бы кто-нибудь проводил меня к оружейнику.

Хаями чуть не рассмеялся от восторга. Он мог и приставить к ронину человека для надзора, и сделать это по его же собственной просьбе. Сакэ уже звало его. Он улыбнулся.

— Конечно. Я выделю пару людей, чтобы тебя проводили. У нас здесь несколько оружейников, но лучший из них — Курогава. Он и ружья делает, но его первая любовь — это катана, меч.

Хаями послал гонца за двумя самураями. Когда они прибыли, он приказал им проводить ронина к оружейнику Курогаве. Его тон дал им понять, что к ронину следует относиться как к гостю, но за которым нужен глаз да глаз. Таков был статус большинства посетителей Осака-дзё, так что самураи не удивились.

Двое самураев повели Кадзэ к южной стене замка. Один шел впереди, другой — сзади. Предполагалось, что так Кадзэ будет труднее сбежать или напасть. Кадзэ счел это глупостью. Куда ему бежать? А если бы он захотел, ему потребовалось бы несколько секунд, чтобы развернуться и напасть на идущего сзади самурая, — быть может, еще до того, как тот успеет выхватить катану из ножен. Затем можно было бы атаковать идущего впереди. Если бы тот не был начеку, он мог бы пасть, даже не поняв, что происходит. Кадзэ покачал головой, размышляя о том, как часто меры безопасности строятся на одной лишь видимости, а не на здравом размышлении.

По пути Кадзэ заметил, что они проходят мимо конюшен и дополнительных складов риса. Он не знал, сколько продовольствия было в замке, но, похоже, Осака-дзё мог выдержать долгую осаду, если потребуется. Конечно, только Токугава Иэясу, контролировавший остальную Японию, знал наверняка, будет ли это необходимо. Никто другой не мог и помыслить о нападении на столь грозную крепость.

Еще не видя мастерской, Кадзэ услышал ее. Отчетливый лязг стали о сталь эхом отдавался от стен и возвращался на улицу. Кадзэ подвели к дверям здания, откуда доносились звуки. Заглянув внутрь, он увидел знакомую картину.

В углу комнаты на полке стоял небольшой алтарь богу-покровителю кузни. В центре располагался сам горн; один из подмастерьев раздувал мехами огонь добела. Мастер-оружейник одной рукой держал щипцами вишнево-красный кусок раскаленного металла. Двое помощников молотами с длинными рукоятями били по светящемуся металлу на наковальне, пока мастер поворачивал заготовку. В другой руке оружейник держал маленький молоточек. Он постукивал им по наковальне после ударов помощников. Эти постукивания были своего рода шифром, сообщавшим, с какой скоростью и силой бить. Каждый раз, когда молот опускался, зажимая раскаленный металл между бойком и наковальней, раздавался металлический лязг, прерываемый постукиванием маленького молоточка оружейника.

Кадзэ вежливо стоял у дверей, ожидая, пока мастер закончит свое дело. Курогава, полностью поглощенный работой, не замечал ни Кадзэ, ни двух самураев у входа в его мастерскую.

Когда металл принял нужную форму, Курогава наконец поднял голову и заметил посетителей. Его глаза расширились от удивления при виде Кадзэ.

— Ба, да это ты! — воскликнул он.

Поразительная сталь

Длиною в размах руки.

Блестящая и смертоносная.

Кадзэ был удивлен, что оружейник, казалось, узнал его.

— Простите, сэнсэй, но мы разве встречались? — спросил он.

Оружейник рассмеялся.

— Не совсем. Я в этом замке с того самого дня, как сюда въехал Хидэёси-сама, так что, естественно, я был здесь, когда Хидэёси-сама устраивал свой великий турнир фехтовальщиков. Мое положение не настолько высоко, чтобы меня пригласили смотреть, но у старожила замка всегда найдутся способы увидеть то, что он хочет. Я видел несколько поединков, в том числе и твой финальный бой с Окубо-сама. Ты был великолепен, и Окубо-сама повезло, что ты не убил его, а всего лишь покалечил.

Кадзэ почему-то смутился от этой неожиданной похвалы.

— Мне очень повезло в тот день, — сказал он.

— Никакой удачи там не было. Это было лучшее владение мечом, какое я когда-либо видел.

Кадзэ низко поклонился, благодаря мастера за похвалу. Он также заметил, что двое его сопровождающих, казалось, были поражены известием, что он — победитель знаменитого турнира Хидэёси.

— Теперь я зову себя Мацуяма Кадзэ. Прежним именем я больше не пользуюсь.

Густые, кустистые брови оружейника удивленно взлетели вверх.

— Что ж, имя несколько необычное, но, полагаю, человек с твоим мастерством может называть себя как угодно! Не так уж много найдется глупцов, что осмелятся оспаривать твое имя. — Оружейник разразился громким, раскатистым хохотом, который зародился где-то глубоко в его могучей груди и вырвался наружу, подобно звуку огромной трубы.

— Могу я чем-нибудь помочь тебе, Мацуяма Кадзэ? — спросил оружейник, отсмеявшись.

— Мне нужно почистить меч. Он побывал в воде, а у меня не было с собой всего необходимого для надлежащей чистки. Я смог лишь смазать его.

— Что ж, давай посмотрим, — сказал оружейник, отходя от горна.

Кадзэ взял свой меч в простых черных лаковых ножнах и двумя руками протянул его оружейнику. Тот принял оружие. Помощник расстелил перед Курогавой чистую ткань, и оружейник положил на нее меч. Предвидя, что будет дальше, другой помощник уже ждал наготове с кусочками бумаги.

Курогава взял бумагу и, придерживая одной салфеткой ножны, а другой — рукоять катаны, на несколько дюймов извлек клинок. При виде лезвия у него вырвался короткий вздох, в котором смешались восторг и удивление.

— Великолепно! Мне все равно, как ты себя называешь, Мацуяма Кадзэ, ибо это оружие — шедевр, как бы ни звали его владельца.

Помощники старались сохранять приличия, но не могли не бросить взгляд на обнажившийся участок клинка. Оружейник извлек меч еще немного.

— Великолепно, великолепно, — бормотал он. — Смотрите, — сказал он помощникам, — это ковка сихо-дзумэ-гитаэ. Слишком сложная для обычного клинка. Нужно обернуть мягкий внутренний сердечник, который не дает мечу сломаться, твердой внешней оболочкой и острой режущей кромкой, которая и обеспечивает заточку. — Курогава поднял глаза на Кадзэ. — Это слишком сложно для меня, но глаз у меня наметан, чтобы распознать качество. Как баланс?

— Вашими же словами — великолепен, — сказал Кадзэ. — Он легкий и живой, но в нем достаточно мощи, чтобы нанести любой удар.

— Кто выковал это оружие?

— Канэмори-сэнсэй из Камакуры. Он назвал меч Мухобой.

При имени меча брови Курогавы снова взлетели вверх. Раздался очередной раскат хохота.

— Мухобой? Его следовало назвать Драконобой! Ты самый интересный человек, и оружие у тебя самое интересное. По правде говоря, я не смог бы повторить такую работу, даже если бы пришлось, но уж почистить его как следует я, конечно, смогу. — Он поклонился. — Благодарю за возможность поработать с таким чудесным мечом.

Кадзэ снова смутился.

— Ты вернешься за оружием или подождешь? — спросил оружейник.

— Я бы хотел подождать, сэнсэй.

Курогава улыбнулся.

— Прекрасно понимаю. Будь у меня такой меч, я бы и на секунду с ним не расставался. Моей жене пришлось бы подвинуться, чтобы уступить ему место на нашем брачном футоне!

Оружейник жестом велел помощникам принести его инструменты для чистки и перешел в чистую часть мастерской. Когда помощники принесли все необходимое, Курогава наконец полностью извлек меч из ножен.

Уверенными движениями оружейник разобрал рукоять, сняв шпильки, прокладки, гарду и оплетку. Затем, придерживая клинок бумагой, чтобы жир с кожи не коснулся блестящей поверхности, он поставил его на хвостовик и принялся протирать мягкой тканью. Потом он взял маленькую палочку с обтянутой тканью подушечкой на конце и нанес ею на лезвие порошок. Затем он стер порошок другой салфеткой, чтобы удалить все излишки масла. Он аккуратно смазал клинок заново и уверенными движениями собрал меч.

Все это время Кадзэ сидел не шевелясь и наблюдал. Двое самураев, приставленных его сопровождать, ерзали у него за спиной, но он не обращал на них внимания. Кадзэ испытывал природную симпатию к оружейникам. Отчасти потому, что меч играл в его жизни решающую роль, отчасти потому, что он искренне восхищался искусным и честным трудом. По тому, как Курогава обращался с Мухобоем, Кадзэ видел уверенность и экономность движений. Это выдавало в нем умелого и опытного мастера. Для оружейника, чей труд был связан с глубокими религиозными традициями, такой уровень мастерства указывал на человека духовно цельного. Это был человек, которому, как чувствовал Кадзэ, можно доверять.

Курогава закончил чистку, смазав маленький нож, что был у Кадзэ в ножнах, и протерев тканью простые лаковые ножны. Затем, придерживая меч и ножны двумя кусочками бумаги, он с официальным поклоном протянул их Кадзэ.

Кадзэ взял меч и быстро осмотрел его. Он знал, что теперь его оружие безупречно чисто. Он взял ножны и вложил в них меч. Клинок со щелчком вошел на свое место. Он уже потянулся к рукаву, чтобы незаметно оставить деньги в уплату за чистку.

— Платы не нужно, Мацуяма-сан, — сказал Курогава.

— Но ведь должна же быть какая-то плата.

— Нет. Держать в руках такой великолепный клинок — уже услада, так что для меня большая честь почистить его для вас. К тому же, замок платит мне жалованье, так что ничего сверх того не требуется.

— Но я ведь не служу в здешнем гарнизоне, а потому в долгу перед вами.

— Вовсе нет. Как я уже сказал, держать в руках такой меч — великое удовольствие. Кроме того, я до сих пор помню ваше мастерство на турнире Хидэёси-сама, и мне было бы приятно оказать вам эту малую услугу.

— Значит, ничего?

— Хотя, если можно, я бы попросил об одном… — сказал Курогава.

— О чем же?

— Если вам понадобится место для упражнений, при моей мастерской есть додзё. Для меня будет честью, если вы будете тренироваться там. Он куда приятнее и уединеннее, чем площадки, где упражняется гарнизон замка, и это позволило бы мне снова полюбоваться вашими ката, вашим искусством.

— Благодарю за щедрое предложение, — сказал Кадзэ, — но я не хотел бы вас стеснять.

— Это не стеснение! Это честь!

— Вы уверены?

— Конечно! Для моей скромной мастерской будет большой честью, если вы станете упражняться в моем додзё.

Кадзэ поклонился.

— Я запомню ваше щедрое предложение и, если позволите, воспользуюсь им.

Курогава поклонился в ответ.

— Это будет великая честь.

Теперь, когда этот японский ритуал учтивости — с его предложениями, отказами и конечным согласием — был завершен, Кадзэ попрощался и откланялся. Он вернулся в покои Хаями, уже запомнив дорогу, и двое сопровождающих плелись за ним.

Когда он добрался до дома, Хаями был уже пьян. Он сидел в передней комнате своей квартиры, а рядом с ним стоял большой кувшин с сакэ. Он пил из наполненной до краев рисовой пиалы, а не из подобающей чашечки.

— Инагаки Масатака, глава инспекторов-кириситан, хочет тебя видеть, — сказал Хаями. Лицо его было красным, как весенняя цубаки, камелия. Это не всегда означало, что человек пьян. Кадзэ знал самураев, которые краснели от первого же глотка. Но у Хаями осоловели глаза, а голос стал громким и заплетающимся, выдавая его состояние. — А эти двое сопляков дерутся с той самой минуты, как ты ушел, — добавил он, махнув рукой в сторону комнаты, отведенной Кадзэ.

Кадзэ не обратил внимания на невежливость — Хаями был пьян. Но его больше обеспокоило само заявление, нежели вопросы этикета. То, что дети дерутся, подтверждали голоса из соседней комнаты.

— Это мое! — кричала Кику.

— Тебе хватит. Это должно быть моим. Девчонке не нужно столько сладостей, — отвечал Лягуха. — К тому же, их было нечетное число, так что поровну не разделить. Даже если бы я захотел, кому-то достался бы лишний кусок. Так что это мое.

— Отдай!

— Нет!

— Ах ты, маленький мужлан!

— Задавака!

— Мужлан, мужлан!

— Задавака, задавака!

Кадзэ открыл дверь в комнату и увидел Кику и Лягуху, стоявших нос к носу. Лягуха что-то сжимал в кулаке, а Кику пыталась разжать его пальцы. Кадзэ быстро пересек комнату и схватил обоих за шкирки их кимоно. Он поднял их с пола и встряхнул, как пес трясет крысу. Когда Кадзэ опустил их на пол, на лицах обоих отразились потрясение и страх. Лягуха съежился, словно ожидая удара. Кику, никогда не видевшая Кадзэ в гневе, казалось, была в шоке.

— Из-за чего деретесь? — спросил Кадзэ ровным голосом. Дети переглянулись. — Говорите! — добавил Кадзэ.

Лягуха разжал кулак и показал Кадзэ раздавленную сладость из толченого риса с медом, искаженную его крепкой хваткой.

— Из-за этого?

И Кику, и Лягуха кивнули.

— Был лишний кусок, и я его захотел, — сказал Лягуха.

— Не было никакого лишнего куска. Лягуха быстро съел свое и забрал мой последний.

— Он был лишний…

— Молчать. — Кадзэ не повысил голоса, но его ледяной тон пресек зарождавшийся спор. Он наклонился к детям, вглядываясь в лицо Лягухи, и заговорил еще тише: — Лягуха, я сказал тебе, что если мы путешествуем вместе, мы должны действовать сообща. Нам не обязательно любить друг друга, но мы должны быть уважительны и помогать друг другу. Таков истинно японский путь. Ты сказал, что понял и согласен. Я знаю, что ты вырос без семьи, но ты не глуп, и ты должен научиться вести себя по-новому, если хочешь оставаться с нами. — Лягуха понурил голову.

Пока Кадзэ отчитывал Лягуху, Кику улыбалась, но улыбка сошла с ее лица, когда Кадзэ повернулся к ней.

— А тебя, тебя мать с отцом воспитывали как положено, и ты знаешь, что нельзя ввязываться в глупые ссоры. Последние три года твоя жизнь была адом, но теперь ты должна начать новую жизнь, вдали от лишений Эдо. Эта новая жизнь должна строиться на наставлениях твоей матери, которая учила тебя. Лягуха не может с собой совладать, потому что он невежествен. Ты же не невежественна, но все равно ведешь себя дурно. Это непристойно.

Кадзэ понизил голос почти до шепота:

— Не ведите себя как глупцы. Обо всем, что вы здесь говорите и делаете, будет доложено. Мы здесь не гости, а пленники под надзором. Глупая детская ссора — дело неважное, но она нарушает покой в доме Хаями-сан и бросает тень на меня. Я этого не потерплю. А теперь, раз уж у вас, похоже, слишком много сил, мы найдем им хорошее применение. С завтрашнего дня мы продолжим ваши уроки фехтования. И я хочу, чтобы ты, Лягуха, каждый день учил по три иероглифа. А ты, Кику, будешь его учить. Раз уж ты с нами, Лягуха, можешь заодно и научиться немного читать. Если это вас не займет, я придумаю еще задания. А сейчас мне нужно поговорить с одним человеком. Если я вернусь и застану вас за дракой — вам не поздоровится.

Кадзэ повернулся, чтобы уйти. Выходя из комнаты, он увидел, как Лягуха протягивает раздавленную сладость Кику.

— Хочешь половину? — спросил он.

Кику посмотрела на смятое лакомство и сказала:

— Фу!

Кадзэ улыбнулся.

Хаями все еще сидел в прихожей, и Кадзэ попросил провожатого, чтобы найти Инагаки Масатаку. Хаями, теперь еще более пьяный, промямлил:

— Я как раз собирался это предложить. — Затем он громко рыгнул и рассмеялся.

Кадзэ терпеливо дождался, пока снова вызовут двух самураев-сопровождающих, и вскоре все трое отправились в сторону хонмару. Чтобы добраться туда, Кадзэ пришлось пересечь еще один ров и внутреннюю стену замка. Над ним, словно черная гора с белыми снежными шапками, возвышался замок Осака. Рядом с главной башней раскинулся обширный дворцовый комплекс и квартал административных зданий. В одну из этих канцелярий и привели Кадзэ.

— Сумимасэн, прошу прощения! — крикнул один из сопровождавших Кадзэ самураев, стоя у закрытой двери. — Со мной Мацуяма-сан, самурай, который нашел убитого инспектора-кириситан.

— Входите, — раздался скрипучий голос.

Один из самураев отодвинул сёдзи, служившую дверью, и поклонился. Кадзэ заглянул в комнату и увидел человека, сидевшего на татами перед обычным столом писца. Тот отложил кисть, которой писал, и поднял глаза на Кадзэ.

Кадзэ заметил, что человек внимательно его изучает. Это было обычным делом, ведь наблюдательный человек мог многое узнать о характере другого по его виду, но Кадзэ знал, что ни один человеческий глаз не способен проникнуть в душу, поэтому пристальный взгляд Инагаки его не беспокоил. Кадзэ и сам воспользовался моментом, чтобы изучить его.

Инагаки был невысоким человеком довольно коренастого сложения. Выбритый затылок выдавал в нем самурая, как и пара мечей, стоявших в стойке позади него. Мечи были дорогие, с причудливыми рукоятями и витиеватыми, богато украшенными золотом гардами. Кожа у него была не той мертвенной бледности, что Кадзэ привык видеть у людей, проводящих дни за бумагами, но и человеком атлетического склада он не выглядел. Для своего роста он был на удивление тучен. В обществе, где еда порой была труднодоступна, тучный человек был редкостью. Кадзэ подумал, что это признак того, что Инагаки вел богатую и, возможно, роскошную жизнь.

— Я — Мацуяма Кадзэ, — представился он. — Хадзимэмаситэ.

— Жаль, что мы знакомимся при таких обстоятельствах, — сказал Инагаки. — Однако я хотел бы лично расспросить вас о смерти инспектора-кириситан. Если вы не против, я бы предпочел услышать все из первых уст.

— Оставим церемонии. Прошу вас, спрашивайте.

— Тогда входите и садитесь. Не желаете ли чаю? — Несмотря на желание сразу перейти к делу, Инагаки не мог отказать себе в этом самом обычном проявлении гостеприимства.

— Прошу, не утруждайте себя.

— Это не доставит хлопот. У меня уже кипит вода в чайнике, и мне даже не придется никого просить.

— Вы уверены?

— Конечно. Прошу, садитесь, я вмиг приготовлю вам чашку чая.

Кадзэ вошел в кабинет и сел. По кивку Инагаки один из самураев, сопровождавших Кадзэ, задвинул перегородку, оставив их наедине.

Как только Кадзэ удобно устроился на подушке перед столом, Инагаки повернулся к металлическому чайнику в углу комнаты. Чайник стоял на небольшой жаровне с тлеющими углями, и с его носика уже срывались струйки пара. Инагаки взял чайницу и маленьким совочком отмерил чай в чашу. Затем бамбуковым ковшом он зачерпнул кипяток и наполнил чашу. После этого, взяв бамбуковый венчик, похожий на распускающийся цветок, он энергично взбил чай с водой и протянул готовую чашу Кадзэ.

Действия Инагаки едва ли походили на чайную церемонию, но он делал все со скупой точностью, без малейшего колебания. Кадзэ почувствовал, что за то время, пока Инагаки готовил чай, он узнал о нем больше, чем тот мог бы узнать о нем, как бы пристально его ни разглядывал. Кадзэ взял чашу в обе руки и в знак благодарности поклонился. Он повернул чашу в руках, любуясь ею, и лишь затем отпил горьковатый пенистый чай.

— Восхитительно, — сказал Кадзэ.

— Я пью много чашек в день из-за большой загруженности, — произнес Инагаки. Соблюдя приличия, он счел возможным сразу перейти к делу, что вполне соответствовало его сетованиям на вечную занятость. — Я так понимаю, когда вы нашли моего инспектора, он был уже мертв.

Кадзэ подтвердил это и, не упуская подробностей, рассказал, как нашел тело. Когда Кадзэ закончил, Инагаки слегка откинулся назад и покачал головой.

— Поразительно, на что идут эти кириситан. Какой позор! Убить троих инспекторов, чтобы помешать им исполнять свой долг.

— А вы уверены, что инспекторов убили именно кириситан?

Инагаки выглядел потрясенным.

— Да кто же еще? Кому еще может понадобиться убивать инспектора-кириситан из этого замка?

Кадзэ пожал плечами.

— Не знаю. Но если не допускать иных возможностей, это может сузить ваш взгляд.

Инагаки вздохнул.

— Вы много знаете о кириситан, Мацуяма-сан?

— Нет. Но я знаю, что на острове Кюсю много кириситан, и что некоторые ключевые даймё, союзники Хидэёси-сама, были из их числа. Я не знаю, почему Хидэёси-сама в итоге объявил их вне закона.

— Это несколько запутанно, — сказал Инагаки. — По правде говоря, вся моя работа запутана, потому что, хотя кириситан и вне закона, и моя служба ищет их по деревням, они по-прежнему открыто живут в нашем обществе. Всего в нескольких шагах от стен этого замка стоит дом, полный священников-кириситан, как японцев, так и европейских южных варваров.

Кадзэ, привыкший к двойственности и парадоксам японской культуры, не находил странным, что официально запрещенное может открыто допускаться. В какой-то степени он даже сочувствовал Инагаки в его невыполнимой задаче — надзирать за тем, что было запрещено на словах и терпимо на деле.

— Поначалу присутствие священников-кириситан не вызывало в Японии тревоги. Когда они достигли наших берегов пятьдесят лет назад, мы, японцы, не понимали их варварского языка, а первые нанятые ими переводчики по ошибке приняли их за еще одну буддийскую секту. Поскольку у нас здесь есть разные виды буддистов, не говоря уже о синто, это не показалось чем-то примечательным. Позже, когда мы узнали о них больше, мы, конечно, поняли, что это совершенно новая религия, и притом весьма странная.

— Хонто дэсука? Неужели?

— Да. Например, они утверждают, будто поклоняются одному-единственному Богу, но на деле богов у них много. Главный, похоже, тот, кого они зовут Отцом. Они также поклоняются сыну Отца, которого зовут Иисус или Христос. В честь этого Иисуса Христа они и назвали свою религию, хотя его, по-видимому, распяли, как какого-то простого преступника. Еще они поклоняются матери Христа, которую зовут Мария. У них есть и целая куча других богов, которых они называют святыми и которым молятся, но все равно настаивают, что Бог у них один.

— Эта Мария и есть та женщина, что изображена на медальоне фуми-э?

— Да, а младенец, которого она держит, — это Христос в детстве.

— А где же Отец?

— Это еще одна странность их религии, — сказал Инагаки. — В их храмах есть статуи Марии и статуи Христа, как в детстве, так и взрослого. Но статуй Отца у них, похоже, нет. Я даже рисунка Отца никогда не видел, так что понятия не имею, как он выглядит. Поэтому вместо Отца мы изображаем на фуми-э крест, который, как вы, возможно, знаете, является их символом.

— Религия звучит запутанно, — признал Кадзэ, — но это все еще не объясняет, почему Хидэёси-сама ополчился на кириситан.

Инагаки наклонился вперед.

— Куда бы ни приходили торговцы из южных варваров, за ними следовали священники-кириситан. Одно без другого было невозможно. Торговцы приносили с собой новые идеи, новые торговые возможности и новое оружие. Вот почему Нобунага-сама, господин Хидэёси-сама, был так ими очарован. И поэтому некоторые даймё, особенно на Кюсю, обращались в кириситан и приказывали своим вассалам делать то же самое. Их интересовала торговля, а новая религия поощряла варварских купцов. Когда Нобунага-сама умер и власть перешла к Хидэёси-сама, тот сохранил ту же снисходительную политику по отношению к кириситан, пока не узнал о них некоторые тревожные факты.

— Какие же, Инагаки-сан?

— Южные варвары используют свою религию, чтобы покорять другие народы. Они использовали ее на островах, которые называют Филиппинами, и в стране, которую называют Мексикой. В обеих странах священники подрывали власть правителей, чтобы европейцы могли захватить контроль. Кириситан говорят, что их высшая верность — не местному правителю, будь то сёгун или даже император, а некоему Папе.

— А это какой бог?

— Я думаю, это человек. Он живет где-то в стране южных варваров.

Кадзэ переваривал эту информацию, а Инагаки продолжал:

— Кириситан также учат, что их религия — единственно верная. Они не терпят других религий там, где правят, и даже разрушали храмы и святилища здесь, в Японии, чтобы утвердить свою монополию.

Кадзэ знал, что в прошлом в Японии случались религиозные конфликты, и что некоторые духовные лидеры учили, что их вера — единственно истинная, поэтому он понимал, что новая религия, активно нападающая и на буддизм, и на исконные верования синто, может быть не просто хлопотной, а взрывоопасной. Религиозная гражданская война — не то, чего желал бы любой правитель Японии.

— Так вот почему Хидэёси-сама ополчился на кириситан? — спросил Кадзэ.

— Да. Он казнил нескольких кириситан в Нагасаки и повсеместно прижал эту религию. Потому и был создан мой департамент — чтобы искоренять отдельные очаги кириситан в деревнях.

— Но они, по-видимому, все еще живут открыто. Вы сказали, что недалеко отсюда есть дом со священниками южных варваров.

Инагаки вздохнул и нахмурился. У него был большой лоб, и когда он хмурился, по нему от выбритого затылка до самых бровей пробегала целая волна морщин.

— Да. Это правда. Мы по-прежнему хотим торговать с южными варварами, поэтому, хотя кириситан официально и под запретом, мы смотрим сквозь пальцы на то, как они живут прямо у нас под носом. Похоже, мы не можем вести торговлю, не терпя хотя бы некоторых священников-кириситан. Однако теперь они зашли слишком далеко, убивая инспекторов, которых посылают для проверки, нет ли в деревнях кириситан.

Кадзэ взглянул на Инагаки и увидел человека, снедаемого досадой, но не мог понять, был ли тот охвачен еще и фанатичным желанием истребить чуждую религию. Был ли Инагаки просто человеком, которому поручили трудное и запутанное дело, или им двигала истинная ненависть к кириситан?

Кадзэ и впрямь не мог постичь эту религию южных варваров. По правде говоря, если верить Инагаки, кириситан казались опасными, ведь их мотивы и цели были замутнены чужеземным происхождением их веры. И все же, подумал Кадзэ, буддизм пришел из Китая, а японцы сумели сделать его своим.

— Все трое инспекторов были убиты совершенно одинаково? — спросил Кадзэ.

— Да.

— Застрелены из фитильного ружья?

— Да.

— С крестом, начертанным на лбу?

— Да.

— И фуми-э был разобран? Медальон выломан из деревянной основы и оставлен на месте убийства?

— Да.

— В таком случае, я думаю, вам стоит рассмотреть возможность, что инспекторов убили не кириситан.

— Почему? — Инагаки выглядел потрясенным.

— Потому что кириситан, может, и исповедуют странную религию, но они не идиоты. Выломать металлический медальон из основы фуми-э — это не значит его уничтожить. Вставить медальон обратно или сделать новую деревянную основу — дело пустяковое. Если бы кириситан хотели уничтожить фуми-э, они бы не ограничились тем, что выломали медальон. По меньшей мере, они бы забрали его с собой, а не оставили у тела. Так они могли бы уберечь медальон с дорогими им изображениями. И зачем кириситан помечать труп крестом? Разве подозрение не пало бы на них автоматически, и без того, чтобы помечать тело их священным символом? Возможно, у убийства инспекторов есть какой-то другой мотив, но это точно не уничтожение фуми-э.

Инагаки с изумлением посмотрел на Кадзэ. Затем он сказал:

— Пожалуй, вы правы. Но если инспекторов убивают не кириситан, то кто?

Небесный пик.

Взирает на земную твердь.

Рождает ли высота богов?

Обменявшись обычными вежливыми прощаниями, Кадзэ покинул Инагаки в сопровождении двух своих самурайских теней. Когда он вернулся в дом Хаями, старый самурай все еще был красен от выпивки, но Кадзэ заметил, что что-то изменилось. Хаями взял себя в руки и немного протрезвел.

Когда Кадзэ вошел в дом, Хаями официально поклонился ему и сказал:

— Я только что получил известие, что завтра днем вы встретитесь с Китагири Кацумото-сама и Ёдо-доно-сама.

Кадзэ не был бы удивлен больше, если бы Хаями сказал ему, что он встретится с самим императором.

— Завтра днем я провожу вас в хонмару, где вы встретитесь с этими великими особами в зале для аудиенций.

