Иллюстрация на обложке Алексея Дурасова

Он принадлежал к одному из старейших княжеских родов Италии. С пятнадцатого века сначала в Сиене, а потом и до самого Рима знали, что семья Боргезе не бросает слов на ветер. Его предки занимались искусством, торговлей, архитектурой… военным делом. Гремели войны, менялся мир вокруг, но кровь Боргезе не становилась от этого слабее, жиже. Уже давно к ним не обращались с прежним почтением. Но сегодня, когда один из последних представителей этого рода смотрел на родную Сиену из окон своей городской квартиры, он видел не город. Не его древние стены и мощеные улицы. Не эмблему контрады (района) Совы, которая была выбита на стене соседнего дома. Он видел плавные и в то же время жесткие линии корпуса линкора «Джулио Чезаре».

— Все готово, Виктор, — тихо сказал помощник, входя в комнату. Князю нравилось, когда его называли вторым именем.

— Отлично, — откликнулся Виктор Боргезе, — как бы я хотел быть с вами и еще раз увидеть старину «Чезаре». Говорят, в Новороссийске очень красиво осенью.

— Да. Мы добавим осени чуть больше… огненных красок, — с улыбкой заметил помощник.

Операция «Кипящее море». Как же любят итальянцы громкие слова…

Ночью двадцать девятого октября тысяча девятьсот пятьдесят пятого года в Севастопольской бухте было тихо.

Даже слишком тихо, по мнению вахтенного матроса Владислава Проценко. В порту полной тишины и темноты не бывает даже ночью. Виднеются сигнальные огни Андреевской батареи, где-то вдали время от времени можно разглядеть стоящие на рейде корабли. В городе пусть не везде, но горят фонари. Даже ночью порт не засыпает, всегда есть движение. Но сегодня здесь царило странное затишье; Проценко поймал себя на том, что всматривается в темную линию горизонта до боли в глазах. Время от времени на матроса накатывал липкий ужас.

Чутье. Чутье буквально кричало, что что-то не так. Не так на самом деле было все. Изначально «Новороссийск» собирались пришвартовать в другом месте. И даже подготовили там бочки[1]. Но внезапно передвинули на три метра. Практически весь экипаж линкора, кроме дежурных, должен был быть сегодня в увольнительной. Но выходной перенесли, и все остались на борту. Удивленные, да. Но военные моряки — люди привычные. Слава мерил палубу шагами, пытаясь привыкнуть к такому непривычному кораблю. А еще он старался уговорить себя, что все его волнение на самом деле связано с тем, что завтра на линкоре состоятся торжественные смотры, а значит, опять парадное построение, где каждому предстоит стоять строго на своем месте. А еще придется с утра вновь отдраить весь корабль так, чтобы глазам было больно смотреть на него на осеннем севастопольском солнце.

Корабль был родом не из Севастополя. Линкор прибыл из Италии, для того чтобы встать в строй и служить в Черноморском флоте, совсем недавно. Шли к этому небыстро. На Тегеранской конференции в конце сорок третьего года Верховный главнокомандующий товарищ Сталин настоял на разделе итальянского флота, но вопрос о передаче итальянских кораблей был решен только в процессе подготовки мирного договора с Италией, и сколько копий было сломано в процессе переговоров, не знает никто. Много.

Планировалось, что Советскому Союзу передадут несколько новых линкоров, и, используя их в качестве образца, страна собиралась построить свои корабли. Но пока что хитрые итальянцы передали только «Чезаре» — судно, спущенное на воду еще до Первой мировой войны. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, вахтенный стал восстанавливать в голове все детали истории о линкоре, о котором гудел весь Севастополь. Да и не только Севастополь. Во время войны флоту сильно досталось. И сейчас ему был нужен флагман. Боевой, сильный, мощный, на этот корабль будет смотреть весь мир!

Сорок восьмой год — «Чезаре» навсегда покинул Италию. Откуда точно он прибыл, Проценко не знал, но говорят, что Италия похожа на Крым. Так же жарко, такое же теплое море, и такие же люди, стойкие, сильные. Так говорят. Сейчас здесь, на борту линкора, Италия кажется такой же далекой, как звезды на бархатном крымском небе.

Флаг СССР на мачте линкора подняли шестого февраля. Через две недели он был уже в Севастополе, но только через несколько месяцев, в марте сорок девятого, кораблю торжественно, в узком «семейном» черноморском кругу, присвоили имя «Новороссийск». Он был не единственным, кто сменил страну и встал под красный флаг Советов, но пока что громче всего говорили именно про «Новороссийск».

Слава сам родился в Новороссийске. И был рад, что кораблю, на котором он теперь нес вахту, дали это имя. Он любил свой героический город и надеялся, что и с тезкой у него все сложится. А когда сложится… В Севастополе жила сестра. Муж у нее погиб на войне, остался маленький сын. Слава называл его братом — всегда мечтал о братишке. Вот заработает денег, будет брать столько смен, сколько дадут, и выкупит вторую половину дома, в котором сейчас жила сестра. Выкупит, вычистит сад — сейчас он больше всего был похож на дикие заросли. А потом найдут вдовой сестре мужа… Заживут. Под натиском теплых мыслей о семье, доме, сестре страх отступил, дышать стало легче, и Слава еще раз осмотрелся. Он пока не привык к линкору, и силуэты орудийных башен казались в темноте чужими. Потом привыкнет и будет передвигаться по нему с закрытыми глазами. Но на это нужно время…

Проценко снова вернулся мыслями к истории с линкором.

Итальянцы, конечно, те еще «союзнички», ни одного хорошего слова сказать про них ни Проценко, ни остальные моряки из экипажа линкора не могли. Корабль был в крайне запущенном состоянии. Такое ощущение, что часть перегородок в отсеках в нем порушили специально, мебель — выдирали с корнем. Ни чертежей, ни каких-либо документов никто пока так и не увидел. Кормили обещаниями, что все передадут, а потом, когда страна стала ремонтировать линкор, махнули рукой. Увидели, что сами справляются. Ходили слухи, что перед тем, как передать корабль Советам, итальянцы сделали косметический ремонт, но похоже, просто подтянули все, что можно было, чтобы он дошел до Севастополя и встал в док. Даже днище от наростов как следует не почистили. Первое время все удивлялись тому, насколько по-разному жили итальянские моряки и советские, ходили, смотрели, спорили. Как так можно было? Как будто не корабль для дальних походов, а так, на рыбалку сходить. Например, на камбузе были только котлы для варки макарон, и оба не работали. Плиты не было. В походах, по слухам, моряки питались исключительно макаронами с соусом из сухого вина и масла. Каюты и отделения для командирского состава не были приспособлены для того, чтобы на корабле совершались длительные переходы. В некоторых местах койки сооружены прямо в коридорах. Где упал, там и уснул. Единственное, что, пожалуй, притягивало взгляд, — это инженерный отсек. Вот там бардака не было. Красиво, как в музее. Ходи, смотри, поди разберись, как все это работает.

Первое время, до оборудования нормального камбуза, питание моряков обеспечивалось несколькими армейскими походными кухнями, почти круглосуточно дымившими на палубе. Парни шутили, что так маскируют линкор. А что? Чем тебе не дымовая завеса? В холодное время, в особенности при минусовых температурах наружного воздуха, в кубриках под палубой полубака, не имевшей изоляции, личный состав находился под сплошным дождем конденсата от обильного отпотевания. Для отдыха служили двух- и трехъярусные койки, размещенные буквально впритык друг к другу в проходных кубриках. Проценко слышал, что после под кубрики отдали даже один орудийный склад. Спать было холодно. Очень холодно.

В сорок девятом году линкор уже поставили в Северный док. Эх. С одной стороны, плавные линии, какой-то невиданный шик. А с другой стороны, даже после ремонта было видно, что «Новороссийск» видал и лучшие времена. Слишком глубокая осадка, все еще сильно обросшее «брюхо». Но через три месяца — линкор уже флагман! Флагман Черноморского флота, и он принимает участие в маневрах эскадры. Славу уже тогда приписали к нему, но на самом деле он видел линкор раньше. Почти все моряки, кто служил на «Новороссийске», так или иначе знали это судно. Специально подбирали тех, кто участвовал в скоростных испытаниях, кто работал на верфях, кто раньше служил на больших миноносцах. Комитеты работали тихо, а значит, все и обо всем знали, но молчали. Почти за год собралась команда, где почти шесть сотен человек были знакомы с линкором. И многие уже стали к нему привыкать. А так-то да. Диво дивное. Скорость выше двадцати семи морских узлов! Это самая высокая скорость, которую мог показать военный корабль. Не было у Советского Союза на тот момент в Севастополе кораблей быстрее. Да и по вооружению линкор хоть и не молод, но самый сильный. Часть орудий оставили итальянские, хотя Проценко лично слышал, что артиллеристы говорили — надо менять. Не дело это — разваренные пушки, рванет. Но пока решили оставить. Часть поставили мощные, советские. Как ни крутил всю эту историю в голове вахтенный Проценко, все было понятно. «Новороссийск» будет флагманом, пока наши не построят корабли, равные ему. А лучше — мощнее, быстрее. Собственная линейка линкоров. Вот мечта главкома Черноморского флота, вице-адмирала Пахоменко. Хотя кто будет спрашивать вахтенного матроса Проценко? А тем не менее и он, и другие моряки считали, что будущее не за большими кораблями, а за маленькими. Маневренными. Как торпедные катера. Но только поставить бы на них большие пушки.

Проценко тряхнул головой. Замечтался. Внезапно ему показалось, что вода за кормой как будто вздохнула. Чуть-чуть изменился ритм, словно к кораблю подплыло что-то большое. Может, рыба какая? Только бы не донная мина. Только бы не мина. Говорят, что их еще очень много на дне осталось. Тральщики работали без устали, но, когда ила больше десяти метров, поди найди, где там мины лежат.

— Лунная ночь, — пробормотала тень в тени кормы.

— Тебе чего не спится? — Проценко узнал судового медика. По правилам, даже если корабль стоял на бочке, фельдшер должен был находиться на борту. В этот раз, видимо, перед парадными смотрами вызвали весь состав. Три медика и санитарка. Зачем столько?

— Да странно все это. Еще вчера должны были всех в увольнительную отпустить, жене обещал, что дома буду. А сегодня всех созвали, — пожал плечами медик, — что-то не то. Не могу понять, но аж свербит между лопатками.

Проценко хотел бы поспорить, да не смог. Действительно, что-то не то. Чутье, пресловутое, не замолкающее с войны чутье. Когда Севастополь обстреливали в течение долгих двухсот пятидесяти дней, Славка был еще мальчишкой. Но работал как мог. Все работали. Конечно, мало кто верил во все эти «бабкины сказки». Чутье, предчувствие, какие-то там тонкие материи. Но… Но на войне молились все. Страшно там было, очень. Самое плохое — если страха уже не было. Тогда, значит, либо тебя уже убили, либо сошел с ума. У всех были свои «звоночки», что-то, что предупреждало «за минуту до». До выстрела, до атаки, до тарана вражеского корабля. У вахтенного Проценко это был звон в ушах. К концу войны он уже научился слушать его и знал, что если звенит тоненько, противно, как комар, то может быть и выговор или там новость какая плохая. А если вот как сейчас, громко, оглушительно, — беги.

Первый взрыв прогремел как раз у того места, у правого борта, где стояли военный фельдшер и вахтенный. Это и спасло жизнь Проценко, которому показалось, что палуба выгнулась дугой от второго, мощного взрыва, который прогремел где-то внутри, во «внутренностях» корабля. Металл обшивки застонал, но фельдшер за минуту до второго взрыва успел толкнуть вахтенного в воду и прыгнуть сам. Но какой-то непонятной оглушенному Проценко силой его спасителя развернуло и яростно ударило об одно из орудий линкора. Он умер еще в полете. Не может человек после того, как его тело сломает вот так, под прямым углом, остаться живым.

Когда фельдшер упал в воду, Проценко показалось, что море кипит, хотя на самом деле его просто немного «лизнул» огонь с палубы.

Но это со стороны кажется, что все произошло слишком быстро. Не вскрикнуть даже. На самом деле в голове матроса пронеслись десятки мыслей, и одна из них была «не спасут» — не будут поднимать корабль. Предупреждали же, что нельзя ставить линкор к Госпитальной стенке[2], слишком много там на дне еще осталось донных мин.

Чудовищная дыра в корпусе старого линкора не оставила шансов выжить матросам, которые ночевали там. Именно в этом месте были те самые новые кубрики. Ребята умерли до того, как успели понять хоть что-то.

Второй взрыв был тише. Звук был очень страшным, похожим на чей-то зловещий шепот. А потом, кажется, громыхнул третий. Или показалось, когда Славка уже медленно уходил на дно вместе с линкором, словно привязанный к нему невидимым канатом.

«Новороссийск» медленно уходил на дно, подобраться к нему близко для спасения моряков, казалось бы, невозможно, но уже спешили на помощь вспомогательные и спасательные корабли. Они со всех сторон мчались по воде, словно чувствовали, что нужна будет помощь, и стояли на дежурстве. То, что линкор поставили на три метра ближе к Госпитальной стенке, чем изначально планировалось, сыграло на руку сейчас — расположенным поблизости кораблям не пришлось издалека спешить на помощь.

Со стороны могло показаться, что этой трагедии ждали, настолько быстро пришла помощь. Два буксира подцепили линкор за «ноздри», якорные окна, и в этот момент тяжелый корабль резко развернулся на бок из-за пробоины в боку, одна из орудийных башен стала крениться, и «Новороссийск» стал еще быстрее уходить под воду, но, что опаснее, чем когда он шел прямо, — боком. Буксиры начало затягивать за ним. Часть матросов, кто был на палубе, попрыгали в воду, их стали быстро подбирать на вспомогательные суда. Всего с палубы в этот момент удалось спасти около ста человек. Еще более шести сотен уходили под воду вместе с линкором. Кого-то, может быть, еще смогут спасти.

Страшная ночь продолжалась.

Черные тени, которые видел матрос Проценко, ушли еще до первого взрыва. Они быстро поднялись на палубу бывшего военного катера, ныне из-за сильных повреждений отправленного «на гражданку», и переоделись с какой-то нечеловеческой скоростью. Миг — и рыбацкий кораблик героически спешит на помощь тонущему гиганту. Как и все, кто был рядом в акватории Черного моря.

Тем временем в Москве молодой оперативник боевой группы спецназа КГБ «Дон» Вячеслав Богданов не спал. Всего-то вторую ночь его сосед шел во сне в атаку. С криками и неизменным падением на пол. Обычно от этого грохота просыпался весь этаж. Слышимость у них в доме была очень хорошая. Сразу после «атаки» начинали ругаться соседи сверху — запускалась цепная реакция. От воплей просыпался ребенок в квартире сбоку, и завершала этот концерт Лизавета Осташенко, одна из самых известных пианисток Москвы. У нее был очень чуткий сон, и, когда ее будили, она начинала играть «Лунную сонату». Притом не всю, а один, самый медленный и самый монотонный, отрывок. Она могла это делать от одного часа до двух в зависимости от интенсивности звуков, которые ее разбудили. Богданов, которому уже много раз приходилось участвовать в боевых операциях и даже брать на себя руководство частью бойцов, в очередной раз подумал о том, что нужно купить Осташенко цветы. Потому что именно ее игра служила сигналом к тому, что пора засыпать, и соседи замолкали. То ли на них так влияла классика, то ли они просто надеялись, что и в этот раз она не будет доигрывать «Лунную сонату» до конца.

Вячеслав поймал себя на мысли, что, несмотря на то что вернулся он с очередного дела совсем недавно, снова мечтает о командировке. Ему было нужно новое место, новый город и новый, пусть временный и служебный, дом. Дом, у которого будут толстые стены. Старый дом… Наверное, именно поэтому лейтенант был даже рад, когда у него зазвонил телефон. Когда-нибудь телефоны будут в каждом доме, и то, что у него имелся собственный, было причиной зависти всех соседей. Стоило раздаться звонку, как снова зазвучала «Лунная соната». Вячеслав мысленно извинился перед соседями и снял трубку.

— Через десять минут машина у твоего подъезда, — вместо приветствия и вопроса «Не разбудил?» сказал майор КГБ и руководитель группы «Дон» Павел Андреевич Семенов. Странно, обычно он хотя бы кратко говорил, к чему готовиться, что с собой брать и вернется ли он сегодня домой для сборов.

— Вещи? — деловито спросил оперативник.

— Успеешь. — По голосу было слышно, что Семенов улыбнулся, и Богданов чуть расслабился. Не любил он, когда начальство напрягается. Потому что это может означать и то, что его, в свою очередь, напрягло еще более высокое начальство. А это значит, что в ближайшее время выспаться никому не удастся. И никакая «Лунная соната» им всем не поможет.

Машина в самом деле была ровно через десять минут. Богданов собрался за семь — и уже ждал ее, ежась от ночной прохлады.

Еще через двадцать пять минут машина была на площади Дзержинского. Богданов уже знал, куда ему идти, майор сказал, что будет ждать его в переговорной. Но вот чего он точно не ожидал, так это того, что в переговорной они будут не одни и там окажется полковник Алексей Петрович Шабаров, которого, кстати, Богданов еще ни разу не видел уставшим, небритым, потрепанным после очередной операции. Всегда идеально выбрит, собран, прическа — волосок к волоску. И даже если полковник до этого не спал несколько суток, он всегда был бодр. Именно Шабаров руководил негласным штабом разведки, куда входило несколько боевых подразделений, в том числе и группа «Дон». Если совсем кратко описать деятельность группы, то ее участники были первым и последним рубежом. Именно их посылали туда, где нужно было работать либо максимально шумно, быстро и эффектно, либо тихо, незаметно, стремительно нанося точечные удары и ведя собственные расследования. Опираться в работе можно было только на собственные знания и умения, а также возможную поддержку таких же полевых агентов. Группы между собой практически никогда не пересекались, Шабаров очень умело разводил их так, чтобы бойцы не знали друг друга. Но пока что группа «Дон» была самой эффективной в работе. Спецназ КГБ редко когда работал открыто, чаще всего под прикрытием, во всяком случае, это касалось тех боевых групп, о которых знал Богданов.

— Как нога? — спросил Семенов, не поднимая взгляда от бумаг, которые он быстро просматривал и складывал в картонный конверт.

Богданов смущенно опустил глаза.

Травму он получил глупую. Пустяковую. Вот уж точно — вернуться с задания без единой царапины, а потом попасть под велосипед. Какой бы хорошей ни была его реакция, сколько бы они ни тренировались на полигоне, увертываясь от летящих ножей и саперных лопаток, как оказалось, никто не застрахован от появления барышни, потерявшей управление велосипедом на скользкой осенней дороге. Вячеслав усмехнулся, вспомнив, как он, пролетев несколько метров, никак не мог понять, как оказался на земле. Пришлось потом поклясться самому себе, что в свободное время будет как можно больше кататься на велосипеде, чтобы перестать нервно вздрагивать, когда видит этот вид транспорта. Как-то не солидно, имея боевой опыт, бояться велосипедов.

— Все хорошо, готов к службе! — максимально бодро отрапортовал Богданов, и командиры улыбнулись. Но ведь не для дружеской беседы его вызвали ночью на Дзержинку?