Кадзэ был уверен, что Хаями не посвящен в причины, по которым Кацумото, официальный опекун наследника Хидэёри, и Ёдо-доно, мать Хидэёри, могли захотеть встретиться с таким, как он, ронином, но подозревал, что это связано с событиями вокруг Иэясу и недавно умершего даймё. Кадзэ поблагодарил Хаями за сообщение и, поклонившись, прошел в отведенную ему комнату.

Когда он вошел, ужин уже был подан на маленьких подносах с ножками, которые могли служить и столами. Кадзэ с одобрением отметил, что и Кику, и Лягуха дождались его возвращения, прежде чем приступить к еде. Кадзэ задался вопросом, какими страшными угрозами Кику удержала Лягуху от того, чтобы наброситься на еду, как только ее принесли.

После ужина Кадзэ сказал:

— А теперь посмотрим, как Лягуха выучил свои уроки по иероглифам. Помни, Кику, тебе поручено учить его трем иероглифам в день.

Кику и Лягуха обменялись лукавыми взглядами, что не укрылось от Кадзэ.

Лягуха взял бумагу, воду, тушечницу, палочку туши и кисть. Он неуклюже растер тушь с небольшим количеством воды. Затем обмакнул кисть и занес ее над бумагой. Он провел горизонтальную черту.

— Это иероглиф «один», — сказал он. Он провел две горизонтальные черты. — Это иероглиф «два». — Он провел три горизонтальные черты. — А это иероглиф «три»! — Лягуха дерзко ухмыльнулся.

Кадзэ не поддался на провокацию.

— Прекрасно, — сказал он. — Завтра ты покажешь мне еще три иероглифа, а также эти три. Послезавтра — девять. Ты будешь продолжать учить по три иероглифа и показывать мне их все, пока я не скажу тебе остановиться или пока ты не научишься читать.

— Так скоро их наберется сотня! — запротестовал Лягуха.

— Когда их станет слишком много, будешь просто показывать те, которые я захочу увидеть в конкретный вечер. Кстати, чтобы стать грамотным, нескольких сотен иероглифов мало, — ответил Кадзэ. — Пожалуй, нужна по меньшей мере тысяча или две. Так что учись усердно. Запомнить предстоит еще много. Не все так просто, как раз, два, три. А теперь попросим служанку расстелить футоны и ляжем спать. Так вы наберетесь сил для завтрашних уроков.

После того как служанки приготовили комнату, все трое улеглись на футоны в комнате, тускло освещенной свечой в углу. Лягуха, расслабившись в неожиданной роскоши сна в помещении на чистом футоне, тихо похрапывал. Кадзэ не спал, размышляя о встрече с Кацумото и Ёдо-доно. Он не испытывал трепета перед этой встречей: в конце концов, он встречался и с Хидэёси, и с Токугавой Иэясу, двумя людьми, правившими Японией. Ёдо-доно была вдовой Хидэёси, а Кацумото — официальным опекуном его сына, Хидэёри. Они заслуживали высокого статуса, но их положение было шатким после поражения сторонников Хидэёри в битве при Сэкигахаре. Кадзэ просто было любопытно, зачем они хотят с ним поговорить.

— Кадзэ-сан, — сказала Кику.

Кадзэ вздохнул. Он знал, что сейчас последует. Женщины всех возрастов обладали чудесной способностью запоминать некоторые высказывания мужчин.

— Что такое, Кику-тян? — спросил он.

— Почему ты сказал Хаями-сан, что пришел в Осаку искать моих родственников?

— Потому что таково мое намерение. Это причина, по которой я привел тебя сюда. Жизнь, которую я веду, не подходит для благородной девушки вроде тебя. Клан Окубо преследовал меня от самого Эдо, подвергая тебя смертельной опасности — ненужной опасности. Пока ты со мной, ты не в безопасности.

Кику села и посмотрела на Кадзэ. Мерцающий свет одинокой свечи очертил ее лицо, словно тонкая линия кисти мастера-каллиграфа. Это напомнило Кадзэ лицо матери Кику. Он почувствовал укол боли в сердце — не по Кику, а по женщине, которую он любил и которой больше не было. Раньше ему иногда являлся призрак матери Кику, но в последнее время исчезло даже это малое утешение.

— Кадзэ-сан, — сказала Кику, — ты думаешь, в Японии есть хоть одно место, даже в самом сердце замка Осака, где кто-нибудь был бы в полной безопасности в этом мире, в котором мы живем?

Это был настолько глубокий и проницательный вопрос, что Кадзэ на мгновение опешил. Такой вопрос могла бы задать мать Кику, и на него у Кадзэ не было ответа.

После нескольких мгновений молчания Кику снова легла на свой футон.

— Прошу тебя, передумай оставлять меня у родственников, — сказала она. — Если нигде нет безопасности, то я предпочитаю быть с тем, кто дает мне чувство защищенности. — Затем она, казалось, расслабилась и уснула.

Кадзэ не спал. Вместо того чтобы думать о том, чего могут хотеть от него правители замка, он размышлял над ответом на вопрос маленькой девочки.

На следующее утро Кадзэ разбудил Кику и Лягуху, и после завтрака они все покинули дом Хаями в сопровождении двух самураев-«провожатых». Он направился в мастерскую оружейника Курогавы. Там их встретил сам мастер, который, казалось, был искренне рад снова видеть Кадзэ. Кадзэ спросил, может ли он воспользоваться додзё для тренировки, и оружейник с радостью дал разрешение. Что еще важнее, Курогава предложил двум самураям-«провожатым» сакэ, что увело их из додзё и позволило Кадзэ остаться наедине с детьми.

Когда они остались одни, Кадзэ дал Лягухе и Кику бамбуковые тренировочные мечи и взял один себе. Он увидел, как Курогава вошел в додзё и тихо сел в углу, но его присутствие не смутило Кадзэ, хотя он был уверен, что Курогава найдет необычным, что Кадзэ обучает фехтованию крестьянина и девочку.

— Помните первое правило, которому я вас учил? — начал Кадзэ.

— Да, — с опаской ответил Лягуха.

Кадзэ сделал выпад в сторону Лягухи, не в полную силу. Мальчик отпрыгнул, явно довольный собой.

Кадзэ тут же развернулся и нанес такой же удар в сторону Кику. Она шагнула в сторону, уходя с линии удара, и не сводила глаз с Кадзэ.

— Ты молодец, — сказал Кадзэ девочке. Он посмотрел на Лягуху и добавил: — А ты — не так хорошо.

— Но вы же промахнулись! — возразил Лягуха.

Кадзэ вздохнул.

— Лягуха, японский путь таков: учитель говорит, ученик — делает. Таковы отношения между учителем и учеником. Ученик должен верить, что учитель знает, что делает. Если у тебя нет такой веры, тебе следует найти другого учителя. Часть процесса обучения — это попытка понять, почему учитель что-то говорит или заставляет тебя что-то делать. Вы должны сами искать просветления в том, зачем нужно все, что вы делаете на тренировках. Это просветление должно быть личным, и вы должны достичь его сами, чтобы по-настоящему понять суть вещей. Если я буду все вам объяснять, не давая повода задуматься, от такого учения не будет проку, ибо оно не затронет ваш разум.

Лягуха склонил голову в быстром поклоне.

— Да, сэнсэй. Я понимаю. Простите, что задаю так много вопросов. Любопытство у меня в крови. Гомэн насай. Простите.

Кадзэ повернулся к Кику.

— А ты знаешь, почему я сказал, что твое движение было хорошим, а Лягухи — не очень?

Кику на мгновение задумалась, а затем ответила:

— Я пыталась рассчитать, насколько нужно сдвинуться, чтобы уклониться от палки. А Лягуха, как и его тезка, просто отпрыгнул.

— Хорошо, — сказал Кадзэ. — Путь меча требует расчета и точности. Иногда ширина пальца решает, будет ли удар смертельным или ты промахнешься. Вы это понимаете?

— Да, Кадзэ-сан, — сказала Кику.

— Вы оба это понимаете?

— Хай! — в один голос ответили Кику и Лягуха.

— Хорошо. Помните: расчет и точность.

Они снова кивнули.

— Хорошо, — продолжил он, — а что еще было хорошего в твоем ответе?

Кику сосредоточилась, затем посмотрела на Кадзэ и сказала:

— Сейчас больше ничего не могу придумать.

— Что ж, по крайней мере, это честно. Но вам обоим следует еще подумать над этим и посмотреть, сможете ли вы понять, что еще было хорошего в ответе Кику-тян. Быстрота ума — достоинство, но глубина мысли — благословение. Лучше всего обладать и тем, и другим, но если приходится выбирать, то глубина мысли, пожалуй, важнее. А теперь идемте, я научу вас правильной стойке для начала поединка…

За темной вуалью

Мир кажется таким, как я хочу.

Но потом восходит солнце.

Катагири Кацумото был человеком, идущим по канату.

Официально он был опекуном Тоётоми Хидэёри и верным соратником клана Тоётоми. Тайно — шпионом Токугавы Иэясу.

Ему было приказано следить за замком Осака и письменно докладывать о действиях клана Тоётоми. Некоторые не видели бы в таком сочетании официальных и тайных обязанностей никаких проблем, но Кацумото терзало чувство верности клану Тоётоми и своему юному подопечному, Хидэёри. В то же время он не смел ослушаться тайных приказов сёгуна Иэясу о регулярных донесениях, потому что Иэясу держал в заложниках членов его семьи. Этот конфликт сплелся в тонкую шелковую нить, по которой Кацумото был вынужден идти, высоко над землей, без надежды на спасение в случае падения.

Иэясу был непримиримым врагом клана Хидэёри, и, как сёгун, его немилость неминуемо обернулась бы катастрофой для Кацумото, его семьи и всего его клана. Несмотря на это, старая преданность отцу Хидэёри, Хидэёси, терзала сердце Кацумото. Он был одним из верных воинов Хидэёси, одним из прославленных «Семи Копий Сидзугатакэ», известных своей стойкостью и ратной доблестью.

Опекуном Хидэёри его назначили после битвы при Сэкигахаре. После поражения он посоветовал матери Хидэёри, Ёдо-доно, вести себя так, будто силы Тоётоми, поддерживавшие Хидэёри, действовали по собственной воле, и отрицать всякую причастность к силам, выступившим против Токугавы. Разумеется, этот фарс никого не обманул, но Иэясу не был готов штурмовать могучий замок Осака и, по японскому обычаю, ради сохранения гармонии, принял то, что было явной ложью. Однако цена за снисходительность Иэясу была высока.

Частью этой цены стало значительное сокращение владений, подконтрольных Хидэёри. Все понимали, что это подорвет мощь клана Тоётоми и сделает их более уязвимыми перед Иэясу или его потомками в будущем, но изменить это можно было лишь новой войной. Более тайным требованием Иэясу было, чтобы Кацумото регулярно представлял секретные донесения о клане Тоётоми, их действиях, намерениях и о том, как взрослеет Хидэёри.

Кацумото писал донесения, но не был до конца честен. Он не лгал в прямом смысле слова, но старался подчеркивать то, что выставляло клан Тоётоми пассивным и принявшим новый порядок. Он также использовал любую возможность, чтобы представить Хидэёри менее мужественным и, следовательно, менее опасным для Иэясу в будущем. Сделать это было нетрудно благодаря Ёдо-доно.

Первый ребенок Ёдо-доно от Хидэёси, мальчик, умер в младенчестве. Поэтому было естественно, что она чрезмерно опекала своего второго сына, Хидэёри. Неестественным было то, как она обращалась с сыном, словно с куклой бунраку, управляя каждым его движением и мыслью. И хотя бунраку был излюбленным развлечением в Осаке, Кацумото не доставляло никакого удовольствия наблюдать, как Ёдо-доно использует Хидэёри для собственного возвеличивания.

Кацумото стоял у заднего входа в зал для аудиенций в донжоне замка Осака. Он смотрел через один из тайных смотровых глазков, которые установил Хидэёси, чтобы наблюдать за ожидающими в зале. Кацумото предполагал, что это потому, что Хидэёси, родившийся крестьянином и возвысившийся благодаря собственному таланту и уму, забавлялся, видя, как великие потомственные владыки ерзают в ожидании встречи с бывшим никем, окруженные пышностью и богатством, выставленными напоказ в зале.

Кацумото увидел сидевшего в зале ронина. Тот выглядел совершенно непринужденно. Золото и великие произведения искусства, окружавшие его, казалось, не производили на него никакого впечатления. Это удивило Кацумото. Он видел, как многие владыки, привыкшие к большому богатству, с изумлением глазели на обильное золото и убранство зала для аудиенций. Он также видел, как многие храбрые воины дрожали от напряжения и страха, сидя в этой комнате в ожидании, не зная, зачем их вызвали.

Несмотря на удивление Кацумото, то, что ронин ждал, на самом деле не имело значения. Человек его положения мог и подождать. Но Кацумото досадовало, что заставляют ждать его самого, потому что Ёдо-доно не явилась в условленное время. Ёдо-доно была стихийной силой, но она не понимала, что люди обязаны верностью ее сыну и покойному мужу, а не ей лично.

Наконец, Ёдо-доно появилась в коридоре в сопровождении трех служанок. Кацумото подавил желание упрекнуть ее. Он по прошлому опыту знал, что критика не будет принята благосклонно, и что за ней последует битва с этой волевой женщиной. Ёдо-доно не прекращала спора, пока не добивалась своего. По наблюдениям он знал, что даже ее покойный муж, Хидэёси, не мог ее обуздать, поэтому Кацумото просто пытался направить ее сильную волю в какое-нибудь продуктивное русло.

Кацумото поклонился, когда она приблизилась.

— Поговорим с этим ронином, — сказала она таким тоном, будто это Кацумото опоздал.

Служанки бросились к дверям зала и раздвинули расписные ширмы. Ёдо-доно и Кацумото вошли. Они оказались на помосте в дальнем конце зала. Перед ними на полу сидел ронин. Зал для аудиенций был щедро покрыт сусальным золотом, по которому были нанесены широкие мазки пейзажей. Крепления, поддерживавшие деревянную конструкцию комнаты, также были покрыты золотом. Золото должно было впечатлять и внушать трепет посетителям, но у него была и практическая цель. Поскольку зал находился в башне замка, здесь было довольно темно, а золотые стены отражали больше света. Войдя в зал, Кацумото бросил взгляд на лицо ронина, прежде чем тот склонился в глубоком поклоне. Ронин по-прежнему казался невозмутимым, несмотря на их внезапное появление. Почему-то Кацумото нашел это тревожным.

Ёдо-доно опустилась на плоскую подушку. Кацумото сел рядом с ней на низкий помост. Ронин оставался в поклоне.

— Подойди ближе, — сказал Кацумото.

Ронин подполз к помосту, не выходя из глубокого поклона.

— Взгляни на меня, — сказал Кацумото.

Ронин выпрямился, и они смогли увидеть его лицо.

Первое, что поразило Кацумото, — это то, с какой уравновешенностью ронин скользнул вперед и поднялся из поклона. Фехтовальщиков учат всегда сохранять равновесие, чтобы отразить нападение с любой стороны. Но, несмотря на это учение, мало кто мог воплотить этот идеал в жизнь. Этот ронин — мог.

— Хаями сказал, ты победитель великого турнира фехтовальщиков, что устроил Хидэёси, — начал Кацумото.

— Это было несколько лет и целую жизнь назад, — ответил ронин. — Теперь я зовусь Мацуяма Кадзэ, и я — всего лишь ронин.

Кацумото нашел этот ответ занятным. За годы, прошедшие после битвы при Сэкигахаре, он повидал немало ронинов; большинство из них останавливалось в замке Осака в поисках службы. Многие приукрашивали свои достижения, обычно хвастаясь в попытке доказать, что былые заслуги делают их достойными найма. Другие же принимали вид ложной скромности, что считалось мужественным и благовоспитанным. Но так или иначе в их речи все равно проскальзывало упоминание тех самых заслуг, о которых они якобы скромничали. Этот же ронин просто отрекся от своего прошлого. Кацумото откинулся назад и стал изучать его внимательнее.

Мацуяма Кадзэ был мужчиной среднего роста, лет тридцати с небольшим. Помимо поразительного равновесия, его самой примечательной чертой были мускулистые плечи и руки. Он был красив, с правильными чертами лица и пронзительными, почти черными глазами. Затылок он не брил, но для ронинов, у которых не было ни денег, ни желания соблюдать тонкости самурайского ухода за собой, это было неудивительно. Его волосы были зачесаны назад и аккуратно перевязаны тонким коричневым шнурком.

— Хаями поведал нам, что тебе известны обстоятельства смерти господина Накамуры и господина Ёсиды, а также покушения на господина Иэясу. Он даже сказал, что ты виновен в смерти господина Окубо, хотя в это я едва могу поверить. Это правда?

— Да.

Кацумото взглянул на Ёдо-доно, чтобы увидеть ее реакцию. Ее лицо было непроницаемой маской, подобной резным деревянным маскам актера Но. Кацумото наблюдал за Ёдо-доно уже много лет. Она принимала этот застывший вид, когда хотела что-то скрыть или была озадачена. В другое время ее лицо могло быть весьма живым и полным эмоций. Он считал эту неспособность постоянно скрывать свои мысли слабостью. Умение выказывать чувства было одним из орудий, с помощью которых она держала в руках стареющего Хидэёси. Хидэёси и сам был мастером изображать эмоции, и часто эти эмоции были лживы. Кацумото находил странным, что такой мастер обмана и притворных чувств, как Хидэёси, мог так легко поддаться на ту же уловку в исполнении Ёдо-доно.

— Расскажи нам об этом, — приказал Кацумото ронину.

Сжатым, но ясным языком ронин поведал историю обмана и предательства. Господин Накамура, один из важнейших даймё в стране, был убит, когда находился рядом с господином Иэясу и господином Ёсидой. Весь город Эдо был поднят на ноги из-за неудавшегося покушения на господина Иэясу, нового сёгуна. В конце концов господин Ёсида совершил сэппуку, ритуальное самоубийство.

— А что насчет господина Окубо? — спросил Кацумото.

— О, его я убил, — небрежно бросил ронин.

— Ты убил его? Как ты его убил? — спросил Кацумото.

— На дуэли.

Кацумото отшатнулся. Он быстро взглянул на Ёдо-доно и увидел, как ее бесстрастную маску сорвало изумление и потрясение.

— Я знаю, ты сражался с господином Окубо в финальном поединке на турнире Хидэёси, — сказал Кацумото, — но ты хочешь сказать, что сражался с ним снова?

— Да, недавно. Тогда я его и убил.

— Но как мог ронин…

— Получить дозволение сразиться с даймё? Иэясу-сама позволил.

— С чего бы ему это позволять?

— Потому что в этой ситуации Иэясу-сама не мог проиграть.

— Что ты имеешь в виду?

— Господин Окубо был известен своим вероломством и жестокостью. Он был союзником Иэясу-сама, но из-за своего ненадежного нрава всегда оставался под подозрением. Иэясу-сама никогда не мог на него по-настоящему положиться. Если бы я убил господина Окубо, у Иэясу-сама появилась бы возможность назначить нового главу клана Окубо, кого-то, кому он мог бы доверять и кого мог бы контролировать. Если бы господин Окубо убил меня, он бы понял, что у Иэясу-сама есть власть поставить его в любое положение, какое тот пожелает. Если Иэясу-сама мог заставить даймё сражаться с ронином, это стало бы уроком для всех прочих даймё о том, какой истинной властью обладает сёгун.

Кацумото был впечатлен. Во-первых, его впечатлил анализ ронина, объясняющий, почему Иэясу позволил состояться дуэли, на которой погиб Окубо. Еще больше его впечатлило то, что ронин понял ход мыслей Иэясу и потому осмелился просить о поединке. Кацумото взглянул на ронина с новым уважением, но и с некоторой опаской. Что, если этот человек начнет работать на силы, противостоящие Хидэёри?

— В донесении Хаями говорится, что он нашел тебя на месте убийства инспектора-кириситан, — продолжил Кацумото.

— Да.

Кацумото посмотрел на Ёдо-доно и сказал:

— Инагаки просил разрешения отозвать всех инспекторов-кириситан с полей, пока мы не выясним, кто их убивает. Я разрешил ему это сделать.

— А какое нам до этого дело? — спросила Ёдо-доно. — Весть о смерти даймё Иэясу куда важнее. Возможно, его правление как сёгуна уже пошатнулось. — Затем, вспомнив, что в комнате находится Кадзэ, она посмотрела на него и добавила: — Конечно, Иэясу-сама — наш союзник, и мы недавно подписали договор, признающий это.

— Нас беспокоят инспекторы-кириситан, потому что их убийства могут быть признаком назревающих больших проблем, — сказал Кацумото, проигнорировав неосторожное замечание Ёдо-доно насчет Иэясу.

— Если позволите… — сказал Кадзэ.

Кацумото был несколько удивлен, что немногословный ронин решил добровольно высказаться, а не просто отвечать на вопросы, как это было принято на подобных аудиенциях.

— Что такое? — спросил Кацумото.

Кадзэ повернулся к Ёдо-доно и поклонился.

— Известен ли госпоже случай с Иэясу-сама и воинами-монахами Микава Монто?

Ёдо-доно выглядела озадаченной.

— Нет, — ответила она.

— Много лет назад, когда Иэясу-сама еще был в своем родовом владении Микава, он воевал с группой воинов-монахов, оспаривавших его право устанавливать для них правила. Битва с этими монахами, Микава Монто, была тяжелой. В конце концов Иэясу-сама предложил монахам перемирие, чтобы прекратить сражение. Ключевым условием было обещание Иэясу-сама восстановить храмы монахов в их первоначальном виде. Поверив этому обещанию, монахи прекратили сражаться и сложили оружие. Они думали, что Иэясу-сама возместит им ущерб, нанесенный войной, и вернет храмы в их довоенное состояние.

— И что?

— После того как монахи прекратили сражаться, Иэясу-сама принялся разбирать все их храмы до единого, лишая их возможности бросить ему вызов в будущем. Монахи, конечно, протестовали, но Иэясу-сама сказал, что все их храмы изначально стояли на пустом поле, поэтому восстановить их в первоначальном виде — значит разобрать их. Монахи сдали оружие, и все, что им оставалось, — это смотреть, как Иэясу-сама сносит каждый храм и возвращает землю в состояние пустого поля. Без своих храмов Микава Монто не могли выжить и в конце концов распались.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что нужно быть очень осторожным, полагаясь на договор с Иэясу-сама. Его толкование договора может сильно отличаться от любого другого. Он сказал Микава Монто в точности то, что собирался сделать. Он сказал, что вернет место каждого храма в его первоначальное состояние, и именно это он и сделал. Монахи думали, что знают, на что соглашаются, но они недооценили, насколько хитер и двуличен Иэясу-сама. Этот случай произошел несколько лет назад, но нет никаких доказательств, что Иэясу-сама с возрастом стал менее умен.

Кацумото видел, что Ёдо-доно слова ронина пришлись не по нраву, хотя сам он находил этот совет весьма дельным.

— Может, для других это и так, но Хидэёри это не касается, — сказала Ёдо-доно. — Ты, возможно, еще не слышал, но вскоре Хидэёри женится на внучке Иэясу-сама. Кроме того, сам Иэясу был женат на сестре моего покойного мужа, а моя собственная сестра сейчас замужем за одним из его сыновей. Так что скоро Иэясу-сама станет для Хидэёри и дядей, и двоюродным дедом, и дедом по браку. Узы между Иэясу-сама и Хидэёри не могли бы быть теснее, даже будь Хидэёри родным сыном Иэясу-сама!

— Если позволите…

Ёдо-доно, казалось, была раздосадована тем, что ронин ее прервал.

— Что такое?

— Уверен, госпожа знает, что Иэясу-сама убил собственного сына, когда счел его угрозой. Он также убил свою первую жену, когда та оказалась предательницей. Никакие семейные узы не остановят Иэясу-сама, если он сочтет что-то необходимым для укрепления власти, и родство между Хидэёри-сама и Иэясу-сама не станет защитой.

Кацумото начинал проникаться симпатией к этому ронину. Тот был прямолинеен и проницателен; вежлив, но не боялся высказывать Ёдо-доно свои мысли.

— Если Иэясу-сама когда-нибудь станет нам угрожать, мы просто укроемся за стенами замка Осака, — сказала Ёдо-доно. — Он не посмеет бросить нам вызов здесь, в этой крепости. Откровенно говоря, я уже к этому готова. Я приказала изготовить доспехи для себя и моих придворных дам. Мы готовы показать мужчинам этого замка, что мы, женщины, тоже умеем сражаться!

Кацумото знал, что хвастовство Ёдо-доно — не пустые слова. Она и впрямь заказала себе и своим ближайшим служанкам воинские доспехи. Он внимательно следил за лицом ронина, чтобы увидеть его реакцию. Ронин несколько секунд смотрел на Ёдо-доно. Это был не дерзкий взгляд, а просто любопытный, словно он недоумевал, зачем Ёдо-доно это понадобилось.

Ронин поклонился и сказал:

— Уверен, госпожа поступит так, как считает нужным.

Кацумото счел этот ответ дипломатичным, но колким. Ронин раскусил Ёдо-доно и, казалось, уже хорошо ее понял. Если дело дойдет до осады, воины будут сражаться за Хидэёри, наследника клана Тоётоми, а не за его мать. Более того, самураев замка оскорбит вид изнеженной госпожи и ее служанок, разгуливающих в доспехах. Это будет фарс. Женщины часто сражались при осаде, но они не изображали из себя полноправных самураев, особенно не будучи обученными для битвы. Все это лишь вызовет недовольство у людей, на которых возложена защита замка.

— Раз уж этот человек — победитель турнира фехтовальщиков Хидэёси-сама, может, нам стоит попросить его дать несколько уроков Хидэёри-сама? — предложил Кацумото, меняя тему.

Кацумото был опекуном Хидэёри уже несколько лет. За это время он понял, что в присутствии матери Хидэёри становится неестественно пассивным. Кацумото подчеркивал эту пассивность в своих тайных донесениях Иэясу, описывая ее как слабость, потому что если Хидэёри слаб, он не будет представлять угрозы для Иэясу в будущем.

Кацумото разрывался на части из-за этих донесений, которые он писал для Иэясу каждый месяц. Разумеется, об этих докладах не знала ни Ёдо-доно, ни кто-либо другой в замке Осака. Ему было велено оставлять донесения в определенной расщелине в стене замка, когда луна была темна. Он понятия не имел, кто забирал его доклады и как они передавались Иэясу. В замке Осака был по меньшей мере еще один шпион, но Кацумото не знал, кто этот агент Иэясу. Он надеялся, что у того человека были столь же веские причины служить шпионом, что и у него.

Иэясу держал в своих руках жизнь всей семьи Кацумото. Ёдо-доно казалось, что семья Кацумото находится в его родовом замке. Несмотря на все свое воинственное позерство, ей и в голову не приходило, что, кроме семьи Кацумото, все остальные в том замке могли быть верны Иэясу. Только подчинение Кацумото требованию писать тайные донесения сохраняло жизнь его семье. И Кацумото продолжал писать свои доклады, в которых повторял, что Хидэёри робок, пожалуй, даже глуповат и уж точно не представляет угрозы для клана Токугава.

Кацумото знал, что однажды Иэясу сам составит мнение о мальчике. Кацумото молился, чтобы и тогда Иэясу пришел к выводу, что Хидэёри не представляет угрозы. Он также надеялся, что эта встреча не произойдет в присутствии Ёдо-доно. Кацумото был уверен, что Ёдо-доно тут же начнет безмерно расхваливать сына, не понимая, что ее похвалы станут для Хидэёри смертным приговором.

— У Хидэёри уже есть учитель фехтования, — сказала Ёдо-доно. — Кураи из школы Ягю — превосходный наставник. Он один из лучших учителей школы фехтования Ягю. Зачем Хидэёри уроки от этого ронина?

— Потому что этот ронин победил всех участников турнира Хидэёси, включая нескольких последователей школы Ягю, а также представителей всех прочих школ меча в Японии, госпожа.

— Что ж, в таком случае, может, и не повредит, если Хидэёри возьмет у него один урок, но Кураи должен при этом присутствовать. И я тоже.

— Конечно, госпожа.

— Хорошо, устрой это. Ты закончил допрашивать этого ронина?

— Да, госпожа.

— Можешь идти, — пренебрежительно бросила Ёдо-доно, обращаясь к Кадзэ.

Ронин вежливо поклонился Ёдо-доно и Кацумото и, не вставая с колен, попятился из комнаты. Кацумото одобрительно отметил про себя: ронин соблюдал все приличия, но не был раболепен — каким и должен быть воин.

Как только ронин покинул зал, Ёдо-доно сказала:

— Мне не нравится этот человек.

Кацумото удивился.

— Почему?

— Он не умеет обращаться с вышестоящими.

— Мне показалось, он вел себя в высшей степени щепетильно, — возразил Кацумото. — Более подобающего поведения не сыскать и при императорском дворе в Киото.

— Не его поведение я нашла мужланским. А его слова.

Теперь Кацумото понял.

— Он попросил разрешения высказаться, прежде чем изложить свои мысли, и его совет послужил хорошим напоминанием о безжалостности Иэясу. Это было ценно. Нам следует быть осторожными, подписывая договоры с Иэясу, ибо его толкование может оказаться вероломным.

— Я говорю не о глупых разговорах о храмах, договорах или жрецах. Я говорю о дерзости ронина, предположившего, что Хидэёри может оказаться в опасности, несмотря на его брак с внучкой Иэясу.

— Иэясу убил собственного сына и наследника, а также свою жену. Я не могу знать, что он чувствовал по поводу их смерти, но он казнил их всех без колебаний.

Ёдо-доно выглядела разъяренной.

— Может, это все и так, но даже Иэясу не будет жить вечно! Хидэёри молод, а Иэясу стар. Иэясу — выскочка, который заплатил жрецу, чтобы тот нашел ему какую-то связь с родом Минамото, дабы он мог провозгласить себя сёгуном. А Хидэёри — одной крови с моим дядей, Одой Нобунагой, который первым попытался объединить Японию. Он — сын Хидэёси, который объединил Японию. Теперь он породнится с семьей Иэясу, который правит Японией сейчас. Право же, Кацумото, вместо того чтобы слушать ничтожеств вроде этого ронина, тебе следует помнить, что, когда Иэясу умрет, в стране не будет никого, кто по праву рождения был бы более достоин править, чем Хидэёри.

Кацумото пришел в ужас. Он строил козни и интриговал, чтобы обеспечить выживание Хидэёри, а теперь Ёдо-доно явила ему честолюбие, захватывающее дух своим размахом, масштабом и опасностью. Он потерял дар речи.

— Это правда, что родословная Хидэёри не имеет себе равных, — сказал Кацумото, когда к нему вернулся голос, — но у Иэясу есть наследник, Хидэтада, его второй сын.

— И он чуть не убил Хидэтаду, так же, как и своего первого сына, когда тот опоздал к битве при Сэкигахаре, — огрызнулась Ёдо-доно. — Я думаю, что Иэясу в конце концов поймет, что Хидэёри — законный правитель Японии, и усыновит его. А если нет, то, когда этот старик умрет, мы вернем то, что принадлежит нам по праву.

Кацумото подумал: «Надеюсь, ты никогда не выскажешь эти мысли кому-то еще, иначе мы все погибнем». Но вместо того, чтобы озвучить свои мысли, он поклонился и сказал:

— Уверен, госпожа поступит так, как считает нужным.

Мир ученых мужей.

Тайны мироздания.

Комната, полная книг.

Когда Кадзэ покидал донжон, его передавали от одной стражи к другой. Выйдя из самой защищенной части замка, он получил обратно свой меч, который у него отобрали при пересечении внутреннего рва, охранявшего главную башню. Кадзэ с удивлением отметил, что двое его самураев-«провожатых» не ждали его.

— Где мои тени? — спросил он.

— Тени? А, ваши сопровождающие. — Стражник рассмеялся. — Кацумото-сан оставил распоряжение, что теперь вам дозволено передвигаться без сопровождения повсюду между внешними стенами замка и внутренним двором. Чтобы покинуть замок, вам понадобится письменный приказ, но в остальном вам никто не будет препятствовать.

Получив новую степень свободы, Кадзэ захотел разузнать побольше о семье Кику. Он уже решил, что замок Осака может оказаться небезопасным убежищем для маленькой девочки. Осака, казалось, была средоточием слишком многих интриг и раздоров. Такие места никогда не бывают безопасными, а Кадзэ хотел, чтобы Кику была в безопасности. Он спросил дорогу к архивам замка и после недолгих поисков наткнулся на здание, похожее на большой склад. Войдя внутрь, он увидел низкий стол, вокруг которого на полу сидела группа писцов, работавших с кистями и тушью над различными документами.

За столом виднелись ряды деревянных полок. В каждом ряду было двадцать или более отдельных ярусов, и на торце каждой доски были написаны цифры. Полки были забиты свитками, письмами и другими документами.

Когда он попросил помощи в поиске информации, самый старший из писцов за столом встал, глубоко поклонился и сказал:

— Я — Хироси, главный хранитель. Чем могу служить, самурай-сама?

Кадзэ сказал, что хочет найти сведения об одной семье. Он назвал фамилию Кику, и старый писец кивнул.

— Если вы дадите мне несколько минут, я посмотрю, есть ли у нас генеалогия этой семьи, — сказал он.

Писец подошел к полкам за рабочим столом и, поискав несколько минут, снял с полки свиток. Он развернул его на столе и начал изучать содержимое. Кадзэ заглянул через плечо писца и увидел, что свиток состоит из фамилий, за которыми следуют цифры.

— Что это за свиток? — спросил Кадзэ.

— Это указатель к генеалогическим документам в этом хранилище, самурай-сама. Первое число рядом с каждой фамилией — это ряд, где хранится документ, следующее число — полка, а последнее — место на полке. С помощью этих чисел можно найти любой документ в этом огромном хранилище. Без них на поиски могли бы уйти недели, а то и месяцы. И даже тогда вы могли бы его не найти.

— Гениально, — сказал Кадзэ.

Старый писец просиял и низко поклонился.

— Благодарю. Это система моего собственного изобретения. Я разработал ее, когда это хранилище было открыто Хидэёси-сама. Было много споров о том, сколько рядов полок отвести под письма, сколько под свитки, сколько под книги и так далее. Проблема была в том, что никто не мог предсказать, сколько документов каждого типа у нас в итоге окажется, поэтому мы не знали, сколько места отводить под каждый из них. С этой системой нам не нужно об этом беспокоиться. В свитках здесь, за столом, находятся списки писем, договоров, сутр, генеалогий, счетов и других важных документов. Каждый тип документа может храниться рядом с любым другим. Мы не пытаемся держать все документы одного типа вместе. Мы просто записываем местоположение в соответствующий свиток-указатель.

— Рядом с каждой записью в этом свитке генеалогий стоит числовой код, который указывает местонахождение документа в хранилище. А, вот и фамилия, о которой вы спрашивали. Как видите, она в ряду сто тридцать семь, на полке восемнадцать, позиция сто четыре. Пожалуйста, подождите здесь, я принесу вам документ.

Писец зашаркал вглубь стеллажей и через несколько минут вернулся, сжимая в руках небольшой свиток. Кадзэ заметил, что к свитку прикреплена маленькая бирка с числами «137 - 18 - 104», что позволяло любому вернуть документ на свое место. Он указал на бирку и сказал:

— Изобретательно.

Писец еще раз кивнул, явно довольный тем, что Кадзэ заметил ключевую деталь его системы.

Кадзэ развернул свиток и увидел генеалогию семьи Кику. Он проигнорировал ближайших родственников ее матери и отца, так как знал, что большинство из них мертвы. Вместо этого он обратил внимание на более дальних родственников, посмотрев, где они находятся.

— Вам случайно не известно, сохранили ли какие-нибудь из этих семей свое положение после битвы при Сэкигахаре? — спросил он Хироси.

Писец печально покачал головой.

— Еще до Сэкигахары, вскоре после смерти господина Хидэёси, мы перестали получать сведения о том, что происходит в Японии. Во времена господина Хидэёси этот архив был центральной памятью всей страны. Теперь же, как и у старика вроде меня, память тускнеет с каждым днем. Господин Токугава теперь правит Японией, и все сведения о происходящем в стране отправляются в Эдо, к нему.

Кадзэ кивнул, испытывая жалость к старому писцу, который когда-то заведовал информационным центром всей Японии, а теперь осознавал, что стремительно превращается в хранителя никому не нужного захолустья с пыльными, устаревшими свитками и документами. Кадзэ с изысканной вежливостью поблагодарил писца и покинул архив, чтобы отправиться в додзё Курогавы.

Добравшись до тренировочного зала оружейника, он послал гонца за Кику и Лягухой, чтобы провести тренировку. Те явились, полные энтузиазма, но их пыл поутих, когда Кадзэ заставил их провести весь день, изучая правильную стойку и отрабатывая простое боковое рубящее движение.

— Зачем мы должны повторять одни и те же движения снова и снова? — заныл Лягуха.

— Потому что я хочу, чтобы вы дошли до того, что забудете движение. Я хочу, чтобы вы делали его инстинктивно, по привычке.

Лягуха перестал упражняться и с изумлением уставился на Кадзэ.

— Мы должны забыть то, что тренируем?

— Слушай внимательно. Вы должны настолько сродниться с основными движениями, чтобы они стали для вас естественными. В настоящем бою ваш разум должен быть свободен, чтобы вы могли жить моментом, реагируя на ситуацию инстинктивно. В конце концов, все ваши навыки фехтовальщика уже внутри вас, так что мы должны тренироваться, чтобы дать им выход.

— Я не понимаю.

— Если ты посмотришь на семя, оно ничем не похоже ни на цветок, ни на капусту, но внутри семени есть все, что ему нужно, чтобы развиться в свою конечную форму. Чтобы это произошло, нужно развивать и лелеять семя, сажая его в правильную почву, обеспечивая водой и стараясь вырастить лучший цветок или лучшую капусту. Однако невозможно, чтобы из семени капусты вырос цветок. Это просто не в его природе. То же самое и с тобой. Будешь ли ты цветком фехтования или капустой фехтования — это уже заложено в тебе. Этого не изменить. Все, что ты можешь сделать, — это усердно трудиться, чтобы взрастить то, что внутри тебя, и дать ему проявиться. Теперь ты понимаешь?

— Да, сэнсэй.

В разгар этой тренировки появился Курогава и тихо сел, поклонившись Кадзэ, но ничего не сказав. Кадзэ не прощал своим двум ученикам ошибки в постановке ног даже на ширину пальца и заставлял их отрабатывать удар до тех пор, пока Лягуха не запротестовал, что у него отвалятся руки.

В ответ на жалобу Лягухи Кадзэ сказал:

— Повтори удар еще сто раз, и можешь прекращать и возвращаться в дом Хаями-сан. На войне или в битве тебе, возможно, придется сражаться непрерывно долгое время. У тебя не будет возможности остановить бой просто потому, что ты устал. Помимо изучения правильных движений, вы должны также развивать выносливость.

Вместо ожидаемого нытья, Лягуха просто начал махать своим бамбуковым мечом, считая:

— Раз, два, три, четыре…

— Ты тоже можешь уйти после еще сотни ударов, — сказал Кадзэ Кику.

Она лишь кивнула. Хоть на ее лице и читалась усталость, она без единого слова начала свою последнюю сотню махов. Когда Кику и Лягуха закончили тренировку, Курогава спросил Кадзэ, не хочет ли тот остаться и разделить с ним сакэ. Кадзэ согласился, и вскоре они уже сидели на скромной внутренней веранде дома Курогавы, примыкавшего к додзё, и смотрели на его столь же скромный сад.

— У девочки настоящий талант к мечу, — заметил Курогава. — Жаль только, что она — женщина. Будь она мальчиком, она могла бы чего-то добиться своим умением. А вот мальчик…

Кадзэ улыбнулся.

— Может, у него и нет врожденных способностей, но если он будет прилежен, то после долгих тренировок из него может выйти сносный мечник.

— Но никогда не великий.

— Нет. Но легко быть молодым и подавать надежды в чем угодно. Нужны труд и способности, чтобы эти надежды оправдать. Потенциал — как золото, сокрытое в горах острова Садо. Нужно приложить немало труда, чтобы добыть этот источник богатства и силы. Иначе золото так и останется в скале. Человеческий потенциал подобен этому золоту.

Курогава кивнул.

— Это правда. Но иногда и потенциал, и упорный труд сходятся воедино, и тогда получается такой мечник, как ты.

Кадзэ смутился.

— Однако теперь у тебя возникла щекотливая ситуация с обучением мальчика и девочки. Если они будут носить мечи, это вызовет проблемы. Женщине не подобает иметь меч, а с мальчиком достаточно перекинуться парой слов, чтобы понять, что он крестьянин, а не сын самурая. — Курогава откинулся назад и улыбнулся. — Впрочем, у меня, возможно, есть решение. Дай мне немного подумать. У вас есть свои дети, Мацуяма-сан?

— Были.

— Что случилось?

— Мой клан был уничтожен в войне, которая сделала Иэясу сёгуном. Моя жена и дети были в замке, захваченном кланом Окубо, и, чтобы не попасть в плен, жена убила двоих наших детей и себя.

— Что ж, так и должна поступить настоящая жена самурая.

— Да, это было очень правильно. Может быть, слишком правильно. Вся моя семья погибла. Теперь я сомневаюсь, насколько правильной была вся эта смерть. Мать Кику, моя госпожа, тоже была настоящей женой самурая. Попав в плен, она не убила ни себя, ни дочь. Их обеих пытали, унижали и бесчестили. Кику продали в рабство, а ее мать оставили умирать. Мне удалось спасти мою госпожу, и она прожила достаточно долго, чтобы велеть мне искать Кику. Мне потребовалось три года, чтобы ее найти, и за это время Кику многое перенесла. В конце концов я нашел ее и смог освободить. На смертном одре я обещал матери Кику, жене моего господина, что сделаю это. Временами я думал, что сам умру, не исполнив обещания, но я не умер и не потерпел неудачи. Кику провела три года в аду, но она жива, и однажды у нее появится шанс на счастливую жизнь. Возможно, мать Кику, моя госпожа, не была во всем правильной женой самурая, раз не убила Кику и себя. Но моя госпожа прожила достаточно долго, чтобы направить меня на поиски и спасение своей дочери. А ее дочь дожила до того, чтобы я ее спас. И теперь я думаю, что глупо разбрасываться жизнью без веской причины.

— Интересно это слышать. Так много самураев, кажется, одержимы смертью и говорят о ней почти с любовью.

— Разве в этой стране было недостаточно смертей? Я с радостью отдам свою жизнь, чтобы защитить Кику, но самураи, которые постоянно говорят о смерти, слишком рискуют умереть бессмысленно.

— Уверен, ваша смерть не будет бессмысленной, Мацуяма-сан, но будем надеяться, что она придет не слишком скоро.

Кадзэ поклонился в знак благодарности.

— Да. В конце концов, нам еще нужно допить это сакэ. — Кадзэ сделал глоток и позволил Курогаве налить ему еще. Затем он взял фляжку и налил оружейнику. — Благодарю, что пригласили меня выпить с вами, — сказал Кадзэ. — Мне всегда спокойно в обществе оружейников.

Курогава рассмеялся.

— Никогда не чувствуйте себя спокойно ни с кем в замке Осака, — предостерег он. — Снаружи этот замок выглядит крепким и прочным, но внутри это муравейник, кишащий предательством и человеческим честолюбием. — Он махнул рукой. — У каждого здесь второе сердце. Ёдо-доно говорит, что заботится о положении Хидэёри-сама, но вы сами ее видели. В ней честолюбие демона, и она хочет править через своего сына. Кацумото-сама — опекун Хидэёри-сама, но он ничего не делает, чтобы выдвинуть его на первый план. Он не готовит Хидэёри-сама к исполнению его предназначения и высокого положения. Даже у вашего хозяина, Хаями-сан, два сердца. Ему нравится считать себя истинным вассалом клана Тоётоми, одним из тех верных воинов, что составляют опору любого клана. Но он также человек, который живет, чтобы пить. В пьяном виде он становится очень хлопотным, а напивается при любой возможности. Такая хлопотность не помогает клану, что бы там ни думал о себе Хаями-сан. К тому же, я думаю, его честолюбие намного превосходит его способности, а это опасное сочетание.

— А ваше второе сердце?

Курогава рассмеялся.

— Я всего лишь скромный оружейник, желающий побольше заказов. Мы, оружейники, первыми узнаем, когда клан собирается на войну, потому что нас заваливают заказами на заточку, починку или изготовление нового оружия. Сейчас же затишье, так что у меня не так много дел. За последние годы у меня был всего один заказ на новый меч, поэтому я и делаю ружья да чиню оружие. Да и тот заказ был странным.

— Странным?

Голос Курогавы понизился, и он слегка наклонился вперед.

— Это был особый заказ прямо из замка. Меч, но с узорами на клинке.

— Узорами? Вы имеете в виду что-то вроде волнообразного узора закалки на лезвии?

— Нет, настоящий узор, глубоко вырезанный на клинке. Храм и несколько гор. Мне это показалось бессмысленным, но мы, оружейники, общаемся между собой, и я узнал, что еще пятеро мастеров в Осаке получили похожие заказы.

— Зачем?

— Не знаю. Глубоко вырезанные узоры ослабляют клинок.

— Но ведь бывает оружие с узорами на клинке, — сказал Кадзэ. — Я видел такие вакидзаси, короткие мечи.

— Но это было не декоративное оружие. Замок Осака указал простую цубу, рукоять и ножны. Странно было и то, что каждого оружейника попросили нанести на свой клинок разный узор, и этот узор должен был быть расположен с предельной точностью. Каждому дали чертеж клинка в натуральную величину, чтобы узоры были верными. У вас есть какие-нибудь догадки, Мацуяма-сан, что все это может значить?

Кадзэ покачал головой.

— Загадка, не правда ли?

— И впрямь загадка. — Оружейник вздохнул. — Давайте выпьем еще по одной. Может, это поможет разгадать загадку, или хотя бы заставит ее исчезнуть.

— Нет, — сказал Кадзэ. — Мне было приятно в вашей компании, и сакэ было хорошим, но с меня хватит. В отличие от Хаями-сан, я знаю, когда пора остановиться. — Он встал и поклонился оружейнику в знак благодарности. Тот проводил его из дома и поклонился на прощание.

Кадзэ прогуливался по территории замка, наслаждаясь лучами послеполуденного солнца. Приближаясь к дому Хаями, он увидел играющего на улице Лягуху. Он удивился энергии мальчика после тренировки в додзё, но вспомнил, что дети обладают поразительной способностью к восстановлению и почти неиссякаемым запасом сил. От этого он почувствовал себя старым — впервые в жизни.

Он вошел в дом Хаями и прошел в комнату, которую делил с детьми. Там сидела Кику и играла на своей фуэ, бамбуковой флейте. Кику была искусной исполнительницей, и Кадзэ сел, чтобы насладиться музыкой. Она играла очень тихо, чтобы не беспокоить остальных домочадцев. Это была печальная мелодия, и она вкладывала в нее большую глубину чувств, даже при ограниченной громкости.

Кадзэ закрыл глаза и наслаждался течением мелодии. Игра Кику была точной и чистой, но музыка была полна выразительности. У Кадзэ не было особого музыкального таланта, но он задался вопросом, не связаны ли те качества, что делали Кику такой хорошей исполнительницей, с ее многообещающими способностями к фехтованию. Точность, самоотдача и чувство предмета, выходящее за рамки механических движений, — так Кику обращалась и с клинком, и с флейтой.

Из коридора донесся топот бегущих ног. Кадзэ не перестал слушать флейту Кику, но левую руку положил на ножны, чтобы в случае чего быть готовым обнажить меч из сидячего положения. Как всегда, он был начеку. Раздвижная сёдзи с грохотом распахнулась, и в комнату, встревоженный, ворвался Лягуха. Кику, вздрогнув, перестала играть и посмотрела на него. Кадзэ открыл глаза и склонил голову набок, ожидая, что скажет Лягуха.

— Я… я… — задыхаясь, пролепетал тот. — Я…

— Что «я»? — спросил Кадзэ.

— Я видел его на улице. Он точь-в-точь как вы описывали! — выпалил Лягуха.

— Что ты видел?

— Тэнгу! Все как вы говорили. У него огромный нос и крылья. Он шел по улице с одним нихондзин, японцем. Кажется, он шел сюда, но я не стал дожидаться. Я прибежал, чтобы рассказать вам.

Флейта выскользнула из рук Кику, но она этого не заметила. Кадзэ тоже был удивлен, хотя и не был уверен в точности рассказа Лягухи. Как и все, Кадзэ верил в демонов и духов, но тэнгу никогда не видел. В существование призраков он верил благодаря личному опыту, но чтобы тэнгу разгуливал по улицам замка Осака средь бела дня — в это верилось с трудом.

— Как вы думаете, это правда, Кадзэ-сан? — спросила Кику.

— Конечно, правда, — сказал Лягуха.

Кадзэ знал, что Лягуха — лжец. Все крестьяне лгали. Кадзэ считал, что только ложью крестьянин и мог выжить во враждебном мире. Но одни лгут, потому что вынуждены, а другие — потому что им это нравится. Рассказ Лягухи о тэнгу был настолько нелеп, что Кадзэ решил: это хорошая проверка, чтобы понять, какой же лжец Лягуха.

— Прошу прощения, самурай-сан. — За спиной Лягухи в открытой двери появилась служанка, опустившись на колени в дверном проеме. Она не была похожа на человека, занятого повседневными делами. Скорее, на испуганного кролика, замершего на миг, но готового метнуться в кусты при малейшей угрозе. — Хозяин желает поговорить с вами в гэнкан, в прихожей.

— Сейчас буду, — сказал Кадзэ. Лягухе и Кику он велел: — Ждите здесь. Может, вернусь с пером тэнгу в качестве сувенира.

Кадзэ и служанка пошли по коридору, но, приближаясь к гэнкан, служанка попятилась. Она не решалась войти. Кадзэ прошел мимо нее и увидел Хаями, Хироси — старика, которого он встретил в архиве, — и самое странное существо, какое ему когда-либо доводилось видеть.

Это был человек, или то, что им казалось. Он был высок, а на голове у него была коническая шляпа с широкими плоскими полями. За ленту шляпы было заткнуто яркое перо незнакомой Кадзэ птицы. Лицо странного существа было нездорового землисто-белого цвета и тревожно напоминало лицо мертвеца. Этот призрачный вид делали еще более жутким глаза существа — они были серыми. Кадзэ и представить не мог, что глаза могут быть какого-то другого цвета, кроме карего. Лицо обрамляла густая черная борода, а в центре торчал нос, по меньшей мере вдвое больше обычного.

Через плечо у него был перекинут какой-то тяжелый плащ с вышитым на нем ярким узором. В сочетании с огромным носом Кадзэ мог понять, почему Лягуха принял плащ за крылья, а само существо — за тэнгу. Под плащом виднелась рубаха с длинными рукавами, вырезом на шее и завязками. Талию перехватывал широкий кожаный пояс. За пояс было заткнуто всякое, в том числе большая, украшенная орнаментом палка из дерева с металлическими деталями, подобной которой Кадзэ никогда не видел. На существе были яркие штаны, расширяющиеся книзу, но снова сужающиеся чуть ниже колен. Его лодыжки и ступни были покрыты какой-то кожаной обувью. Человек стоял на земляном полу гэнкан и, похоже, не собирался снимать свою обувь.

И наконец, хоть Кадзэ и не стоял близко, от существа исходил особый запах. Кадзэ слышал, как другие называли этот запах «бута кусай», или «вонючий как масло», и ему говорили, что причина тому — нездоровая пища, которую едят эти существа. Кадзэ не был уверен, что такое масло, но, судя по запаху, ему было трудно представить, что кто-то, каким бы варваром он ни был, станет это есть.

Он никогда не видел их прежде, но был уверен, что перед ним — южный варвар, гайдзин, европеец.

Хаями сидел в прихожей, отвернувшись от южного варвара, видимо, чтобы избежать запаха. Он читал какой-то лист бумаги. Рядом с ним был Хироси, старый хранитель, который помог Кадзэ в архиве. Старик вежливо поклонился, когда Кадзэ вошел.

Хаями поднял глаза от бумаги и сказал Кадзэ:

— Это пропуск, позволяющий тебе выйти за пределы замка. Ты пойдешь с этим южным варваром. — Хаями посмотрел на Кадзэ, и, хотя он не был ему другом, содрогнулся от этой мысли.

Запах масла.

Странные одежды и большой красный нос.

Япония приветствует тебя.

Афонсу Перейра ненавидел Японию.

В каком-то смысле это было иронично, потому что он больше года пробивался к островам Японским. Он делал это не из любви или даже интереса к Японии — он ожидал, что Япония сделает его богатым.

И все же, несмотря на ожидания богатства, Перейра не мог понять, почему другие европейцы были в восторге от этих островов и этих людей. Особенно восторженны были иезуиты, но он считал, что это по сентиментальным причинам. Один из основателей Общества Иисуса, Франсиско де Ксавье, был первым католическим миссионером в этой стране, прибывшим сюда в год от Рождества Христова 1549. Франсиско де Ксавье восторгался японцами, называя их «лучшими из всех доселе открытых народов».

И поначалу иезуиты добились в Японии большого успеха. Отчасти потому, что первые японские переводчики использовали для описания новой религии слова, связанные с буддизмом, так что туземцы считали странных иностранных миссионеров просто еще одной буддийской сектой, не понимая, что те проповедуют совершенно нового Бога. Иезуиты придерживались стратегии, сосредоточенной на обращении местных королей и знати. Они соблазняли этих вельмож обещанием, что за обращением в христианство последует выгодная торговля с Западом. И многие обращались. Как только правитель области принимал новую веру, многие другие тоже считали выгодным обратиться.

Поначалу это подогревало ожидания Афонсу относительно Японии, он думал, что едет в страну, восприимчивую к христианству и португальским идеям. Но всего через несколько недель в Японских землях у Афонсу сложилось совершенно иное мнение.

Он нашел японцев упрямыми, загадочными и двуличными. На родине поговаривали о причислении Франсиско де Ксавье к лику святых, и Афонсу думал, что только святой мог разглядеть в этих людях божественные добродетели.

Как раз когда Афонсу покинул Португалию, пришла весть, что король Японии, человек по имени Хидэёси, умер. Афонсу сказали, что сын Хидэёси, Хидэёри, унаследует трон после смерти отца. Именно это Афонсу и ожидал застать по прибытии в Японию, и это казалось естественным.

Теперь же, после долгого и опасного путешествия, он столкнулся с политической ситуацией, которая была хаотичной и запутанной. Юный сын Хидэёри не был королем страны. Им был человек по имени Иэясу, который только что провозгласил себя «сёгуном», или военным диктатором. Что еще важнее для Афонсу, теперь именно Иэясу, а не Хидэёри, мог даровать лицензию на торговлю в Японии.

Хидэёри все еще владел самым большим и могущественным замком, который когда-либо видел Афонсу, — замком Осака. И все же, чтобы получить лицензию на торговлю, Афонсу теперь нужно было ехать в новую столицу Японии, Эдо. Но ему было запрещено туда ехать. Всякий раз, когда Афонсу думал об этой неразрешимой ситуации, в нем закипал поток цветистых и бранных португальских выражений.

И вот он сидел в Осаке и ждал. И ждал. И ждал. Новостей о том, когда он сможет поехать в Эдо за торговой лицензией, так и не было.

Обычно он мог бы прибегнуть к помощи иезуитов, чтобы получить нужную лицензию, но в этой языческой стране даже положение Церкви было шатким. Иезуиты сказали ему, что христианство в Японии официально запрещено. В этом иезуиты винили испанских доминиканцев.

Иезуиты тщательно концентрировали свои усилия на обращении японской аристократии. У доминиканцев был иной подход. Для Афонсу уже было достаточно плохо, что доминиканцы — испанцы. Он не хотел, чтобы испанские священники или торговцы вмешивались в то, что он считал португальской территорией. Однако его привело в ярость, когда он узнал от иезуитов, что доминиканцы пошли прямо к крестьянам, призывая их исповедовать свою веру, бросать вызов языческим жрецам буддизма и синто и признать, что их первейшая верность принадлежит Богу, а не местному даймё.

Афонсу не был таким искусным логиком, как иезуиты, но даже он понимал, что тактика доминиканцев приведет к беде. Чужой народ нужно соблазнять истинной верой. Лобовая атака на существующие религии и правителей сработает, только если у тебя достаточно войск, чтобы навязать свою волю.

В результате вмешательства доминиканцев вся христианская религия была в Японии запрещена. И все же иезуитам, теоретически находившимся под запретом, было позволено иметь свою штаб-квартиру всего в одной десятой легуа от замка. Японцы не хотели нарушать торговлю и смотрели на это сквозь пальцы. В то же время новообращенных христиан в деревнях выслеживали и преследовали; некоторых даже замучили до смерти. Афонсу был в полном замешательстве от этого противоречия, но иезуиты заверили его, что для японцев это типично. У японцев был способ не видеть того, что можно увидеть, и не слышать того, что можно услышать. Афонсу сказали, что это для того, чтобы японцы могли жить в гармонии, но ему также говорили, что они ведут войны, столь же затяжные и дикие, как и любые в Европе. Он не мог примирить это вопиющее противоречие, но купец внутри него говорил не беспокоиться об этом. Он искал в Японских землях прибыли, а не прозрения.

Афонсу невысоко ценил японцев как воинов. Он еще не видел их в бою, но большинство из них казались низкорослыми, а крестьяне вели себя как раса рабов, всегда без устали трудясь над любой задачей, которую ставили перед ними их господа. Афонсу считал их не более чем ослами, вьючными животными, хотя, как это ни парадоксально, желал, чтобы крестьяне Португалии были больше похожи на них. Это облегчило бы жизнь таким людям, как Афонсу и его сословие.