Он слышал краем уха, что майор сейчас должен был в одиночку работать над гибелью группы «Роза». Это была очень малочисленная группа, которая таинственным образом пропала, и пока не было найдено ни тел, ни следов. Но три связных по очереди доложили, что группа, скорее всего, уничтожена. Поэтому Богданов удивился про себя вызову именно от Павла Андреевича.

Было заметно, что майор давно не спал: об этом красноречиво свидетельствовали красные воспаленные глаза и то, что он был небрит, чего он никогда не позволял себе в кабинетах. Семенов брал пример с начальства и тоже всегда был гладко выбрит, редко повышал голос, но, когда он говорил, его никогда не перебивали. Учили их так. Говорить так, чтобы слышали даже без крика.

— Два часа назад нам поступило сообщение о подрыве линкора «Новороссийск» в Севастополе. Сам понимаешь, что накануне участия флагмана в параде в честь столетия обороны Севастополя новость так себе, — начал Семенов, глядя не на Богданова, а на Шабарова, словно спрашивал разрешения, можно ли говорить все.

Алексей Петрович еле заметно кивнул, налил в стакан воды из графина, неторопливо выпил в тишине и продолжил сам:

— Пока что, по нашим данным, за первый час погибло больше ста семидесяти матросов. Официальная версия, которая завтра будет сообщена по радио и во всех газетах, — подрыв донных мин. Работы по разминированию все еще идут. Доложили, что рядом с линкором после взрыва всплыли еще семнадцать мин, число, сам понимаешь, неточное, часть могут быть просто учебными болванками. Там сейчас на море не протолкнуться. «Новороссийск» успели зацепить буксирами, чтобы вытащить, но повреждения слишком большие, корабль лег на бок и ушел на дно. При этом пострадали еще два вспомогательных судна и один буксир. Не думал, что скажу это в мирное время, но количество жертв множится на глазах.

— Подождите. — Вячеслав тряхнул головой. Так уж вышло, что во флотских делах он разбирался неплохо, преимущественно потому, что хорошо умел слушать. И провел детство на Путиловских верфях, где строили знаменитый «Волхв», в дальнейшем переименованный в «Коммуну». Пожалуй, единственный в мире спасательный корабль такого уровня, который мог поднимать со дна не только катера, но и большие корабли и даже подводные лодки. Может быть, и сейчас ему удастся увидеть работу легендарного корабля.

— Насколько я помню, в Севастополе стоят суда размагничивания. И если все сделали правильно, то донные мины просто не могли «прилипнуть» к линкору.

Оба начальника ответили ему очень тяжелыми взглядами.

— Понял, — смутился Богданов. Зря он перебил начальство. Явно есть что-то, о чем они пока еще недоговаривают.

— Молодец, — отметил невысказанное Семенов, как будто поставил «отлично» на уроке в школе, честное слово. Даже немного неловко.

Шабаров улыбнулся уголком губ и продолжил:

— Тебе необходимо отправиться в Севастополь. По нашим данным, есть живые свидетели, которые были в этот момент на верхней палубе, с ними нужно переговорить. Задание. Первое — найти виновных подрыва. Второе — не допустить повторения диверсии.

Богданов благоразумно промолчал, понимая, что не стоит спрашивать, откуда данные, что это подрыв.

Семенов молча положил перед Богдановым конверт, документы из которого он просматривал:

— Ты руководитель группы. Вот документы и вводные. Прибываешь первым. Павленко и Рябов — на следующий день. Связной у вас там будет надежный, служебная квартира, считай, с курортными условиями. Свежий морской воздух, вид на набережную и прочее. Сам бы отдыхал, да служба не позволяет. Придется тебе отдуваться за всех.

— Еще кого могу взять?

Семенов покачал головой:

— Работаете втроем, на месте у вас еще будут люди. Связной от контрразведки. Имей в виду, дело международное. Подозреваемые в подрыве или итальянцы, или англичане. Наверняка есть и наши. К сожалению. Это ты услышишь еще много раз, но дело очень громкое. А значит, еще одна наша задача — сделать так, чтобы резонанс от него звучал как можно тише. Заранее скажу вот что…

Он снова перевел взгляд на Алексея Петровича. И тут Богданов понял, что на самом деле Семенов был очень зол. Скорее всего, на себя, за то что не может быть одновременно в нескольких местах. Там, где он работал сейчас, — и в Севастополе. Если там действительно имела место быть диверсия, то это очень дурнопахнущее дело.

— В любом случае официальной версией вне зависимости от того, что ты нароешь, будет подрыв донных мин. Так спокойнее всем. Нам сейчас не нужна еще одна война. И никому не нужно знать, что враг нашел у нас слабое место. А если и нашел — группа должна сделать так, чтобы этой бреши в обороне больше не было. Есть один политический момент. Вернее, моментов много, но ты не маленький, сам все понимаешь, да и к флоту, я помню, тяготеешь. Главкома Пахоменко захотят сместить. Сейчас, скорее всего, и сместят, несмотря на все его заслуги. Есть те, кто против строительства наших кораблей на основе модели линкора. Мое мнение, которое не должно выходить за двери этого кабинета, — линкор и вправду устарел. Можно построить и лучше… Так вот, о Пахоменко. Его обвинят в диверсии или в том, что допустил подрыв. Нам он пока нужен хотя бы до конца года, поэтому ты должен присматривать в том числе и за тем, что будет происходить вокруг главкома. Будут рядом с тобой люди, точнее, один человек, которому я доверяю, он тебе поможет. У Пахоменко «доброжелателей» много. Найдут в чем обвинить. На деле, и опять же, это мое мнение, которое не должно выйти за пределы этого кабинета, — в Крыму расслабились. Слишком поверили в свои силы. Впрочем, у нас так сейчас во многих областях. Безопасность и технические моменты комментировать не буду, мы всего пока не знаем. Но есть данные, что к рейду подошел итальянский торговый пароход. Размеры и марку пока не знаю. Подошел недопустимо близко, и пока он все еще там. Ведет себя экипаж, я бы сказал, нагло.

— Насколько недопустимо близко подошел? — напрягся Богданов. Паникером Вячеслав никогда не был, но пароход, начиненный взрывчаткой, у Андреевской батареи в Севастополе представился ему очень хорошо.

— Настолько, что сейчас он стоит в бухте Омега, — ответил Шабаров, — заявляет, что торговое судно, что у них поломка, не могут дальше идти своим ходом, но готовы участвовать в помощи в работе на «их» линкоре. Сам понимаешь, сейчас на нас и наши действия на море будут смотреть слишком внимательно.

Лейтенант тихо выдохнул и повторил про себя «па-ро-хо-ды»; он всегда делал так, на выдохе проговаривал это слово вслух или про себя. У них всех были такие слова-маятники. Помогали быстро сосредоточиться и очистить голову от лишних слов и эмоций. «Пароходы» — одно из них.

— Завтра в Севастополь прибудет итальянская военно-морская делегация, — продолжил Алексей Петрович Шабаров. — Все отставные военные, сейчас работают на гражданке. Судовые инженеры. Тоже так себе история, мы даже не знаем полного состава делегации, набирают ее в спешке. По нашим данным, часть этой делегации уже работает на месте. Пакет заберешь у связного в штабе флота. Времени у тебя мало. Чем раньше окажешься на месте, тем больше информации у нас будет. Самолет, конечно, ты не обгонишь, но приглядись внимательнее к тем, с кем будешь лететь.

— Разрешите выполнять? — сказал Богданов, вставая. — На базу есть время заехать?

— Все, что нужно, возьмешь здесь, — покачал головой полковник.

База группы находилась в тридцати километрах от Москвы по трассе «Юг». Там, среди казарм и тренировочного полигона, у группы была своя небольшая «избушка», где хранились в том числе и запасы вооружения и амуниции почти на все случаи жизни.

— Времени нет. Сам понимаешь, тебе сейчас очень нужно быть на месте. Быстро зайди на склад, под подпись возьми, что нужно, — Шабаров протянул лейтенанту подписанную бумагу, — летишь с нашими товарищами, с комиссией, которая будет расследовать взрыв, по документам ты сопровождающее лицо. В Севастополе сразу по прибытии и размещении успешно «потеряйся», дальше действуй по обстоятельствам. Завтра прибудут остальные. Легенды и роли продумай, пока летишь. Сам понимаешь, что тебе придется быть почти одновременно в нескольких местах, но, как говорится, не в первый раз.

Богданов и сам понял, что, судя по расплывчатому заданию, работать ему пока что предстоит вслепую. Но «лепить» новых персонажей на ходу им приходилось уже не в первый раз. На то они и боевая группа.

— Документы необходимо изучить.

— И по прочтении съесть, — очень тихо сказал Вячеслав, но Семенов его все равно услышал и улыбнулся уголком губ.

— О вкусах не спорят, но там есть чертежи, а от кальки лично у меня бывало несварение желудка. Да и фотобумага вызывает изжогу.

А времени на то, чтобы понять, шутит ли командир, у Богданова не было. Вылет через четыре часа. До этого надо получить оружие, собрать вещи, привести себя в порядок, изучить документы, доехать до аэродрома — и добро пожаловать на борт гостеприимного Ил-14. Пять часов при попутном ветре, и они в Крыму.

Собираться Вячеслав умел стремительно. И на случай внезапных командировок у него наготове всегда были «быстрые наборы». Такие, которые можно взять и отправиться в путь. Наборы отличались по роли, которую ему предстояло играть. Сейчас ему нужно было два комплекта одежды. Шабаров успел объяснить, что лететь будут с важными шишками, так что нужен костюм в меру серьезный, но такой, чтобы не бросался в глаза. Вроде как сотрудник ведомства, но звезд с неба не хватает, звания неизвестного, приставили к командировочным скорее так, для порядка, потому что стало известно о наличии иностранных делегаций. Не специалист по морскому делу, не инженер, а просто служивый с боевым опытом. В разговоры в дороге не вступать, но слушать очень внимательно, — собираясь, продумывал тактику поведения Богданов. С комиссией пересекаться как можно меньше, но следить, чтобы не влипли. Директива «под присмотром». Притом держать под присмотром нужно все и всех.

Выдохнув, Вячеслав отправился в аэропорт. Уже привычно загрузился в самолет, кивнув присутствующим. Устроился в кресле и достал бумаги, полученные на Дзержинке.

Документов в конверте было мало. Самое ценное — досье на Боргезе. Согласно этим бумагам и психологическому портрету, бывший командир Десятой флотилии штурмовых средств, именитый итальянец, Черный князь, жаждал мести. И если сначала, сразу после передачи линейного корабля русским, он кричал об этом желании на каждом углу, то потом внезапно замолчал. И даже вложил немаленькие деньги в строительство новых кораблей. Кроме официальной службы на флоте, князь руководил группой боевых пловцов-диверсантов. Настоящие «Призраки». Итальянское название группы «Читтоло», работали парни быстро, точный состав неизвестен, но стиль! Вот стиль был очень хорошо узнаваем. Работали под водой, закладывали несколько зарядов. Кто-то пробирался на корабль, и один заряд всегда был внутри.

Богданов очень внимательно изучил фотографии немецких и английских кораблей, в том числе и эскадренный миноносец первого класса «Фридрих Вильгельм». Корабль подняли, некоторое время он лежал на боку на берегу Балтийского моря, тогда еще на Фрише-Нерунг, ныне — Балтийской косе.

Судя по первым донесениям с места трагедии, данных относительно «Новороссийска» пока очень мало, но взрывы произошли по той же схеме, повреждения сильные, жертв много. Вероятность минирования очень высока.

Богданов закрыл глаза и помассировал виски, крепко зажмурился и снова открыл глаза. И еще раз осмотрел всех членов комиссии дознавателей, которые находились вместе с ним в салоне самолета. Ближнемагистральный «Ил» хоть и тяжелый в управлении, но комфортный для перелетов. Двигатели работали тихо, в салоне тепло, сиденья удобные. Всего летело восемь человек, включая Богданова. И пока было время, он внимательно, пусть и не пристально, а как учили, украдкой, рассматривал сначала каждого члена комиссии по расследованию взрыва отдельно, а потом всех вместе, проводя невидимые линии от человека к человеку, чтобы их портреты были объемнее. Знакомы ли они. Нормально ли взаимодействуют, или между ними ощущается напряженность. Все это ему пригодится.

На служебную квартиру около Башни Ветров — единственного, что осталось от Морской библиотеки, — Богданов прибыл только через шесть часов. Все это время он работал. В порту сейчас были нужны любые свободные руки, и Вячеслав этим воспользовался. Отличная возможность для того, чтобы провести свое собственное расследование убийства Афанасьева, которое временно списали на несчастный случай. Больше он не смог переговорить с Ильясовым, хотя было бы неплохо. Но тот почти все время проводил на воде или под водой. Для работы же всех, кто прибыл в Севастополь, был организован оперативный штаб.

На квартиру Вячеслава привел тот же Кузнецов, когда заметил, что оперативник уже в прямом смысле этого слова засыпает на ходу. Проспав пару часов, просто провалившись в темноту, Богданов проснулся оттого, что почувствовал: в комнате был еще кто-то.

— Прибыл на поправку здоровья, — ехидно отрапортовал Геннадий Рябов.

Снайпер и один из лучших специалистов по «тихой» работе и наблюдению группы, он обладал уникальным талантом оставаться незаметным, даже если находился у всех на виду. Шутили, что, остановись Гена в чистом поле, одетый в парадный костюм, враг пройдет мимо и не заметит его. Снайперу такое умение очень помогало. Задание Рябов точно так же получил от Шабарова. Снайпера сдернули из командировки, вручили конверт. Как оказалось, те вводные, что он получил, несильно отличались от того, что было у Богданова. Разве что в пакете Геннадия были еще документы, которые ему сделали на скорую руку, — направили в госпиталь Севастополя для прохождения обследования.

— Встречаться будем здесь, либо я буду навещать сослуживца в госпитале, — невесело улыбнулся Богданов. Он был рад видеть товарища, но обстановка к веселью располагала мало.

— Какой план? — деловито уточнил Рябов, как всегда собранный и готовый к работе.

— Ты пока что наблюдаешь и слушаешь. В госпиталь уже поступили спасенные моряки, около ста двадцати человек. И завтра с ними захотел встретиться один из представителей итальянской группы помощи.

— Сколько всего групп? — уточнил Рябов.

— Официально одна, — ответил Кузнецов, присоединившись к разговору. Привезя Геннадия из аэропорта и оставив их с Богдановым вдвоем, связной успел отварить картошки и быстро сообразил на стол. Картошка, соль, хлеб, зелень и что-то похожее на соленую сметану.

Оперативники молчали, ожидая продолжения разговора.

— Итальянцы в качестве жеста доброй воли были приглашены на празднование юбилея обороны Севастополя. Так как «Новороссийск» должен был быть флагманом на параде, пригласили в том числе итальянских моряков. Немного, всего десять человек. В группу, кроме них, входят еще и инженеры для обмена опытом строительства линейных кораблей. По нашим данным, прибыло только пятеро. Остальные уже были здесь, скорее всего.

— Что по поводу итальянского теплохода? Есть данные? — спросил Богданов.

— За полчаса до взрыва пришла радиограмма, что они сели на мель, нужен ремонт. Теплоход небольшой, судно торговое. Текст стандартный: терпят бедствие, просят предоставить сухой док для ремонта, дальше идти не могут. В доки, понятное дело, их никто не пустил, но по всем, и морским, и мирским, законам помощь предоставили. Выслали буксир и отбуксировали в бухту Омега. Там есть куда встать на бочки и провести все необходимые ремонтные манипуляции.

— Есть данные о численности экипажа? О том, что он везет?

— Пока нет. Им, можно сказать, повезло — среди них нет никого, кто говорит на русском, английским владеют на примитивном уровне — общие фразы, — иронично ответил Кузнецов. — Но так как у нас теперь в гостях итальянцы, то с ними прибыл и переводчик, — добавил он.

— Надо бы наведаться к этому теплоходу, — предложил Рябов. — Потыкать палкой или навестить тихонько.

— Лучше тихо. Пока что засветился только я, и в этом и будет моя основная задача. Как можно больше мелькать везде и привлекать внимание. Ты работаешь по морякам и будь готов к ночным вылазкам. Нужно будет держать место, где лежит «Новороссийск», и весь порт под визуальным контролем. Все, что тебе нужно, я привез. — Богданов кивнул на чемоданы, где лежала оптика и одна из лучших снайперских винтовок, МС-74. Рябову предлагали попробовать опытные экземпляры новых видов винтовок, но он пока что предпочитал работать именно с этой, считая, что по всем показателям она лучшая. — Есть кому присматривать за итальянцами в бухте?

Последний вопрос был адресован Кузнецову. Тот, усмехнувшись, кивнул:

— Конечно. Присматриваем с первой минуты, как они встали на якорь.

— Павленко? — спросил Рябов, переодеваясь.

— Юра уже в городе, осматривается. Его и отправим на теплоход, ему же все равно нужно будет вывести своих итальянцев. Так почему бы им и не повидать соотечественников? — сказал Богданов и пожаловался: — Рук не хватает. Нам бы еще Дубко, но очень уж не вовремя все случилось. Просто нет свободных людей, Дубко на задании.

Богданову очень не хватало своего заместителя и друга Александра Дубко, но штаб отправил его в Румынию. Делить группу было очень плохой идеей. Обычно они работали слаженной командой, в которой у каждого были свои четко отработанные роли. Но именно в том, чтобы члены боевой группы были взаимозаменяемы и могли работать и поодиночке, была уникальность «Дона». Каждый из них был очень хорошим агентом. Вместе же они ударная группировка.

Семенов дал понять, что сейчас важны скорость и политический такт. Дело сложное. В любом случае полетят головы. И нужно собрать как можно больше информации, чтобы не пострадал никто непричастный, а виновные понесли заслуженное наказание. Вот тут как раз Дубко был бы бесценен. Легкий в общении, балагур, он мгновенно располагал к себе людей. Богданов каждый раз восхищался тем, что стоило только Дубко зайти куда-то в помещение, как буквально через пять минут он знал всех, кто там находится, не только по именам, но еще и вкратце по биографиям.

— Всегда завидовал, как он втирается в доверие. У него через пять минут любой волк начинает с рук есть, — улыбнулся Рябов.

— Зависть — это всего лишь недостаток информации, — процитировал Шабарова Богданов. Он знал, что в детстве Саша Дубко был очень застенчивым. И стеснялся даже подавать голос, если в помещении было больше чем два человека. Все то, что сейчас умел Дубко, то, что казалось врожденными талантами, на самом деле было результатом очень кропотливой работы. А свои редкие отпуска майор предпочитал проводить в карельской тишине, где у него был дом, доставшийся от деда.

Кузнецов вроде бы присутствовал за столом, но в разговор напарников не вмешивался. Только под конец веско заметил:

— Если будут нужны дополнительные документы и пропуска, найдите меня, все сделаем. Телефон у вас здесь есть. Звоните мне в любое время. — И он продиктовал номер. Оба, и Богданов, и Рябов, с лету запомнили несколько цифр — профессия обязывала.

— Даже если у телефона окажусь не я, просто скажите время и место, где будет встреча. Мне передадут, — добавил Кузнецов.