Хозяева японских рабов, самураи, казались обидчивыми и надменными. Конечно, и в Португалии дворянин должен был поддерживать свое достоинство и помнить о своем положении, но иезуиты предупредили его, что самураи необычайно чувствительны, и малейшее неуважение может спровоцировать вспышку насилия. Эта вспыльчивость и делала эту страну такой опасной. Никогда не знаешь, когда разразится насилие и что его вызовет.

Вот почему Афонсу не горел желанием выполнять поручения иезуитов. Он знал, что это цена за их поддержку, но ненавидел делать в этой варварской и непредсказуемой стране что-либо, что не приносило ему искомого богатства.

И все же это поручение казалось довольно простым. Он должен был пойти в огромный замок, встретить японского проводника, который, предположительно, говорил по-португальски, и забрать самурая, с которым хотели поговорить святые отцы. Он должен был доставить самурая в штаб-квартиру иезуитов, а затем вернуть его в замок. В помощь ему даже дали пропуск, разрешающий это, написанный куриными царапками японского письма. Он не мог прочесть документ, поэтому его единственное беспокойство заключалось в том, чтобы в документе были нужные слова и подпись нужного чиновника.

Когда он подошел к воротам огромного замка, его встретил сморщенный старик.

— Вы морской капитан, посланный святыми отцами, чтобы сопроводить самурая? — спросил тот на португальском с сильным акцентом. С трудом, но Афонсу смог его понять.

— Я — Афонсу Перейра. — Афонсу вытряхнул пропуск, который ему дали. У японцев, казалось, была привычка складывать документы в узкие полоски и завязывать их узлами, вместо того чтобы использовать сургуч, как цивилизованные люди. Он начал разворачивать пропуск, чтобы его можно было прочесть.

— Вам не нужно показывать пропуск мне, — сказал старик. — Я всего лишь хранитель по имени Хироси. Я работаю в архиве замка. Мы должны показать пропуск страже у ворот, и тогда они вас впустят.

— Вы ожидаете каких-либо проблем со стражей? — спросил Перейра.

— Нет, ни в коем случае. С этим пропуском у вас есть все полномочия, чтобы сопроводить самурая из замка и доставить его к святым отцам.

Перейра пожал плечами и пошел к воротам вместе со стариком. При виде иностранца из караульного помещения высыпала дюжина стражников, но, взглянув на пропуск, они, казалось, убедились, что Перейра не замышляет ничего дурного. Они забрали его шпагу, тонкий треугольный меч, но, с любопытством осмотрев остальное снаряжение Перейры, пропустили его.

— Вы знаете, где живет самурай, которого я должен сопровождать? — спросил Перейра старика.

— Да, знаю. Я отведу вас к нему и объясню ему ситуацию по-японски.

Старик провел Перейру через внушительные укрепления входа в замок и вверх по склону к его центру. Он вывел его на широкий двор, простиравшийся перед внутренними постройками. Перейра предположил, что открытое пространство предназначалось для массовых учений и служило полем смерти, которое нападающим пришлось бы пересекать под дождем из пуль и стрел.

Перейдя открытое пространство, старик свернул налево и повел Перейру к рядам казарм, построенных внутри внешних стен замка для размещения солдат и слуг. Путь был извилистым лабиринтом, но Перейра предположил, что это было сделано намеренно, чтобы сбить с толку любого захватчика, которому удалось бы прорваться за стены замка. Вскоре старик свернул на боковую улочку и подвел его к дверному проему. Он что-то крикнул по-японски, и навстречу им выбежала служанка, глубоко поклонившись. Она заметила Перейру и вздрогнула, инстинктивно отпрянув от чего-то странного и чужого, но быстро оправилась, заставив себя принять бесстрастное выражение.

Она поклонилась и стала ждать, пока мужчины снимут сандалии и войдут в дом. Хироси, старик, снял сандалии и ступил на приподнятый пол дома. Тут служанка заметила сапоги Перейры и заметно вздрогнула, втянув воздух сквозь зубы в знак смятения и тревоги.

Перейра уже несколько раз сталкивался с японской одержимостью чистотой полов. Он поднял руку, давая понять, что не собирается входить в дом, подошел к краю приподнятого пола и остался стоять там, не снимая сапог с утрамбованной земли у входа. Служанка с громким вздохом облегчения выдохнула.

— Я должен войти и сказать хозяину этого дома, что самураю Мацуяма-сан разрешено покинуть замок Осака, — сказал Хироси. — Могу я взять пропуск, чтобы показать ему? Если вы не против, подождите, пожалуйста, у входа, я вернусь с самураем. — Хироси и служанка ушли вместе.

Вскоре Хироси вернулся с другим человеком. Хироси был стариком с тонкими конечностями и бледной кожей человека, редко видящего солнце. Перейра сразу понял, что идущий за ним человек был совсем другим. Он был лишь немного выше Хироси, но его руки и плечи были темны от загара, а на лице играл красноватый румянец, словно он выпил.

— Это Хаями-сан. Это его дом. Он отвечает за человека, который нам нужен. — Перейра не до конца понял португальский старика, но ему хватило знакомых слов, чтобы уловить смысл сказанного.

Хаями сел и принялся внимательно изучать пропуск. Пока он это делал, служанка ввела в прихожую еще одного человека.

Этот человек был мускулист и крепко сбит. Хоть и невысок ростом, он имел облик воина. В отличие от других самураев, он не брил затылок — его длинные волосы были просто собраны сзади и перехвачены кожаным шнурком. Кожа его, темная от загара, приобрела цвет орехового дерева. Иезуиты утверждали, будто у японцев желтая кожа, но желтоватый оттенок был лишь у бледной кожи людей вроде Хироси. Солнце же окрасило кожу этого нового человека в глубокий коричневый цвет.

Одежда его не отличалась особой изысканностью, но выглядела прочной и подходящей для путешествий. За поясом у него был лишь один меч вместо двух, которые носили большинство самураев, и Перейра задался вопросом, имеет ли это какое-то особое значение. Он двигался с таким равновесием и проворством, что Перейра с первого взгляда понял: перед ним воин. Насколько он будет хорош в бою, Перейра судить не брался.

Новоприбывший изучал Перейру с откровенным любопытством. Словно тот никогда прежде не видел европейца. Что, впрочем, вполне могло быть правдой, подумал Перейра. На него часто глазели, когда он ходил по городу, а дети порой его боялись. Передвижение европейцев по Японии было строго ограничено. Если вы не были в Осаке или Нагое, у вас почти не было шансов увидеть европейца.

— Это тот самый? — спросил Перейра.

— Да, — ответил Хироси. — Это Мацуяма-сан. — Хироси что-то сказал ему по-японски.

— Вы объяснили ему, что он должен нас сопровождать?

— Да, Перейра-сан.

— Хорошо. Тогда идем, — сказал Перейра. Затем он вспомнил, чему его учили о японских приличиях, и коротко поклонился Хаями, Хироси и Мацуяме. На всякий случай он поклонился и служанке, настороженно стоявшей поодаль. Самурай, казалось, был позабавлен и поклонился в ответ. Перейра не мог понять, что именно нашел самурай забавным. Он не любил того, чего не понимал, а вся эта страна была полна непонятного. Он направился к выходу.

Хироси и Мацуяма надели соломенные сандалии, которые, казалось, носили все японцы, и ступили на утрамбованную землю у входа, готовые идти. Все трое вышли на узкую улочку, и, к некоторому изумлению Перейры, старик смог найти обратный путь в лабиринте казарм и вернуться к воротам замка. У ворот стража снова изучила документ и вернула Перейре его шпагу. Самурай внимательно оглядел оружие. Японский меч был создан для рубящих ударов, подобно кавалерийской сабле, а не для колющих, как европейская шпага. Перейра не был уверен, что самурай подумает о его оружии, но тот не проронил ни слова. По крайней мере, таких слов, которые Хироси счел бы нужным перевести. Афонсу подумал, что самурай, вероятно, невысоко оценит этот смертельный инструмент. Перейра усмехнулся, подумав о той смертоносной силе, что он нес с собой и которую японцы не могли распознать. Старик, самурай и Перейра вышли из замка.

Когда массивные стены замка остались позади, Перейра почувствовал облегчение и начал наслаждаться суетой уличной жизни. По сравнению с европейским городом, Осака была невероятно чистой и благоустроенной. Люди не выливали помои и не выбрасывали мусор на улицу. Город не казался рассадником чумы и преступности, в отличие от европейских городов, знакомых Афонсу.

Самым тревожным в Осаке, однако, было ощущение, что это вооруженный лагерь, постоянно принюхивающийся к запаху войны. В городе было множество бродячих самураев, ронинов. Ему сказали, что этих ронинов породила недавняя гражданская война. Многие кланы были уничтожены, и их вассалы оказались безработными воинами. В поисках новой службы орды этих самураев стекались в замок Осака. Перейра находил, что японцы были неумолимо туманны в вопросах реальной политической ситуации в Японии. Он не мог до конца понять, кто на самом деле правит страной: новый сёгун, знать или юный Хидэёри. Обо всех говорили так, будто они у власти, но Перейра не был уверен, кто в итоге окажется наверху в ближайшие годы.

При таком множестве вариантов европейцам было важно выбрать правильного партнера как для торговли, так и для политической поддержки. Перейра знал, что ему и всем христианам официально запрещено находиться в стране, но, в качестве примера то ли японской практичности, то ли японского лицемерия, власти, казалось, по большей части смотрели на религию сквозь пальцы. Перейра не знал, как обстоят дела с соблюдением запрета в сельской местности, но в Осаке чиновники явно не усердствовали в религиозных вопросах.

Перейра был рад, что старик их сопровождает. Спускалась ночь. Некоторые улицы с лавками были украшены фонарями, добавлявшими ночи кричащих красок. Однако большинство улиц города превращалось в темный лабиринт. Прежде чем исчезли последние клочки дневного света, трое мужчин прибыли в штаб-квартиру ордена иезуитов в Японии. Здание было далеко не внушительным.

Чтобы не привлекать внимания, оно было таким же, как и почти все остальные дома в квартале. Фасад украшала раздвижная дверь, по бокам от которой были деревянные ставни. Ни вывески, ни даже креста, чтобы отличить здание от любого другого на улице.

Несмотря на анонимность здания, старик без колебаний подошел к двери. Эта осведомленность, а также умение говорить по-португальски, подтвердили догадку Перейры, что его проводник, должно быть, христианин. Как и в языческой Англии у себя в Европе, католики Японии, подумал Перейра, должны были уйти в подполье, тайно исповедуя свою религию и ожидая лучших времен. Этот старик, должно быть, был тайным христианином.

Афонсу был религиозен не более чем любой другой, но его больше интересовал личный коммерческий успех, нежели триумф христианства на цепи островов на полпути вокруг света от Португалии.

Когда трое мужчин вошли в штаб-квартиру, Перейра заметил, как самурай быстро огляделся, проверяя, нет ли мест, где могли бы укрыться нападающие. Афонсу решил, что этот человек ведет себя как опытный воин, и его мнение о нем выросло.

Их встретил молодой японец, которого Перейра уже видел раньше. Юноша готовился стать священником. Иезуиты верили в необходимость местных священников. Они считали, что корпус из туземных пастырей — ключ к долгосрочному выживанию веры в Японии. Старик и самурай сняли сандалии у входа, но Перейра знал, что здесь он может оставаться в сапогах, как цивилизованный человек. Юный послушник поспешил сообщить отцу-провинциалу о посетителях и вскоре вернулся, чтобы проводить их в его кабинет.

Отец-провинциал был главой всех иезуитов в Японии. И все же его кабинет находился в одной из тех хлипких японских комнат, которые Перейра находил такими странными. Все они выглядели одинаково: тростниковые циновки на полу и неприкрытые деревянные балки каркаса. Ни в одной, казалось, не было настоящей двери. Вместо этого для входа и выхода использовались раздвижные перегородки. Перейре говорили, что перегородки можно снимать или переставлять, меняя планировку дома, хотя сам он этого не видел. Тот факт, что перегородки были обтянуты бумагой, до сих пор его поражал.

В кабинете отца-провинциала главное место занимали большой стол и настоящий стул. Поначалу Перейра предположил, что эту мебель привезли из Португалии, но, увидев, насколько искусны японцы в плотницком деле и столярных соединениях, он понял, что мебель, вероятно, была изготовлена в Японии, несомненно, по чертежам иезуитов. Когда троих посетителей ввели в кабинет, отец-провинциал сидел за столом и читал документ. Через несколько мгновений он поднял глаза на троих, признавая их присутствие.

Перейра должен был признать, что в первый раз этот маленький спектакль на него подействовал. Он почувствовал, будто беспокоит занятого и важного человека, и это сразу же ставило его в невыгодное положение. Во второй раз, когда Перейра посетил отца-провинциала, священник совершил ошибку, попытавшись провернуть тот же трюк. Перейра распознал в этой небольшой пантомиме уловку.

После этого Перейра стал внимательно наблюдать за отцом-провинциалом и заметил, что старый священник использовал целый арсенал уловок, чтобы утвердить свою власть над другими. Перейра бросил взгляд на японцев и увидел, что старик-переводчик выглядел запуганным и немного нервным. Самурай же, казалось, не замечал этой маленькой хитрости и смотрел на отца-провинциала с тем же откровенным любопытством, какое он проявил при первой встрече с Перейрой.

— Пожалуйста, переводите для меня, — сказал отец-провинциал старому японцу.

— Да, отче. Я сделаю все, что в моих силах.

— Хорошо. Пожалуйста, скажите этому человеку, что меня зовут отец-провинциал Бартоломеу де Гусман. Я отвечаю за деятельность святой матери-церкви здесь, в Японских землях.

Старик перевел, и самурай что-то ответил и поклонился.

— Он сказал, что его зовут Мацуяма Кадзэ, и он отвечает лишь за себя и двоих детей, своих спутников. Он добавил, что он — ронин.

— Я так понимаю, это тот самый человек, который нашел последнего убитого инспектора-кириситан. Мне также сказали, что он говорил с новым сёгуном.

Пока старик переводил, Перейра пытался разобрать отдельные слова. Как и все торговцы, он ценил возможность выучить хоть немного язык любого потенциального торгового партнера. Японский, в отличие от других европейских языков, оказался неуловимо трудным для изучения. Один из покойных доминиканцев заявил, что японский язык был изобретен Дьяволом, чтобы помешать попыткам донести слово христианства до туземцев. Перейра не знал, кто изобрел этот язык, но был уверен, что его сложность препятствует любым попыткам чужеземцев привнести в Японию новые идеи. И, возможно, именно этого и добивались правители этой страны.

Самурай начал сжато излагать обстоятельства обнаружения тела инспектора. Если старик переводил хорошо, то говорил самурай коротко и точно, подобно хорошему докладу с поля боя. Отец-провинциал слушал внимательно, но, казалось, у него не было вопросов.

Затем отец-провинциал переключился на отношения самурая с новым сёгуном. Поведение самурая не изменилось, но Перейра заметил, что его ответы стали другими. Теперь самурай говорил более расплывчато и общо. Он отвечал на заданные ему вопросы, но не давал никакой информации, которая позволила бы отцу-провинциалу глубже понять нового сёгуна. Перейра видел, что отец-провинциал тоже заметил перемену, и его вопросы стали более целенаправленными. Самурай легко парировал попытки священника выведать инсайдерскую информацию о сёгуне. Перейра понял, что этот японец, хоть и был готов свободно говорить об убийстве инспектора-кириситан, не собирался давать отцу-провинциалу сведения, которые могли бы быть использованы для получения преимущества, если европейцы встретятся с сёгуном. Что еще более впечатляло, иезуит не мог заманить самурая в ловушку, чтобы тот раскрыл больше, чем хотел.

Разными способами самурай повторял, что новый сёгун умен, вдумчив и мудр. В остальном он сохранял дружелюбное и ровное поведение, но не предлагал ничего, что дало бы истинное представление о новом сёгуне. В конце концов, отец-провинциал, казалось, устал от попыток выудить у самурая полезную информацию о сёгуне. Он снова сменил направление и спросил:

— Вы знаете о христианстве?

— Нет, очень мало, — перевел старик. Чем больше Перейра слышал португальский Хироси с его сильным акцентом, тем больше он начинал понимать.

— Тогда я хотел бы рассказать вам о христианстве. Христианство может принести вам большую пользу в нынешнем мире и, безусловно, полезно в жизни грядущей.

Старик перевел. После ответа Кадзэ он сказал:

— Он говорит, что уверен, что христианство — прекрасная религия и очень подходит некоторым людям, но он не думает, что она подойдет ему. Кроме того, христианство в Японии запрещено, и он вряд ли его примет. Он говорит, что является последователем Сото-дзэн.

— Дзэн?

Самурай говорил несколько минут, и старик сказал:

— Он говорит, что Сото-дзэн очень подходит воину, хотя это не совсем религия, а скорее образ жизни.

— Что он имеет в виду?

Кадзэ ответил, и, прежде чем перевести, старик улыбнулся.

— Он сказал, что когда король Кореи послал нескольких дзэнских жрецов императору Японии, король написал объяснительное письмо. В письме говорилось, что жрецы учат чему-то, что трудно объяснить, но если император попробует то, что они проповедуют, он найдет это очень полезным. Он говорит, что дзэн с тех пор не изменился, и трудность точного объяснения того, что такое дзэн, тоже не изменилась. Он сказал, что если вы недовольны христианством и искренне заинтересованы в том, чтобы узнать больше о дзэн, он может попросить в замке найти для вас хорошего учителя дзэн.

Перейра видел, что отцу-провинциалу это не понравилось.

— Скажите ему, что мне не нужны никакие учения о религии, — надменно отрезал священник.

Старик перевел и снова улыбнулся ответу самурая.

— Что он сказал?

— Он сказал, что чашка полна.

— Что это значит? — спросил отец-провинциал.

— Это отсылка к известной дзэнской притче.

— Что за притча?

— Уверен, он не хотел проявить неуважение.

— Что за притча?

Старик глубоко вздохнул.

— Один знатный господин пришел к знаменитому мастеру дзэн и повелел ему научить его дзэн. Мастер сказал, что сделает это, а затем спросил, не желает ли господин чаю. Господин ответил, что желает, и мастер взял чашку и начал наливать в нее чай из чайника. Он лил, пока чашка не наполнилась. Затем он продолжил лить, и чай полился через край на пол. Изумленный, господин закричал на мастера, чтобы тот остановился. Он сказал, что чашка полна, и больше в нее не поместится. Мастер остановился и посмотрел на господина. Он сказал: «Вы усвоили свой первый урок о дзэн. Подобно этой чашке, ваш разум уже полон. Чтобы учиться, вы должны сначала опустошить чашку, чтобы в нее могло поместиться больше».

Перейра видел, что отец-провинциал не совсем понял, как отнестись к этой истории, но сам Перейра счел ее, вероятно, проницательным комментарием о характере отца-провинциала.

Этот самурай начинал нравиться Перейре.

Тихая ночь окутывает,

И мир лежит в покое.

Смерть приходит быстро.

К тому времени, как Перейра, старик и самурай отправились в обратный путь к замку, уже стемнело. Старик шел впереди группы с бумажным фонарем на конце палки. Палка позволяла нести свет низко над землей. Свет фонаря был слаб, и такое расположение лучше освещало путь.

Осака жила бурной ночной жизнью. Хотя на многих улицах горели яркие огни, шумели чайные домики и толпился народ, старик повел их темными переулками, чтобы избежать внимания. Это был также и самый прямой путь обратно к замку, подумал Кадзэ, но он был уверен, что они пошли так, чтобы избежать толпы, которая могла бы собраться, заметив Перейру. Даже в Осаке иностранец, должно быть, был диковинным зрелищем.

Трое мужчин вышли на открытое пространство между домами. Впереди, в темноте, Кадзэ увидел слабое оранжевое свечение.

— Хинава-дзю! — крикнул Кадзэ. — Фитильное ружье!

Он тут же понял, что чужеземец не поймет его предупреждения, и бросился вперед, чтобы оттолкнуть его с линии огня. В тот же миг он услышал треск фитильного мушкета. Врезавшись в чужеземца, Кадзэ услышал свист пролетевшей мимо пули.

Кадзэ мгновенно восстановил равновесие и побежал к оранжевому огоньку тлеющего фитиля на мушкете. Он увидел, как огонек метнулся к земле, и понял, что стрелок опустил ружье, чтобы перезарядить. Кадзэ выхватил клинок и одним плавным движением, добежав до стрелка, нанес удар. Он почувствовал, как лезвие впилось в мышцы шеи и плеча стрелявшего. Тот издал резкий крик боли и повалился назад — еще не мертвый, но обреченный умереть через несколько секунд.

Чужеземец что-то крикнул. Кадзэ не понял его слов, но тут же развернулся, выискивая другие угрозы. Справа, на другой стороне пустыря, Кадзэ заметил оранжевый огонек второго фитиля.

У Кадзэ было несколько вариантов, и все плохие. Можно было броситься в укрытие, но поблизости не было ни дерева, ни дома — ничего, что могло бы остановить пулю. Можно было двигаться, став живой мишенью, в надежде, что пуля пролетит мимо. Второй стрелок видел, что случилось с первым. На этот раз движение Кадзэ не стало бы для него неожиданностью. Если стрелок был опытен, он бы предвидел маневр и, скорее всего, смог бы попасть. Третьим выбором Кадзэ была атака. Именно так мечнику и надлежало поступать в схватке со стрелком. Можно было надеяться, что пуля пролетит мимо или не заденет жизненно важный орган, давая время расправиться с врагом, но при этом расстояние до цели для стрелка сокращалось.

Кадзэ, всегда предпочитавший в бою нападение, решил броситься в атаку.

Он сосредоточился на крошечном тлеющем огоньке фитиля. Он знал: как только оранжевое пятнышко дрогнет, значит, стрелок нажал на спуск, и тлеющий фитиль опустился к пороху. Кадзэ не думал, что сможет увернуться от пули, особенно если стрелок опытен, но считал, что любое движение может сбить прицел. Он ринулся вперед, готовясь к удару. Даже если выстрел нанесет ему тяжелую рану, Кадзэ надеялся, что инерция донесет его до стрелка, и он успеет отомстить, нанеся удар, который мог стать последним движением в его жизни.

И тут грянул выстрел.

Вопреки ожиданиям, фитиль не шелохнулся, и пуля в Кадзэ не попала. Вместо этого он увидел, как темная фигура стрелка дернулась и рухнула на землю, словно подстрелили его самого.

Кадзэ с опаской подошел ко второму стрелку. Тот тихо стонал, схватившись за живот, и катался по земле. Кадзэ задумался, не стоит ли прикончить этого человека, чтобы избавить его от страданий. Рана в живот почти всегда была смертельной. Если раненый не умирал сразу, он обычно начинал хворать, мучаясь от жара и невыносимой боли, и в конце концов умирал в агонии. Быстрая смерть была бы для него благословением.

Прежде чем принять окончательное решение, Кадзэ наклонился, чтобы спросить, зачем тот пытался убить чужеземца. Но не успел он задать вопрос, как понял, что человек больше не стонет. Он был мертв.

— Хироси-сан, не могли бы вы подойти сюда с фонарем? — спросил Кадзэ.

Старик, казалось, пребывавший в шоке, робко приблизился к Кадзэ и телу. Он протянул фонарь, но тот так сильно дрожал, что Кадзэ пришлось взять палку из рук Хироси.

Кадзэ внимательно осмотрел тело. В одежде стрелка не было ничего примечательного, он выглядел как любой другой безработный солдат-мушкетер, бродящий по Японии. Однако была одна очень необычная вещь: при нем были и фитильное ружье, и порох с пулями. Асигари, пехотинцы, были простолюдинами, и даже мушкетер-асигари не имел права хранить оружие, покинув армию. Ни у одного простолюдина не нашлось бы денег на собственное фитильное ружье после увольнения со службы.

Кадзэ с интересом изучил пулевое отверстие. Кровь пропитала ткань вокруг раны, но не было ни ожогов, ни следов черного пороха, как у убитого инспектора-кириситан. Удовлетворенный тем, что увидел все, что мог, Кадзэ вернулся к чужеземцу. Старик плелся за ним.

— Пожалуйста, поблагодарите его, — попросил Кадзэ старика. — Также спросите, как ему удалось застрелить второго нападавшего. Я не видел у него горящего фитиля.

Чужеземец достал из-за пояса украшенный кусок дерева и показал его Кадзэ. Даже в тусклом свете фонаря было видно, что палка богато инкрустирована и украшена. Кадзэ заметил ее и раньше, но подумал, что это какой-то религиозный предмет или личное украшение, подобно тому как некоторые носят за поясом кимоно изящные инро, маленькие коробочки для лекарств. После того как чужеземец заговорил, Хироси перевел:

— Он говорит, что, в отличие от фитильного ружья, ему не нужен горящий фитиль, чтобы выстрелить. Он сказал, что это оружие называется колесцовый пистолет. Он очень дорогой и очень редкий, даже в Европе.

— Могу я взглянуть?

Чужеземец передал пистолет Кадзэ. Кадзэ внимательно его изучил. По сути, это была прямая деревянная палка, богато инкрустированная серебром и слоновой костью. Спереди слегка выступал металлический ободок ствола, а с другого конца дерево сужалось и закруглялось, образуя рукоять. В середине пистолета находилась большая круглая металлическая деталь. Кадзэ не мог разгадать, что скрывается в этой части пистолета, но предположил, что там есть некий механизм, высекающий искру для воспламенения пороха. Кадзэ видел только фитильные ружья; для них требовался горящий фитиль, которым и поджигали порох. Как и у двух напавших на них стрелков, это выдавало позицию в темноте из-за тлеющего огонька. К тому же, поддерживать фитиль горящим, особенно в сырую погоду, было, конечно, неудобно. Точный механизм колесцового замка оставался для Кадзэ загадкой, но он мог оценить, что это оружие превосходило любое ружье, которое он когда-либо видел.

Чужеземец взволнованно заговорил, и Хироси сказал:

— Он говорит, что, хотя это ружье очень редкое и дорогое, европейцы могли бы достать для вас такое оружие, если вы окажете содействие господину Перейре и святым отцам. Например, он сказал, что если вы сможете устроить им встречу с сёгуном Иэясу, то это будет достойной платой за колесцовый пистолет.

Кадзэ протянул пистолет обеими руками, возвращая его чужеземцу с официальным поклоном.

— Поблагодарите его за щедрое предложение, — сказал Кадзэ. — Но, пожалуйста, скажите ему, что у него сложилось ложное впечатление о том, насколько хорошо я знаю Иэясу-сама. Я не смог бы устроить встречу с Иэясу-сама. Я бы даже не стал пытаться. Колесцовый пистолет — поистине великолепное оружие, но мой путь — это путь меча, и я не оставлю его даже ради такого чуда, как этот пистолет.

Когда это перевели Перейре, тот лишь пожал плечами, сунул пистолет обратно за пояс, и все трое направились к замку.

Вернувшись в квартиру Хаями, мужчины распрощались, и Кадзэ стоял в дверях, глядя на широкую спину чужеземца, шагавшего по переулку вслед за Хироси.

— Kimi wa honto hen na hito dana, — пробормотал он себе под нос. — Ну и странный же ты человек.

И все же, подумал Кадзэ, этот странный человек был воином, который спас ему жизнь, и он был за это благодарен. Куда меньшее впечатление на него произвел тот, кого называли отцом-провинциалом. Этот человек показался Кадзэ религиозным бюрократом, а к бюрократам любого толка он не питал симпатии. Что еще важнее, он видел, что отец-провинциал был человеком, плетущим интриги и заговоры ради продвижения своей религии и, возможно, своих личных интересов. Как бы то ни было, Кадзэ остерегался таких людей.

Войдя в дом Хаями, он миновал комнату, из которой доносился громкий храп хозяина. Кадзэ знал, что тот напивается до беспамятства почти каждый вечер, поэтому не удивился.

Кадзэ прошел на кухню. Там были две служанки; завидев самурая, они тут же бросились кланяться. Кадзэ махнул рукой, отменяя церемонии, и, найдя пару поношенных веревочных тапочек на земляном полу кухни, сошел с приподнятого деревянного настила и сунул в них ноги. Затем он подошел к дровяным печам и оглядел поленницу рядом с глиняным очагом. Он перебрал дрова, пока не нашел подходящее полено, и вытащил его.

Он подошел к краю кухни и сел на край деревянного настила. Достав из ножен своего меча маленький нож, он принялся за работу. Две служанки стояли, переглядываясь, не зная, что делать.

— Занимайтесь своими делами, — небрежно сказал Кадзэ. — Прошу прощения, что нарушил ваш покой.

Пока Кадзэ вырезал из дерева, служанки вернулись к своим делам. Дерево было твердоватым, но руки Кадзэ привыкли к этой работе, и дело шло быстро.

— Кто-нибудь из вас ходит в город за припасами? — спросил Кадзэ.

— Я хожу, самурай-сама, — ответила одна из служанок.

— Хорошо. У меня к тебе будет поручение. — Кадзэ как можно точнее описал место схватки с двумя стрелками и добавил: — Я хочу, чтобы ты пошла туда и оставила там это. — Кадзэ протянул ей свою поделку.

Служанка взглянула на нее и произнесла:

— Это же Каннон, Богиня Милосердия!

— Да, — ответил Кадзэ. — К тому времени, как ты доберешься туда завтра, я уверен, все уже уберут, но в том месте погибли двое. Я хочу, чтобы Богиня Милосердия была там, дабы упокоить их души и облегчить им переход в следующую жизнь.

Соберемся вместе

Для обсужденья.

Тема — смерть.

— Я рад, что вы все здесь, — произнес Инагаки Масатака. — Знаю, двое из вас прибыли лишь вчера вечером, а трое — сегодня утром. Вы устали, некоторые еще не отряхнули дорожную пыль, но это дело первостепенной важности. Первостепенной. Убит третий инспектор-кириситан.

Инагаки оглядел собравшихся инспекторов, видя, что эта новость была встречена гробовым молчанием. Мужчины переглядывались, одни с удивлением, другие — с потрясением.

— Некоторые из вас знали Томо. Он был хорошим человеком и усердным инспектором. Его убили так же, как и двоих других. Застрелили. Его фуми-э был поврежден, а на лбу кровью начертан крест. Мне сказали, что его убили за деревней, в глухом поле. Прямо как остальных. Если кто-то из вас сталкивался с крестьянином или деревенским старостой, пытавшимся заманить вас в уединенное место, скажите мне. Это могла быть даже женщина, сулящая свои ласки. Если она хотела встретиться с вами где-нибудь вдали от людей, мы должны это расследовать. Возможно, это была попытка заманить вас в ловушку, чтобы убить. Всех погибших инспекторов каким-то образом выманивали за пределы деревень, где они останавливались, чтобы убийство можно было совершить без свидетелей.

— Когда я узнал об убийстве Томо, я поговорил с Катагири-сама. Он согласился, что мы должны немедленно отозвать всех инспекторов-кириситан, несмотря на ценность вашей работы. Вот почему вы здесь. Мы уже потеряли слишком много хороших людей, и ваши жизни не должны быть отняты вероломными кириситан!

Инагаки на секунду умолк, собираясь с мыслями.

— Недавно один глупец предположил, что эти убийства — не дело рук кириситан. Я пришел в ярость, услышав такую чушь. Я упоминаю об этом потому, что до вас могут дойти слухи или россказни об этой нелепой идее, и я не хочу, чтобы вы были удивлены. Мы все знаем, насколько упорны и коварны кириситан. Как эта чуждая религия способна развращать и соблазнять честных японцев, всегда меня поражало. Японские кириситан знают, какое суровое наказание их ждет, если станет известно, что они — последователи этой иноземной религии, и все же они упрямо цепляются за свою веру. Хуже того, они продолжают искать других, чтобы обратить их в свою веру. Почему люди обращаются, для меня всегда было загадкой. Должно быть, это какое-то иноземное колдовство.

Инагаки покачал головой, подчеркивая, насколько его озадачивает упорство религии кириситан.

— Конечно, только кириситан стали бы утруждать себя уничтожением фуми-э или нанесением этого креста на лоб, чтобы пометить свою жертву. Так что, если вы услышите, как кто-то распространяет нелепые слухи об этих убийствах, я хочу, чтобы вы решительно пресекали такие глупые разговоры.

— А теперь вы сдадите мне свои фуми-э, и мы найдем вам другое занятие, пока не выследим убийц. И помните, даже если вы не будете активно выискивать кириситан здесь, в Осаке, мы все еще не знаем, зачем эти убийцы совершают свои грязные дела. Немедленно докладывайте о любых странных попытках вовлечь вас во что-либо. Старайтесь держаться вместе, чтобы не стать легкой мишенью. Помните, трое из вас уже погибли, так что ситуация критическая. Будьте начеку!

Мужчины согласно зароптали, и Инагаки одобрительно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Вы свободны. Вам было велено принести свои фуми-э на эту встречу, так что оставьте их здесь, передо мной, прежде чем уйти.

Мужчины встали, поклонились и один за другим подошли к Инагаки. Они клали свои фуми-э на небольшой столик, снова кланялись и уходили. Так продолжалось до тех пор, пока все инспекторы не ушли, и комната не опустела. Остался лишь Инагаки.

Он вздохнул и посмотрел на груду фуми-э перед собой. Они были аккуратно сложены, каждая деревянная дощечка одного размера. Сверху виднелись бронзовые медальоны с отлитыми на них христианскими фигурами. Мать и дитя на медальоне выглядели такими мирными и благостными. Христианские кресты на заднем плане не казались угрожающими. И все же у всех убитых инспекторов этот же символ креста был начертан на лбу их собственной кровью, прямо указывая на кириситан. Несмотря на это, тот низкородный ронин сеял сомнения и представлял опасность. Ставя под сомнение личность убийцы, ронин, по сути, защищал кириситан, утверждая, что виновными могут быть и другие. Инагаки почувствовал, как кровь прилила к его лицу от гнева на Мацуяму Кадзэ.

Он вздохнул. «Столько фуми-э, — подумал он. — Так много. Всего лишь кусочки дерева и бронзы. И они стали причиной смерти трех инспекторов». Инагаки стряхнул с себя эти мысли и позвал слугу, чтобы тот унес фуми-э в его покои.

Все это — только иллюзия?

Изящные и ловкие движенья,

Не приносящие добра.

Для большинства мечников атмосфера додзё была привычной. Но Кадзэ большую часть времени тренировался на открытом воздухе, поэтому в зале ему было неуютно. Если уж и приходилось заниматься в помещении, он предпочитал что-то вроде маленького додзё Курогавы, где давал уроки Кику и Лягухе. Главный же додзё в замке Осака никак нельзя было назвать уединенным. Напротив, он был большим и просторным, отделанным голым деревом с великолепным узором волокон. Этот додзё больше походил на огромный театр или арену для турниров, и Кадзэ чувствовал себя крошечным в этом безграничном пространстве.

Когда он прибыл, в додзё его уже ждали двое самураев. Они выглядели нетерпеливыми и тут же подняли головы, завидев Кадзэ. Они были одеты в официальные одежды, включая жилеты с жестко накрахмаленными плечами-крыльями. Наряд этот не годился для тренировки, но Кадзэ понял, что такая формальность, вероятно, пришлась по вкусу Ёдо-доно и вполне соответствовала роскошному додзё.

Они поклонились, когда Кадзэ вошел.

— Я — Кураи Санатомо, — сказал один. — Я мастер школы фехтования Ягю и наставник Тоётоми Хидэёри-сама, господина замка Осака и наследника Тоётоми Хидэёси-сама.

— Я — Огасавара Сукэтанэ. Я продвинутый ученик школы фехтования Ягю и помощник Кураи Санатомо, — произнес тот, что был моложе.

Кадзэ ответил официальным поклоном и сказал:

— Я — Мацуяма Кадзэ, простой ронин. У меня нет формальной школы фехтования, кроме техник, которым меня обучил старый отшельник в горах. Для меня честь встретить двух последователей знаменитой школы Ягю.

Прежде чем они успели продолжить разговор, в додзё вошла Ёдо-доно с Катагири Кацумото и юным мальчиком, в котором Кадзэ предположил Хидэёри. Мальчик тоже был одет в официальные одежды и с опаской поглядывал на Кадзэ. У самых дверей Кадзэ заметил трех служанок, застывших в ожидании малейшего приказа Ёдо-доно.

Все трое мужчин поклонились вошедшим. Ёдо-доно тут же взяла все в свои руки.

— Мацуяма, это мой сын, Хидэёри-сама. Кацумото-сан, похоже, считает, что ты можешь научить моего сына чему-то, чего не могут эти два мастера. Посмотрим, так ли это.

Огасавара Сукэтанэ подошел к стойке у стены и взял два деревянных тренировочных меча-боккэна. Брови Кадзэ слегка приподнялись. В умелых руках боккэн мог быть так же смертоносен, как и настоящий меч. Их делали из твердого дерева, и многие ученики получали увечья или погибали, используя их. Он ожидал, что они будут использовать бамбуковые синаи, но выбор боккэнов говорил о том, что двое учителей из школы Ягю были очень уверены в мастерстве Хидэёри.

Кадзэ поклонился Хидэёри, хотя тот не поклонился в ответ. Кадзэ и не ждал ответного поклона, учитывая разницу в их положении, но если бы Хидэёри все же поклонился, это свидетельствовало бы о достойном воспитании, научившем юного господина уважать противника, кем бы тот ни был.

Хидэёри принял уверенную стойку, лицо его было мрачным. Кадзэ предпочел бы видеть в его стойке больше легкости — признак гибкости и готовности к движению, — но в целом ката, или форма, мальчика была хороша.

Хидэёри сделал первый шаг, шагнув вперед и нанеся удар. Кадзэ легко парировал его, но был впечатлен тем, что такой юный мальчик смог перейти в наступление. Мальчик нанес второй удар, который Кадзэ также отбил. К третьему удару Кадзэ понял, что Хидэёри выполняет стандартное упражнение школы Ягю. Кадзэ позволил мальчику сделать еще два шага из упражнения, прежде чем нанести свой собственный легкий удар. Он не смел делать ничего, что могло бы повредить мальчику, но хотел посмотреть, как Хидэёри отреагирует на движение, не входящее в стандартный каталог Ягю. Реакция оказалась слабой.

Удар Кадзэ застал Хидэёри врасплох, и тот, отшатнувшись, неуклюже попытался отбить деревянный клинок. Из любопытства Кадзэ шагнул вперед и нанес еще один простой удар. Хидэёри был сбит с толку, и второй выпад Кадзэ, казалось, лишь усилил его замешательство. Кадзэ прекратил наступление, давая мальчику возможность прийти в себя. Восстановив равновесие, тот немедленно возобновил упражнение Ягю с того места, где остановился.

Кадзэ вздохнул и, отбив удары мальчика, начал неумолимо наступать. Защита мальчика тут же рассыпалась, и он поник на глазах у Кадзэ, дико размахивая своим боккэном, чтобы отразить деревянный клинок противника.

— Стой! — крикнула Ёдо-доно.

Кадзэ уже прекратил наступление, заметив замешательство и зарождающийся страх в глазах мальчика.

— Хидэёри, иди сюда.

Мальчик бросил боккэн и тут же подбежал к матери.

— Твое поведение отвратительно! — сказала Ёдо-доно, обращаясь к Кадзэ.

Кадзэ тут же низко поклонился.

— Прошу прощения, — сказал он, — но я хотел увидеть глубину таланта Хидэёри-сама. Он выглядел очень хорошо, по крайней мере, вначале. Но, по моему мнению, он не обучен реагировать на настоящий бой. Пока его противник придерживается знакомых ему упражнений, он может действовать весьма достойно. Но когда противник делает что-то иное, Хидэёри-сама с большим трудом приспосабливается. Это убьет его, если ему когда-нибудь придется всерьез применить свое мастерство.

Ёдо-доно гордо выпрямилась.

— Что ронин может знать о владении мечом? У моего сына лучшие учителя в Японии из лучшей школы фехтования. — Она посмотрела на Кацумото и добавила: — А ты, похоже, считал, что этот человек может стать достойным учителем для моего сына. Он — ничто. Ронин! Идем, Хидэёри, у нас есть дела поважнее.

Она выплыла из додзё, увлекая за собой сына.

Ёдо-доно была в ярости. Поведение ронина выводило ее из себя. Его непринужденная манера была, по ее мнению, совершенно неуместна. При жизни Хидэёси она видела, как могущественные даймё в страхе распластывались перед ним на животе. Важные правители страны знали цену власти, особенно той, какой обладал этот сморщенный крестьянин, Хидэёси. Если этот ронин был слишком глуп, чтобы осознать ее положение и вести себя подобающим образом, то Ёдо-доно не собиралась тратить на него время.

Она внезапно остановилась и закрыла глаза. Три служанки, составлявшие ее привычный авангард, споткнувшись, замерли, боясь наткнуться на госпожу. Хидэёри все же налетел на нее.

Ёдо-доно нужно было остановиться, чтобы совладать с собой. Эта потребность в самоконтроле была вызвана не гневом на ронина. А воспоминанием о Хидэёси. По правде говоря, она сознательно старалась никогда не думать о нем, хотя часто и поминала его имя.

Когда же она все-таки думала о Хидэёси, на нее накатывали попеременно волны гордости и ненависти.

Гордость рождалась из ее нынешнего положения и будущего наследия ее сына. И всем этим она была обязана коварству и способностям того старого крестьянина. Ум и изобретательность Хидэёси подняли его с самого дна общества на самую вершину, и Ёдо-доно до сих пор не могла постичь, как это произошло.

Хидэёси начинал службой у ее дяди — носил за ним сандалии. Его работа заключалась в том, чтобы бежать за конем Оды Нобунаги, дабы господин Нобунага мог надеть свежие сандалии, когда спешится. Ее дядя, господин Нобунага, всегда был нетрадиционен. Эта нетрадиционность проявлялась и в его гениальном полководческом искусстве, и в круге его интересов. Он был одержим европейскими знаниями, например, особенно всем, что касалось военного дела. Это было понятно. Но этот интерес распространялся и на европейскую одежду, европейские обычаи и даже на тот кислый красный напиток, что звался вином.

Открытость господина Нобунаги ко всему новому заставляла его живо интересоваться и способностями людей. Обычно главным критерием успеха в обществе были родословная и земельные владения, но господин Нобунага судил о людях по своим собственным меркам. Особенно он ценил послушание и успех. Хидэёси преуспел и в том, и в другом.

Не подчиняйся Хидэёси такому жестокому господину, как Нобунага, он бы, конечно, погиб, но ему удавалось с успехом выполнять каждое порученное ему задание. Для этого Хидэёси проявил поразительно изобретательный ум и проницательное умение манипулировать людьми.

Его изобретательность иллюстрировали два случая. Осаждая один замок, Хидэёси отвел реку, чтобы затопить гарнизон. Защитники были потрясены размахом и дерзостью его замысла. Вскоре гарнизону пришлось передвигаться по замку на бамбуковых плотах, пока их провизия и порох гнили под водой.

Второй случай граничил с чудом и потому был очень знаменит. После нескольких безуспешных атак во время осады другого замка господин Нобунага решил, что ключ к победе — это еще один замок, построенный поблизости, на возвышенности. Он поручил эту задачу Хидэёси. К несчастью, любые строители, пытающиеся возвести этот новый замок, оказались бы под огнем защитников осажденной крепости, и большинство наблюдателей сочли невозможным построить новый замок, когда строителей будут постоянно истреблять.

Хидэёси задумал замок, построенный в основном из дерева и спроектированный так, чтобы его части сходились, как в замысловатой головоломке. Он приказал изготовить детали этого замка выше по течению от вражеской крепости и пробным образом собрал их, чтобы убедиться в правильности конструкции. Затем он велел разобрать его и стал ждать. В первую же безлунную ночь Хидэёси приказал сплавить части замка вниз по течению, где их выловила команда строителей, доставила на место и собрала воедино. Рабочие трудились на ощупь, без факелов, и были максимально тихи.

Хотя защитники и понимали, что поблизости что-то происходит, ночная тьма не позволяла разглядеть, что именно. В некоторых местах строители повесили листы бумаги, раскрашенные под каменные стены, чтобы новый замок выглядел основательным. Утром, когда свет зарождающейся зари позволил разглядеть окрестности, защитники осажденного замка увидели возвышающуюся над ними новую крепость, построенную за одну ночь. Это было ошеломляющее зрелище. Защитники были полностью подавлены этим «чудом» и быстро сдались. Ни один другой самурай не придумал бы такого хитрого и смелого плана. Только Хидэёси.

Что же до его умения убеждать и развращать людей, тут Хидэёси не было равных. Несколько раз он входил во вражеский замок, вооруженный лишь своей уверенностью и искусством переговоров. Другого самурая в такой ситуации быстро бы убили, но раз за разом Хидэёси выходил с улыбкой на лице и новым союзником. Никто не знал в точности, что Хидэёси говорил тем, с кем вел переговоры, но это, очевидно, было эффективно. Ему даже удавалось манипулировать Иэясу.

Чтобы окончательно укрепить свою власть над Японией, Хидэёси пошел на Иэясу войной. После нескольких безрезультатных сражений они встретились, и был заключен мир. Иэясу признал верховенство Хидэёси и принял его условия. Но Иэясу не был бы собой, если бы эти условия не оказались чрезвычайно выгодны для клана Токугава. Мать и сестра Хидэёси отправились к Иэясу в качестве заложниц. Кроме того, Иэясу обменял свои старые родовые владения в провинции Микава на новые земли в самой богатой части Японии, на плодородной равнине Канто, где находился город Эдо. Это давало Иэясу куда больше возможностей для содержания войск и подкупа.

Но Хидэёси знал, что Иэясу потребуется время, чтобы укрепить власть и взять под контроль новые земли. А пока он будет этим занят, угрозы от него будет куда меньше. Добиться верховенства в Японии, избежав разрушительной войны и временно обезвредив главного соперника, — Хидэёси счел это выгодной сделкой.

Ёдо-доно видела достаточно войн и политики, чтобы признать уникальные таланты Хидэёси, но любое признание его заслуг тонуло в чистой ненависти. И у Ёдо-доно было более чем достаточно причин ненавидеть Хидэёси.

Впервые она увидела его, когда вместе с двумя сестрами гостила у своего дяди Нобунаги. Хидэёси пришел с каким-то докладом, и господин Нобунага позволил девочкам остаться. Доклад, казалось, не был срочным, и, отчитавшись, Хидэёси покинул комнату. Большую часть времени он держался смиренно и подобострастно, стоя на коленях и глядя в пол, даже не поднимая глаз на господина Нобунагу. Но перед самым уходом он позволил маске соскользнуть.

Поднимаясь, чтобы уйти, Хидэёси бросил быстрый взгляд на трех девочек. На его лице не было ни смирения перед вышестоящими, ни любопытства к тому, как выглядят три дочери сестры Нобунаги, прославленной красавицы по имени Оити.

Это была чистая похоть.

Ёдо-доно была еще молода и неопытна. Ее общение с мужчинами всегда тщательно контролировалось, и она не была искушена в мирских делах. Несмотря на эту невинность, взгляд Хидэёси потряс ее. Она не упомянула об этом ни дяде, ни сестрам, но позже подумала, что то мимолетное выражение на лице Хидэёси было мрачным предзнаменованием грядущего.

Позже она узнала, что Хидэёси желал практически всех женщин. У большинства мужчин были свои предпочтения в выборе партнерши для ложа, но только не у Хидэёси. Если она была женщиной и достаточно сговорчивой, она годилась, чтобы провести с ним хотя бы одну ночь. Возраст, внешность или утонченность не имели для похотливой Обезьяны никакого значения, когда дело касалось секса.

Статус, однако, был совсем другим делом. Ёдо-доно потребовалось время, но она пришла к осознанию, что похоть Хидэёси была вызвана тем, что она принадлежала к роду Ода. Хидэёси родился крестьянином, и в глазах родовитых самураев он всегда им и оставался, сколько бы власти ни накопил. Хидэёси знал, что большинство других самураев втайне презирают его за низкое происхождение, поэтому обладать официальной наложницей, племянницей великого Оды Нобунаги, имело для него особое значение.

Хидэёси любил распускать слух, что его настоящим отцом был аристократ из императорского двора. Ёдо-доно встречала мать Хидэёси, и мысль о том, что аристократа могла привлечь грубая крестьянка, смуглая от солнца, морщинистая, с мозолистыми от работы в поле руками, была смехотворна. Кроме того, достаточно было взглянуть на обезьянье лицо Хидэёси, его сморщенное тело и глупые притязания, чтобы понять — он был истинно крестьянского роду-племени. Лишь неожиданная самобытность его ума отличала его от любого другого простолюдина в Японии.

Ёдо-доно считала, что преступления Хидэёси против семьи Ода начались, как только господин Нобунага был убит мятежным вассалом. После убийства Хидэёси быстро расправился и с мятежом, и с самим предателем. Это был похвальный поступок, который Хидэёси умудрился совершить всего за тринадцать дней, задолго до того, как другие генералы Нобунаги смогли собрать своих людей для отпора убийце.

Но когда месть свершилась, клан Ода раскололся на две фракции. Старший сын и назначенный наследник Нобунаги погиб вместе с отцом, но возник спор о том, кто из двух других сыновей должен унаследовать главенство в клане. Сыновья были от разных матерей, одного возраста, и между ними разгорелся конфликт. Что еще важнее, ни один из них, казалось, не обладал выдающимися способностями, как Нобунага или его старший сын.

Был созван совет клана для избрания нового лидера, и Хидэёси неожиданно явился с третьим кандидатом — младенцем, сыном погибшего старшего сына Нобунаги.

Естественно, годовалый младенец был слишком мал, чтобы управлять кланом, но Хидэёси заявил, что будет выступать в качестве регента при ребенке. Как это часто бывало при подобных договоренностях, Хидэёси из регента превратился в фактического (и постоянного) правителя клана. Вскоре он принял фамилию Тоётоми.

Захват власти Хидэёси не остался без сопротивления. Отчим Ёдо-доно возглавил самую серьезную оппозицию. Хидэёси разгромил его войско. И отчим, и мать Ёдо-доно предпочли смерть плену. Перед тем как совершить самоубийство, они получили от Хидэёси обещание, что Ёдо-доно и две ее сестры будут под его защитой, если их отдадут ему. Хидэёси даже сказал, что станет трем девочкам отцом.

Смерть матери и отчима была достаточной причиной для ненависти, но было и еще кое-что. Несмотря на клятву обращаться с тремя сестрами как с родными дочерьми, непристойные намеки с его стороны начались почти сразу. Хидэёси не стал бы брать женщину силой, но его природная похоть и крестьянский ум не позволяли ему удержаться от того, чтобы в лоб делать девушкам предложения. Казалось, Ёдо-доно (тогда еще известная под детским именем Тятя) привлекала большую часть его внимания, но всем трем сестрам Хидэёси грубо давал понять о своем желании. Двух сестер Ёдо-доно в итоге выдали замуж в политически выгодных браках, но Хидэёси, казалось, был одержим только ею. Он осыпал ее подарками и ублажал обещаниями. А Ёдо-доно отвергала все его ухаживания.

В конце концов она поняла, что Хидэёси никогда не устроит для нее подходящий брак. Его одержимость и гордость не позволили бы ему отпустить ее. Как и все члены рода Ода, она была практична до мозга костей. Мысль о том, что этот отвратительный, уродливый старик будет обладать ею, вызывала у Ёдо-доно тошноту. Но она также понимала, что оказалась в положении, когда могла обрести богатство и власть, манипулируя этим крестьянином. И если бы она смогла родить Хидэёси дитя, она могла бы стать той, через кого род Ода вернет себе законное место во главе Японии.

И все же от одной мысли о когтистых руках Хидэёси, касающихся ее молодой плоти, у нее по коже бегали мурашки. От образа этого уродливого обезьяньего лица, пускающего на нее слюни, ее буквально тошнило. Сама возможность лечь в постель с этим старым крестьянином ради продолжения рода была сущим кошмаром.

Но Ёдо-доно любила власть. А после смерти дяди и матери, а также всех вассалов Ода, выступивших против Хидэёси, единственным союзником Ёдо-доно было ее собственное тело. И она им воспользовалась, став официальной наложницей Хидэёси.

Ёдо-доно содрогнулась. Воспоминание о том, как этот грязный старик обнимал ее, целовал, овладевал ею, было тем, о чем она не любила вспоминать. Когда она забеременела, Ёдо-доно сказала Хидэёси, что возносила особые молитвы о плодородии. Ее служанки, служившие ей шпионской сетью, донесли до нее мерзкие слухи, что шептались за ее спиной. Как мог Хидэёси произвести на свет дитя? Ни одна из бесчисленных женщин, с которыми он спал, никогда не беременела. Как могла Ёдо-доно сделать то, что не удалось ни одной другой? Этот вопрос злил ее, но она подавила гнев знанием того, что ее дитя, мальчик, станет наследником Хидэёси.

К несчастью, ее первенец умер в младенчестве. Устроив пышное представление с особыми молитвами, Ёдо-доно снова пригласила Обезьяну (так за глаза по-прежнему называли Хидэёси) в свою постель. Она избегала его во время беременности, родов и младенчества своего первого ребенка, но теперь она затеяла с похотливой Обезьяной кокетливую игру в соблазнение. Не потребовалось больших усилий, чтобы убедить его, что она готова принять его во второй раз, и она забеременела снова. И снова это был мальчик: Хидэёри. Ёдо-доно во второй раз сделала то, чего не могли сделать сотни других женщин: зачала ребенка от Хидэёси. Несомненно, Боги благословили ее, хотя сам процесс зачатия и был тошнотворен.

Когда Хидэёри пережил младенчество, Ёдо-доно поняла, что этот ребенок может стать тем, через кого она и клан Ода станут полновластными хозяевами Японии.

Ёдо-доно яростно сражалась всякий раз, когда права и положение Хидэёри оказывались под угрозой. После битвы при Сэкигахаре владения Хидэёри были drastically сокращены Иэясу. Несмотря на ее яростные протесты, Иэясу не восстановил доходы и владения Хидэёри. И Ёдо-доно решила выждать, пока Хидэёри не достигнет совершеннолетия. Тогда, под ее руководством, Хидэёри вернет себе то, что принадлежит ему по праву рождения.

Ёдо-доно мрачно улыбнулась. Чтобы вернуть свое наследие, ей и Хидэёри не понадобится помощь дерзкого ронина.

Это невозможно.

Но фокусники знают,

Как это сделать.

— Какая дерзость! — крикнул Кураи Санатомо.

— Прошу прощения, — сказал Кадзэ, повернувшись к учителю и склонившись в извинении. — Но я не думаю, что вы оказываете мальчику услугу, обучая его хорошо выглядеть на тренировках, но не быть способным к настоящему поединку.

Огасавара Сукэтанэ шагнул вперед, чтобы напасть на Кадзэ, но Кураи Санатомо остановил его, выставив руку.

— Хорошо, ронин, обученный на вершине горы неизвестным отшельником. Мне придется преподать тебе урок о силе стиля фехтования Ягю и показать, почему нашу школу преподают и в замке Осака, и при дворе нового сёгуна в Эдо.

— Мне это хорошо известно. Сёгун выбрал школу Ягю для обучения своей семьи. И я также знаю историю, почему был сделан этот выбор.

Кураи Санатомо улыбнулся.

Ягю были избраны сёгуном из-за одного случая. Иэясу, новый сёгун, прогуливался с мастером школы Ягю по внутреннему саду замка Эдо, который еще строился. Внезапно из кустов выскочил убийца с мечом. Мастер шагнул вперед, чтобы защитить Иэясу, хотя его собственный меч у него отобрали, прежде чем допустить к личной встрече. Убийца нанес удар сверху. Ладонями мастер сумел поймать опускающийся клинок и остановить его на полпути. Увидев это, убийца бросил меч и бежал. После этой впечатляющей демонстрации мастерства Иэясу избрал Ягю своим учителем фехтования.

— Я действительно не хочу с вами сражаться, — сказал Кадзэ Кураи Санатомо. — Если я смиренно принесу свои искренние извинения, будете ли вы удовлетворены тем, что мои глупые суждения не нанесли реального вреда Ягю или их репутации?

— Нет.

Кадзэ пожал плечами.

— Хорошо, я предлагаю использовать синаи, если вы настаиваете на поединке.

— Я собирался предложить настоящие мечи.

Кацумото, с интересом наблюдавший за спором, сказал:

— Нет! Вы можете уладить все без кровопролития. Я запрещаю использовать настоящие мечи.

Кураи Санатомо поклонился Китагири и сказал:

— Тогда я настаиваю на боккэнах. — Он мрачно улыбнулся. — Думаю, что и с боккэном я смогу преподать этому ронину урок о силе школы Ягю и заставить его проявить должное уважение. Бамбуковый синай будет слишком легким уроком. А вот должным образом тяжелый деревянный боккэн преподаст тот урок, который я хочу.

Огасавара поспешил принести два боккэна и отдал один Кураи, а другой — Кадзэ. Кадзэ знал, что боккэн может быть так же смертоносен, как и меч. Хоть и с трудом, но и бамбуковый тренировочный меч мог нанести урон, но причинить серьезную травму при поединке на боккэнах из твердого дерева было куда проще. Не один ученик был убит или покалечен в несчастных случаях с использованием боккэна.

Кадзэ посмотрел на Кураи Санатомо и сказал:

— Раз вы настаиваете. — Он взял боккэн и принял боевую стойку, держа оружие низко, готовый парировать любую атаку.

Кураи принял боевую стойку, и мужчины несколько минут стояли, изучая друг друга. Неискушенному наблюдателю показалось бы, что ничего не происходит, но это было далеко от истины. Оба следили за глазами друг друга, но в то же время искали изъян в стойке, неловкую постановку ног или мгновенное ослабление внимания. Чувства обоих мечников были напряжены до предела, позволяя им заметить и использовать любую ошибку. Воздух между ними был наэлектризован напряжением и переполнен информацией, ведь даже такая мелочь, как прерывистый вздох, могла означать начало атаки. Внезапно Кураи шагнул вперед.