— Принято.

После того как он ушел, Богданов кратко описал группу дознавателей и обстоятельства гибели Афанасьева. Оперативник откровенно клевал носом, но спать было еще рано. Два часа — пока что вся роскошь, которую Богданов мог себе позволить.

— Ты уверен, что это не могла быть случайность?

— Слишком много случайностей, учитывая, что кто-то переломал все оборудование для подводного плавания. Плохо, что не подняли тело Афанасьева. У меня есть подозрение, что по пути от самолета к бухте его кто-то опоил. Может быть, сделали укол.

Рябов приподнял брови, глядя на начальство. Тогда Богданов описал все странности в поведении военного водолаза.

— Похоже, конечно, на последствия контузии, которые могли проявиться на нервной почве, но я тебя понял, — кивнул Рябов. — Версия жизнеспособная. А где ящики и вообще вещи Афанасьева?

— Опечатаны, доставят на склад штаба, оттуда их заберет Кузнецов и привезет сюда. Через час.

— Значит, у тебя есть еще час на отдых, а мне уже сегодня нужно быть в госпитале.

Богданов кивнул. У него было такое чувство, что он что-то упустил. Что-то важное, то, что крутилось у него перед глазами, но он почему-то не обратил внимания или отодвинул «на потом». Молодой оперативник прикрыл глаза и стал прокручивать день задом наперед, вспоминая детали. Итак. Первое.

У Казинидиса с собой не было багажа. Только портфель. Второе. Двое сопровождающих. Богданов сделал большую ошибку, упустив их из виду, когда вскрылось, что кто-то уничтожил оборудование Афанасьева. Но когда пловец пошел на второе погружение, эти двое тоже ныряли. Взгляд Богданова зацепился за них, когда они уже были в воде. На погружение эти двое шли с остальными водолазами, и Ильясов, кажется, знал их. Нужно уточнить.

Третье. У инженера Татьяны Кармолиной с собой было оружие. Она старалась это не афишировать. И все же… маленькая «дамская» модель, возможно, трофейный «люгер». Вот это было очень интересно. Частенько эта модель использовалась в работе в том числе и агентами КГБ — очень удобна для скрытого ношения. Хорошая убойность, прочный. Татьяна явно не привыкла носить оружие, потому что спрятала его под жакетом и постоянно одергивала его. Пистолет явно ей мешал.

Подмышечная кобура была бы удобнее, или, как это делали уже знакомые Богданову женщины, пистолет крепился к бедру под юбку, благо сейчас в моде были пышные «татьянки» с кучей подъюбников. Богданов усмехнулся: вот три первые линии, которые он должен проверить. Все, час отдыха, потом нужно выяснить, привезли ли оборудование Афанасьева, изучить его и отправиться в порт. Путаться под ногами, шуметь и привлекать внимание.

Телефон зазвонил неожиданно даже для лейтенанта. Чудом не подпрыгнув от звонка, оперативник снял трубку. На том конце провода Кузнецов сказал, что Богданова через пятнадцать минут ждут в штабе флота.

Идти пешком было двадцать минут, Богданов добрался дворами за одиннадцать. Повезло, что он действительно очень хорошо знал Севастополь, много раз приходилось бывать здесь.

— Пойдем.

Кузнецов встретил оперативника у неприметной черной двери и отвел в кабинет, где, кроме стола и телефона, больше ничего не было. А вот и та самая вертушка — телефон для связи с важными чинами. Богданов знал, что слышимость по таким аппаратам куда лучше, чем по «гражданским». Телефон зазвонил ровно в тот момент, когда Вячеслав сел за стол.

— Докладывай все, что ты видел, но без выводов, только подробная картинка. — Алексей Петрович умел эффектно «взбодрить» своих сотрудников и дотянуться, до кого нужно и когда нужно. Вячеслав сразу понял, что это не попытка контроля его действий. В Москве в самом деле хотят знать, что именно происходит в Севастополе сейчас. Нужен отчет. Богданов кратко описал все, что видел.

— Принято, работай. — Шабаров положил трубку.

— Пойдем, довезем к тебе ящики и еще кое-что интересное, — сказал Кузнецов, который ждал все время разговора за дверью.

— Вопрос можно? Ты близко к штабу?

Кузнецов кивнул.

— Почему вице-адмирал не отдал сразу приказ о полной эвакуации состава? — спросил Богданов.

— Скорее всего, потому что не верил, что «Новороссийск» утонет. Он много раз лично осматривал корабль. Не могла такая махина настолько быстро пойти на дно. Я там покрутился рядышком. — Кузнецов хитро улыбнулся. — Наш начальник оперативного управления флотом, тебе их все фамилии запоминать, наверное, и не нужно, но если что — Овчаров. Вот он убеждал Пахоменко, что авария ерундовая, корабль выдержит и всех достанем. Никто не думал, что линкор перевернется днищем вверх, крутанется.

— Ты это видел?

— Видел. Слишком резко, надо бы с итальянскими инженерами поговорить. Что-то там не то в конструкции. Но кто я такой. Просто моряк, откуда мне все эти мудреные вещи знать, инженерии не оканчивали.

Богданов кивнул. Татьяна еще в полете говорила, что будь глубина чуть меньше, а башен с орудиями у корабля две, а не три, то он бы сложился пополам. Случись такое — не осталось бы даже самого маленького шанса спасти тех, кто там еще оставался.

На месте, где лежал линкор, работали водолазные команды. Все так же суетились вспомогательные суда. Работать в таком хаосе и тяжелее, и проще одновременно, какой уж тут отдых.

В ящике со сломанным оборудованием Афанасьева лежала простая картонная папка.

— Подарок тебе. От смежного ведомства, от моего начальства, — сказал Кузнецов. Уходить он не стал. Подождал, пока «коллега» откроет папку и прочитает. Богданов пробежался глазами по первым строчкам дела. Потом закрыл папку. И снова открыл.

Дело было засекречено, части документов в папке не оказалось по понятным соображениям. С черно-белых фотографий смотрели те двое, которые летели вместе с дознавателями и растворились в порту. Согласно этим документам, оба погибли в 1948 году в Крыму во время попытки задержания немецких диверсантов. Тогда как он своими глазами видел, что они ныряли вместе с Ильясовым. Но сегодня они выглядели более чем живыми.

— Еще немного, и я окончательно перестану что-либо понимать, — пробормотал себе под нос Богданов и добавил: — Как интересно.

— Восставшие с того света, — фыркнул Кузнецов. — И не такое бывает.

— Ильясов должен о них знать. Афанасьев говорил, чтобы я расспросил Ильясова. Мы с ним договорились встретиться позже. Эти двое погружались вместе с ним.

— Данных о том, кто такой Ильясов и где они пересекались с Афанасьевым, у меня нет. Ты его лицо хорошо запомнил? — спросил Кузнецов.

— Он в маске был. Даже глаза закрыты очками. Запомнил комплекцию, и все, — пожал плечами Богданов.

— Я по своей линии проверю, а ты по своей, — предложил Кузнецов. Богданов кивнул.

Связной, хотя называть его так не поворачивался язык даже в мыслях, ушел в штаб, а Богданов дал себе еще час отдыха. Сам знал, что если телега катится под откос, то нужно, как бы странно это ни звучало, поспать. Когда проснешься, возможно, что катиться вниз дело будет еще сильнее, но хотя бы выспаться успеешь.

Не представляешь, с чего начать работу, — вернись к начальным данным. Таковыми у Богданова были князь Боргезе, бывший капитан корабля и руководитель группы «Читтоло» с его подчиненными.

Про возможную группу диверсантов пока что было очень мало известно. Ни количества, ни состава — ничего. Сведения разрозненные.

Богданов открыл глаза, встал и потянулся, как если бы очень хорошо выспался. Нужно идти в порт. Там развернули оперативный штаб флота. Флотские заняли небольшой санаторий прямо на набережной, в который всех скопом поселили для удобства. Он располагался напротив памятника затопленным кораблям. Раньше в этом здании находился известный ресторан с комнатами отдыха и, что самое главное для штаба, большой зал, который был и столовой, и местом общего сбора. Место трагедии оттуда видно не было. Но это было максимально удобное место, чтобы видеть все, что происходит в акватории Черного моря.

— Они все еще живы там, — первое, что сказала Татьяна, когда Богданов вошел в столовую, которая сейчас больше походила на пчелиный улей. Много курили, много говорили. На столах лежало все что угодно, кроме тарелок и приборов. Какие-то вещи, инструменты, чертежи. Туда-сюда сновали матросы, военные, гражданские.

— Откуда знаете? — спросил он.

— Водолазы… Вытащить пока не выходит, — коротко пояснила девушка.

Вячеслав кивнул.

Первым делом ему нужно было добраться до свидетелей катастрофы. Раненые были в госпитале, там работал Рябов. Этот точно разговорит кого угодно. Сам Богданов лучше пока побудет здесь. Он осмотрелся, пытаясь найти взглядом Проценко. Но того нигде видно не было. На катере Вячеслав с вахтенным так и не смог переброситься парой слов — ушей было многовато.

— Там Владислав Проценко, — коснулась его локтя Татьяна. — Он был на верхней палубе во время взрыва. Представляете, все помнит и не путается, поговорите с ним? Я так поняла, что вы же будете все это расследовать?

Глаза Татьяны были красными и воспаленными от недосыпа и стресса, но она смотрела в лицо оперативнику так требовательно, что еще немного, и могла бы начать кричать.

— Кто вам это сказал? — мягко спросил Богданов.

— Опыт. Такие, как вы, всегда на месте катастроф и всегда расследуете. Сидите сначала тихо, смотрите, слушаете, следуете за всеми, а потом оказывается, что вы или дирижеры всего происходящего, или самые главные.

— Понятно. Я просто обычный оперативник на службе, Таня. Не нужно воображать себе лишнего. — Вячеслав почти не соврал. Он подошел к столу, куда тянула его Татьяна, и поздоровался с группой.

Владислав Проценко. Тоже Славка. Почти тезка, можно сказать. Вахтенный матрос. Двадцать девять лет. Успел повоевать, участвовал в обороне Севастополя. Был взят в плен на мысе Хрустальный, в печально знаменитой тридцать пятой батарее, но ему повезло. Грузовик, в котором их везли в концлагерь, отбили партизаны. Выжил, получив несколько ранений.

Проценко рассказал все это сам. Почему-то он тоже решил, что Богданов здесь самый главный. Он, а не командир группы, которого, кстати, за столом не было.

— Слава, что ты помнишь? По минутам, — спросил Богданов.

Он достал блокнот, скорее для успокоения тех, кто сидел за столом. Записывать не было нужды, их учили быстро запоминать большие объемы информации. Владислав сделал вдох, словно вот-вот собирался начать рассказывать, но внезапно у него сильно пошла кровь из носа, и он бы так и упал на пол, если бы Вячеслав не подхватил матроса.

— Понятно, едем в больничку, — пробормотал себе под нос Богданов и попросил юнгу, что помогал в оперативном штабе, быстро найти им машину для доставки раненого в госпиталь.

Тем временем в госпитале Геннадий Рябов вел свою игру. Новые пострадавшие от трагедии в порту поступали почти каждый час. Диагнозы в основном были следующие: кессонная болезнь, переломы, ранения средней тяжести и ожоги. Странное дело: получить ожог, будучи в воде. Но моряки подтвердят, пожар в трюме корабля — это очень страшно. Пользуясь тем, что в этом хаосе никто особо не обращал на него внимания, Рябов обошел территорию, проверил все входы и выходы, нашел место, где собирались любители покурить, прячась от медперсонала, и даже успел завязать несколько полезных знакомств с охранниками и санитарами. Это было не так сложно.

Атмосфера вокруг царила тяжелая. Оформившись, оперативник узнал, в какую палату его определят. Уставший, явно не спавший уже не первые сутки хирург заглянул в бумаги, которые принес с собой оперативник, кивнул, видимо признал, что да, с такими ранениями ему в самом деле неплохо бы подлечиться, и выдал назначение. Добавил, что он Рябова вести не будет, из Москвы приедет новый врач. Конечно, обычно это делалось по-другому. Если хватало времени подготовить полноценную легенду, в больнице или военном госпитале, как сегодня у оперативников, был свой человек, который мог прикрыть. Но в этот раз времени не хватило. Потому и подготовили облегченный вариант внедрения в больницу — старые раны. Очень удачно, что Рябову не досталось места в палате и его определили в один из коридоров. Пока он просто слушал.

Вводных данных особо не было. Первым делом Рябов запомнил всех моряков с корабля и уже определил для себя тех, с кем нужно будет наладить контакт.

— Стучат, постоянно стучат, — неожиданно сказал один из морячков-«маслопупов», тех, кто работал в инженерном отсеке. У молодого матроса была забинтована голова, а сидел он так тихо, что Рябов даже не сразу заметил его.

— Куда стучат? — заинтересовался Геннадий.

— В стенку стучат.

Рябов сходил в столовую и после непродолжительного спора выпросил стакан горячего сладкого чая. Принес его матросу и сел рядом на койку.

— Держи, ты с линкора?

Матрос перевел на Рябова взгляд и кивнул.

— С него. Видел, как тонул? А я внутри был. Вот клянусь тебе: Мишка-огонек меня за руку схватил и вытащил из трюма, а я ведь слышал, как стучат. Перед тем как завыла сирена, стучали!

— Кто же тебе в стену-то стучал? Русалки, что ли?

— Да какие русалки, я тебе говорю, стучали. Прямо стук был сильный. А потом взрыв. И я бы точно утонул, если бы не Мишка.

Матрос снова уставился перед собой, и тут на плечо оперативника кто-то положил руку:

— Пусть отдохнет. Если уж ему Мишка померещился, он тебе точно ничего не скажет.

Пожилой мужчина, в больничной пижаме и с рукой на перевязи, вздохнул.

— А вы знакомы?

— Так вместе в инженерном службу несем.

— Значит, тоже с линкора, да? Красивый, говорят, был. — Рябов добавил в голос мечтательности, как если бы сам мечтал служить на таком корабле.

— А ты сам-то моряк?

— Да нет, летчик я, — отозвался Геннадий, — вот старые ранения вдруг заели, написали направление, а тут такое. Расскажу у себя в Воронеже — не поверят.

Рябов назвал город, который хорошо знал и в котором имелось летное училище, специально на случай, если совпадет так, что рядом будет кто-то из Воронежа.

— Не был никогда.

— А что за Мишка-огонек?

— Да призрак наш местный, ты не думай, мы тут не чокнулись все, но сам знаешь, в такое сложно не поверить, с десантного катера он был. Юнга, напросился на судно, три года себе накинул, сказал, что восемнадцать годков, а ему всего пятнадцать было. Катер подорвали потом около Омеги. Но бывает так, что стоишь куришь, а рядом паренек появляется светленький и просит огонька. Тут отказывать нельзя. Пусть погреется, сам понимаешь.

— Понимаю, — кивнул Рябов.

— Говорят, что приходит на помощь тем, кто ему огонек давал и кто служит честно.

Старый матрос посмотрел по сторонам, а потом, понизив голос, добавил:

— Только, понимаешь, я же тоже был в трюме в тот момент. Перед взрывом. И там правда стучали.

— Да ну, кто же стучать-то будет снаружи? — Рябов покопался в кармане и, достав портсигар, который тоже был частью его образа, — окопное творчество, сделан из куска обшивки подбитого самолета, — протянул матросу. Тот с благодарностью взял несколько папирос и сунул в карман пижамы.

— Я звук, с которым мины стукаются о борт, хорошо знаю. Считай, всю войну на железках проходил. Это звук другой совсем. Тук-тук. И потом не дышишь. Отойдет или жахнет. А тут другой стук был, хоть ты тресни, другой.

— А какой именно?

Моряк пожал плечами:

— Постукивали прямо. Знаешь, четыре раза, как будто заклепки снимали. Вот можешь меня дураком считать, да кем угодно считай, но я инженером всю жизнь служил. От того, сумеешь ли ты на слух определить, как работает двигатель и как обшивка корабля ходит, дышит, она как живая, постоянно издает разные звуки, так вот, от этого наша жизнь зависит, понимаешь? И я тебе точно могу сказать — кто-то живой к нам стучался.

— Так зачем стучаться? — изобразил недоверие Рябов.

— Так может, крепили что?

Матрос пожал плечами, но тут его сослуживец начал стонать и заваливаться на бок, и старик, подсев к нему, стал бормотать что-то успокаивающее, забыв про любопытного «летчика».

Тем временем в госпиталь приехал новый доктор. Словно волна, по этажам пошел слух, что светило прибыло из Москвы и может помочь даже совсем безнадежным. Тем, кого положили в палаты наверх. Как уже понял Рябов, именно туда клали бедняг, у которых не было шансов выйти из госпиталя. В таких местах информация распространяется очень быстро. Но она так же быстро теряет свою достоверность, и понять, что из нее правда, а что наросло по пути, через несколько дней будет практически невозможно.

Гена это отлично знал. Но ему повезло, потому что доктора он увидел сразу, одним из первых, когда тот только вышел из машины.

Высокий, худой, выправка военная, но у кого из тех, кто сейчас находился на территории госпиталя, ее не было. Ходит чуть подволакивая ногу, хромота почти незаметная, но человек, который умеет составлять словесные портреты, ее увидит. Южанин, поэтому уже полностью седой, в этом регионе визуальная молодость и яркая, горячая красота сохраняются недолго.

Медсестры, словно стая кумушек, сбились у входа и уже успели обсудить, что, судя по тому, что утром говорилось в операционной, новый главврач не женат. Раньше служил в Севастополе, потом, кажется, уехал куда-то еще южнее, много путешествовал, ранение, контузия, в общем, обычный набор советского военного врача. Но было в нем что-то такое, что Рябову даже не бросилось в глаза, скорее он учуял это на уровне подсознания, интуиции. Как волки чуют друг друга на огромном расстоянии.

Новичок, похоже, либо раньше работал в спецструктурах, либо все еще работает. Рябов решил приложить все усилия, чтобы «записаться» к новому доктору на прием. Следом за врачом прибыла еще одна машина. В ней сидели юнга и Богданов. Вместе они буквально тащили человека без сознания. На всякий случай хорошо запомнив его лицо, Геннадий решил позже приглядеться к раненому и тут же поздравил себя с этим удачным решением. Потому что кто-то из экипажа линкора, узнав матроса, ахнул: «А вот и Проценко!»

Тем временем Богданов, передав свидетеля в госпиталь, заметил, что Рябов смотрит на него, и дал сигнал не спускать глаз с раненого. Сам он готовился к встрече еще с одним членом группы. Юра Павленко должен был как раз работать по итальянской делегации. По правилам вместе с такими группами всегда должен находиться кто-то из КГБ. В этот раз именно роль Павленко была определена сразу — работает с группой, путается у них под ногами, мешает, если понимает, что это нужно, а самое главное — не спускает с них глаз ни днем ни ночью. Очень здорово было то, что Юра неплохо владел итальянским языком.