Он нанес классический удар сверху. Кадзэ бросил свой боккэн и вскинул обе руки. Он сжал ладони и поймал деревянный клинок между ними. Когда Кураи выказал удивление маневру Кадзэ, тот использовал этот миг, чтобы вывернуть деревянный клинок в сторону и вырвать боккэн из рук противника.

— Великолепно! — крикнул Кацумото. Огасавара Сукэтанэ был в шоке от того, что его учитель повержен.

— По вашей стойке я понял, что вы хотите нанести удар сверху, поэтому я достаточно опустил свою защиту, чтобы спровоцировать такой выпад, — сказал Кадзэ, обращаясь к Кураи. — Если позволите смиренный совет, вам не следует принимать стойку, которая выдает противнику ваше следующее движение. Я бы никогда не осмелился на этот прием голыми руками, если бы не мог предвидеть, какой удар будет нанесен. По этой причине я всегда с подозрением относился к случаю с мастером Ягю и Иэясу-сама в замке Эдо. Как убийца мог проникнуть во внутренний сад замка, даже если тот еще строился? Почему убийца напал на мастера Ягю, а не на Иэясу-сама? Как убийца сбежал после нападения? И самое главное, откуда мастер Ягю знал, что убийца нанесет удар сверху?

— Я задавался всеми этими вопросами с тех пор, как услышал об инциденте с Иэясу-сама. Точно так же, как Хидэёри-сама может хорошо выглядеть, повторяя знакомые ему упражнения, можно поймать меч голыми руками, если точно знаешь, что произойдет. Боккэн поймать легче, чем настоящую катану, но человек с несомненным мастерством, как у учителя Ягю, мог бы поймать и настоящий меч между ладонями.

По лицу Санатомо Кадзэ понял, что нажил еще одного смертельного врага. Он вздохнул. Не в его природе было по глупости наживать врагов, но, видимо, такова была его карма — враги появлялись сами собой. Он снова вздохнул, поклонился троим мужчинам и ушел.

Позже он был в доме оружейника, выпивая с Курогавой. Кадзэ не любил пить допьяна, но ему нравилась близость и товарищество, которые могли принести несколько кувшинчиков сакэ.

Внезапно Курогава сказал:

— Почему ты упустил свой шанс стать наставником Хидэёри-сама по фехтованию? — Оружейник был взволнован, и спокойствие Кадзэ, казалось, лишь усиливало его волнение.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Кадзэ невинно посмотрел на него и склонил голову набок.

— Твои источники информации поразительно хороши.

Курогава покачал головой.

— Давай не будем играть в игры. Человек твоего мастерства может изменить свой стиль в любой момент. Я видел, как ты учишь того мальчика и девочку. Ты очень терпелив с ними. Ты мог бы быть так же терпелив и с Хидэёри-сама.

— Мог бы, но тогда я был бы подобен его нынешним учителям. Их потакание приведет Хидэёри-сама к гибели, если ему когда-нибудь придется применить свое мастерство. В настоящем бою противник не будет просто выполнять серию упражнений. Он будет атаковать всерьез. Если он не будет готов защищаться, то погибнет. Это превращает его нынешние уроки фехтования в фарс.

— Это единственная причина? Поэтому ты и упустил свой шанс стать наставником Хидэёри-сама по фехтованию? Потому что Ягю учат его хорошо выглядеть, а не сражаться по-настоящему?

Кадзэ пожал плечами.

— Я не хочу быть вассалом Хидэёри-сама ни в каком качестве. Последние три года я был ронином. Странствуя по Японии, я встретил много людей. Большинство из них были низкого происхождения — люди, с которыми я бы никогда не встретился, не будь я ронином. Это было очень омосирой, интересно, — увидеть такой широкий срез человечества. Эти люди были бы невидимы для меня, будь я высокопоставленным вассалом в клане. Некоторые из них были хорошими. Некоторые — плохими. Одним словом, они были такими же, как самураи или знать. Но у всех была жизнь, чуждая любому, кто, как я, рожден в сословии воинов. Это было интересно, и я не хочу променять это на скучную жизнь учителя избалованного мальчишки.

— Также было интересно принимать собственные решения. В прошлой жизни моей главной обязанностью было повиноваться господину. Я был сосредоточен на своем долге. Теперь, когда я освободил Кику-тян, поручение моей госпожи выполнено. У меня больше нет приказов, которым я должен следовать. Что мне делать дальше?

— Я использую это время, чтобы подумать о будущем. Если я стану вассалом какого-нибудь господина, мой путь снова будет определять другой. Я обнаружил, что мне нравится выбирать свою дорогу самому, и я не хочу менять свободу на безопасность, поступая на службу к другому.

— Должно быть, это трудно для такого человека, как вы, — сказал Курогава.

— Что вы имеете в виду?

— Кадзэ-сан, вы — большая редкость, потому что вы человек, который живет по своим идеалам. Каждый самурай говорит, что он так делает. Однако правда в том, что большинство людей не могут соответствовать стандартам, которые сами для себя устанавливают. А вы можете. Как хороший самурай, вы всю жизнь повиновались своему господину. Вашим долгом было служить, и именно это вы и делали. Теперь ваш господин и госпожа мертвы. Некому направить вас на новый путь, а вы — человек, которому нужна цель. Быть ронином, должно быть, особенно тяжело для вас. Не из-за отсутствия безопасности, а из-за отсутствия господина, который бы указывал вам направление. Это, должно быть, очень странное чувство. Я думал, вы захотите присоединиться к дому Хидэёри-сама и перестать быть ронином. Если бы вы это сделали, ваш мир мог бы вернуться к упорядоченному повиновению самурая.

Кадзэ рассмеялся.

— Вы прекрасно знаете, что самураи не всегда беспрекословно следуют за своими господами, — сказал он. — Ода Нобунага уничтожил часть своей собственной семьи, чтобы захватить власть в клане. Хидэёси-сама сделал своей специализацией убеждение самураев оставлять своих хозяев и присоединяться к клану Ода. Позже Хидэёси-сама сместил и сыновей, и внука Нобунаги-сама, чтобы захватить контроль над кланом. Это вряд ли можно назвать примером верности и преданности, особенно учитывая, что клан Ода возвысил его из крестьянина до генерала.

— Такэда Сингэн сместил собственного отца, чтобы возглавить клан Такэда, и есть множество других примеров. Теперь Иэясу-сама и клан Токугава смещают Хидэёри-сама и клан Тоётоми, вместо того чтобы повиноваться предсмертным приказам Хидэёси-сама. Некоторые сказали бы, что Иэясу-сама должен был почтить последнюю волю Хидэёси-сама и просто поддерживать порядок в Японии до совершеннолетия Хидэёри. Хороший, послушный самурай так бы и сделал. Но Иэясу не сделал.

Курогава улыбнулся.

— Ах, это прекрасная речь, чтобы убедить меня, что вы — не хороший самурай, потому что не хотите следовать указаниям какого-то господина. Но, Кадзэ-сан, другие люди, даже великие, вполне готовы не повиноваться своим господам и даже свергать их, если это принесет им личную выгоду. Я уверен, что нет такой личной выгоды, которая заставила бы вас поступить бесчестно. Все самураи много говорят о бусидо и самурайских идеалах, но вы на самом деле живете этими идеалами. Кадзэ-сан, если вы не хотите присоединяться к дому Хидэёри, почему бы вам не подумать о том, чтобы присоединиться к Иэясу-сама? Я слышал, что он интересуется вами и, возможно, даже сделает вас своим личным вассалом, хатамото. Большинство людей ухватились бы за шанс стать хатамото нового сёгуна. Почему бы вам не подумать об этой возможности?

— Я сейчас не готов присоединиться ни к какому дому. Хотя поручение моей госпожи заключалось в том, чтобы найти ее дочь, она, конечно, не имела в виду, что я должен бросить Кику-тян при первой же возможности. Пока я не пойму, где будет лучшее место для ее дочери, я все еще в некоторой степени связан верностью моей бывшей госпоже.

Курогава серьезно кивнул.

— Я вижу, что будущее благополучие ребенка имеет для вас большое значение. Будучи хатамото Иэясу-сама, вы могли бы оставить ее при себе и воспитать так, как подобает ее положению. Как хатамото, у вас, безусловно, было бы достаточно средств для этого. Когда придет время, я уверен, Иэясу-сама принял бы участие в устройстве для нее достойного брака.

Курогава оставил эту тему, позволив Кадзэ обдумать преимущества становления хатамото. В конце концов, видя, что Кадзэ молчит, он сменил тему и сказал:

— Вы говорили, ваши дети погибли на войне, Кадзэ-сан?

— Моя жена и мои дети погибли во время войны. Как я уже говорил, моя жена убила их, а затем и себя.

— Мне жаль это слышать. Достойная смерть для самурая, но все же трагичная. Кто были ваши дети?

— Мальчик и девочка.

— И теперь вы обрели двоих детей. Снова мальчика и девочку.

Кадзэ был поражен. Он гордился тем, что видит мир ясно и честно. И все же ему никогда не приходило в голову, что его интерес к Кику может быть связан не только с приказом его покойной госпожи. А что до Лягухи, он просто считал, что мальчик — как клещ или блоха, которых подхватываешь в пути. Не то чтобы он был рад такому попутчику, но и избавиться от него было трудно. Мысль о том, что эти двое детей могут каким-то образом заменять его собственных, показалась Кадзэ странной и очень тревожной.

— Кику и Лягуха — не мои дети. Мои дети погибли во время войны, — сказал Кадзэ.

— Конечно, — сказал Курогава. — Конечно.

В конце вечера Кадзэ покинул Курогаву и направился обратно в дом Хаями. Войдя, он услышал громкий храп хозяина. В отличие от некоторых пьяниц, Хаями не был буйным или шумным, когда погружался в беспамятство. Напротив, он пил молча и неумолимо, пока не падал. Он не был угрюм при этом. Насколько Кадзэ мог судить, выпивка изолировала Хаями и от его разума, и от его чувств, и целью пьянства, казалось, было достижение забвения. Кадзэ видел, что Хаями не просто любил алкоголь, но жаждал его и нуждался в нем, чтобы отгородиться от мира.

Кадзэ прошел в комнату, где храпел Хаями. Самурай лежал на татами, а рядом с ним стояла пустая бутылка из-под сакэ. Кадзэ отметил, что, по крайней мере, Хаями был аккуратным пьяницей, падая лишь после того, как осушил бутылку, так что ни капли не было пролито или потрачено зря.

Кадзэ сел рядом с храпящим самураем и осторожно потряс его за плечо. Ответа не последовало, и он потряс сильнее.

— Что? Что? — сказал Хаями, приходя в себя. — Что-то случилось?

— Нет, — успокаивающе сказал Кадзэ. — Я просто хотел задать вам вопрос. Простите, что беспокою.

— Вопрос? Какой?

— Да, вопрос. Простой.

— Какой?

— Кто подписал пропуск, который позволил мне покинуть замок с чужеземцем?

Хаями моргнул, все еще находясь в ступоре.

— Кто подписал пропуск?

— Да.

Когда пьяный самурай ответил ему, Кадзэ оказался в чрезвычайно интересной ситуации.

Во тьме ночной

Многое выходит на свет.

Тени являют истину.

Здание архива было темным и тихим в этот поздний час. Но для Хироси оно было настолько знакомым, что даже странная ситуация, в которой он оказался, не беспокоила его. Хироси нес свечу. Свет от нее был слаб. Но ему не нужен был свет, чтобы чувствовать присутствие высокородного господина рядом с собой.

— Ключ у тебя?

Раздраженный тем, что его вытащили из постели в такой неурочный час, Хироси хотел было рявкнуть: «Конечно, я не дурак». Вместо этого он кротко сказал:

— Да, господин. Благодарю, что напомнили.

Хироси достал ключ и вставил его в большой висячий замок, запиравший дверь. Это был ритуал, который он совершал каждое утро, так что в отпирании двери не было ничего особенного. В архиве не оставляли горящих ламп, чтобы уберечься от пожара. Внутри огромного зала было так темно, что мрак лип к коже, словно мокрые чернила.

— Закрой дверь, чтобы не привлекать лишнего внимания, — приказал господин.

Хироси повиновался.

— Теперь зажги несколько ламп.

Хироси снова повиновался, зажигая две масляные лампы на своем столе.

Прибавившийся свет, казалось, ободрил господина и успокоил его нервы.

— Я хочу, чтобы эта встреча осталась в тайне.

— Конечно, господин.

— Хорошо. Я хотел встретиться с тобой здесь, потому что мне нужна твоя помощь в деле первостепенной важности.

— Да, господин?

Он извлек из рукава своей одежды металлический медальон. Он перевернул его и поднес к свету.

— Видишь эти цифры?

Старик наклонился, чтобы разглядеть цифры, нацарапанные на обратной стороне металла, но не взял медальон из рук другого человека и не прикоснулся к нему.

— Да, вижу, господин.

— Можешь ли ты найти по этим цифрам документ в этом архиве?

— Да, господин.

— Сделай это.

Старик взял свечу и скрылся в стеллажах архива. Свет от ламп у входа постепенно исчез, пока он пробирался вглубь деревянного лабиринта. Старик работал в тишине. Вскоре он нашел нужный документ — большой свиток, который не выглядел особенно внушительным или важным. Он посмотрел вдоль прохода и не увидел ни проблеска света. Он решил утолить свое любопытство.

Он быстро развернул свиток и увидел большую схему. Казалось, это были шесть клинков мечей, расположенных бок о бок. На рисунках клинков он увидел символы гор, храмов и ручьев. Хироси потребовалась секунда, но он понял, что смотрит на карту. Карта была вырезана на клинках шести мечей. Хироси видел, что без этого чертежа человеку пришлось бы собрать все шесть мечей и сложить их рядом, чтобы увидеть карту. Также нужно было знать порядок клинков, чтобы карта была точной. Он не знал, что это значит, но поспешно свернул свиток и направился обратно к господину.

Через несколько минут снова показался свет масляных ламп. Он вышел из-за стеллажей с большим свитком в руках.

— Вот он, господин, — сказал старик, передавая свиток Инагаки Масатаке.

Инагаки взял документ дрожащими руками. Он положил свиток на стол писца и медленно развернул его. Хироси стоял на почтительном расстоянии и не смотрел на документ, но Инагаки подумал, что старик, писец Хироси, вероятно, успел бросить на него быстрый взгляд, прежде чем доставить.

— Ты видел, что это? — небрежно спросил Инагаки.

— Нет, господин.

— Тогда подойди и посмотри. Я хочу, чтобы ты увидел.

Хироси подошел и взглянул на свиток. Схема клинков катаны в натуральную величину сливалась воедино, а отметки на каждом клинке представляли собой часть карты, ведущей к чему-то... Хироси не мог предположить, к чему.

— Я этого не понимаю, — солгал лишь отчасти Хироси. Он узнал карту, но не понимал ее значения.

— Это и впрямь весьма изобретательно, — сказал Инагаки. — Было изготовлено шесть клинков. Каждый бесполезен без остальных. Но когда все шесть сложены вместе... как видишь, они образуют карту.

— Карту, господин?

Инагаки улыбнулся.

— Да. Как и все предусмотрительные кланы, Тоётоми отложили сокровища на случай несчастья. Карта показывает, где они спрятаны. Это — главный, исходный чертеж. Отдельные схемы для каждого клинка были переданы шести оружейникам в Осаке, чтобы те изготовили катаны с узорами. Когда клинки были готовы, отдельные чертежи уничтожили. Затем клинки передали шести верным вассалам Тоётоми. В час беды они могут сложить свои клинки вместе, чтобы получить карту к сокровищам. Главный чертеж, вот этот, был сохранен на случай, если Ёдо-доно понадобится доступ к сокровищам до того, как она сможет собрать всех шестерых вассалов.

— К несчастью, этот главный план был украден. Вор был профессионалом, лучшим, какого можно купить за деньги. Но прежде чем он успел скрыться, кража чертежа была обнаружена. Его не могли поймать бродящим по замку с этим свитком. Но где можно спрятать большой свиток в замке? К счастью, когда его нанимали, его проинструктировали обо всех особенностях замка Осака, так что он знал об этом архиве. Где еще спрятать документ, как не здесь, среди тысяч и тысяч других документов? Это как спрятать рыбу в океане. Особенно благодаря сложной системе каталогизации, которую ты, Хироси, разработал. Документ можно было спрятать, и, не зная цифр, указывающих на его местоположение, найти его было бы почти невозможно.

— Итак, вор спрятал чертежи в этом архиве и направился в мой кабинет. Естественно, там никого не было, ведь была глубокая ночь, поэтому он решил пометить цифры местоположения в каком-нибудь укромном месте. Он увидел в моем кабинете стопку новых фуми-э, вынул один из медальонов из дощечки, нацарапал цифры на обратной стороне и вставил медальон обратно.

— К несчастью, вора схватили, пытали и убили. Он был превосходным вором и человеком чести. Он не сказал Тоётоми, где спрятал чертеж и кто его нанял. Знание о том, где он спрятал чертеж, могло бы умереть вместе с ним, но его нанимателю удалось повидаться с ним в камере перед смертью, заплатив множество взяток. Знаешь, кто был его нанимателем?

Хироси склонил голову.

— Полагаю, это были вы, Инагаки-сама.

Инагаки коротко рассмеялся.

— Я никогда не считал тебя дураком, Хироси. Да, это я нанял вора.

Выражение лица Хироси не изменилось. Инагаки продолжал.

— Когда я получил информацию о фуми-э, время было ужасное. Я только что отправил инспекторов-кириситан из замка, и у каждого был фуми-э! Я обыскал те, что остались, но ни на одном из них не было заветных цифр на обратной стороне медальона. У одного из инспекторов в поле был фуми-э с кодом, но я не знал, у кого именно. Это была трудная и запутанная проблема.

— Полагаю, я мог бы просто дождаться, пока все инспекторы вернутся в замок, чтобы осмотреть их фуми-э, но чертеж мечей пропал, и стража замка была настороже, выискивая любые зацепки, связанные с преступлением. Я думал, что в конце концов кто-нибудь раскроет, что я говорил с вором, и я окажусь под подозрением. Поэтому мне пришлось кое-что предпринять, чтобы ускорить дело.

— Убитые инспекторы! — почти прошептал Хироси, восклицание невольно вырвалось у него изо рта.

Инагаки снова улыбнулся.

— Как я уже сказал, я никогда не считал тебя дураком, Хироси.

— Если бы мне повезло, и у одного из первых убитых мной инспекторов оказался бы нужный фуми-э, я мог бы остановиться. Но неудача продолжала преследовать меня. В конце концов, однако, всех инспекторов отозвали с мест, так что я мог обнаружить нужный фуми-э на досуге, в собственном кабинете.

— Зачем вы мне все это рассказываете, господин?

— Потому что я знаю, что ты от природы любознательный человек, Хироси. Я полагаю, именно поэтому тебе нравится работать в этом архиве — ты можешь изучать тайны, сокрытые в многочисленных документах. Я также полагаю, что именно любопытство заставило тебя заинтересоваться иноземной религией и стать кириситан. Как и ты, я должен признать, что очарован чужеземцами и новыми знаниями, которые они приносят, но это очарование не распространяется на принятие их религии. Вот, позволь мне кое-что показать.

Из складок своих хакама он извлек богато украшенный кусок дерева. Он был отполирован и инкрустирован слоновой костью.

— Подойди ближе, и я покажу тебе кое-что очень интересное.

Глаза Хироси расширились.

— Я видел нечто подобное, господин. Это не то, что могло бы меня заинтересовать.

Инагаки удивился, что Хироси узнал колесцовый пистолет. Он направил палку на старика и сказал:

— Тогда я просто продемонстрирую его прямо здесь.

— Боюсь, для Хироси это кончится печально, — раздался голос от двери. Деревянная перегородка отъехала в сторону, и Инагаки с Хироси уставились в черный прямоугольник дверного проема.

Яви себя

И объясни все людям.

Все закончилось, как обычно.

Оба мужчины вздрогнули. В дверном проеме стояла фигура. Настроение Инагаки сменилось с холодной решимости убийцы на удивление и панику.

— Я тоже видел такую вещь, — сказал Кадзэ, входя в архив. — Прошу прощения, что подслушивал, — добавил он, — но я также видел, насколько эффективным может быть этот колесцовый пистолет.

— Входи и закрой дверь, — сказал Инагаки, паника его улеглась, когда он оценил новые обстоятельства. — Лучше обсудить это наедине. Полагаю, у двери больше никто не слушает.

Кадзэ повиновался.

— Инагаки-сан, я думаю, у вас проблема, — сказал он. — Теперь нас двое, кто знает о чертеже мечей и цифрах, нацарапанных на обратной стороне медальона. Мы знаем, кто нанял вора и кто убил инспекторов.

— Полагаю, кстати, убить их было довольно легко. Инспектор видел вас на дороге и удивлялся. Вы велели ему встретиться с вами в уединенном месте, и он повиновался. Вероятно, он думал, что вы проводите внезапную проверку или что-то в этом роде. В любом случае, вам было легко подобраться к ним вплотную. Поскольку у вас был этот заморский колесцовый пистолет, а не фитильное ружье с горящим фитилем, инспекторы и не подозревали, что их жизнь в опасности. Они не распознали в этой палке огнестрельное оружие. Вы могли стрелять в них с предельно близкого расстояния. Так близко, что их одежда была опалена жаром пороха, вырвавшегося из дула. Убив каждого инспектора, вы чертили на их лбах крест из крови. Это было сделано для того, чтобы в клане Тоётоми подумали, будто инспекторов убили кириситан. Затем вы выламывали медальон из фуми-э и смотрели, есть ли на его обратной стороне цифры. Должно быть, вы сильно разочаровывались каждый раз, когда ничего не находили. Не знаю, сколько инспекторов вам пришлось бы убить, прежде чем вы обнаружили бы нужный фуми-э, но полагаю, спрятанные сокровища Тоётоми настолько велики, что стоили жизни каждого вашего инспектора, если бы потребовалось.

— Когда на нас напали по пути от священников-кириситан, я думал, что стрелки пытались убить чужеземца. Вы послали тех людей убить меня. Выстрелы предназначались мне, а не ему. Я ставил под сомнение всю идею о том, что кириситан убивают инспекторов. Эта мысль могла создать для вас большие трудности, поэтому вы решили заставить замолчать ее источник. В тот момент я думал, что спасаю чужеземца, но я ошибался. Я спас самого себя, когда бросился, чтобы оттолкнуть его от пули.

— Жизнь полна иронии, не так ли? Я спас себя, думая, что спасаю другого. Глава инспекторов-кириситан — и есть тот, кто убивает инспекторов-кириситан. В клане Тоётоми думают, что прячут сокровища на случай грядущих бед, но, похоже, сокровища могут исчезнуть задолго до того, как понадобятся. Ирония. Ирония на иронии.

— Но я должен вернуться к главному. Как я уже сказал, к несчастью, у вас теперь проблема. Заморский колесцовый пистолет стреляет только один раз. Но нас двое, кто теперь знает тайну медальонов и то, почему вы убивали инспекторов.

Инагаки улыбнулся. Он направил пистолет на Кадзэ.

— Это не проблема. Хироси никогда меня не выдаст, потому что он знает, что, как кириситан, он может быть распят в любой момент по моему желанию. Правда, я, возможно, сказал слишком много, думая, что он умрет здесь, но выбор, в кого стрелять, прост.

— Цельтесь хорошенько, — посоветовал Кадзэ. — С инспекторами вы могли стрелять, стоя вплотную. Полагаю, вы так делали, потому что не уверены в своей меткости.

— Не беспокойтесь об этом, — сказал Инагаки.

Внезапно Хироси протянул руку и схватил Инагаки за рукав. Он резко дернул, и ткань треснула. Пистолет дернулся в сторону и выстрелил. Прежде чем эхо выстрела затихло в огромном складе, Кадзэ шагнул вперед, выхватывая меч, и нанес удар.

Изумленный Инагаки посмотрел вниз, на клинок, глубоко вонзившийся ему в бок; удивление и потрясение заглушили боль. Затем, со стоном, Инагаки рухнул на землю. Хироси наблюдал за этой сценой, раскрыв рот от ужаса, все еще сжимая в руке оторванный клочок рукава Инагаки. Кровь хлынула из огромной раны в боку, быстро унося его жизнь.

— Грязное это дело, — сказал Кадзэ, обходя тело Инагаки, чтобы не запачкать ноги в крови. Затем он официально поклонился Хироси. — Однако я хочу поблагодарить вас за то, что вы спасли мне жизнь.

— Кириситан должен быть миролюбив, — сказал Хироси, — но это не значит, что мы должны быть пассивны. — Он поклонился Кадзэ. — На самом деле, это вы спасли мне жизнь, и это я вам благодарен. Он собирался убить меня из заморского колесцового пистолета или, если бы ему удалось убить вас, распять меня как кириситан. Как кириситан, мне бы никто не поверил, если бы я выдвинул обвинения против него, человека, отвечающего за разоблачение кириситан.

— Как он получил колесцовый пистолет?

— Его дали ему святые отцы в награду за то, что он позволил им продолжать действовать в Осаке. Пока они ведут себя сдержанно и не пытаются обращать новых людей, Инагаки закрывает глаза на их присутствие здесь.

Кадзэ сказал:

— Когда я узнал, что это он подписал пропуск, который позволил мне покинуть замок, я понял, что Инагаки ведет двойную игру: он и против кириситан, и сотрудничает с ними. Мне было любопытно, что это за игра, поэтому я наблюдал за ним. Пока он оставался в замке Осака, это было легко, ведь мне разрешили свободно передвигаться в его стенах. Когда я увидел, как он поздно ночью покинул свои покои, я подумал, что он отправился по какому-то делу, хотя и не мог знать, что за поручение заслуживает такого позднего путешествия. Он направился в ту часть, где, как я полагаю, живут писцы. Я продолжал наблюдать и был удивлен, когда он вышел вместе с вами. Я последовал за вами до архива и решил попытаться подслушать ваш разговор. Я подумал, что это может быть весьма интересно. И я был прав.

Хироси посмотрел на окровавленное тело, почти разрубленное пополам.

— Что мне теперь делать? — спросил он Кадзэ.

— Стража не прибежала на звук выстрела, так что, полагаю, у нас много вариантов. Я бы хотел, чтобы вы прочли сутру по усопшему. О, простите. Вы — кириситан. Может, вы прочтете какую-нибудь молитву за его душу? Не торопитесь. Даже читайте медленно. Повторите несколько раз, если хотите. Мне понадобится время, чтобы сбежать из замка. Я прошу вас отложить сообщение о смерти Инагаки-сан до утра. Затем, рано утром, бегите к страже и скажите, что в архиве произошло ужасное убийство. Скажите, что вы обнаружили его, когда пришли на работу и открыли двери.

Кадзэ подошел и взял чертеж мечей. Затем он бросил его на пол, в расползающуюся лужу крови.

— Не упоминайте о чертежах. Если они подумают, что вы знаете о клинках, образующих карту, они могут убить вас просто для сохранения тайны мечей Тоётоми. Вместо этого притворитесь, что не знаете, почему Инагаки был убит в архиве. Пусть власти сами сделают выводы, когда увидят чертежи. Они будут рады вернуть их, но захотят выяснить, кто убил Инагаки и что стоит за всей этой историей. Вот почему я хочу исчезнуть. Как новоприбывший, я буду тем, с кем они захотят поговорить, и кого будут подозревать. Я не хочу проходить через долгое, утомительное заключение в этом замке. Пытки тоже были бы неудобны. У меня есть дела. Хироси-сан, вы согласны с этим планом?

Хироси, казалось, был удивлен, что Кадзэ добавил к его имени уважительный суффикс.

— Хай. Да. Благодарю вас, Кадзэ-сан.

Кадзэ больше не тратил времени на разговоры. Ночь скоро кончится. Он хотел быть за много ри от замка, когда Хироси сообщит о смерти Инагаки. Кадзэ направился в мастерскую Курогавы, чтобы попрощаться, прежде чем забрать Лягуху и Кику.

К его удивлению, служанка, открывшая дверь, не задала ни одного вопроса, когда он сказал, что хочет видеть Курогаву. Час был поздний, но служанка немедленно пошла за оружейником. Через несколько минут появился Курогава, бодрый, словно ожидавший Кадзэ. Лишь то, что ему пришлось подавить зевок, выдало, что оружейника только что разбудили. Курогава провел Кадзэ в ту же маленькую комнату, где они говорили прежде.

Когда дверь в комнату закрылась, Курогава спросил:

— Что вам угодно, Кадзэ-сан?

— Прошу прощения, что потревожил ваш сон, Курогава-сан, но я хотел попрощаться.

Удивленный Курогава спросил:

— Попрощаться? Куда вы направляетесь? Почему?

— Чем меньше вы знаете, тем лучше.