Планировалось, что они прибудут позже, но Кузнецов еще на служебной квартире доложил, что делегация уже прибыла несколько часов назад и оперативник с ними. Выйти на связь в положенное время Павленко не смог, но, увидев Богданова в оперативном штабе, куда тот сразу же вернулся, подошел поздороваться. По легенде, которую разрабатывали в спешке, они были знакомы.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что оперативники заняли общий стол, пока обе делегации комиссии — советская и итальянская — знакомились друг с другом. Итальянцев было пять, хотя планировалось десять человек. И с ними единственная девушка — переводчик. Павленко было не узнать. Богданову всегда нравилось с ним работать в том числе и потому, что, где бы ни оказывался Юра, он каким-то образом умудрялся создать вокруг себя атмосферу спокойствия, даже в самых тяжелых ситуациях. Когда было не продохнуть, именно Павленко умел быстро наладить быт, найти неплохое место для базы, собрать все необходимое для работы, а если в группе начинались разброд и шатания, то достаточно было посмотреть на спокойного, расслабленного оперативника, как тут же хотелось привести в порядок мысли, собраться и выдохнуть.

Но влияла то ли общая атмосфера, царящая в городе, то ли осознание того, что именно сейчас там, возможно, остался мизерный шанс спасти оставшихся под водой… Юра был собран и напряжен. Как будто он готовился прыгать с парашютом, хотя… хотя даже при прыжках с парашютом он был гораздо спокойнее.

— Что случилось, спрашивать бесполезно? — поинтересовался у него Богданов и добавил с легким нажимом, развернувшись спиной к обеим группам, и советской, и итальянской, так, чтобы никто не смог прочитать по губам то, что он хотел сказать: — Может, есть что-то, о чем я еще не знаю?

Павленко не успел ничего ответить, как им снова помешали. В этот раз — вице-адмирал, главком Черноморским флотом Виктор Александрович Пахоменко. Все это время он находился на воде, лично наблюдая за ходом спасения линкора, и казалось, что только что сошел на берег.

Вице-адмирал был фигурой интересной. Военный моряк, неоднократно участвовал в боевых действиях, выходил в море, не только командовал, но и сам держал в руках оружие, человек действия. Сразу бросилось в глаза, что утрату линкора он принял на свой счет. И понимал, что, скорее всего, больше ему не стоять у штурвала Черноморского флота. Но пока Пахоменко делал все возможное, чтобы спасти моряков. В список заданий Богданова входил разговор с Пахоменко, однако распоряжение звучало так: «Самому не подходить, на глаза не попадаться, ждать, когда вызовет». Следуя этому приказу, Вячеслав намеренно отошел в тень и стал наблюдать.

— Товарищи! — обратился ко всем сразу Пахоменко. Павленко тут же дал знак переводчику — переводить, речь будет официальная.

— Товарищи! В этот черный час для нашего города и всей страны я благодарен вам, что никто не остался равнодушным. Вы все приехали из разных городов, чтобы помочь спасти наших товарищей. Наших коллег из Италии я рад приветствовать. Если кто-то хочет выступить, задать вопросы, я готов ответить. Через три дня после окончания спасательных работ будет объявлен день траура.

Виктору Александровичу освободили стол, но он не стал за него садиться. Переходил от группы к группе, внимательно слушал, что-то отвечал. Подошел к итальянской делегации, долго беседовал с ее членами. Было видно, что гости слушают его очень внимательно. Богданов наблюдал. Павленко присматривал за своими, и казалось, что все вроде бы правильно. Но оба бойца чувствовали, что нет. Поговорить сейчас не получалось, но, как только вице-адмирал покинул штаб, дав итальянцам время переварить сказанное им и послушав, о чем они говорят, заботливо найдя стул для переводчицы и принеся ей стакан с горячим чаем, Павленко жестом показал, что теперь можно выйти на улицу и переговорить.

— Двоих узнал, командир, — тихо сказал Павленко.

— Итальянцы, твоя группа? — уточнил Богданов.

Оперативник покачал головой. Боевые группы формировались не только по навыкам, возможностям, квалификациям и профессиям, но и в том числе по особым способностям. Тем, чему нельзя научиться. В КГБ всегда приветствовали и учили развивать в себе врожденные таланты. Кому-то очень легко давались языки. Кто-то, как Павленко, обладал уникальной памятью на лица, и если он кого-то видел хотя бы один раз, то потом легко мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах. Богданов всегда был слишком эмпатичен, и это в том числе очень мешало молодому бойцу. С одной стороны, он легко улавливал и настроение, и эмоциональный фон собеседника, и, даже если в помещении было несколько человек, Богданов легко мог войти в доверие, расположить к себе общением, слушать, задавать вопросы и надавить на нужные точки. Именно потому, что прекрасно чувствовал настроение. Но у этой медали была и обратная сторона. Когда случалось что-то глобальное, то находиться среди десятков скорбящих людей ему было психологически тяжело. И точно так же Вячеславу было тяжело, если рядом кто-то сильно нервничал. Это волнение передавалось и ему, хотя он уже давно умел отделять свои эмоции от чужих.

— Уточни, — коротко сказал Богданов.

— Первым делом, как прилетели, мы отправились на набережную, что там сейчас творится, ты сам видел. Мои итальянцы тут же потребовали организовать им корабль, чтобы они отправились к месту крушения линкора. Я нашел какой-то катер, один из тех, что работали в паре с самолетами-амфибиями, подошли близко. На катере был экипаж: двое.

— И ты их узнал? Кто?

— Их я видел мельком еще давно. Когда у нас с тобой возникла небольшая командировка в Стамбул, если помнишь, — мрачно сказал Павленко и потом пару раз щелкнул пальцами, как будто пытался проиллюстрировать свой рассказ действием. Лейтенант знал эту привычку товарища. Если Павленко начинал щелкать пальцами, значит, или нервничает, или злится.

— Отставить, — очень тихо сказал Богданов, указывая взглядом на руки.

— Я в порядке, группа заразила. Сам знаешь, что итальянцы — это нация, у которых руки просто не могут находиться в покое, они постоянно что-то напевают, щелкают пальцами, выстукивают, я уже поймал себя на том, что тоже постоянно барабаню пальцами по столешнице, пока, правда, не так музыкально, — улыбнулся уголком губ Геннадий. — Смотри, какая у нас получается плохая и в то же время выгодная картина. Те двое, что были на катере, — итальянцы. Служили они в группе «Читтоло», подрывники оба. Один минер, другой сапер, если ты помнишь разницу.

— Один обезвреживает, другой закладывает, — приподнял бровь Вячеслав.

— Да, отличник, молодец… Так вот, мы с тобой тогда в Стамбуле помнишь сколько бумаг перелопатили, прежде чем докопались до того, что выездные документы для баржи, из-за которой наш миноносец не мог выйти из порта, были фальшивыми?

Богданов кивнул. Дело тогда было странным и сложным, миноносец встал на ремонт и на долгое время застрял в Стамбуле. Поломка появилась в результате подрыва. Группа «Дон» снова работала в усеченном составе: только Павленко и Богданов, и именно они вычислили, что подрыв был осуществлен с торговой баржи, которая тоже якобы стояла на ремонте в этом же доке. Подрывники находились на барже и, как выяснилось, были очень хорошо известными личностями. Вот именно тогда среди всех бумаг, на счастье сегодняшнему расследованию, попались документы подрывников.

— Твои подопечные вели с ними какой-то диалог?

— Только через переводчицу. Но потом я заметил, что на берегу к двоим на катере подошли еще двое. Они говорили очень тихо, что-то про неудачное погружение. Я сделал вид, что один человек показался мне знакомым, будто я узнал сослуживца, кинулся к нему, чтобы рассмотреть лица, запомнил, извинился покаянно, сказал, что вот вожу итальянцев. Втянул в разговор. Сказал, что случайно услышал про погружения, а сослуживец у меня тоже был водолазом.

— Как отреагировали?

— В том-то все и дело, что никак. Стали отпираться, что, мол, не водолазы они, а работают в порту, а про погружения это мне показалось. Но ныряльщики они и недавно ныряли, это я тебе точно говорю. У них следы от масок на лице. На переносице. Значит, погружались недавно.

— Наблюдай, итальянцев своих паси, есть у меня человек, которого мы приставим к катеру, — принял решение Богданов, — но если они снова попросятся к линкору…

— Договорились на завтра на выход сразу после рассвета с тем же катером, — отозвался Павленко. — Те двое быстро ушли. Так что, скорее всего, они договорятся.

Богданов улыбнулся уголком губ:

— Отлично. Завтра буду там же.

То что «Новороссийск» уже не спасти, отказывались признавать до последнего. В Севастополе, всегда таком ярком и парадном даже в первые годы после войны, повисла тяжелая, траурная тишина. На улицах люди говорили тихо, приглушенными голосами. В гавани активно шла работа, туда-сюда ходили катера и лодки, ныряли водолазы, подгоняли вспомогательные суда с берега. Было решено: чтобы поднять «Новороссийск», нужно либо подвести под него «Коммуну», заслуженное спасательное судно, либо тянуть буксирами. Татьяна, как только еще в оперативном штабе услышала про «Коммуну», сказала, что это плохая идея, как и то, что корабль хотели тянуть буксиром.

— Почему ты так думаешь? — заинтересовался Богданов.

— Для «Коммуны» он слишком тяжелый. Спасательный корабль. Ты, кстати, видел ее? «Коммуну»? Сама по себе конструкция уникальная. Это, по сути, катамаран с арками, к которым крепятся тросы. И корабль поднимается. Но линкор слишком тяжелый для нее.

— А я слышал, что она может поднимать подводные лодки.

Богданов продолжал усиленно делать вид, что не разбирается в кораблях, хотя это уже начинало ему немного надоедать. Но задание есть задание. В то же время грустно, когда рядом есть человек, с которым нельзя обсудить любимую тему. Но, может быть, потом…

— Может, но маленькие. А если тянуть буксиром, то линкор просто разломится. Очень грамотно или он затонул, или его взорвали. Пополам.

Татьяна, кажется, не спала все то время, что они были в Севастополе. Богданов обратил внимание на то, что, пока девушка эмоционально рассказывала, как можно спасти «Новороссийск» с помощью «Коммуны», или, вернее, почему нельзя его спасать с ее помощью, к их беседе прислушивался один из членов группы итальянской комиссии.

— Простите, — обратился он через переводчицу к Татьяне. — Меня зовут Колумб, и я инженер, я плохо понял, о чем вы говорили, но кажется, что про «Коммуну», так? Это же уникальное спасательное судно, аналогов которому нет, точнее, есть, но с меньшим количеством арок. Может быть, его использовать? «Чезаре» же можно поднять. Я бы так хотел увидеть этот корабль!..

Богданов тихонько отошел и стал наблюдать. Татьяна начала объяснять, почему нельзя действовать с помощью «Коммуны», и тут разгорелся настоящий спор, к которому подключилась вся итальянская делегация. Они спорили, размахивали руками и уже начинали переходить на угрозы, что напишут товарищу Хрущеву, что им мешают спасать их корабль.

— Спешу напомнить, товарищи, что это наш корабль, и, если ответственные за его спасение считают, что нельзя поднимать «Новороссийск» с помощью «Коммуны», я склонен им доверять.

Пахоменко подошел неслышно, плавной кошачьей походкой. На самом деле, теперь главком Черноморским флотом присутствовал в штабе почти все время: он ходил от стола к столу, проверял, как идет работа, и сам почти каждые три часа выходил на катере в море, к месту гибели корабля. Было видно, что главком искренне переживает о судьбе моряков. Богданов краем уха слышал, как он горячо спорил с кем-то и, когда ему стали говорить, что корабль придется резать и тогда он будет уже непригоден к дальнейшему использованию, Пахоменко стукнул кулаком по столу и сказал, что, если нужно, если это даст шанс спасти хоть кого-то, линкор могут хоть в лапшу распилить. При этом пока что главком так и не сделал никаких официальных заявлений, хотя уже несколько раз говорил, что обязательно соберет обе делегации у себя в кабинете, но пока не до собраний. Никто не задавал ему лишних вопросов и не напрашивался на аудиенцию, все видели, что шансов спасти команду линкора с каждым часом все меньше. И это было как… Как внутренний метроном. Богданов тоже попал под влияние этой общей нервозности и ловил себя на том, что тоже слышит внутренний обратный отсчет. Вячеслав понимал, что он не может спасти тех, кто гибнет вместе с кораблем. Его дело — найти виноватых, сделать так, чтобы больше никто не пострадал, и защитить тех, кого можно защитить. В общем, просто выполнить задание. Но все вокруг давило, буквально размазывало. Ему приходилось каждую минуту напоминать себе о том, что задание нужно выполнить, а не просто бежать сломя голову к набережной, проситься на любой вспомогательный корабль и предлагать свою помощь. И, судя по всему, так думали практически все, кто находился сейчас в штабе.

Хотя нет. Скорее всего, есть те, кто думал обратное.

Богданов сосредоточился на этой мысли. Он заставил себя размышлять о том, что сейчас в этом помещении могут находиться те, кто причастен к гибели «Новороссийска». Кто-то, кто делает вид, что пытается помочь, что прибыл по делу и даже точно так же, как и они все, страдает. Может быть, этот кто-то уже несколько раз погружался, может быть, он или она строит планы вместе со всеми. Или следит.

Подействовало. Волна ненависти к подрывникам накрыла Вячеслава с такой силой, словно он с разбегу в жаркий день нырнул в ледяную воду. Отлично. Надо почаще себе напоминать о том, что он сюда не барабульку есть приехал. И не руки заламывать, глядя в отчаянии на темные воды моря. У него есть дело.

Вячеслав понял, что ему приходится одновременно следить даже не за двумя группами, а за тремя. И от этого у него вот-вот разовьется если не косоглазие, то что-то очень похожее на него, поэтому он сказал, что ему нужно в штаб, а сам добежал до госпиталя. Там, у ворот, он должен был встретиться с Геной. Параллельно он дал задание Кузнецову: как угодно, но попытаться найти Ильясова. Это было похоже на попытку отыскать иголку в стоге сена. Потому что, как оказалось, его никто не видел. Вообще никто. Все слышали, что да, был такой, но где…

— Фрукты, прости, что успел достать по пути, — развел руками Богданов.

Рябов заглянул в сумку и хмыкнул: там лежали две бутылки кефира, булка белого хлеба и груша.

— Сойдет. С тобой тут кое-кто поговорить хочет, пойдем.

Он провел Богданова за собой; там, в беседке, их дожидался тот самый старый матрос, который утверждал, что в трюм кто-то стучал снаружи.

— Тут такое дело, командир, только имей в виду, если вдруг врач какой будет спрашивать, я от всего отопрусь, не нужно мне всех этих освидетельствований, я уже имею пару грешков.

— Ничего не слышал, разговариваем неофициально, — согласился Богданов, потом кинул взгляд на Рябова, и тот еле заметно кивнул. — Товарищ сказал мне, что тебе есть о чем рассказать.

— У нас со вчерашнего дня тут дела странные творятся в госпитале. Один матрос пропал, парень, Славка, просто исчез. Еще двое наших, с «Новороссийска», два часа назад внезапно умерли. Шепот стал ходить. Моряки народ суеверный, сам знаешь, говорят… Ты не думай только, что я совсем уже с ума сошел.

— Рассказывай, а сошел ты с ума или нет, разберемся, — предложил Богданов, намеренно делая свою речь немного грубее. Пусть старик думает, что он из органов. А каких именно, уточнять не будем. — История такая тут… Ну, в общем, говорят, что умер один матрос. Вот правда, умер. Поклялся бы товарищем Сталиным, но грех это.

От того, как лихо смешалась религия и путь партии в речи старика, Рябов и Богданов мысленно фыркнули и весело переглянулись.

— Продолжай.

— Умер, а потом объявился. Только своих не узнает и ничего не говорит. Мычит только, будто онемел. И это было не один раз. Вроде бы вот вчера Петрусенко лежал на койке и животом маялся, под утро умер. А вечером снова лежит, только башка замотана, и мычит там что-то себе под нос. И под капельницей.

— Может быть, все дело в тяжелых ранениях? — поинтересовался Вячеслав. — Мало ли что может показаться. Или там травму не сразу обнаружили, а потом открылось. От этого и видения могут быть разные. Слух тоже может обманывать.

— Проценко-то ранен не был. Контужен только, сам понимаешь, нырнул от взрыва и нахлебался. А вот те двое, что умерли вдруг, понимаешь, там переломы были. Руки-ноги, — развел руками старик и потом добавил: — Там еще, знаешь, я твоему другу говорил, странное дело. Стучали нам с той стороны. Вот хоть дураком старым назови меня, но стучали. Я слышал.

Богданов кивнул, и тут слово взял Рябов:

— Я обещал товарищу матросу, что у меня тут знакомый есть, который в оперативном штабе и не дурак. Что, если что, ему можно рассказать все.

— Да, а что за стук? До взрыва или после?

— До. Где-то за четверть часа до взрыва стук был такой, знаешь, не механический. Вот точно тебе говорю, кто-то снаружи подобрался к кораблю близко и что-то крепил на днище. А еще там был лючок.

— Лючок? — приподнял брови Богданов.

— Лючок, — кивнул старый матрос. — Я с «Новороссийском», как и Славка Проценко, с первых дней. Я его видел еще в ремонтном доке, когда он на стапелях стоял. Я тебе сейчас как человеку, далекому от флота, на пальцах объясню.

Богданов кивнул, делая вид, что да, можно и как дураку… Он разберется.

— Так вот. У корабля есть специальные отверстия, чтобы выливалась вода, которая попадает между обшивкой и внутренней частью. Есть ноздри — оттуда якорь спускается, и буксир судно цепляет за ноздрю. А вот лючок на таком странном месте я видел впервые. Вот буквально между двумя половинами корабля, аккурат под центральной орудийной башней, лючок на дне.

— Так тебе и дали осмотреть новый трофейный линкор, покуда он стоял на ремонте, — выразил сомнение Богданов. Он хотел немного подтолкнуть матроса, понять, почему тот явно знает больше, чем говорит. Пока не говорит, во всяком случае.

— Да шабашил я так. У нас хоть народу и много, но специалистов не хватает. Я матрос, но, кроме этого, еще хорошо умею днище чистить. Так, чтобы быстро и аккуратно снять все наросты с винтов, ходовой части. Все детали только кажутся надежными, а на самом деле хрупкие они. Для моря, для воды — крепкие, но не для наростов, не для тяжелых раковин, а мне деньги нужны. У меня детей трое. И внуки. И всех нужно одеть, выучить. Нам дом дали большой, мы там все живем, сад, но, сам понимаешь, деньги нужны всем. В общем, ночами я работал там. И заметил этот лючок. Странный он.

— Чем?

Матрос пожевал губу, потом посмотрел на Рябова, и тот положил руку ему на плечо, дескать, Богданову можно доверять.

— Дальше нас двоих эта информация не пойдет, но сам понимаешь, если водолазы нырнут и найдут этот лючок, значит, ты прав. И действительно стучали снаружи. И уже никто тебя старым дураком не назовет.

— Да меня и не называли, это я сам себя так… В общем, так, товарищи. Вот хоть режьте, хоть ешьте, но новый это лючок был. Я всю жизнь при кораблях. Этот лючок вырезали, и очень хитро. Так, чтобы и открыть, и закрыть его можно было и снаружи, и изнутри.

— А почему не сказали никому на заводе?