— Кадзэ-сан, я хочу помочь вам. Более того, мне приказано вам помочь. Чтобы вы мне доверяли, я открою вам нечто крайне важное, что вы должны хранить в тайне. Я — агент клана Токугава. Я говорил вам, что оружейник первым узнает, если планируются военные действия. Это моя основная задача — информировать Иэясу-сама, если в клане Тоётоми, похоже, замышляют нападение. Меня также просят делать и другие вещи, и одно из важных поручений — помогать вам всеми возможными способами. Мне сказали, что этот приказ исходил непосредственно от Иэясу-сама. Он интересуется вами.

Теперь настала очередь Кадзэ удивляться.

— Омосирой. Тогда, полагаю, я должен сказать вам, что только что убил Инагаки. Утром новость о его смерти разнесется. Вот почему я ухожу сейчас. Как чужака, меня будут подозревать, и моя свобода будет сильно ограничена. В последнее время свобода стала для меня важна. Не так уж и важно, почему я убил Инагаки, но вы должны знать, что он собирался убить меня. Кроме того, убийства инспекторов-кириситан прекратятся.

— Кадзэ-сан, я не строил догадок, когда говорил, что Иэясу-сама пригласит вас в клан Токугава в качестве хатамото, личного вассала. Вот как сильно Иэясу-сама вас уважает. Тоётоми предложили вам стать учителем фехтования, а Токугава сделают вас хатамото. Я знаю, вы хотите сохранить свою независимость, но, Кадзэ-сан, предложение от Иэясу-сама будет в силе в любое время, когда вы захотите снова стать частью клана. В замке Осака есть и другие агенты Токугавы, но мы не знаем друг друга. Если бы я знал, кто они, я мог бы попросить их тоже помочь. Но я не совсем без ресурсов. Я могу дать вам золото. Могу собрать людей, которые встретят вас за пределами замка и будут вашими телохранителями. А еще я могу дать вам способ покинуть замок Осака незамеченным.

— Еще интереснее, — сказал Кадзэ. Он поклонился Курогаве. — Благодарю вас за предложение помощи, но я не нуждаюсь в золоте. Я годами выживал без дохода. Внезапное богатство меня испортит. Что до предложения людей, Кику-тян и Лягуха будут прекрасными спутниками, как только я их заберу. Однако предложение тайно покинуть замок Осака чрезвычайно ценно, и я с радостью его приму.

— У меня есть для вас подарки, — сказал Курогава. — Или, по крайней мере, для двух ваших спутников.

Из угла комнаты он достал две трости. Кадзэ вопросительно посмотрел на него, пока Курогава крепко не схватил каждую трость за один конец и не потянул, обнажая блестящий клинок.

— Я сделал эти трости, чтобы люди могли тайно носить оружие. Девочка и мальчик не могут носить обычную катану. Но они могут носить эти трости. Клинки тонкие, но острые. Идею я подсмотрел у тонких мечей, которые носят чужеземцы. Клинки не сравнятся по качеству с «Рассекающим мух», но они дадут вашим двум юным телохранителям опасное жало, по крайней мере, пока вы их не обучите. — Курогава ухмыльнулся.

Колесо кармы

Вертится и возвращается к тебе.

Прошлое — в настоящем.

Кадзэ, Кику и Лягуха собрались вокруг, пока Курогава сметал песок с участка пола рядом со своей кузней. Он обнажил каменный пол, выложенный плоскими камнями неправильной формы. Когда место было расчищено, Курогава наклонился и поддел маленький камень.

— Это задвижка, — объяснил он.

Затем Курогава нажал на край большой плиты. Плита повернулась на невидимой петле посередине, открывая небольшой, выложенный камнем тоннель.

— Этот тоннель выведет вас к южной стене замка, прямо над рвом, — сказал Курогава. — Пожалуйста, будьте осторожны, выходя из тоннеля. Вы найдете плоский камень, закрывающий выход. Осторожно снимите его, и последний, кто будет выходить, должен положить его на место. Было потрачено много усилий, чтобы спроектировать выход так, чтобы его не было видно снаружи, и мы хотим сохранить его существование в тайне. В некоторых местах тоннель низкий, так что будьте осторожны. Когда выйдете наружу, вам придется переплыть ров, чтобы добраться до города. Плыть прямо от тоннеля к берегу рва — это не только кратчайшее расстояние, но и маршрут, с которого вас не видно ни с одного из сторожевых постов. Мы несколько раз использовали этот тоннель. Это безопасный путь из замка.

— Ты умеешь плавать? — спросил Кадзэ Кику.

— Нет, Кадзэ-сан, я никогда не училась.

— Ты умеешь плавать, Лягуха?

— Конечно.

— Хорошо. Лягуха, ты идешь первым, а мы с Кику за тобой. Кику, ты держись за мою шею и оставайся у меня на спине в воде. Если будешь крепко держаться, будешь в безопасности. Лягуха, мы встретимся у берега рва, так что не уходи бродить, пока мы не доберемся. Мне может понадобиться несколько минут, чтобы вернуть каменную дверь на место, чтобы ее не было видно. Вы поняли?

Лягуха кивнул в знак согласия.

— Ладно. Идем! — сказал Кадзэ. Он повернулся к Курогаве и глубоко поклонился. Кику, а после минутного колебания и Лягуха, тоже поклонились. — Благодарю вас. И, пожалуйста, передайте вашему истинному господину, что я благодарен за его внимание и помощь. Я подумаю о том, что вы мне сказали.

— Передам.

Кадзэ кивнул Лягухе, который передал ему свою трость-меч и прыгнул в тоннель. Когда Курогава вручил Лягухе трость-меч, тот был в восторге и нетерпении. Он хотел было вытащить клинок и помахать им, но Кадзэ остановил его.

— Я перенесу твой меч через ров, — сказал Кадзэ разочарованному Лягухе. — Я не доверяю его тебе, пока ты не докажешь, что можешь сдерживать себя и не обращаться с ним как с игрушкой. Кроме того, я думаю, что смогу сохранить оружие сухим.

Лягуха был разочарован, но знал, что спорить не стоит. Он кивнул в знак согласия и исчез в темноте тоннеля.

— Подождите! Я принес свечи! — сказал Курогава.

Кадзэ с недоверием покачал головой, глядя на поспешные действия Лягухи.

— Лягуха никогда не дожидается, когда все будет сделано как положено. Он либо расшибет себе лоб о стену, либо доберется до конца тоннеля. Не знаю, что сейчас предпочтительнее.

Курогава достал из рукава свечу и зажег ее от лампы, стоявшей рядом с кузней. Он протянул ее Кадзэ, который кивнул в знак благодарности. Кадзэ прыгнул в тоннель и протянул руку, чтобы помочь Кику спуститься. Курогава передал им трости-мечи Лягухи и Кику.

— Домо, спасибо, — сказал Кадзэ. — Надеюсь, мы еще встретимся.

Курогава кивнул и закрыл люк.

Используя слабый свет свечи, чтобы освещать путь, он начал продвигаться по узкому проходу. Тоннель был прямым, но Кадзэ приходилось слегка наклоняться. Поначалу он слышал, как впереди карабкается Лягуха. Свет свечи был слишком слаб, чтобы видеть далеко, поэтому он не видел мальчика, но двигался вперед размеренным шагом. Вскоре шум, производимый мальчишкой, затих вдали, и Кадзэ понятия не имел, как далеко тот ушел. «Он в темноте как дома, словно маленький крот, — подумал Кадзэ. — Должно быть, он ориентируется по стенам тоннеля».

Наконец Кадзэ увидел впереди бледное серое пятно и понял, что приближается к выходу из тоннеля. Это была ночная мгла. Все это время Кику шла следом, не отставая и храня молчание.

Выход из тоннеля был гораздо уже, чем сам проход, и Кадзэ пришлось выползать на покатую внешнюю стену замка. Выбравшись наружу, он вдохнул холодный свежий воздух. Луны на небе не было, но звездный свет был достаточно ярок, чтобы разглядеть окрестности. Он не увидел Лягухи в воде и предположил, что тот уже перебрался через ров.

Кадзэ заметил тонкую плиту, закрывавшую вход в тоннель; она лежала на выступе, слегка выдававшемся из стены. Он был благодарен Лягухе за то, что тот сумел снять плиту и отложить ее в сторону, в нишу, очевидно, для этого и предназначенную.

Кику выбралась из тоннеля и соскользнула по покатой стене к воде, чтобы не мешать Кадзэ. Он дотянулся до плиты, поднял ее и осторожно вернул на место. Было еще темно, но по тому, как хитро камень встал на место, Кадзэ был уверен, что даже при дневном свете тоннель невозможно было бы обнаружить, даже с близкого расстояния.

Кадзэ осторожно съехал по стене замка до самой кромки воды. Он махнул Кику, та соскользнула к нему и обвила руками его шею. Кадзэ взял свой меч и две трости-меча и поднял их в одной руке. Затем они вместе соскользнули в воду.

Ров был холодным, но спокойным. Ветра не было, а вода была чистой, без мусора и плавучих растений. С Кику на спине Кадзэ, работая одной рукой, плавно поплыл через ров к городу. Кику была легкой, так что он без труда плыл, гребя одной рукой и ногами. Ему также не составило труда держать другую руку над водой, сохраняя меч и трости сухими.

Несмотря на то, что он плыл одной рукой, Кадзэ быстро пересек ров и вскоре достиг другого берега. Он остановился, положил мечи на землю и помог Кику уцепиться за край рва. Он выбрался из воды и повернулся, чтобы помочь девочке. Она уже сама вылезла на берег.

Они стояли на расчищенной полосе земли перед тем, как начинались лавки и дома Осаки. Кадзэ ожидал, что Лягуха будет прятаться где-то здесь, на открытом пространстве между городом и рвом. Поразмыслив, однако, он понял, что мальчику было бы разумнее спрятаться у зданий, а не оставаться на виду. Кадзэ подобрал мечи, засунул свой за пояс и направился к ближайшему зданию. Кику следовала за ним. Он дошел до дома и в слабом свете звезд огляделся в поисках Лягухи. Он не увидел его, и досада от отсутствия мальчика смешивалась с беспокойством о том, куда тот исчез. Вскоре он это выяснил.

Из-за угла здания вышли две фигуры. Один был взрослый, он держал извивающегося ребенка. Рука взрослого обвивала шею мальчика. В тусклом свете Кадзэ не мог разглядеть всех деталей, но ему показалось, что в другой руке взрослый держит кинжал, приставленный к горлу ребенка.

— А, это ронин, — произнес темный силуэт. — Когда я увидел этого наглеца, плывущего во рву, я подумал, что ты можешь быть где-то рядом. Мои товарищи будут в восторге, что наше терпеливое наблюдение за периметром замка принесло такую прекрасную награду.

Кадзэ передал трости-мечи Кику и сжал рукоять своей катаны.

— У вас передо мной преимущество. Вы, очевидно, знаете меня, но в этой темноте я не могу разглядеть, кто вы.

— Мы никогда не были официально представлены, но тебе и не нужно. Мы видели друг друга по дороге в Осаку, когда тот самурай заставил своих людей сражаться за тебя. Я — самурай из клана Окубо. Ты — мой заклятый враг.

Кадзэ напрягся, готовый броситься на незнакомца, одновременно выхватывая меч. У него будет один шанс на атаку — плавно убить врага, не причинив вреда Лягухе.

Незнакомец отступил назад, прижимая то, что Кадзэ теперь распознал как нож, к шее Лягухи. Мальчик вскрикнул, и Кадзэ предположил, что острие ножа вонзилось ему в плоть. Кадзэ подумал, что шаг назад был вызван желанием более явно угрожать Лягухе. Он сомневался, что человек заметил, как он сжался в пружину для внезапного броска. К несчастью, это движение увеличило расстояние между ними, и Кадзэ понял, что его атака теперь не сработает. Лягухе перережут горло за то время, что потребуется, чтобы преодолеть разрыв.

— Лягуха — идиот, Кадзэ-сан. Давай просто уйдем. Он сам разберется с этим самураем.

Голос Кику был тихим, но слова — твердыми. Кадзэ знал, что она права. Лягуха сам к ним привязался. Они с Кику не звали его с собой. Они ему ничего не были должны.

— Не двигаться, — сказал человек. — Скоро здесь будут мои товарищи, и если вы будете сотрудничать, дети могут идти. Несмотря на дерзость этого, — человек снова ткнул Лягуху в шею, заставив мальчика вскрикнуть и заерзать, — у нас к ним нет дела.

— Идем, Кадзэ-сан, — сказала Кику.

Человек сильнее сжал руку на шее Лягухи, и мальчик заплакал. Кадзэ размышлял, что ему делать дальше.

Наша жизнь мимолетна.

Наша карма вечна.

Ищи благую карму.

— Ты должен помочь! — настойчиво прошептала Кику.

Лягуха с опаской и страхом посмотрел на людей у костра.

— Я не могу. Не могу.

— Почему? Кадзэ-сан не попал бы в эту беду, если бы не сдался, чтобы тебя отпустили.

— Ты хотела меня бросить, — обвиняюще сказал Лягуха.

— Да, и мы с Кадзэ уже были бы далеко от Осаки, если бы он тебя оставил. Но он тебя не оставил. Вместо этого его связали в рыболовную сеть и сунули в котел умирать. Разве ты не видишь, что они делают? Они собираются сварить его заживо, Лягуха! Он умрет, и все из-за тебя. Ты должен мне помочь.

— Я не могу.

— Я не прошу тебя пытаться освободить Кадзэ-сана. Я просто хочу, чтобы ты сделал что-нибудь, что отвлечет этих людей от костра. Ты же мастер отвлекать внимание. Я просто хочу, чтобы ты создал диверсию, которая уведет их от Кадзэ-сана. Я возьму на себя риск и попытаюсь его освободить. Все, что тебе нужно, — это придумать, как отвлечь их от костра.

— Я не могу.

— Почему нет?

Лягуха униженно опустил глаза. Наконец, тихим голосом он сказал:

— Я боюсь.

Кику сжала челюсти, и сначала Лягуха подумал, что она его ударит. Может быть, даже использует свою трость-меч, чтобы добавить к двум маленьким порезам на его шее еще один. Но она ничего не сказала и отвернулась, словно его не существовало. Он смотрел ей в спину и жалел, что она его не ударила.

Они были у устья реки Адзи, недалеко от того места, где она впадала в море. Люди из клана Окубо привели сюда Кадзэ и раздели его, оставив лишь набедренную повязку-фундоси. Они отпустили Лягуху и Кику, когда Кадзэ сдал им свой меч у рва замка Осака. Кику и Лягуха прятались в темноте и вскоре увидели, как к тому, кто держал Кадзэ в плену, присоединилась группа самураев. Мужчины немедленно направились к реке. Было очевидно, что у самураев Окубо был план на случай, если им когда-нибудь удастся схватить Кадзэ.

Кику и Лягуха следовали за ними, держась в тени и не подходя слишком близко. Время от времени один из самураев Окубо оглядывался, чтобы проверить, не следят ли за ними, и Лягуха с Кику замирали, сливаясь с темнотой, чтобы их не заметили.

Когда Кику увидела, что люди делают с Кадзэ, она решила попытаться это остановить.

Добравшись до берега реки, они взяли большой обрывок старой рыболовной сети и связали в ней Кадзэ, затянув веревки как можно туже, чтобы сжать его в самый маленький узел. Затем они отнесли его к большому котлу, который обычно использовали для выпаривания морской воды для получения соли, и сунули Кадзэ внутрь. Он едва поместился.

Они наполнили котел водой из реки, вытащили его на берег вместе с Кадзэ и водой. Затем поставили котел на кучу хвороста и веток. И с помощью кремня подожгли дрова.

Они обступили котел, насмехаясь над Кадзэ. В пляшущем свете костра их лица походили на дьявольские личины. Вернее, насмехалось большинство. Двое, казалось, были не в восторге от мысли сварить человека заживо, но их предводитель, Намбу Такетора, возразил, что кипяток был излюбленной казнью покойного господина Окубо, и убийца господина должен принять именно такую смерть.

До рассвета было еще далеко, и в ночной тьме костер и люди вокруг него резко выделялись. Место для казни они выбрали у самого края реки, на песчаной отмели. Лошадей привязали поодаль. Такетора рассудил, что если лошади будут слишком близко к осужденному, то могут обеспокоиться, когда тот начнет кричать и молить о пощаде.

Кику знала: котел, должно быть, уже нагревается. Но она не могла просто так броситься к костру, прорвавшись мимо самураев. Словно опытный полководец, она оглядела местность, ища, что можно использовать в своих интересах.

Она сняла с меча-трости ножны и стала медленно обходить костер, прячась в темноте за редкими кустами и дюнами. Она планировала рвануться вперед и перерубить своим мечом рыболовную сеть, в которой был Кадзэ. А потом, полагала она, они смогут убежать. Она, по правде, не думала, что им удастся удрать от восьмерых, но надеялась, что, добравшись до воды, Кадзэ, возможно, сможет уплыть. Она нахмурилась. Сама она, конечно, плавать не умела. Прыгнет ли Кадзэ в воду, чтобы спастись, если она останется? Она сомневалась. В конце концов, он пожертвовал собой, чтобы спасти этого жалкого Лягуху. И теперь он умрет за это. И умрет мучительно. Ярость Кику мгновенно вспыхнула до такой степени, что ей стало все равно, что случится с ней и с Кадзэ. Даже если они оба погибнут, она была полна решимости освободить его, чтобы он не умер связанным и сваренным, как курица.

Кику бесшумно скинула сандалии и оставила ножны на земле. Она глубоко вздохнула и приготовилась сосредоточиться лишь на поставленной задаче. Ее мышцы напряглись, она крепко сжала рукоять тонкого меча. Она была готова диким броском ринуться к Кадзэ и, если повезет, освободить его.

Внезапно за пределами освещенного круга послышался шум. Несколько самураев из клана Окубо посмотрели в сторону шума, и один из них крикнул:

— Лошади! Лошади разбегаются!

Затем послышалось ржание и топот копыт. Мужчины развернулись и побежали к разбегающимся лошадям.

Кику пожалела о каждом дурном слове, что сказала Лягухе или о нем. Она была уверена, что переполох устроил этот надоедливый мальчишка. Она вскочила на ноги и бросилась к костру. Она подбежала к Кадзэ сзади, и он услышал ее шаги по твердому песку. Он слегка повернул голову, чтобы увидеть, кто приближается, и на его лице промелькнуло удивление.

— Эй, кто-то пытается освободить ронина!

Один из самураев Окубо, преследовавших своих лошадей, оглянулся и увидел Кику. Самураи растянулись в погоне, но тут же как один замерли, развернулись и бросились обратно к костру и Кадзэ.

Подбежав к Кадзэ, Кику увидела, что первый из самураев уже приближается, с обнаженной катаной и решимостью на лице. Она поняла, что проиграет, если остановится, чтобы перерезать каждую веревку сети. Она занесла меч, чтобы разрубить сеть, но тут же замерла. Если она ударит слишком сильно, то ранит Кадзэ. Если недостаточно сильно — может и вовсе промахнуться. Она колебалась, боясь нанести неверный удар. Пока она медлила, самурай, бежавший впереди, был уже почти рядом, его меч был занесен для удара по Кадзэ, Кику или обоим сразу.

Кадзэ увидел ее колебания и крикнул:

— Руби! Руби! Давай, Кику!

Кику сделала все возможное, чтобы рассчитать расстояние, и со всей силы взмахнула мечом. Тонкий клинок прочертил в воздухе плавную горизонтальную дугу. Острие коснулось веревок сети и гладко их перерезало. Когда сеть разошлась, кончик меча оставил на плечах Кадзэ красную царапину. Оттолкнувшись изо всех сил, Кадзэ вырвался из сети.

Когда он выпрямился, Кику поняла, что первый самурай уже почти настиг их. Инстинктивно она бросила свой меч освобожденному ронину, крикнув:

— Кадзэ!

Кадзэ извернулся и на лету перехватил тонкий клинок. В тот же миг котел, в котором он стоял, начал опрокидываться, и вода с шипением и клубами белого пара хлынула в костер. Самурай уже почти настиг Кадзэ, когда тот начал падать вместе с котлом. Кадзэ вытянулся вперед и, держа тонкий клинок вертикально над головой, упал навстречу приближающемуся самураю. В этом положении самурай еще не мог достать Кадзэ своим мечом, но острие меча Кику могло дотянуться до нападавшего.

Лезвие тонкого меча пронзило стопу самурая насквозь и вонзилось в твердый песок. Меч пригвоздил его ногу к земле. Самурай из клана Окубо рухнул вперед, его движение было мгновенно прервано. Его меч вылетел из руки и заскользил по земле.

Кадзэ перекатился по земле, отталкивая ногами сеть, чтобы освободиться. Он дотянулся и схватил выпавший меч первого самурая. Как только Кадзэ коснулся меча, к костру подбежал второй самурай. Кадзэ успел поднять новую катану, чтобы блокировать его удар. Два клинка со звоном столкнулись, и Кадзэ откатился в сторону.

Второй самурай остановился и приготовился к новой атаке. Кадзэ, все еще лежа на земле, нанес удар по лодыжке противника, разрубив ее до кости. Вскрикнув, тот рухнул на землю, схватившись за ногу, что дало Кадзэ время вскочить на ноги.

Едва он поднялся, как к нему приблизился третий самурай, а за ним вплотную — четвертый. Кадзэ блокировал удар первого, проскользнул мимо него и атаковал следующего, аккуратно полоснув его по плечу. Первый развернулся, чтобы снова встретиться с Кадзэ, но не успел он завершить поворот, как сверкнувший клинок рассек его торс.

Человек с пригвожденной ногой сумел выдернуть меч Кику из земли, освободившись. Когда он поднял глаза, то увидел приближающегося Кадзэ. Если бы он остался пригвожденным и беспомощным, Кадзэ, возможно, оставил бы его в живых. В своей беспомощности он пережил бы битву. Но как только он вновь стал потенциальной угрозой, он был уже мертвецом. Несмотря на то, что у него не было меча, Кадзэ расправился с ним так быстро и чисто, как только мог.

Среди приближавшихся четверых самураев был и Такетора. Окинув взглядом бойню, которую Кадзэ учинил всего за несколько мгновений, он крикнул троим своим спутникам, чтобы те не торопились. Если кто-то может сражаться с противниками поодиночке, и если ему хватит удачи и выносливости, он может одолеть большое число врагов с неплохими шансами на успех. Задача становится бесконечно сложнее, если несколько противников координируют свои атаки. Именно это и намеревался сделать Такетора.

Кадзэ понял это и, прежде чем Такетора смог организовать скоординированную атаку, решил напасть сам. Он немного запыхался от недавней схватки, был все еще мокрым и красным от пребывания в кипящем котле, нагим, если не считать набедренной повязки-фундоси. Несмотря на это, он бросился вперед с силой и уверенностью самурая в полном доспехе.

Кадзэ устремился к центру группы из четверых. В последнюю секунду он сменил направление и нацелился на самурая с левого края. Это заставило самурая на правом фланге преодолеть максимальное расстояние, чтобы вступить в бой, а если бы Кадзэ сумел зайти крайнему левому во фланг, тот сам стал бы помехой для троих остальных, рвущихся к Кадзэ.

Левый самурай был готов и блокировал первый удар Кадзэ. Тот использовал тот же трюк, что и ранее, проскользнув мимо противника после блока, и смог нанести удар следующему самураю в ряду, ранив его в бок и заставив пошатнуться. Раненый, падая, сбил с ног следующего самурая, которым был Такетора, и тот споткнулся и повалился вперед.

Пока Такетора, спотыкаясь, пытался удержаться на ногах, Кадзэ уже развернулся и отразил удар первого из нападавших. После блока Кадзэ рванулся вперед, выводя самурая из равновесия. Кадзэ заметил, что тот не опускал бедра и не закреплялся как следует на земле перед ударом, и решил воспользоваться этой ошибкой. Когда первый самурай попятился, Кадзэ переключился на последнего. Тот, бросившись к Кадзэ, перекрыл Такеторе линию для чистого удара.

Подбежав, самурай занес меч для удара сверху. И это стало его ошибкой.

Кадзэ метнулся вперед и быстро полоснул самурая по груди и руке. Удар был так быстр, что тот с удивлением посмотрел себе на грудь, еще не понимая, что кровь, заливающая его кимоно, — его собственная.

Кадзэ вернулся к настырному первому самураю. Он сместился в сторону, занимая неудобный для атаки противника угол, и стремительно шагнул вперед для удара. Классическим боковым выпадом Кадзэ нанес смертельный удар по плечу и шее. Затем он тут же развернулся лицом к последнему оставшемуся самураю — Такеторе.

Такетора не нападал. Вместо этого он застыл в боевой стойке, переводя взгляд на троих своих спутников, словно желая убедиться, что все они ранены. Он бросил взгляд в сторону костра и увидел поверженных там самураев. Его глаза расширились при виде этой бойни. Все самураи клана Окубо были мертвы или умирали. У него не было надежды на помощь или подкрепление. Никто из его товарищей не поднимется, чтобы напасть на Кадзэ. Единственным возможным союзником был самурай с глубокой раной на лодыжке, но тот стонал и пытался перевязать ногу полоской ткани, чтобы не истечь кровью. Остальные были мертвы.

Такетора вновь сосредоточил все свое внимание на Кадзэ. Кадзэ стоял наготове. Он не нападал и не пользовался тем, что внимание Такеторы было рассеяно, пока тот оглядывал поле боя. Кадзэ тоже осматривался, но его взгляд был прикован к Такеторе в попытке разглядеть любую слабость или изъян, которым можно было бы воспользоваться, когда придет время возобновить атаку.

Клинок в руке Такеторы слегка дрогнул. Затем, без предупреждения, он бросил меч и побежал. Прочь от Кадзэ. Он бежал так, словно от скорости зависела его жизнь, хотя на самом деле это было не так. Кадзэ не возражал, когда враги перевязывали раны или бежали с поля боя, покуда они не представляли угрозы.

Кадзэ смотрел, как Такетора исчезает в темноте, и расслабился, выйдя из боевой стойки.

— Вернись и дерись! Трус! — прорезал ночную тишину голос Лягухи откуда-то со стороны, где раньше были лошади.

— Идиот! — услышал Кадзэ голос Кику. Он посмотрел на нее. Она опасливо приближалась к телу самурая, которого Кадзэ пригвоздил к земле. Она быстро наклонилась и схватила свою трость-меч. В угасающем свете костра она осмотрела клинок, затем снова наклонилась и, быстро поклонившись в знак извинения перед мертвым самураем, вытерла клинок о его кимоно.

К Кадзэ с важным видом подошел Лягуха. В одной руке он нес свой меч, в другой — одежду Кадзэ и его меч. Его спесь поубавилась, когда он увидел усеявшие землю тела. Он остановился, и его затошнило от запаха крови и бойни.

Медленно шагая и глядя на тела, Лягуха подошел, чтобы отдать Кадзэ его одежду и меч. Кадзэ бросил меч, которым сражался, и взял свой собственный и одежду. Затем он сказал, не без доброты в голосе:

— Я говорил тебе, что последствия владения мечом могут быть ужасны. Мы должны делать это, чтобы выжить в этом мире, но этому не стоит радоваться. Учиться владеть мечом — прекрасно; применять его — нет.

Кику, подобрав свои сандалии и ножны от трости-меча, подошла к Кадзэ.

Кадзэ взглянул на самурая, перевязывавшего ногу. Тот заметил его взгляд, и на его лице отразился страх.

— Я просто смотрю, не нужна ли тебе дополнительная помощь, — сказал Кадзэ. — Будь у меня мой обычный меч, я бы отрубил тебе стопу, но, хотя рана и скверная, у тебя есть шанс выжить. Я тебя не трону.

Хоть и испытывая сильную боль, самурай из клана Окубо кивнул в знак благодарности.

— Пойдемте к воде, — сказал Кадзэ. — Я хочу смыть песок и грязь, в которых вывалялся. Когда очищусь, надену одежду. И ноги болят! Вода не успела сильно нагреться, но дно котла жгло ступни. — Он остановился и официально поклонился Кику и Лягухе. — Благодарю вас за храбрость. Вас обоих. Вы спасли мне жизнь.

Лягуха и Кику не знали, что делать, и просто поклонились в ответ.

— Хорошо, пойдемте к воде! — сказал Кадзэ.

— А потом? — спросила Кику.

Кадзэ вздохнул, на несколько мгновений задумался, затем усмехнулся и сказал:

— А потом… это очень хороший вопрос. И впрямь, а что потом?

Мои книги, моя семья и моя жизнь.

«Напишете ли вы еще одну книгу о Кадзэ?»

Этот вопрос мне задавали чаще всего, когда я выступал на публике. В течение многих лет ответ был «нет». Я завершил трилогию, которую собирался написать, и не был заинтересован в продолжении.

Если вы дочитали до этого места, то знаете, что я передумал. Это примечание объясняет, почему я изменил свое решение, и отвечает на некоторые часто задаваемые мне вопросы. Если вам это неинтересно, то спасибо, что прочли эту книгу, и дальше можете не читать!