— Так я говорил. Несколько раз докладывал, но у нас начальник цеха такой был… молодой да ранний, вот он и стал мне говорить, что так-то я ничего не понимаю, что все эти новые корабли на самом деле очень хитрые в устройстве, а я со своими лодочками чтобы не лез в калашный ряд. Фамилию не скажу. В остальном он мужик толковый.

— Фамилию я и так узнаю, — кивнул Богданов.

Старик удовлетворенно кивнул, и тут их окликнул строгий мужчина в белом халате и с щегольской бородкой.

— Присмотрись к нему, — успел шепнуть Рябов, и они вдвоем со старым матросом пошли в главный корпус.

— Прошу вас не отвлекать моих больных, люди пострадали, и мы должны сейчас прежде всего думать о том, чтобы они были здоровы, — сказал доктор.

Богданов кивнул:

— Все понимаю, но и вы, товарищ, поймите, мы должны работать сейчас по горячим следам, ведем расследование, сами понимаете!

— Понимаю, но и напоминаю, что моя работа тут сохранять их жизни. А ваша, как я понимаю, — охранять. Мы поняли друг друга. Не смейте мешать моим больным выздоравливать, иначе я буду жаловаться! Найду кому!

Доктор развернулся на каблуках и пошел в здание госпиталя, а Богданов, улыбнувшись, отправился в порт. Ему казалось, что за ним наблюдают. Вот прямо сейчас. Вячеслав не стал оборачиваться, пока что никакой угрозы во взгляде не было, скорее за ним напряженно и почему-то испуганно наблюдали. Интересно, чего так боится тот, кто все-таки смотрит ему в спину?

Богданов остановился и медленно вздохнул. Выдохнул, движения офицера были нарочито медленными, расслабленными, он просто стоял, опустив левую руку, а правую держал в кармане, делая вид, что ищет что-то. Подождав долю секунды, оперативник сделал резкий бросок в сторону куста плетущей розы и схватил за запястье мальчишку, который сидел там и, похоже, за ним подсматривал. На самом деле Вячеслав и не думал, что это будет подросток. Просто понимал, что во взгляде, который устремлен ему в спину, нет агрессии. Скорее какое-то детское любопытство и нетерпение.

Парнишка, юркий, как змея, загорелый дочерна и худой, похожий на испуганного птенца, даже и не думал бежать, а замер, испуганно глядя на Богданова.

— Я ничего, ничего не крал! Я только записку принес. А передать не успел, вы со стариком в беседке сидели, я ничего не крал…

— Так, успокойся, я не собираюсь тебе ничего делать и никуда тебя тащить. Что ты там делал и зачем следил за мной?

Парень, которому могло быть как десять, так и пятнадцать лет — он явно полноценно обедал очень давно, да и одежда по размеру была для него роскошью, — испугано уставился на оперативника:

— Я не следил. Я по делу пришел к брату и записку передать.

— Хорошо. Пойдем.

Они дошли до кафетерия. Было видно, что парнишка дал бы стрекача, если бы Богданов не придерживал его за локоть. Но как только они вошли в зал, взгляд его забегал, а потом он покачал головой и сказал:

— Я не очень голодный, можно мне просто сладкого чая? Целый стакан!

— Можно и чай, и сахар, и сухари вон те, и еще пирожки.

Богданов взяли им по стакану чая с сахаром и пирожков, разных, сладких и с более основательной начинкой, и все отдал подростку. Ел тот осторожно, было видно, что голоден, но воспитали, видимо, хорошо. Аккуратно подобрал за собой крошки, оставшиеся от обеда пирожки, с разрешения Богданова, спрятал за пазухой. Звали его Юрой. Тезка Павленко, значит.

— А теперь рассказывай, — велел оперативник.

— Записку от брата должен был передать. Старому матросу, чтобы он не искал его, что жив, что все хорошо, что будет вести собственное расследование и обязательно найдет тех гадов, что корабль потопили! — Парень гордо вскинул голову.

— Брат, я так понимаю, Слава Проценко?

Подросток насупился. Вячеслав хмыкнул. Тоже мне секрет.

— Значит, так. Брату передай, чтобы не совался никуда. Расследование мы уже ведем. Будет путаться под ногами — только помешает. Если у него есть что рассказать, то может прийти в оперативный штаб флота и найти там меня. Меня зовут Богданов Вячеслав, понял?

— Он не пойдет, — сказал подросток.

— Почему?

— У вас там враги. Брат сказал, что там враги, он их узнал. Подслушал, вернее. В тот день, когда убили водолаза.

— Он знает, кто это сделал? Видел?

Кивок. И убежденное:

— Он видел тех, кто корабль взорвал.

— Как он мог их видеть, если его выбросило за борт и он потерял сознание?

— Не сразу. Славка сказал, что, как только его за борт выбросило, он видел, как уплывали водолазы. И сказал, что найдет их, они точно должны где-то в городе схорониться, чтобы наблюдать за тем, что корабль не поднимут. Брат у меня смелый, он найдет их! Он сначала рассказал об этом кому-то, но ему сказали, что никто не поверит, что мало ли, что там, в воде, почудилось. Вот он и решил, что сам найдет их и всем докажет, что ничего не почудилось! У меня знаешь какой брат! Он все решит.

Подросток… Да какой он подросток. Ребенок еще.

— Ты понял меня? Самое главное, чтобы твой брат ничего не делал сам, ему грозит опасность, пусть найдет меня в штабе. Он ранен, в конце концов, ты же не желаешь брату зла?

Богданов постарался быть максимально убедительным. Но кто не грезил историями о героях и кто не мечтал стать героем сам? По упрямому взгляду Проценко-младшего было понятно, что он надеется, да не то что надеется, он уверен, что брат найдет подрывников, задержит их, а он поможет.

Вспомнив себя в его возрасте, Вячеслав подумал, что даже ранения в те дни не были особой проблемой. Теперь к их группе добавилась еще одна задача. Найти Владислава Проценко.

Богданов вернулся на квартиру, подумав над тем, какое оружие ему понадобится, и решил, что громких звуков в Севастополе и без того хватает. Взяв с собой финку, удобный и привычный нож, который побывал с ним на многих заданиях, Вячеслав отправился обратно в штаб. Пора было отметиться, чтобы про него там не забыли. Да гибель Афанасьева нужно прояснить. Кто убил ныряльщика? Это точно не была случайность. Почему-то лейтенанта все сильнее тянуло в штаб, но, как только он вышел из квартиры на улицу, у Башни Ветров офицера перехватил Кузнецов:

— Тут с тобой хотят поговорить. Скажем так, без галстука.

— Без галстука так без галстука, — пожал плечами Богданов.

Если это еще один свидетель, то оперативнику такая секретность будет только на руку. Но они никуда не поехали. Кузнецов достал ключ и открыл небольшую деревянную пристройку, которая находилась за башней. Внутри была винтовая лестница, ведущая наверх, там царил удивительный порядок, словно каждый день туда приходила уборщица. А наверху оказался настоящий рабочий кабинет.

— Считайте это моим тайным убежищем, — сказал вице-адмирал Пахоменко, глядя на немного удивленного Богданова, входящего к нему в кабинет.

— Польщен, — коротко ответил боец.

— Кто ты, я знаю, — привычно перешел на «ты» Пахоменко. — Считай меня своим вторым связным, — коротко добавил он. — Но ты же понимаешь, что все, что ты услышишь в этом кабинете, должно остаться только в этих стенах. Твой начальник, Шабаров, я так понимаю, ввел тебя в курс дела. Поэтому ничего из того, что ты узнаешь, не должно выйти наружу, и потому работать нужно тихо. Хотя, если честно, все эти пляски мне уже самому надоели.

— Не дурак, — устало сказал Вячеслав.

Главком жестом показал ему на стул и сам сел в кресло.

— Молодец. Так вот. Формально, для всего мира, линкор был нужен нам в том числе и для того, чтобы начать строить собственные корабли. Кратко ввожу тебя в курс дела. Италия должна была передать нам три дредноута[3]. От себя и Великобритании. Но пока англичане даже не думают нам что-то давать, все тянут, доказывая, что их корабли не выдержат перехода. А итальянцы передали откровенную рухлядь. Ты же понимаешь, я надеюсь, что мы тут все не идиоты. И отлично понимали, что нам передали не гордость флота и будущий флагман. А корабль, который был изрядно уставшим. Но нам он был нужен.

— Зачем?

— Молод ты еще, — вздохнул Пахоменко. — Хоть и с богатым послужным списком. Сам понимаешь, за нами сейчас очень пристально наблюдают. Все страны. Так или иначе, Севастополь полон шпионов, и это нормально. Обычная жизнь военной базы и торгового города. И так будет всегда. Всегда кто-то за кем-то будет следить, а кто-то будет пускать тех, кто идет за ним, по ложному следу.

— Вы хотите, чтобы все думали, что мы будем строить линкоры? — немного удивился Богданов.

Но только немного. С одной стороны, с точки зрения мощной ударной силы он представлял, как бы это было. Флот, во главе которого стоят огромные мощные корабли. Такие, чтобы с них могли взлетать истребители!

— На самом деле наши инженеры уже давно убедились, что линкоры первой волны устарели. И еще это не лучшие корабли. Уже давно ходят разговоры о том, что надводные суда уязвимы. Устаревают. Нужно уделить больше внимания морской авиации. И подводным лодкам. Чем больше корабль, тем быстрее его обнаружат. Линкоры — своеобразные корабли. Как тяжелые транспортники и боевые корабли — ударная сила. Но такие корабли должны охранять другие их «коллеги». Линкоры не маневренны, поэтому тоже уязвимы. Будущее за большими десантными кораблями, как транспортными и легкими, так и маневренными ударными, ракетными суднами. Но очень хорошо вооруженными. Флоту нужна скорость. «Новороссийск» нам требовался как флагман до тех пор, пока мы не построим свои корабли. Как флагман, как… красивая картинка, что ли.

— И вы так просто говорите мне об этом, в то время как там сейчас такое. — Богданов удивленно посмотрел на главкома.

— Не надо громких слов. Для меня это такая же боль, как и для каждого советского человека. Это люди, наши люди, достойные мужчины, моряки, которых мы не можем спасти. Да и сам понимаешь, это моя ошибка в том числе, и она будет стоить мне кресла. Но сейчас пока что моя задача сделать все возможное для спасения людей.

— А что можно сделать в такой ситуации? — тихо, как у самого себя, спросил Богданов.

— По отчетам они уже все мертвы. Или будут мертвы в ближайшее время. Мы не можем поднять корабль. Это слишком опасно. Развернуть и отбуксировать — да. И то это тоже непросто и рискованно. Риск не для тех, кого уже не спасти, а для тех, кто будет его поднимать. Ты же знаешь, что мы потеряли еще два экипажа. А это почти шестьдесят человек. Первые корабли, которые пошли на помощь линкору. Если потеряем еще, то это уже будет не флот. А так. Игра в кораблики.

— Товарищ адмирал, а чья была идея собрать на корабле весь экипаж? Я так понял, изначально моряки были на берегу, но ходят слухи, что из увольнительной отозвали почти всех.

— Большая часть моряков должна была быть в увольнительных, да. Вначале мы планировали устроить на следующий день большой праздник, торжественные смотры. Репетицию парада.

— Так чей это был приказ?

— Мой. Но я не отдавал его в качестве приказа. Скорее это было распоряжение «подумать о…». Но, видимо, мои слова приняли слишком буквально. Хуже дурака — только дурак с инициативой. Я узнал, что их отозвали из увольнительных, вечером, перед взрывом, но не придал этому значения. Поэтому ответственность на мне. Я должен был подумать о дополнительных мерах по обеспечению безопасности. Но эти треклятые мины не всплывали уже полгода. Расслабились мы. Что касательно официальных бумаг, то приказ подписан тремя людьми. Всех троих я хорошо знаю, и все они мои доверенные лица. Приказ входил в список распоряжений по поводу грядущего праздника. Мы не отзывали людей из увольнительных, но части экипажа было рекомендовано находиться на линкоре в связи с тем, что перед праздником, сам понимаешь, мы ввели усиленный режим. В общем, если честно — перестарались. Обычная дурь, бюрократическая. По-хорошему, отпустить бы людей перед праздниками отдохнуть. Я не сторонник того, чтобы все были на подхвате. Люди — самый ценный ресурс. А замы перестарались и вытащили всех. «Новороссийск» просто на слуху, но, если не веришь мне, можешь пройти и расспросить остальных, я дам тебе специальную бумагу. Все экипажи кораблей, участвующих в параде и смотрах, этой ночью были на своих местах.

Богданов кивнул, принимая такое объяснение:

— От вас работает только Анатолий Кузнецов? Есть группа?

— Есть оперативный штаб и группа, которая ведет внутреннее расследование. Твое задание, я так понимаю, доказать умышленный или неумышленный подрыв. По этой линии и работай. Мне не нужно знать, сколько вас в городе и что вы делаете, но любую помощь, транспортом, оружием, оборудованием, я обеспечу, связь держим через Кузнецова. Считай, что он мои глаза, уши и руки. Доверяю ему больше, чем самому себе.

— Спасибо, — кивнул Богданов.

Как он понял, на этом разговор был окончен.

Пахоменко жестом отпустил его, а сам повернулся к окну. Было видно, что вице-адмирал принял гибель линкора близко к сердцу. Очень близко. И не старался всеми силами снять с себя вину, переложить ее на кого-то, «отболтаться от Москвы». Найти причины катастрофы — да. Найти виноватых — да. Но, насколько понимал Богданов, Пахоменко был из тех людей, кто, если бы и нашел реальных подрывников, никому бы их не передал. До Москвы, суда и следствия они бы просто не доехали. Главкому на свою репутацию уже наплевать.

Оперативник вышел из башни изрядно озадаченный. Значит, против них работает кто-то из штаба Черноморского флота. И, надо сказать, нагло и открыто, следовательно, он или они были заранее уверены в том, что подрыв удастся, а жертвы будут огромные. Главком говорил: планировалось, что на ночь на корабле останется только дежурный состав. Это около сотни человек, но по факту оказалось почти в десять раз больше. Значит, кому-то очень сильно понадобилась шумиха. И вряд ли тут дело в обычной недоговоренности или в том, что кто-то там перестарался. Скорее всего, кто-то намеренно исказил приказ Пахоменко.

— Слушай, а ты хорошо знаешь секретаря Пахоменко? — спросил Богданов у Кузнецова, когда они вышли из здания.

— Не сказать, что мы хорошо знакомы. Но человек интересный. Штабной, при этом воевал, а не писарем отсиделся. Получил ранение и быстро перешел на кабинетный режим работы. Это Дмитрий Власенко. Слишком уж он себя любит. Педант. Умен. Злопамятен, как гиена. Если кто-то когда-то где-то косо посмотрел в его сторону, можешь быть уверен, он это запомнит и при случае обернет против недоброжелателя. Так себе, если честно, герой. Но держат его за удивительную работоспособность. Через него проходит почти все делопроизводство штаба. Работает за десятерых, придирается к любой запятой.

— Приказы записывает в блокнот под диктовку? Привычки? Чай после обеда? Прогулки в парке?

— Видел только, как записывает устные распоряжения. У него такой небольшой блокнот с карандашом.

Богданов тут же навострил уши:

— А карандаш в серебряном таком колпачке блестящем, да?

— Золотом, я пару раз обращал внимание на эту вещицу, Власенко ответил, что это вечный блокнот, потому что в обложку можно вставить любую тетрадь подходящего размера, а носить очень удобно.

Вячеслав кивнул, запоминая. Кажется, начинала вырисовываться очень интересная картинка.

— Что там у нас по прессе? — спросил Вячеслав Кузнецова.

Тот пожал плечами:

— Все как обычно. Скорбим, трагедия. Ни слова о том, что это подрыв, потому что, сам понимаешь, это нам нужно меньше всего. Работаем. К слову, все издания и радио тоже идут через Власенко. Он очень тщательно выверяет всю информацию, которая выходит за пределы штаба.

— Хорошо. Мне нужны три ствола. Чистых ТТ. Плюс одна снайперка. С хорошей оптикой.

— Понял. Будут через час. Машина?

Богданов отрицательно покачал головой:

— А велосипед достать сможешь?

Кузнецов чуть насмешливо приподнял брови.

— У меня задание достать тебе, если попросишь, даже ракету, не то что велосипед. Нужен велосипед — достану.

— Отлично. Машина привлечет внимание. А велосипед — нет. Маневренный и быстрый транспорт. Еще вот что. Мне нужен от тебя один человек для внешнего наблюдения, но чтобы ты доверял ему на двести процентов. И возможность максимально быстро связаться с этим человеком.

— За чем будем наблюдать?

Кузнецов ничего не записывал, но тут глава группы «Дон» был уверен, что этот запомнит. Запомнит и сделает даже не в лучшем виде, а в совершенном. Насколько это возможно.

— За итальянским теплоходом в бухте Омега. Мне нужно знать все, что там происходит. Когда они там гасят свет, ходят в туалет. В общем, все. Как идет ремонт и куда ходят за продуктами. Состав экипажа не прошу, сам понимаю, что внутрь наших никто не пустит.

— Обижаешь. Мы за ним уже присматриваем. Вместе с твоим заказом принесу тебе через час все данные наблюдения с первого момента, когда он там появился.

— Молодец, — улыбнулся Богданов.

День клонился к вечеру, а у него было еще очень много дел. Потому что как ни крути, но докладывать пока нечего, расследование так и не сдвинулось с мертвой точки, данных по разведке мало, подозреваемых много, людей не хватает.

Капитан-лейтенант не подвел. Все, что было запрошено, в самом деле появилось у Богданова через час. К огнестрельному оружию шли коробки с патронами, все чин по чину. Даже велосипед доставил запыхавшийся юнга. Он же передал конверт.

Внутри были данные наблюдения за итальянским теплоходом. Тоже очень интересная история. Согласно этим записям, судно никто не покидал и на него никто не поднимался. Исправно включали и гасили свет. Попросили кинуть им воздушку для того, чтобы было электричество. Воздушку кинули. Вроде как суетятся на палубе, что-то там чинят. Но при этом людей мало. Слишком мало для торгового корабля. Сам корабль только называется «теплоход», там, судя по всему, модернизированный двигатель. Несмотря на объявленную поломку, в бухту зашел своим ходом, помощи буксира не просил.

— Значит, создаем видимость активности, — сказал сам себе Богданов.

Был еще один интересный момент, о котором сказал, вернее, написал Кузнецов. По городу прокатилась волна странных краж. Со стороны можно было подумать, что обычное дело, пока патрули заняты в порту, можно выносить все, что плохо лежит, но Анатолий сделал небольшую приписку. Непонятно, что именно воровали. Вскрывали помещения, преимущественно склады, устраивали бардак, чтобы создавалось впечатление ограбления, но по факту ничего не было украдено. Больше поломано. Об этих ограблениях мало кто знал, потому что самой тяжелой новостью, о которой писали везде и за чем следили с ужасом и надеждой, был «Новороссийск». Возможно, что таким образом пытались перетянуть внимание, отвлечь от чего-то. Такое в практике Богданова уже случалось много раз.

В том, что за ним будут следить, он не сомневался. Но было интересно, кто именно и как быстро они себя проявят. Постоянная поддержка группы давала уверенность в своих силах. Даже не видя их, он чувствовал — они рядом. Нужно было дать задание Луке и Иакову, чтобы они пробрались на «Коммуну» и заложили заряды. Лучше, конечно, под водой. Но сейчас в гавани, где стояло спасательное судно, все дно перекрыли специальными буями, чтобы к кораблям нельзя было подобраться. Но он не сомневался в своих бойцах. Если будет нужно, они обязательно подберутся к кораблю. Нужно окончательно выбить почву из-под ног СССР. А для этого — убрать еще одну легенду флота. Спасательный корабль был второй целью.

«Читтоло» — это для отвлечения внимания. Пусть думают, что это диверсия, направленная на уничтожение советского флота. Настоящий план заключается в другом, но в него он пока не планировал кого-либо посвящать. Кажется, кто-то зовет его в коридоре.

Он поморщился от легкой головной боли, последствия контузии. Сам себя загнал в эти рамки, навязал себе работу, из-за которой он теперь не может полноценно заниматься делом. Но с другой стороны, именно эта работа стала для него неожиданной отдушиной. Когда в руки снова легли инструменты, он вдруг почувствовал… Радость? Что-то, что он давно не чувствовал. Надежду. Он вдруг понял, что снова живой.

Надо же. Опять стучат в дверь. Нужно работать. А тот, кто следит за ним, — новичок, как ребенок, который прячется в родительском доме за занавесками и думает, что его не видно. А это значит, он никуда не денется и будет постоянно где-то рядом. Такие дилетанты даже полезны. Всегда можно дать им пару-другую ложных целей. Главное, чтобы он не видел встречу с Лукой и Иаковом. Ребята хоть и надежные, работают на него давно и даже получили новые имена, но не хотелось раскрывать их. Значит, успеется.

Выдохнул, потер виски. Пора снова приниматься за работу.

…Тем временем Гена Рябов получал нагоняй.

— Я заметил, что вы беспокоите больных, мне это не нравится. Я буду настаивать на том, чтобы вас перевели в другой корпус. — Новый врач, Виктор, точно, Виктор Гургенович, смотрел на Рябова так строго, что того и гляди поставит двойку по поведению. Рябов постарался принять максимально удивленный вид.

— Подождите, вы же сами понимаете, что места тут нет. Ни в одном из корпусов. И меня положили в коридор. А вы попробуйте полежать там? Вот и пытаюсь хоть как-то развлечь себя и поискать какое-то тихое местечко.

— В коридоре? Ну да, тогда да. — Виктор Гургенович с удивленным видом взъерошил волосы. — Но все же я прошу вас не очень беспокоить больных. Куда бы я ни пошел в эти два дня, что я в Севастополе, везде вы. Постоянно что-то вынюхиваете. Неужели вы думаете, что я недостаточно компетентен, чтобы лечить людей? Может быть, вас сюда специально прислали, чтобы проверить, как мы тут работаем?

Рябов удивленно посмотрел на сердитого главврача. Честно говоря, больше всего тот сейчас напоминал не московское светило, а старого больного ворона. Очередные сутки без сна никому не добавляют солидности. А пострадавшие все продолжали поступать. Буквально десять минут назад привезли пятерых. Как оказалось, думали, что они уже мертвы, провели почти двое суток под стеной, зацепились за остатки старого причала, которых было не видно под водой, и лежали там. От переохлаждения почти не дышали.

— Да просто я общительный, понимаете, люди тут устали, им страшно. Какими бы сильными они ни были. — Рябов мысленно вспомнил куратора по внедрению. Тот всегда говорил, что найти нужную ноту можно в каждом человеке, найти, потянуть ее и сыграть на этой ноте-струне правильную мелодию. И так можно достучаться до любого.

— Почти все они прошли войну. Неужели вы думаете, что они сейчас боятся? Они в тепле, у них есть крыша над головой, еда, и всем по возможности оказывают медицинскую помощь, — возразил главврач.

— Неизвестность. Мы все сейчас находимся в неизвестности. Наши люди, наши товарищи остались там, под водой. Вы понимаете, о чем сейчас думают те матросы, кому удалось спастись? Почти все уверены, что под водой уже трупы. Но они хотят верить в обратное.

— Утверждаете, что мои пациенты думают о том, что они хотели бы спасти тех, других?

Рябов вздохнул. Сложный ему попался человек. Это как сытому пытаться объяснить, как чувствует себя тот, кто постоянно вынужден искать себе еду. Он встречал таких людей. Слишком быстро позабыли войну и теперь усиленно делают вид, что и не было ее. Так, повоевали, но теперь нужно жить дальше.

— Нет. О том, чем они лучше тех, кто погиб. И почему.

Рябов встал и подошел к двери.

— Я работал с теми, кто оказался не в подобной, но отдаленно похожей ситуации, в нашей больнице, в Дрездене. И могу помочь. В задачу нашего коллектива входила помощь тем, кто был ранен не только физически.

— Так мы коллеги? Только вы лечите мозг? — вскинул брови Виктор Гургенович.

— Да, но вы сами понимаете, что этого не будет в моем досье.

Рябов понял, что его уже немного заносит, но намек на то, что он работал над какими-то «проектами», в его характеристике в самом деле был. Такую лазейку они в Комитете всегда оставляли на случай, если нужно будет пустить пыль в глаза. Люди боялись засекреченных дел и туманных «проектов». Но Виктор Гургенович отнесся к этому так спокойно, как будто ничего странного тут не увидел. А еще от Рябова не могло не укрыться, что врач постоянно смотрел в окно, словно то ли искал кого-то, то ли уже нашел и наблюдал за ним. Это было интересно, и оперативник сделал себе в мыслях отметку проверить этот нюанс.

За окном, в тени деревьев, в самом деле кое-кто был. И этому «кое-кому» было очень на руку то, что осенью темнеет так рано.

Проценко сжал зубы. Показывать, что он выжил, нельзя. Но и допустить, чтобы они сделали то, зачем пришли, тоже нельзя. На «Коммуне», как и на всех остальных кораблях, поставили дополнительную охрану, и вместе с обычными моряками дежурили военные. Но почему же на судне так тихо?

Славка посмотрел в иллюминатор. Его жизнь утекала толчками вместе с кровью. Надо же так. Выжить во время войны, потом при взрыве, теперь уже точно — взрыве на палубе линкора, и вот так вот по-глупому попасться. Нужно было все-таки послушать этого парня. Он явно не просто так в Севастополе. И как он Юрку-то нашел и отпустил. Юрка маленький еще. Мало что понимает. Никому нельзя верить.

Мысли вязли в тумане, и все равно Проценко понимал, что не прав. Ведь он знает того следователя из Москвы. Он лихо помогал тогда, сразу с самолета — и на лодку. И его взял с собой. Но потом убили водолаза, и Проценко стало просто страшно.

— Да какая теперь разница, — пробормотал Славка.

Почему-то перед смертью ему не было ни больно, ни страшно, он думал про дом. Тот самый дом, на Северной стороне, который он обещал отремонтировать и привести в порядок для своей сестры. Нужно сделать то, зачем пришел.

Славка переждал пять минут после того, как затихли шаги. Где включается тревожная сирена, он хорошо знал. Такими сигналами были оснащены все корабли. И включались они хитро. Не в рубке, где все еще могли находиться диверсанты, а в машинном отделении. Проценко шел и понимал, что, даже если его сейчас поймают, его задача — поднять шум. Ранения оказались слишком серьезными, и пройти два коридора и спуститься он уже не сможет. Значит, нужно придумать еще что-то. Матрос попытался крикнуть, но голос его не слушался, не было даже сил постучать в двери. Когда он собрался и все-таки постарался закричать, из его горла вырвалось какое-то сипение, и в этот момент кто-то заткнул ему рот и перехватил за плечи, блокируя возможность сделать хоть какое-то движение к спасению.

«Вот и все. Как-то быстро нашли они меня», — обреченно подумал Славка.

— Я же просил тебя не лезть, — пробормотал отчего-то знакомый голос ему на ухо.

После этого Проценко с облегчением потерял сознание. Рябов покачал головой, помогая Богданову перенести вырубившегося раненого. Вот идиот. Героический, конечно, но все-таки идиот. Хорошо еще, что люди Кузнецова взяли под наблюдение все ключевые суда. Неужели Слава думал, что они оставят «Коммуну» без присмотра? А вот то, что спугнули диверсантов, спасая его, — плохо. Очень плохо.

Пролистаем события этой ночи немного назад, чтобы понять, с чего все началось.

Матрос Проценко был уверен, что его не найдут. Контузия от взрыва и сильного удара об воду плохо сказалась на нем, и он постоянно мерз. Быстро добравшись до дома, переодевшись и сказав брату, чтобы тот никому не говорил, что видел его, Славка выскользнул из дома. Нужно было проследить за новым врачом. Виктор Гургенович Брегидзе не тот, за кого себя выдает, в этом Проценко был уверен.

И еще: он не доверял этому новому веселому парню, который крутился в курилке. Какой-то он слишком… Добрый… И те двое… Проценко увидел эту сцену случайно, сказать по правде, ему тоже нельзя было покидать территорию госпиталя, но этот лаз в стене знали все, можно было добежать до лотка, купить жареных пирожков с повидлом.

Слава не доверял никому. Но мысли постоянно путались: сначала он думал одно, понимал, что вроде бы вот ухватил идею за хвостик, но любопытной мышкой мысль ускользала. Мышки такие жили у мамы в саду. Слава очень любил играть с ними в детстве.

А пирожки… Такие пирожки только тут у вокзала продавали, а кормили в больнице скудно. Там-то, у торговки пирожками, матрос и заметил, что новенький разговаривал еще с двумя. Казалось, просто три человека стояли и покупали пирожки, а потом отошли к скамейке, чтобы съесть их, пока горячие. Говорили по-русски. Но как-то неправильно. В них, во всех троих, было что-то неправильное. А потом неожиданно один из собеседников отошел в сторону, сделал странный жест рукой, и тогда Проценко вспомнил. Это было похоже на молнию, вспышку.

Очень характерный замах рукой, как если бы у него в руке была шпага. Слава попятился, отвернулся и постарался скрыться из виду, чтобы его не заметили.

Семь месяцев назад это было, точно. Семь месяцев назад «Новороссийск» вернулся из пробного похода. И тогда в Севастополь прибыла какая-то высокая делегация, вроде из Ленинграда. Среди прибывших были итальянцы, а один из них говорил, что раньше служил на «Чезаре». Он попросил показать ему корабль после ремонта. Скучал-де. И ему разрешили. Конечно, с ним были люди из КГБ. Мужик со шрамом таким пришел и все ходил, восторгался, хвалил на ломаном русском и все говорил, что и не думал, что у старика «Чезаре» появится новая жизнь, да еще какая! Но все было так фальшиво, все это заметили, но сделали вид, что так и должно быть и нет в этом ничего странного. Славке-то просто хотелось посмотреть на того, что раньше ходил в море на линкоре, он даже собирался спросить, как они довели корабль до такого состояния. А тот все ходил и постоянно стучал по стенкам и этот жест рукой делал. Как сейчас второй сделал. Может, у них это знак какой-то? Кто знает. Рассказать бы кому. Успеть бы. Точно, тот итальянец с этим жестом и Ильясов, тот самый водолаз-сапер, — один и тот же человек! Славка ведь единственный, кто его без маски видел, он слышал, как тот… Богданов, кажется, обсуждал это. Что лица не увидел.

Только шрам Ильясов смыл. Видимо, нарисовал себе тогда. Диверсанты, или шпионы, или кто они там, умеют так прикидываться. У Славы даже голова закружилась, когда он представил, что может случиться и что будет, если он, матрос Владислав Проценко, задержит шпиона и раскроет заговор. Матрос понял, что доложить он всегда успеет. А сейчас нужны доказательства. Это значит, что он должен проследить за теми двумя, с которыми разговаривал главврач. Может быть, Виктор Гургенович и не имеет к ним отношения, но Ильясов точно имеет. Может быть, даже ему удастся спасти врача. А тот вроде был какой-то знаменитостью…

Мысли мужчины снова перескочили, и он уже забыл, что подозревал пришлого врача, который, кстати, сразу сказал бы, что такая спутанность сознания — это еще и признак начинающегося заражения крови. Очень опасная ситуация. И как Проценко еще ходил на своих двоих — это большая медицинская загадка. Скорее всего, дело было в шоке и упрямстве — гремучая смесь.

Конечно, Славка не знал, что уже через две улицы двое подрывников поняли, что за ними идет молодой матрос. Они постоянно были начеку. И даже вспомнили, что видели его около лотка с пирожками. Но ничего не делали, слонялись по порту, купили два кулька пузатых жареных семечек и сидели грызли их.

Проценко наблюдал за ними. И понял, что вот так и прокалываются шпионы. Будь он чуть менее романтически настроен, если бы молодую голову не дурманили видения, как сам товарищ Хрущев вручает ему орден, то он бы понял, что его заметили. А всего-то нужно было пойти в оперативный штаб и доложить. Может быть, если бы попал на Кузнецова, то еще быстрее бы взяли диверсантов и не сорвалось бы ничего.

Но он был в дурмане грядущей славы и прогрессирующей болезни. И вновь его мысли перескочили на другое. «Шпионы» сделали то, чего не сделал бы ни один военный моряк. Они сидели на кнехтах, больших железных «гвоздях», на которые наматывались швартовочные канаты. Все настоящие моряки знают, что это самая плохая примета. Нельзя так делать. А эти устроились и сидят грызут семечки.

Там, в порту, и нашел его младший брат.

— Он поймал меня, но я ничего не сказал, я не сказал, где ты! — воскликнул Юрка приглушенно.

Слава тут же вскочил и стал оглядываться. Вроде бы их никто не увидел. Юрка быстро передал брату содержание их с Богдановым беседы, при этом было непонятно, чего в его речи больше: восторгов, внутренней гордости, страха или обычной подростковой болтовни. Выслушав подростка, Славка покачал головой:

— Ладно. Я потом найду его, все расскажу. А ты вот что. Я сейчас быстро переоденусь, а ты следи за теми двумя.

Он показал парнишке двух матросов и бегом, насколько это позволяли силы, поспешил домой. Хорошо, что в этой части набережной, как и везде в городе, сейчас царила суета и никто не обратил внимания на матроса, тем более что больничных пижам на всех не хватало и на нем была обычная роба «маслопупа». Но с другой стороны, любой патруль мог остановить Славку и спросить, чего-то он вечером не на корабле, не дело это, человеку на службе шататься по городу. Ходили слухи, что опять введут комендантский час. Но какой комендантский час, когда такая беда и нужно все равно пытаться, нырять, пытаться…

В общем, можно было смело сказать, что в голове у Проценко все путалось, матрос с трудом понимал, какое сейчас время суток. Но отчего-то ему везло. Не зря же еще Дюма говорил, что Бог бережет пьяных, дураков и влюбленных.

Спас Проценко только опыт бойцов группы «Дон» и тот факт, что младший брат оказался гораздо умнее старшего. Он сразу понял, что Богданов — кто-то особенный. Романтизация была свойственна всей семье Проценко, но подросток все равно запомнил, как найти Богданова. И когда те двое вернулись на свой катер, а брата все не было, он побежал в штаб, нашел оперативника и все ему рассказал. Где и за кем следил по просьбе брата и что Славка, кажется, себя очень плохо чувствует, вдруг он упал где-то по дороге? Что теперь делать? Он готов продолжать слежку!

— Понял, спасибо, дальше мы уже сами, — сказал Вячеслав, велел накормить подростка в столовой и желательно привлечь к работе.

Пусть носится, как те юнги, что помогали в оперативном штабе, хоть под присмотром будет и дров не наломает. А сам вышел из помещения на улицу. Значит, эти подрывники и есть те двое, про которых говорил ему Павленко утром.

Богданов потер виски. Скорее всего, сейчас им нужна будет «громкая» цель. Если следовать логике работы диверсантов в городе, они будут всеми силами отвлекать от главного объекта диверсии. Значит, будут еще подрывы, и сейчас важно не допустить беды. Цели Богданов и Кузнецов набросали, когда шли от Башни Ветров. Пахоменко дал зеленый свет, обещал, что поможет всем, чем может.

Нужны люди, глаза, уши. В хаосе, который сейчас царил в городе, ох как сложно было ориентироваться. Каждый день прибывали какие-то новые люди. Из Ялты, Керчи, Симферополя, с Азовского моря. С точки зрения военной тактики это очень плохая идея, потому что именно в такой толпе легче всего затеряться. А проверить такое количество людей практически невозможно. Но почти все прибывшие сразу поступали в распоряжение флота и уходили работать на вспомогательные корабли.

Для себя Вячеслав выбрал два главных объекта. И он очень надеялся, что диверсанты думали так же.

Как показали дальнейшие события, он был прав. Диверсанты выбрали оба объекта. Но если у оперативного штаба их случайно спугнет Татьяна, оказавшаяся в нужном месте в нужное время, что, кстати, с точки зрения Богданова, тоже было само по себе подозрительно, то на втором объекте оперативники будут работать сами.

Итак. Ночью все события дня оперативники боевой группы условно разделили на два действия. Как в театре. Потому что не только у них сложилось впечатление, что руководил всем происходящим невидимый кукловод.

Действие первое. Оперативный штаб флота. Как и во все остальные дни, жизнь там активно кипела. Доходило порой до драк, людей разнимали, но…

— Тебе тоже кажется, что все это как-то… срежиссировано? Я разговаривал с ними с утра, совершенно другие люди, и я точно мог сказать, что устроить такой скандал Лео не способен, — заметил Павленко, подойдя к Богданову, когда тот показал ему жестом, что нужно поговорить.

Они стояли у большого чайника и пили чай. В этот момент за одним из столов сцепились два инженера. Тот самый Леонардо, который был под контролем Павленко, и Журавлев, руководитель группы, за которой присматривал Богданов. Даже издалека было понятно, что спор начался внезапно, но…

— У тебя переводчик проверенный? — спросил Богданов, глядя на растрепанную барышню, которая как раз и пыталась разнять спорщиков. Сам Вячеслав в этот момент думал, что Журавлев проявил себя хоть как-то впервые с того момента, как они прибыли в Севастополь. Что было само по себе удивительно. В самолете он все же казался более активным, а на месте как-то… растерялся.

— По идее, да, но за ней я тоже присматриваю. Зовут Екатерина, Катя, работает в комитете по приему иностранных делегаций, по досье — в торговле, на самом деле к торговле никакого отношения не имеет, понимает в ней плохо, но быстро соображает во всем остальном. Ориентируется настолько быстро, что даже я пару раз мысленно аплодировал ей. Знает четыре языка на уровне, что уже думает и во сне разговаривает на них. Но ты тоже обратил внимание, да?

Богданов кивнул, делая вид, что изучает чистоту стакана, в который собирался налить очередную порцию чая.

Оба заметили, что переводчик, по идее, должна была реагировать на ссору в коллективе вверенных ей людей, наверное, хоть как-то активнее.

Но вместо этого она пыталась, конечно, разнять инженеров и даже пару раз вклинилась между ними, начав увещевать на русском и итальянском языках. Но делала это как-то отстраненно. Словно все происходящее не имело к ней никакого отношения.