Как ни странно, продолжить историю Мацуямы Кадзэ меня побудили более десяти лет серьезных проблем со здоровьем. Я избавлю вас от большинства мрачных подробностей, но среди этих проблем были два случая рака (включая один агрессивный, который, как мне сказали, мог убить меня за два года), изнуряющая лучевая терапия, экстренная операция по поводу перитонита, резекция кишечника, колостомия, восстановительная операция по закрытию колостомы, пневмония, абсцесс печени, из-за которого мне пришлось неделями ходить с пластиковой дренажной трубкой в груди (ощущавшейся как древко стрелы), удаление желчного пузыря, серьезная травма плеча и множество менее значительных недугов. К тому же я старел, и естественные возрастные болячки начали накапливаться. Когда я был моложе, получая травмы, врачи говорили мне, что я почувствую их последствия в старости. Они были правы.

Я считаю себя довольно стоическим человеком, но когда проблемы со здоровьем начали появляться одна за другой, я начал падать духом. Как только я справлялся с одной проблемой, появлялась другая. Это были постоянные эмоциональные качели, потому что я думал, что проблемы со здоровьем позади, и внезапно возникала новая. В этот период меня укреплял пример моей любимой тещи, Розмари Шорт. У нее тоже был серьезный рак, но ее мужество и добрый юмор стали для меня достойным примером для подражания. Я смог выиграть свою битву с агрессивным раком, но, к сожалению, Розмари — нет. Все, кто ее знал, до сих пор скорбят.

Восстанавливаясь после этих проблем, я начал думать о Кадзэ и моих самурайских книгах. Признание и долговечность этих книг намного превзошли мои ожидания. Я также начал задаваться вопросом, что случилось с Кадзэ после того, как он спас Кику.

После выздоровления я написал сборник рассказов о Шерлоке Холмсе, действие которых происходит в Японии эпохи Мэйдзи. Я хотел доказать себе, что все еще могу писать, и это был проект, который сочетал мою любовь к Японии с любовью каждого любителя детективов к Шерлоку Холмсу. Каждый рассказ имел уникальный японский оттенок, и повествование велось от лица японского доктора Ватанабэ (вместо доктора Ватсона). Я поехал в Японию на месяц и исследовал материал для книги с помощью японских друзей. Эта книга называется «Удивительные приключения Шерлока Холмса в Японии».

Смена времени и персонажей в этой книге заставила меня провести новые исследования и задуматься о другом историческом периоде. Работа над книгой продвигалась медленно из-за моих повторяющихся проблем со здоровьем, но я упорно трудился над ней несколько лет, пока не закончил.

Пока я работал над книгой о Шерлоке, судьба Кадзэ не давала мне покоя. Что случилось с ним после окончания трилогии? Куда он отправится с Кику? Попытается ли он ее вырастить? В голове роились многочисленные вопросы, а желание написать еще одну книгу о Кадзэ подогревалось добрым интересом читателей, особенно во Франции, Италии и других странах, где мои книги читали в переводе (этот зарубежный успех я приписываю тому факту, что мои книги, очевидно, были переведены на 120% очень талантливыми переводчиками).

Итак, я принялся за работу над книгой, которую вы держите в руках. Действие начинается всего через несколько дней после окончания «Убить сёгуна» и, надеюсь, отвечает на некоторые вопросы о том, что было дальше.

Еще один частый вопрос, который мне задают, — о происхождении Мацуямы Кадзэ.

Внешне я всегда представлял себе Кадзэ очень похожим на Мифунэ Тосиро в фильме Акиры Куросавы «Телохранитель», только с более мускулистыми руками и плечами.

Характер и поведение Кадзэ, однако, представляют собой сплав нескольких личностей.

Во-первых, это Цукахара Бокудэн. Бокудэн — мой любимый самурай эпохи воюющих провинций (сэнгоку), потому что он был до абсурда искусен и с мечом, и с кистью для каллиграфии. Он был вдумчив и в конце концов постиг место боя в своей жизни. И у него было чувство юмора.

В «Смерти на перекрестке» Кадзэ повторяет трюк, проделанный Бокудэном. Находясь в лодке, Кадзэ обманывает молодого задиру, рассказывая ему о «школе без меча». Ему удается высадить задиру на острове, выставив юного самурая полным дураком, не обнажив меча и не пролив крови. Этот эпизод — просто пересказ реальной истории о Бокудэне.

Часть своей жизни Бокудэн странствовал по Японии, как странствующий рыцарь, обучаясь в лучших школах фехтования и сражаясь в тридцати семи поединках с лучшими мечниками, которых только мог найти, и побеждая. Однако по мере взросления Бокудэн понял, что уверен в своих силах, и нет причин постоянно ввязываться в дуэли и драки, чтобы доказать свое превосходство. Он пришел к выводу, что лучше всего избегать боя, если это возможно. Многие современные боевые искусства приняли эту философию, но во времена Бокудэна это кредо было новым и революционным.

Другая история о Бокудэне рассказывает о даймё, который захотел получить образец его прославленной каллиграфии. Раздосадованный тем, что богатый аристократ обращается с ним как с дрессированной обезьянкой, Бокудэн сказал, что даст образец, если господин покроет склон холма гигантским листом бумаги. Стоимость приобретения такого количества бумаги и склеивания ее в огромную поверхность для каллиграфии была бы колоссальной, но даймё, вознамерившись заполучить каллиграфию Бокудэна, согласился (он, вероятно, обогатил всех местных бумажников, скупив огромное количество их продукции).

Когда гигантский лист бумаги был готов, Бокудэн явился со старой метлой и ведром туши. Даймё ждал, но понятия не имел, что напишет Бокудэн. Однако он был убежден, что надпись на огромном пространстве бумаги будет гигантской, глубокомысленной и потенциально прибыльной.

Бокудэн несколько минут изучал покрытый бумагой склон. Затем он обмакнул метлу в тушь и ступил на бумагу, готовый создать свой первый иероглиф. Начав с одного края, Бокудэн потащил метлу за собой и написал иероглиф «ити». Это одна горизонтальная черта, и она протянулась от одного края бумаги до другого.

Ити — самый простой иероглиф, какой только можно вообразить. Бокудэн сошел с бумаги, отступил и задумался над гигантской одинокой линией, пересекающей белое пространство.

Посмотрев на гигантскую «единицу» на бумаге, Бокудэн сказал даймё:

— Что ж, это, безусловно, говорит обо всем, не так ли?

Затем он бросил метлу и ушел. Я нахожу это забавным, хотя даймё, возможно, и не оценил юмора. Более того, идея «единого» — это понятие из дзен, так что каллиграфия Бокудэна, хоть и простая, на самом деле имела под собой дзэнскую философскую основу.

Второй компонент личности Кадзэ исходит от одного из моих дядей. Он был предан боевым искусствам и даже пристроил к своему дому тренировочный додзё. Он просыпался в четыре утра, чтобы практиковаться. Откровенно говоря, у меня не было никакого желания вставать так рано, чтобы подражать ему, но я проникся уважением к дисциплине и преданности, которых требует серьезное занятие любым искусством (боевым или иным).

Читатели спрашивают меня, есть ли часть меня в Кадзэ. Каждый персонаж, созданный автором, наследует часть его ДНК, но я не могу честно сказать, что я так же храбр, дисциплинирован или уравновешен, как Кадзэ.

Создавая Кадзэ, я всерьез подумывал о том, чтобы наделить его серьезным недостатком. Наделить главного героя значительным изъяном — это то, что писатели делают, чтобы сделать персонажа интереснее. Я играл с этой идеей на протяжении всей работы над «Смертью на перекрестке», первой книгой трилогии. В конце концов я отказался от идеи наделить Кадзэ серьезным дефектом по очень конкретной причине.

Мы живем в циничную эпоху. Возможно, каждая эпоха цинична, но наша, кажется, более цинична, чем большинство. Кажется, что в конечном итоге почти у каждого нашего героя обнаруживается ужасная сторона. Например, в детстве я восхищался Чарльзом Линдбергом за его одиночный перелет через Атлантику. Я интересовался авиацией и много читал о его самолете и рекордном полете. Храбрость и техническое мастерство, необходимые для совершения полета Линдберга в 1927 году, казались мне ужасно романтичными.

Став старше, я узнал о фашистских симпатиях Линдберга, его вере в превосходство белой расы, его антисемитизме и двоеженстве — семьях, которые он завел по всему миру. Хотя я по-прежнему признаю его храбрость и достижение в одиночном перелете через Атлантику, мое мнение о нем как о герое было разрушено.

Я хотел, чтобы Кадзэ был героем. Настоящим героем. Хотя большинство реальных героев, кажется, пасуют перед собственными слабостями, все же есть люди честные, подлинные и соответствующие тому публичному образу, который мы о них создали. Они редки, но они существуют. Мне посчастливилось знать пару таких людей, и если вам повезло, вы тоже их знаете. Именно таким человеком я хотел видеть Кадзэ. Мне не нужен был искусственный изъян, чтобы сделать его интересным. Я думал, что его преданности чести будет достаточно, чтобы увлечь читателя.

Кадзэ следует определенному кодексу чести. Можно назвать этот кодекс бусидо, но на самом деле универсального определения бусидо не существует. У каждого клана было свое представление о том, как должен вести себя самурай. Некоторые из этих вариаций были благородными принципами, а некоторые — подлыми и коварными действиями. Кроме того, в каждом клане всегда были люди, которые просто следовали своим собственным интересам.

Эпоха самураев длилась почти тысячу лет. За этот долгий период роль и положение самураев в обществе, естественно, менялись. Вероятно, самая известная книга о поведении самураев, «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо, была написана в начале 1700-х годов и (по моему мнению) отражает идеалы самурайского поведения лишь в определенный момент времени. Я заставил Кадзэ следовать кодексу чести, основанному на моем понимании того, что самураи 1603 года могли бы считать благородным.

Сцены боев на мечах в книге поставлены как танец. В моих исследовательских материалах есть гравюры из старинных руководств по фехтованию. Обычно я стараюсь начинать бой с одной из иллюстрированных позиций. Чтобы закончить бой, я выбираю другой рисунок, показывающий определенный удар или движение. Затем я соединяю две позиции соответствующими движениями. Если в бою несколько противников, я выстраиваю несколько движений в цепочку, чтобы одно действие естественно перетекало в другое. Я стараюсь не использовать никаких сумасшедших приемов, которые можно увидеть в низкобюджетных самурайских фильмах (удар кого-то сзади не глядя, сальто или другая акробатика, не служащая никакой видимой цели, и т.д.).

Критики и читатели иногда отмечают, насколько сильны многие женские персонажи в моих книгах. Несмотря на западный образ пассивности, который некоторые приписывают японским женщинам, это далеко от моего опыта. Поэтому я стараюсь писать женских персонажей так же, как и мужских, без семенящих шажков или кокетливых взглядов из-за веера.

Некоторые читатели также говорили мне, что мои книги слишком коротки. Полагаю, это своего рода комплимент (потому что они хотят читать больше?). Но, перефразируя персонажа Моцарта из фильма «Амадей», каждая книга ровно такой длины, какой должна быть. Ни длиннее, ни короче. Несколько редакторов советовали мне не раздувать книги, чтобы достичь произвольного объема, даже когда готовая рукопись была короче оговоренной в контракте. Хороший совет, и я старался ему следовать.

У меня степень бакалавра по специальности «Литературное творчество», и я учился на поэта. Возможно, это отчасти объясняет мою любовь к лаконичной прозе. Хайку в моих книгах написаны мной. Одна дзэнская организация в США предложила собрать эти хайку и издать отдельной тонкой книжицей. Я отказался. Не думаю, что мои хайку, в целом, достаточно хороши.

Хайку в моих книгах служат комментарием к следующей главе. Это ограничивает возможности для игривости или остроумия, присущих лучшим образцам жанра. Не менее важно и то, что традиционно хайку содержит намек или указание на время года. В большинстве моих хайку этого нет.

Если вы хотите увидеть примеры хайку в их высшем проявлении, могу предложить вам ознакомиться с некоторыми стихами Басё Мацуо. Путешествуя по Японии, я обнаружил, что постоянно случайно пересекаюсь с путями Басё — в виде мостов, статуй и мест, упомянутых в его хайку, написанных во второй половине XVII века. Его стихи стали мне добрыми спутниками в путешествиях, а он сам — своего рода другом, просто потому, что я ненароком побывал во многих важных для него местах.

Хотя мои книги могут быть относительно короткими, все они требуют значительных усилий. Исследования играют в этом свою роль, но настоящие усилия уходят на редактуру. Выбор слов, порядок слов, ясность и вклад в сюжет — все это входит в процесс правки. Такая работа имеет смысл для пятидесятисловного стихотворения, но с романом она занимает гораздо больше времени. Думаю, такой вид редактуры — это своего рода болезнь, но болезнь, от которой я, кажется, не могу излечиться. Я переписывал одну книгу до шести раз, чтобы ускорить темп, и каждая моя книга проходит как минимум две вычитки.

Это не значит, что мои книги идеальны. Далеко нет. Во время редактуры легко повторить информацию, оставить сюжетные линии незавершенными и внести опечатки. Думаю, это особенно верно для детектива, где за кулисами многие действия и сцены связаны с разгадкой тайны. Это не оправдание для любых ошибок, которые ускользают от меня или моих редакторов, но это объяснение.

Ни одна из моих книг не является классическим детективом в духе Агаты Кристи. Я восхищаюсь такими книгами, сделанными умно и искусно, но это просто не тот тип детектива, который я пишу. Я использую разгадку тайны как импульс для продвижения сюжета, раскрывая при этом характеры и обычаи. Кто на самом деле совершает преступление, для меня не главное. Почему они это делают и уникальное японское решение загадки — вот к чему я стремлюсь.

Наконец, мне часто задают вопросы обо мне и моей семье. Мне трудно говорить о своем происхождении, особенно потому, что я считаю, что произведение должно стоять на собственных достоинствах, а не на биографии автора. Однако я подробно отвечал на личные вопросы в Европе, начиная с особенно проницательного интервью на итальянском национальном радио (RAI) и продолжая во время нескольких европейских книжных туров. В результате, для любопытных, я поделюсь тем, что уже является достоянием общественности.

Я родился в 1946 году в Хило, на Гавайях. Залив Хило использовался как плацдарм для многих тихоокеанских конвоев во время Второй мировой войны, и в те годы это был оживленный город. Я очень мало знаю о своем биологическом отце. Я не знаю его имени и откуда он. Я знаю, что он служил в ВМС США, был в Хило где-то в феврале или марте 1946 года, и что он был европеоидом. Мне делали несколько генетических анализов, и его ДНК — самая распространенная мужская ДНК в Западной Европе. Есть 25% вероятность, что его предки были из Англии или Ирландии, но также есть 10% вероятность, что они были из Франции или Германии. Несмотря на несколько попыток узнать больше о моем биологическом отце, мне не удалось выяснить его имя или знал ли он, что у него родился сын на Гавайях.

Поскольку у меня нет отцовских корней, я, вероятно, одержим своими материнскими связями с Японией и японской культурой. Именно доктор Томоко Ямагути, специалист по японо-американским писателям, преподающая в Осаке, заметила закономерность в моих книгах. Первые две книги («Смерть в Маленьком Токио», удостоенная награды, и «Клинки Тоётоми») были посвящены японо-американскому опыту. Начиная с моих самурайских книг, я обратился к корням японской культуры и начал писать исторические романы, действие которых происходит в Японии. В то время мой (тогдашний) издатель не мог понять, почему я хочу переключиться с успешной серии, собиравшей награды и номинации, на что-то совершенно иное. Я сделал это потому, что искал истоки японской культуры, а не потому, что это имело коммерческий смысл.

Мне лестно, что мои работы упоминались в нескольких научных статьях, стали предметом двух докторских диссертаций и по крайней мере одной магистерской диссертации (на итальянском языке), но до сих пор доктор Ямагути — единственный ученый, который понял, почему я переключился на исторические романы. Исследуя материал для своих романов, я исследую самого себя.

С семьей моей матери я стоял на гораздо более твердой почве, когда дело касалось их истории. Многое из того, что я знаю, следует считать семейным преданием. Однако мне удалось найти записи переписей и иммиграционные документы, подтверждающие несколько ключевых дат в этой истории.

У меня был дядя, который был публикуемым поэтом и журналистом, удостоенным наград (за свою работу как на английском, так и на японском). Мы сблизились, когда я провел лето на Гавайях в возрасте десяти лет, и поддерживали связь время от времени на протяжении многих лет. Он исследовал семейную историю в Японии, но большинство семейных историй — это устная традиция с большой долей местных легенд. Например, в деревне моей семьи дяде сказали, что мой дед был ростом восемь футов! Мой дед был около шести футов ростом, чрезвычайно высоким для японца его поколения, но, очевидно, он «подрос» по мере того, как о нем рассказывали истории после его отъезда из Японии.

Фурутани — необычная фамилия. Иероглифы, составляющие эту фамилию, обычно читаются как «Фуруя», что является довольно распространенной фамилией в Японии. Чтение этих иероглифов как «Фурутани» необычно и встречается в основном в префектуре Ямагути, которая находится в южной части главного острова Хонсю.

У меня нет семейной истории до 1868 года.

В тот год к острову Суо-Осима, расположенному во Внутреннем Японском море (Сэто), причалила небольшая лодка. В лодке было десять человек. Все были женщины или дети, ни одного мальчика старше десяти лет. Все обитатели лодки были членами семьи Фурутани. Мой дядя не смог найти никаких записей или даже историй о том, почему семью посадили в эту лодку и оставили на произвол судьбы.

Однако 1868 год и отсутствие взрослых мужчин — это подсказки. Как и тот факт, что моя ветвь семьи Фурутани принадлежит к клану Мацудайра.

Клан Мацудайра — это младшая ветвь клана Токугава, клана сёгуна. На самом деле, «Мацудайра» была первоначальной фамилией Токугава. Кстати, в японских кланах все, от крестьян до самураев, являются членами клана, так что простое пребывание в клане Мацудайра не означает родства с сёгуном или знатью.

1868 год — еще одна важная подсказка. Этот год ознаменовал Реставрацию Мэйдзи, когда сторонники императора в военном столкновении победили силы сёгуна. Клан Мацудайра был на стороне сёгуна и клана Токугава, так что они оказались на проигравшей стороне. Эта гражданская война вызвала огромные изменения в японском обществе. Возможно, что одной небольшой частью этих изменений стало то, что десять женщин и детей из семьи Фурутани посадили в лодку и оставили на милость моря. Я считаю, что мужчины и старшие мальчики, вероятно, не пережили революцию.

Родословная семьи, записи о которой велись в местном буддийском храме на острове Суо-Осима, начинается с 1868 года и показывает, как разрасталась семья с этой даты. Ничего, что было до 1868 года, не сохранилось (у меня есть копия этой родословной, и она начинается с этой даты без каких-либо предисловий). Поскольку в семье, по-видимому, никогда не говорили о том, почему их изгнали в море, мой дядя не смог проследить нашу историю до этого момента или точно выяснить, почему лодка с Фурутани причалила к острову. За годы войн и лихолетий многие документы, которые могли бы пролить свет на историю моей семьи, скорее всего, также были утрачены.

Остров Суо-Осима довольно красив; он окружен скалистыми берегами и омывается водой ослепительной синевы. Он расположен во Внутреннем Японском море, примерно в семидесяти километрах к югу от Хиросимы. С материком его соединяет длинный мост, и, по крайней мере в тот день, когда я его пересекал, в проливе Обатакесэто, над которым перекинут мост, можно было увидеть большой водоворот. Остров известен своими мандаринами микан и рыболовством.

Мой дед стал рыбаком, и, по-видимому, хорошим. В десять лет он получал полную мужскую долю улова, что было необычайной честью для столь юного возраста. Хотя он и был хорошим рыбаком, я подозреваю, что мой дед не слишком усердно соблюдал границы рыболовных угодий, на которые претендовали другие деревни. Его ни разу не поймали за рыбалкой там, где не следовало, но слухи о том, что он браконьерствует в чужих угодьях, вызывали значительную неприязнь к нему со стороны других деревень. Напряжение, вызванное этим предполагаемым браконьерством, возможно, и сделало перспективу отъезда из Японии привлекательной.

В конце XIX века владельцы гавайских плантаций искали источник дешевой рабочей силы. В южных частях Японии летом бывает жарко и влажно, так что это, вдобавок к японской репутации усердных и трудолюбивых работников, сделало южную Японию и Окинаву основными местами для вербовки на плантации.

Мой дед и бабушка подписали контракт с плантацией и отправились на Гавайи. В 1896 году они прибыли в город Хило на Большом острове Гавайев. Несомненно, их оформляли в скромном однокомнатном иммиграционном центре в Хило.

Этот иммиграционный центр все еще существует, но находится он уже не на Гавайях. Из-за большого числа японских иммигрантов, прошедших через этот маленький деревянный домик, здание было выкуплено и перевезено с Гавайев в Японию.

Сейчас здание находится в Мэйдзи-мура, интересной коллекции разнообразных построек, представляющих широкий срез Японии эпохи Мэйдзи, включая дома знати и писателей, оригинальный вестибюль отеля «Империал» работы Фрэнка Ллойда Райта, магазины и муниципальные учреждения вроде почты или тюрьмы. Мэйдзи-мура находится к северу от Нагои и в стороне от проторенных туристических маршрутов, но я был в восторге от возможности побывать там и войти в здание, которое приветствовало моих дедушку и бабушку на американской земле.

Плантационные системы устроены не для блага тех, кто на них трудится. Мой дед оказался в своего рода кабальной зависимости и должен был работать на плантации, чтобы отработать стоимость своего переезда. Он быстро понял, что это будет трудно или даже невозможно. Он жил в доме, принадлежавшем плантации, и платил за него аренду. Он был обязан покупать провизию в принадлежавшем компании магазине, где цены были высокими. Магазин щедро отпускал рабочим в долг, но это делалось лишь для того, чтобы глубже затянуть их в долговую яму и заставить продолжать тяжелую, грязную работу на плантации.

Поняв, как работает система, мой дед исчез.

Когда он не явился на работу, к нему в дом пришел бригадир. Бригадир был мелким служащим, отвечавшим за надзор над рабочей бригадой моего деда. Я уверен, он намеревался устроить разнос, а может, и что-то похуже, поскольку, по-видимому, он явился к дому с дубинкой.

Деда не было.

Плантация — довольно маленькое сообщество. Город Хило тоже был небольшим. Кроме того, помните, мой дед был ростом шесть футов и выделялся в любой группе японцев. Несмотря на это, бригадир не смог его найти.

Дед придумал простое укрытие. В те дни дома на Гавайях строились на сваях для циркуляции воздуха. Чтобы спрятаться, мой дед просто залез под дом.

Через несколько дней после исчезновения деда бригадир нашел на крыльце своего дома кое-что интересное. Завернутая в листья, там лежала отборная рыба, свежепойманная и готовая стать прекрасным ужином. Бригадир не знал, кто оставил ему рыбу, но с радостью принял дар. Через несколько дней появилась еще одна вкуснейшая рыба. Затем еще. И еще. А с последней рыбой, завернутой в лист, было достаточно наличных, чтобы заплатить за аренду дома, в котором жила моя бабушка. Вскоре бригадир перестал появляться у дома в поисках моего деда.

Так продолжалось около шести месяцев, а затем однажды в городе Хило бригадир увидел моего деда и бабушку, идущих по улице. Тут перед бригадиром встала нравственная дилемма. Увидев моего деда, он был обязан схватить его и вернуть на работу на плантацию. С другой стороны, ему нравилась рыба, а арендная плата за дом, в котором жила моя бабушка, вносилась исправно. Что делать?

У бригадира внезапно проснулся всепоглощающий интерес к форме облаков. Он стоял на улице, глядя вверх, и не опускал глаз, пока мои дед и бабушка не прошли мимо. Затем он пошел по своим делам. Поскольку он его «не видел», бригадир не был обязан принимать меры против моего деда.

На доходы от рыбалки мой дед вскоре выплатил свой контракт с плантацией и переехал в город Хило. Он жил в большом доме на Баньян-Драйв, прямо через дорогу от садов Лилиуокалани (сейчас этот участок — часть поля для гольфа). Ему нужен был этот большой дом, потому что у него было одиннадцать детей, но его рыболовные навыки обеспечили им комфортную жизнь. Мальчики получили образование (некоторые в Японии, некоторые на Гавайях), а девочек (включая мою мать) на год отправляли в Японию в «школу благородных девиц», чтобы они изучили японскую культуру.

Это было до войны, конечно.

Моя мать была в Перл-Харборе во время атаки 7 декабря. Она находилась в церковном лагере в горах, так что людям в лагере открывался панорамный вид на атаку. Это зрелище было прервано, когда японский самолет принял большой водяной бак рядом с лагерем за нефтяной резервуар. Японский самолет пролетел над лагерем так низко, что собравшиеся могли видеть лицо пилота. Все мысли о наблюдении за атакой испарились, когда в водяной бак попала бомба, и он взорвался. Молодые люди бросились в столовую, положили матрасы на столы и сбились под ними в кучу. В конце столовой гремело радио, из которого взволнованный диктор уверял слушателей, что это не учения.

Во время войны моя мать работала в Красном Кресте, но процветание моего деда обернулось против него. Его рыболовное судно было хорошо оснащено всем, включая радио, поэтому судно было конфисковано правительством. Радио могло означать, что он шпион. Какую, если вообще какую-либо, компенсацию он получил за это, неизвестно, но больше он никогда не рыбачил.

После войны родился я. Когда я был младенцем, моя бабушка несла меня по наружной лестнице, когда та обрушилась. Моя мать была убеждена, что бабушка извернулась так, чтобы смягчить для меня удар при падении на камни. Я приземлился на нее, и я искренне благодарен за все, что она сделала, чтобы защитить меня. Это стоило моей бабушке жизни. В своем извращенном понимании ситуации моя мать говорила, что я убил бабушку и заодно разрушил ее, материнскую, жизнь. По мере того как этот бред в последующие годы разрастался в ее сознании, моя жизнь становилась все труднее и была полна жестоких побоев. В конце концов это привело к вмешательству властей.

Повзрослев и вырвавшись из этой ситуации, я осознал, что у некоторых людей детство было еще тяжелее, поэтому я не мог погрязнуть в жалости к себе. Мне нужно было взять себя в руки и жить дальше. Я просто благодарен судьбе за то, что мне удалось пережить жестокое детство и обрести достаточно мудрости, чтобы извлечь из него некоторые уроки.

И последнее, о чем меня часто спрашивают, — это философская подоплека моих книг. Когда мне впервые начали задавать подобные вопросы, я был искренне удивлен, что некоторые читатели воспринимают книги настолько серьезно, что пытаются постичь их культурную и интеллектуальную основу.

Однако моя главная цель в творчестве — рассказать интересную историю. Я убежден, что все прочее, что читатели находят в моих книгах, — это их собственная заслуга. Как сказал Роберт Пирсиг: «Единственный дзен, который можно найти на вершинах гор, — это тот дзен, что вы принесли туда с собой».

Мои книги отражают мой взгляд на жизнь, но вся мудрость, которую вы в них, возможно, находите, исходит от вас самих. Мои мысли на этот счет созвучны тому, что Кадзэ говорит о таланте мечника: любой талант уже заложен в человеке, но его необходимо взращивать учением и практикой. Полагаю, это буддийская идея. Хотя в детстве я ходил в методистскую церковь, я также посещал буддийский детский сад Хонгандзи. Возможно, что-то из этого раннего буддийского мировосприятия осталось со мной.

Сразу оговорюсь: я не являюсь ни буддистом, ни сторонником какой-либо религии или философии. Однако я считаю, что медитация, а именно медитация Сото-дзэн, помогает снять напряжение и справляться с тяготами бытия. Нам с женой посчастливилось учиться медитации дзадзэн у покойного преподобного Тома Сюити Кураи, настоятеля храма Содзэндзи. Том был нашим другом, одаренным музыкантом и настоятелем храма Сото-дзэн. Отношение Кадзэ к дзэн и медитации отражает мое собственное понимание этого учения.

Цель этого развернутого послесловия — ответить на вопросы, которые мне многократно задавали во время публичных выступлений. После болезни я теперь очень редко появляюсь на фестивалях, конференциях, в университетах и СМИ в качестве участника дискуссий или приглашенного лектора. Поэтому я подумал, что некоторым читателям могут быть интересны темы, которые я здесь затронул.

Мы с моей женой Шэрон, с которой мы вместе уже более пятидесяти лет, живем на два дома: в Белвью, штат Вашингтон, и в Париже, Франция. В Белвью мы живем в квартире в высотном здании в центре города, а в Париже — в небольшом бутик-отеле прямо через дорогу от Лувра. Мы понимаем, как нам повезло вести такой образ жизни. Даже во время пандемии ковида мы не переставали благодарить судьбу. Мы часто размышляем о том, как нам везло в жизни; величайшей же удачей мы считаем множество замечательных людей, которых мы встретили и с которыми подружились.

Дейл Фурутани