— Я уже начинаю подозревать всех, кто тут присутствует, — заметил Гена. — Кстати, знаешь, о чем они спорят на самом деле?

— О чем?

— После ремонта «Новороссийск» стал длиннее. Я это точно знаю, потому что об этом говорила Татьяна из твоей группы. Она говорила, что длина линкора стала сто восемьдесят шесть метров с хвостиком. Это максимальная длина со всеми надстройками, если я правильно понял.

— «Чезаре» вроде был меньше. Сто семьдесят семь или восемь метров.

— Вот об этом и спорят. Итальянцы уверены, что не может быть так, чтобы корабль после ремонта стал длиннее. А он стал. И еще шире, кстати. Но кое-чем мы все-таки пожертвовали.

— Слушай, Таня летела со мной, а все цифры каким-то образом запомнил ты, — удивился Богданов.

— Да все просто. Она постоянно повторяет их.

— Ладно, расскажи, чем мы пожертвовали.

— Она вроде бы говорила, что мощностью двигателя. Ее я, кстати, тоже подозреваю и тебе советую, — сказал Павленко и добавил: — Мои итальянцы уже заметили, что Кармолина смотрит на тебя влюбленными глазами.

— И правильно делаешь, в этом и состоит наша работа, — чуть улыбнувшись, ответил Богданов. В этот момент Татьяна тронула его за рукав:

— Можно на минуту вас?

— Мы же на «ты», — поддерживая иллюзию того, что он решил приударить за ней, ответил Богданов.

— Да, на «ты»… Слушай, там что-то странное снаружи. Пришли два рыбака и принесли большую коробку, сказали, что нашему повару. Но они не стали его ждать, а просто оставили коробку и ушли.

— Хорошо. А в чем странность?

— Коробка стоит там уже час, не пахнет рыбой, к ней никто не подошел, а даже с учетом того, что на улице не жарко, я бы не стала бросать свежепойманную рыбу на такое количество времени, — заметила Татьяна. — А еще она слишком маленькая для того, чтобы ее содержимым можно было накормить много народу. А нас тут много же, они сказали, что именно для поваров, на обед, но почему тогда они не занесли ее внутрь? На кухню? Ведь вход на кухню с другой стороны.

Сама того не замечая, Татьяна тараторила, явно волнуясь. Богданов уже отметил, что, даже когда девушка оставалась внешне спокойной, волнение выдавала именно речь — то, с какой скоростью она начинала говорить. Следить за тем, что она говорит, с такой скоростью становилось все сложнее.

Богданов мысленно обругал себя. Но с другой стороны, если бы он обращал внимание вообще на все, что сейчас происходит, на все коробки, ящики… Нет, на самом деле должен был. Обращать внимание и следить за всем. Как уже сказал Павленко, это их работа.

Коробка в самом деле была. Небольшая и слишком чистая для того, чтобы быть коробкой с рыбой.

По опыту Богданов знал, что, если где-то лежит рыба, даже хорошо упакованная, она должна пахнуть и какая-то часть коробки определенно промокнет, но ничего такого не наблюдалось.

— Хорошо, Таня, спасибо, ты иди посмотри, там инженеры наши против итальянских выступают, думаю, что там нужно твое вмешательство. И потом мне нужно будет кое-что у тебя уточнить. Ты запомнила тех рыбаков, кто принес эти коробки?

— А зачем я там? Я имею в виду спор. И да, я их не запомнила, потому что они постоянно наклонялись, кашляя, получается, что прятали лица, — удивилась девушка, которая никак не хотела отходить от таинственной коробки.

— Иди, Таня, — с легким нажимом повторил Богданов и добавил чуть грубовато: — Ты мне тут будешь только мешать.

Работать с любыми «сюрпризами», которые могут взрываться, всех участников боевой группы учили много раз. И раз в полгода на полигоне собирали и закрепляли знания. Никто не хотел, чтобы боец подорвался по глупости, просто не зная, что перед ним и как с этим работать. На то, чтобы оценить обстановку, у Богданова ушло две минуты, еще две минуты на то, чтобы вскрыть коробку со всеми предосторожностями.

Вячеслав выругался. Очень хорошо, что работал он по всем правилам. Потому что внутри лежал прекрасно знакомый ему, с виду обычный чемоданчик. Неподготовленный человек принял бы его за ящик, чемодан, да просто особую тару для хранения тех же продуктов, а потом этого неподготовленного человека разметало бы по радиусу пятьсот метров. Заряда внутри этого чемоданчика хватит танк подорвать.

— Но есть и хорошая новость, — позже сказал Богданов, когда сдал Кузнецову разминированную бомбу.

— Откуда бы?

— Это старый образец. Еще во время войны такие встречались и активно использовались, это значит, что они спонтанно пользуются старыми схронами. Немцы такие чемоданчики очень любили. А это значит, что где-то в Севастополе есть «потекший» склад или полигон, откуда наши итальянские друзья выносят такие подарки. И второе. Значит, свои бомбы у них, скорее всего, закончились.

— Или их используют где-то в другом месте. Смотри, какое интересное письмо пришло утром Пахоменко. Он просил тебе его показать.

Богданов открыл коричневый конверт. Там лежала красивая открытка, украшенная затейливыми вензелями. «Севастополь будет гореть».

— Как невежливо, могли бы подписаться, — хмыкнул Богданов, изучая открытку.

— Хотя бы предупредили. Такие открытки сегодня были разосланы всем товарищам, которые более или менее облечены властью. Даже в газеты и на радио прислали, как я слышал.

— Паника? — напряженно предположил Вячеслав. Паника — это плохо. Более того, в данных обстоятельствах просто отвратительно. Нервы, совершенные ошибки, огульные обвинения друг друга невесть в чем. И общественный резонанс, отчасти искусственно созданный. В том числе и в мировой прессе.

— Это Севастополь. Тут таких обещаний раньше приходило десяток каждый день, — пожал плечами Кузнецов. — Кто-то передал нам, кто-то просто выкинул. Обычное дело. Говорят, что раньше, лет пять назад, по десять раз на дню то Севастополь, то Симферополь бомбили такими сообщениями.

Богданов задумался. Потом щелкнул пальцами, потому что вспомнил, что он хотел спросить у Татьяны. Вернее, уточнить, потому что ответ он, кажется, знал. И, коротко кивнув Кузнецову на прощание, вернулся в штаб.

Татьяна сидела у столика с чайником и с меланхолическим видом пила чай. Ссорящиеся наконец разошлись с миром.

При виде Вячеслава Таня поспешно поднялась, поставив стакан, и нервно протараторила:

— Я собираюсь в порт. Что там было в коробке?

— Ничего страшного, просто хотели нас попугать; это не взрывчатка, просто макет. У меня к тебе вот какой вопрос. Слушай, скажи мне вот что. Двигатель «Новороссийска» был мощнее или слабее, чем у «Чезаре»?

Татьяна задумалась:

— Не уверена. Кажется, у «Чезаре» было двадцать три котла. А у «Новороссийска» — восемь. Но также три турбины. Но смотри, какая интересная штука. То есть понимаешь, да? Или нет?

— Таня, ты мне на пальцах покажи. Больше котлов — это хорошо или плохо?

— Ладно. Если коротко, двигатель «Новороссийска» — это девяносто три тысячи лошадиных сил. Он очень мощный. Котлы более мощные, чем были, в этом нет ничего удивительного, потому что технологии развиваются. И для разгона их требуется меньше. Они просто лучше.

Богданов кивнул. На самом деле, про мощность двигателя он знал, как и про скорость, которую мог развивать линкор. Но ему нужно еще раз немного «погонять» Татьяну, чтобы она отвечала на неожиданные вопросы, а не рассказывала сама все, что знает, как заученный урок.

…Рябов весь день оставался в госпитале, его задачей было продолжать наблюдение, но ночью он мог легко покидать вверенный ему объект. А вот Павленко покидать итальянцев было никак нельзя, потому что именно сегодня они решили устроить вечернее заседание, для этого они попросили найти какой-нибудь ресторан. И оперативнику нужно было проследить, чтобы никто из группы не покинул это самое заседание. А еще вместе с переводчиком они с большим трудом объяснили итальянцам, что ресторан во время такой беды — это не самая лучшая идея. Весь город очень напряжен, и, если иностранная делегация вместо того, чтобы делать то, зачем сюда прибыла, отправится по ресторанам, это будет выглядеть провокационно и издевательски.

— Удивлен, что мне пришлось это объяснять, но спасибо, что помогла подобрать слова, — после напряженных переговоров поблагодарил он переводчицу Катю.

Павленко поймал себя на том, что удивлен. Советский народ можно было ругать за многое. Но всегда и во все времена люди объединялись, если случалось что-то страшное, и помогали друг другу. В Севастополе сейчас это было особенно хорошо видно. Конечно, это не означало, что все сразу замолчали и стали в трауре ходить по улицам. Нет, но участие и помощь были искренними.

«Чем я могу помочь?» — звучало на улицах города совершенно искренне. Незнакомые ранее соседи, если узнавали, что кто-то сейчас работает у Госпитальной стенки, помогали. Приносили еду, сидели с детьми или забирали их к себе.

— Не думай только, что они какие-то там черствые гуляки. Просто другой менталитет. Для меня тоже был шок, когда я впервые столкнулась с тем, что даже на похоронах у итальянцев может быть весело, там порой танцуют, смеются, песни поют. Они умеют очень искренне соболезновать, — заступилась за своих подопечных Катерина. — Я сказала, что, если нужно, нам накроют все для чаепития в столовой Дома офицеров. Допустим, если наши иностранные гости хотят сменить обстановку. Там я уже договорилась, будет чаепитие по-русски. Самовар, пышки, варенье из айвы.

— Спасибо.

— Присмотри там, пожалуйста, за ними, хорошо? — Катерина смутилась и понизила голос: — Только, пожалуйста, не выдавай меня. Я ужасно себя чувствую. Очень хочется отдохнуть. Голова болит так, что я совсем ничего не соображаю.

Она умоляюще сложила руки.

— Да, конечно, иди, я прикрою.

Катерина упорхнула, а Павленко пожалел, совсем как недавно Богданов, о том, что не может раздвоиться.

Так что, как только стемнело, усеченный состав группы «Дон» — Богданов и Рябов, поскольку Павленко был вынужден опекать своих итальянцев, — встретился у «черного входа» и отправился к Южной стенке, где стояла легендарная «Коммуна». Уникальное спасательное судно — катамаран, построенный в тысяча девятьсот тринадцатом году. С четырьмя ажурными металлическим арками, к которым крепились тросы для поднятия затонувших кораблей. Изначально, сразу после спуска на воду, «Коммуна» звалась «Волхвом», но после войны сменила имя. Ходили слухи, что сплав, из которого был сделан ее корпус, уникален. Его так и не смогли повторить. Но судно не ржавело. «Коммуна» была не просто спасательным кораблем, способным поднять со дна корабль, яхту, миноносец и подводную лодку… «Коммуна» была символом. Символом, который давал надежду затонувшим кораблям.

— И снова мы должны угадать, под каким наперстком у нас спрятана горошина, — тихо сказал Рябов, передавая бинокль Богданову. Но тот уже увидел, что хотел показать ему напарник. У стенки на бочках стояли три корабля. Спасательное судно, торпедный катер и миноносец. Все три большие, красивые и опасные. Все три — отличная цель. Конечно, логично было бы выбрать миноносец, тем более что он, скорее всего, был оснащен боеприпасами. Эскадренные миноносцы до сих пор выходили на рейды, и логично было предположить, что корабли, стоявшие на бочках, вооружены.

— А вот и наша горошинка, катится к своему наперстку нетвердой походкой. — Рябов указал командиру на «Коммуну».

Проценко действительно думал, что его не будет видно. Но в его оправдание можно сказать, что оперативники очень хорошо умели наблюдать. Владислав шел нетвердой походкой, даже на таком расстоянии было заметно, что с каждой минутой ему становилось все хуже и хуже.

— Ну пойдем. Посмотрим, куда покатилась эта наша горошинка.

Словно тени, они беззвучно устремились к «Коммуне». И не только они. Подрывники уже были на корабле, когда к нему пошел Проценко.

К сожалению, именно из-за раненого матроса диверсантов упустили. Тут либо спасай своего — причем важного свидетеля, судя по всему, — либо лови чужих. Сам Владислав отключился и уже ничего рассказать не мог, но, судя по всему, диверсанты проникли на корабль раньше него, а потом так же беззвучно ушли в тот момент, когда на борт проникли Богданов и Рябов.

— Да куда же ты полез, дурак, — пробормотал себе под нос Богданов, когда они, наскоро перевязав Проценко, смогли вытащить его практически так же беззвучно, как и провели всю операцию.

— Удивительно, что нас никто не заметил, хотя везде говорили, что охрана у вас тут усилена, — заметил Рябов.

Богданов пожал плечами, ему тоже казалось странным, что их никто не остановил. С чего бы экипажу так крепко спать, что их вообще никто не заметил?

Тащить матроса на себе в госпиталь не представлялось возможным, его доволокли до машины, где остался один из бойцов Кузнецова, наблюдающий за портом, и велели, не задавая вопросов, везти его в больницу.

— Спроси там Виктора Гургеновича и скажи, что это его пациент, — неожиданно велел бойцу Рябов.

— С чего бы? — поинтересовался Богданов, когда машина скрылась из виду.

— Не доверяю я этому новому врачу. И кстати, Славка тоже ему не доверял, тебе же его брат это сказал? Вот посмотрим, насколько он хороший врач. Два проникающих в грудную клетку, метили в сердце, но Проценко наш юркий оказался. Плюс рваная рана на горле. Если выживет и в этот раз, то точно заговоренный парень.

— Тогда рысью в госпиталь и наблюдай, — велел Богданов.

Конечно, обидно, что они упустили итальянцев тут, на «Коммуне», но зато остался очень хороший след.

В руке у Вячеслава была небольшая магнитная бомба с очень хорошим взрывоопасным потенциалом. Рвануло бы хорошо. И второй заряд, скорее всего, прикреплен ко дну. Значит, нужно вызывать водолазов, чтобы все проверяли. Хорошо, что «Коммуна» — судно-катамаран. Проверить его будет проще. Плохо, что ночь. Но что поделать.

На следующее утро стало понятно, что надежды на спасение всех, кто остался на «Новороссийске», нет. По всем расчетам, у них уже должен был закончиться кислород, хоть и ходили слухи, что не может быть такого и что они могут быть еще живы.

Объявили траур, и Севастополь погрузился в печальную тишину. Даже в оперативном штабе, который был больше похож на гудящий улей все эти дни, старались говорить тише и не шуметь. Никто не мог до конца поверить, что через десять лет после войны СССР потеряли почти шесть сотен человек в один день. Вокруг были все, кто мог оказать помощь. Но поднять матросов оказалось невозможно. Металлическая громада линкора стала братской могилой. И именно это никак не укладывалось в голове. Страна-победитель, которая в рекордные сроки стряхнула с себя тяготы войны и продолжала подниматься из руин — и такая потеря. Советский народ помнил, каково это — становиться плечом к плечу на пути врага. Но что делать сейчас? Севастопольцы делали то, что умели лучше всего, — помогали. Семьям погибших, детям, женам, родителям. Потянулись вереницы людей с какими-то нехитрыми гостинцами, кто-то просто был рядом, кто-то поправил покосившийся забор, залатал крышу, потому что сын или муж теперь не вернется домой и не сможет помочь.

Позже, в полдень, Пахоменко выступил на ступенях штаба флота. Его речь запомнилась всем. Она была хоть и краткой, но яркой. Да, они сделали все, что могли, и продолжают делать. Пахоменко пообещал, что семьи не останутся без поддержки, заметил, что случившееся — страшная трагедия. Призвал к осторожности и напомнил, что работы по разминированию акватории Черного моря еще продолжаются и будут продолжаться. Что в иле осталось еще много опасных объектов. О том, что гибель линкора «Новороссийск» — флагмана Черноморского флота — это диверсия, не было сказано ни слова. Как и о том, какое участие в этом приняли итальянские гости. Наоборот. Вице-адмирал искренне поблагодарил итальянскую делегацию за то, что в этот страшный и тяжелый момент итальянцы прибыли на помощь советскому народу и работают вместе, забыв о каких-либо разногласиях в прошлом.

Позже, после этой речи, вечером этого тяжелого дня Кузнецов рассказал Богданову, что речь главкому написал тот самый секретарь Власенко. И вообще, как-то слишком близко к себе подпустил его вице-адмирал, но так всегда бывает, когда рядом оказывается тот, на кого можно положиться как на самого себя.

Богданову не спалось. Он мерил шагами служебную квартиру. На столе лежали бумаги, которые он запросил у Кузнецова. А именно — карта береговых батарей города. С моря Севастополь всегда был очень хорошо укреплен. Защитная линия, взять хотя бы печально известную своей героической историей обороны тридцать пятую батарею — это целые подземные города. И вот если диверсанты выберут для своего укрытия какую-нибудь из старых береговых батарей, то это будет катастрофа. Найти их там будет практически невозможно. Даже самая небольшая береговая батарея имела множество переходов, и, чтобы выкурить кого-то оттуда, нужно было гораздо больше людей, чем имелось в группе Богданова. История Севастополя долгая, длинная, героическая.

Память у Богданова была хорошая, он мрачно усмехнулся, когда сказал сам себе:

— Будем надеяться, что до береговых батарей они не дойдут. Потому что если решат пройти еще дальше, то у нас есть еще тоннели времен минных войн.

Очень сильно удивился бы Владислав, если бы узнал, что его враг думал примерно так же. Только в другом ключе: если бы Севастополь был его городом, он превратил бы его в неприступную крепость. И да, про береговые батареи он знал. Как и про тоннели, по которым передвигались минеры и саперы под землей во время подземно-минных войн в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом и пятьдесят пятом годах. Знал и злился, что такой потенциал пропадает. Эх… было бы у него больше людей. А не только жалкая горстка верных ему «Читтоло».

Рано утром Павленко со своей делегацией прибыл к Графской пристани, чтобы на катере отправиться к месту гибели «Новороссийска». Катер уже ждал делегацию.

— Места нет, тяжело будет, — сказал рулевой, не желая брать оперативника на борт.

Но Павленко в ответ просто приподнял бровь и тут же сказал, что, если на этом катере ему не найдется места, значит, он найдет другой, на котором поместятся все и команда будет посговорчивее.

— Нет-нет, мы поместимся, — засмущался Колумб и тут же через переводчика начал уговаривать рулевого.

К этому итальянцу Павленко приглядывался все время, что сопровождал делегацию, и все никак не мог разгадать его. Человек-ребус, ему бы больше подошла собственная винодельня, дом с видом на море, кресло-качалка, трубка, чем форма моряка. Колумбом его назвала мама, которая обожала историю мореплавания. Но как только он заговорил, Юра понял, насколько он глубоко ошибся, приняв итальянца за медлительного винодела. Этот человек был конструктором подводных лодок. Он не мог усидеть на месте ни секунды и с первых же дней стал создавать проблемы. Неугомонный итальянец постоянно куда-то лез. С утра он шел бегать. Павленко приходилось бегать вместе с ним. И каждый раз он буквально за шкирку ловил тезку первооткрывателя Америки, чтобы тот не полез туда, куда ему никак нельзя было лезть.

Несмотря на то что Севастополь всегда был приветлив и открыт для гостей, он оставался военным городом. И военная инфраструктура занимала много места. Жители уже привыкли к этому, а вот приезжие… Итальянцу нужно было знать все, а еще он обожал военную технику и был ее настоящим фанатом. Постоянно пытался сфотографировать то, что нельзя, и очень сложно было успеть отследить тот момент, когда в его руках появится камера. Его роль в делегации пока тоже вызывала вопросы. И еще нужно было узнать, куда каждый вечер уходит переводчица. В общем, обычная работа оперативников боевой группы.

Колумб продолжал фонтанировать идеями на жуткой смеси русского и итальянского языков. Его проекты, которые он озвучил еще в самолете во время полета, уже немного пугали и в то же время восхищали Павленко. Да, они могли показаться утопией, фантастикой, но еще вчера самолеты многим казались чем-то фантастическим и невозможным. После войны технический прогресс двигался еще быстрее, чем до нее, хотя, казалось бы, сейчас стоило остановиться, накопить силы, восстановить разрушенные города. Засеять поля. Но именно этого делать нельзя. И это понимали все. Советский Союз, страна-победитель, не мог себе позволить перевести дыхание и зализать раны, потому что нужно удерживать завоеванные позиции. Бывшие союзники только делали вид, что все мы друзья и на одной стороне. В штабе неоднократно говорили о том, что среди вчерашних союзников друзей у Советов нет и не будет. Зависть — да. Попытки диверсий и шпионажа — были, есть и будут. Расслабляться нельзя.

Сотни конструкторских бюро работали на опережение. Разрабатывали новые виды оружия, срочно приводили в порядок заводы. Павленко всегда нравилось представлять будущее как что-то уникальное, удивительное. Что-то яркое, похожее на калейдоскоп, через который можно будет смотреть на солнце и видеть чистое небо без дымного следа от работы артиллерии.

Колумб тоже видел будущее ярким и безопасным, но в его будущем работали автоматические машины артиллерии, полностью самоходные, маленькие подводные лодки несли службу на рейде, а самолетами можно было бы управлять с земли. Он даже показывал Павленко свои чертежи, но тот очень удачно прикидывался, что ничего в этом не понимает. Тогда итальянец горячился и начинал объяснять, а потом решал, что, может быть, и не стоит тратить на непонятливого русского свое драгоценное время. В конце концов, есть дела и поинтереснее.

— Я должен погрузиться, — решительно сказал Колумб, как только они вступили на борт катера.

— Зачем? У вас же нет ни оборудования, ни, как я понимаю, специальных навыков.

— Да. То есть нет. Есть навыки, но нет оборудования. Но мне сказали, что оборудование дадут. И я надеюсь, что будет кто-то, кто будет помогать мне и страховать сверху; я уже слышал, что ваша легенда — Афанасьев — погиб в самом начале спасательной операции. Но говорят, что это последствия тяжелой контузии.

— Вы сможете погрузиться, как только мы вернемся, но только с моим специалистом, для того чтобы кто-то страховал вас снаружи, не под водой, — твердо сказал Павленко, уже решив, что специалистом будет Богданов.

Оперативник был уверен, что Вячеслав и сейчас наблюдает за ними. Даже не видя друг друга, они хорошо умели чувствовать, есть ли рядом кто-то из своих. Богданов определенно был тут, где-то за спиной, но все равно Павленко казалось, что что-то не так. Он покрутил головой, делая вид, что разминается. Деревянную часть пристани недавно восстановили, пока просто набив доски на месте старого причала. Пусть немного грубовато, зато прочно. Катер отчалил так быстро, словно рулевой и штурман боялись, что за ними гонятся. Павленко мысленно кивнул. Это была странная поспешность.

Богданов действительно наблюдал за катером с пристани. Там нашлось укромное местечко, откуда его никто не видел с моря, зато у него был отличный обзор.

Вся делегация успешно погрузилась в катер, и как-то слишком быстро, поспешно не самое крепкое на первый взгляд суденышко стартовало в сторону Госпитальной стенки, где стояли спасательные и вспомогательные суда. Но дойти катер не успел. Взрыв, небольшой, направленный, прозвучал от одного из буев, который отмечал место, где были установлены закрывающие вход в порт боны.

— Странно, — пробормотал себе под нос Богданов и добавил: — Действительно странно.

Первой его реакцией было рвануть к лодкам, но он прекрасно видел — взрыв не затронул катер. Больше шума, чем вреда. Демонстрация — в день траура, — что еще не все закончилось. Если заряд был не в катере, то Павленко цел и, скорее всего, хорошо видел все со своей позиции.

Даже дураку понятно, что взрыв действительно странный и какой-то нелогичный. Но с другой стороны, как тут же подумал Вячеслав, это было как раз логично. Почему бы и не отвлечь внимание таким вот образом? В голове Богданов уже приготовил объяснение произошедшему — донная мина, которую подняло со дна активное движение кораблей. Подойдет. Но как-то уж очень вовремя она всплыла.

Вячеслав посмотрел, в какую сторону пошел народ: зевак не отпугнет даже сильный взрыв, поэтому Богданов направился в другую сторону. И оказался прав. Поскольку именно на той позиции, которую он сам занял бы для наблюдения и возможных действий, находился еще один наблюдатель. Мужчина, точно так же как и Богданов, решил переодеться рыбаком. Кепка, надвинутая на глаза, водолазка, брезентовая крутка и такие же штаны, все в меру грязное и в меру же потертое. Сапоги резиновые. Мужчина стоял, опираясь на парапет, и, казалось, дремал, глядя на море, но при этом на взрыв он даже не обернулся и не вздрогнул, а сильный запах алкоголя мог отпугнуть любого. Однако когда часто работаешь в поле, то уже знаешь, что спирт, который пили, и спирт, которым просто облили одежду, очень сильно отличаются по запаху.

Вячеслав побежал до того, как рыбак начал движение. Опередил его буквально на долю секунды. Оружие у оперативника с собой было, но открывать стрельбу на улице города, который погрузился в траур, да еще и когда находишься под наблюдением, никак нельзя. Достаточно того, что они уже бежали по одной из центральных улиц рано утром. Как ни пытался Богданов, в утренних сумерках было сложно разглядеть лицо противника, к тому же он надвинул капюшон на глаза. Как сам-то видел, куда бежит?

Судя по всему, ему попался подготовленный агент, потому что он тоже не стрелял. Неопытный открыл бы стрельбу и поставил тем самым патруль на уши. А этот нет. Резко сменив направление, противник, не снижая темпа, побежал вверх по улице. Богданов порадовался в душе, потому что уже хорошо знал город и помнил, что если бежать вверх именно по этой обманчиво длинной улице, то упрешься в тупик, но, как оказалось, тот, кто вел его туда, тоже об этом знал. Неужели кто-то из своих? Слишком уж хорошо враг знал улицы Севастополя. Где поворот, где ступеньки или холмы. Боец попался опытный, сначала он резко набрал скорость, обманчиво петляя, делая вид, что вот-вот свернет в переулок, и заставляя оперативника перестраиваться под себя, чтобы сбить дыхание. А потом, резко развернувшись, диверсант, не снижая скорости, сделал прыжок в сторону Богданова. Это только в кино можно увидеть блеск стали, перехватить руку с ножом. Скоро, наверное, таких героических фильмов будет еще больше, но на самом деле боевые ножи сделаны из стали, которая не блестит. Темная, словно подкопченная. На стороне диверсанта, похоже, был немалый опыт. На стороне Богданова — очень хорошая реакция, сила и тоже уже немалый боевой опыт. Он смог увернуться просто на автомате и так же резко выбросил руку вперед, целясь под капюшон, в глаза.

Бой был некрасивый, но быстрый. Противники сошлись молча и пару минут просто катались по земле, пытаясь максимально обезвредить друг друга, придавить, прижать, не дать сделать опасное движение. Не было слышно ни криков, не ругани. Экономили дыхание и не хотели поднимать шум. Оба.

И как же не вовремя появился этот патрульный. Молодой, совсем мальчишка, откуда он там взялся! Засвистел, бросился вперед, и именно этого движения, когда Богданов успел рявкнуть: «Назад!» — хватило противнику, чтобы метнуть нож в патрульного. В горло. Парень осел, а Вячеслав непростительно упустил секунды, взглянув мельком на солдата и прикинув, есть ли смысл его спасать или продолжить бой. Именно в этот момент диверсант с силой ударил Богданова в основание шеи, скорее всего, пистолетом, легкий нокаут, буквально секундная потеря ориентации. Пока он пытался встать, противник уже ушел по пожарной лестнице.

Богданов с трудом поднялся, потряс головой, сбрасывая одурь от удара, одновременно фиксируя в мыслях, что у него осталось не так много времени. Буквально минута-две. Свисток патрульного наверняка слышали, значит, нужно идти. Богданов успел.

Патрульный, к сожалению, был уже на тот момент мертв.

— Ты откуда такой красивый? — спросил вездесущий Кузнецов.

Вот откуда, интересно, у него хватало сил и скорости оказываться в нужное время и в нужном месте? Кузнецов перехватил Вячеслава на повороте к спуску к пристани, к оперативному штабу, и затащил в подъезд жилого дома. Быстро осмотрел, убедился, что ранений нет, и кивнул.

— Там патрульный убит, — устало сказал Богданов, опираясь на колени и тряся головой.

Обманчиво легкий, его противник оказался очень хорошо подготовленным. Если бы он ударил чуть сильнее, то глава группы «Дон» уже бы не пришел в себя.

— Ты его?

— С ума, что ли, сошел? Нет, конечно. Очень не вовремя оказался рядом. Засвистел, дурак. Вот чего бы ему не пройти мимо? Еще один пацан, мечтающий стать героем.

— Ты видел, с кем дрался?

Вячеслав мрачно кивнул:

— Видел. Только вот украсил он себя так, что без косметики и не узнать.

Это правда. В драке первое, что сделал Слава, — стащил с мужчины капюшон. Его противник использовал все из грима, что было под рукой: густые брови, нависающие над глазами, бороду, усы, правда, разного цвета, но это уже нюансы. Видимо, у него было не так много времени, и шрам, идущий через переносицу, был нарисован плохо, потому что Богданов смог его смазать. Он показал ладонь со следами грима Кузнецову — видишь, даже не старался особо.

Тот кивнул:

— Хорошо. Вернее, плохо. Ты хоть что-то запомнил?

Богданов покачал головой. Он действительно не был уверен, что узнает при встрече этого человека. Хотя, конечно, есть черты, которые не смазать. Но работал явно профессионал. Даже руки замаскировал — на руках были обрезанные перчатки. Хотя один момент Богданов все-таки запомнил и сохранил в памяти. Размер ноги. У диверсанта был для его роста и комплекции маленький размер ноги. Ну хоть какой-то все-таки след.

Вернувшись в служебную квартиру, оперативник быстро переоделся и почти бегом устремился в штаб. Павленко еще не вернулся, от Рябова пока вестей не было, в столовой санатория уже гудел разъяренный улей голосов. Все обсуждали утренний взрыв.

— Ты слышал? — Грек подкрался к Богданову почти не замеченным.

— Да, говорят, что дно взбаламутили и подняли еще одну мину.

— Две прибило к Южной стенке, только что сказали, — поддержал его версию Янис, а сам, зыркнув по сторонам, тихо сказал на ухо: — Я утром погружался. Еще две такие же «донные» мины я снял с еще одного буя, вернее с двух. Два буя заминированы и еще два взорвались. Мины-магнитки, заряд небольшой. Скорее так, попугать красивым фонтаном брызг. Но пока больше погрузиться не смогу. По состоянию здоровья.

— Покажи.

Казинидис подошел к подоконнику и принес все тот же портфель, с которым он, казалось, не расставался в эти дни. Оттуда грек извлек аккуратный сверток.

— Я правильно понял, что должен отдавать это и подобные находки тебе? — вежливо спросил он.

Богданов, глядя в глаза Янису, еле заметно кивнул и добавил:

— А еще, если что-то увидишь… Или кого-то.

— Или кого-то. Я понял. Спасибо, товарищ.

Грек взял стакан чая и расслабленной походкой подошел к столику, где сидела Татьяна и что-то быстро писала все в том же маленьком блокноте.

Богданов налил чай, перешел со стаканом к окну и тут же увидел, что в столовую вошел со своей группой Павленко. Внезапно Богданов понял, что кое-что, а точнее, кое-кто за эти дни тоже постоянно ускользал от его внимания. Вернее, так. Он все время вроде бы был в оперативном штабе, постоянно что-то писал, сидя за столом, рассматривал карты, а потом говорили, что капитан первого ранга и официальный глава группы дознавателей из Москвы вроде как находился на воде. За все время расследования Журавлев всего один раз проявил себя в той ссоре — и все. Больше его никто не видел.

— Так. — Богданов подозвал к себе матроса.

К работе в оперативном штабе привлекли юнг и матросов в роли «принеси-подай», они постоянно бегали в порт, сновали между штабом флота и оперативным штабом с донесениями, и работа с ними, надо сказать, хоть и вносила дополнительный элемент хаоса, тем не менее здорово помогала в случае, если нужно было побыстрее кого-то найти.

— Капитана Журавлева видел? — спросил Вячеслав у юнги.

— Никак нет.

— А как давно ты его не видел?

— Двое суток тут безвылазно, не видел, — старательно отрапортовал юнга.

— И спал тут? — усомнился Богданов.

— А вон там, на притулке, — улыбнулся юнга, указав на приступку под окном.

— Отправляйся спать, скажи, что разрешили. Но вначале найди мне Журавлева или того, кто его видел, — велел Богданов.

Павленко быстро усадил свою группу за стол, что-то сказал своим подопечным, они активно закивали и тут же начали что-то обсуждать между собой, жестикулируя так, словно пытались разогнать рой мух. После чего лениво подошел к окну, к Богданову.

— Что скажешь? — поинтересовался тот тихо.

— Рулевой точно знал, где заложен заряд, ручаюсь, — откликнулся Павленко. — Мы за секунду до взрыва обошли буи по очень хорошо рассчитанной кривой. Он сделал вид, что уходил от волны, но волны не было. Испуг оба сыграли достоверно, но при этом перегнули палку. Второй свалился за борт, вроде как от испуга, но падение было слишком театральным. Ну и вот еще что. У меня до этой нашей командировки времени было побольше, чем у тебя. Полковник мне выдал очень полезного человека. Буквально на час. Один из наших военных ныряльщиков. Под его началом будет создана официальная противодиверсионная группа.

— А неофициально?

— А неофициально они уже вовсю работают на Северном флоте, подальше от основных магистралей, учатся, так сказать. Так вот, он меня быстро посвятил в особенности оборудования, и я узнал, что наши ныряльщики уходят под воду ногами вперед, оборудование слишком тяжелое, а вот итальянцы и англичане — спиной из положения сидя.

Богданов кивнул:

— Принято. Ты сейчас своих можешь оставить? Я пока жду, что мне скажут по Журавлеву. Буду тут в штабе, сам дуй в порт и как хочешь, но найди их. У меня тут еще небольшой подарочек, грек снял его с еще двух буев.

Он аккуратно развернул сверток и показал другу находку.

— Какой интересный подарочек. Кузнецову отдать?

— Да, у него уже коллекция собралась.

Павленко кивнул, небрежно сунул довольно тяжелый сверток с магнитными зарядами под мышку, прихватил стакан с горячим чаем, быстро пошел к столу, что-то через переводчика сказал своим итальянцам, но они, кажется, даже не заметили, что он куда-то собрался и буквально растаял, стоило только на секунду отвести от него взгляд.

— Там с вами поговорить хотят, — подошел еще один юнга. Кажется, они уже все стали на одно лицо.

Вячеслав кивнул и пошел за юнгой. У дверей штаба мялся брат Проценко — Юрка.

— Что тебе? Брат твой жив, правда, не порадую, что здоров. Но жить вроде будет.

— Я не поэтому, дяденька, — неожиданно растеряв всю свою браваду, жалобно сказал подросток. — Дяденька, у нас в саду мужик мерлый лежит. А его там точно раньше не было. Это не мы его, дяденька…

— Сопли подобрал, и пойдем! — скомандовал Вячеслав и ободряюще улыбнулся. — Героем же стать собирался? Вот и учись.

Ему сейчас следовало быть в порту, там, где сбивался с ног, собирая свидетельства очевидцев о подрыве, Кузнецов, но, следуя своему чутью, лейтенант буквально бежал за шустрым Юркой. Бежать, как оказалось, нужно было не так далеко. Так-то медленным шагом они бы за полчаса дошли. А добежали быстрее. В саду старого дома, под розами, в самом деле лежал «мерлый мужик».

Одно Юрка сделал очень правильно. Чтобы никто не испугался и раньше дела никуда не убрал труп, вызвав милицию, парень догадался прикрыть мертвого сухим диким виноградом. Видимо, стену дома отчищали и сняли сухие плети, и сейчас они накрывали тело, словно одеялом.

— А вот и наш капитан, — сказал Богданов, присаживаясь на корточки. — Эх. Прошляпил. Упустил.

Журавлев смотрел в небо мертвыми, пустыми глазами. Ему перерезали горло. Явно не тут, скорее всего, тело переносили — от такой раны крови было бы много. Всю землю пропитала бы. Но здесь луж крови не было заметно. Края раны были уже белыми, обескровленными.

— Что делать, дяденька? — шепотом спросил Юрка.

— Иди в дом и нагрей воды, — сказал Богданов, чтобы занять подростка. Тот быстро убежал в дом, а Богданов присел на корточки и стал методично осматривать тело.

При Журавлеве не было ничего. Даже кошелька. Может быть, сам оставил где, а может, хотели списать на ограбление. Одна рука сломана — запястье, судя по всему, при жизни, перелом плохой, был бы жив, рука бы срослась криво. Руки чистые, под ногтями ничего нет. Значит, скорее всего, за жизнь свою не боролся. Вероятно, застали врасплох и быстро обезвредили. Вячеслав осмотрел все: обувь, одежду, даже в зубы заглянул. Ничего. Разве что подошвы ботинок. На подошве налипло множество мелких ракушек.

Богданов начал искать ту самую записную книжку. Он зафиксировал ее в памяти в том числе и из-за карандаша в серебряной оправе. Как и сама книжка — старинная, дорогая вещица. Если бы не этот карандаш, он бы не обратил на нее внимания. И не заметил похожую дорогую безделушку у Татьяны.

Журавлев тогда отшутился, сказал, что стихи пишет.

Не стихи он писал. Книжку, похоже, украли, потому что капитан с ней не расставался. Богданов взглянул в окно, увидел, что Юрка смотрит на чайник, как зачарованный, покачал головой и пошел искать дом с телефоном. Нужно вызывать патруль.

Телефон можно было не искать, на улицах города в связи с усилением режима был введен комендантский час и снова появилось множество караульных. Передав всю информацию о найденном теле, Богданов быстрым шагом вернулся в штаб. Нужно было найти Павленко и Рябова и устроить небольшое оперативное совещание. Конечно, был вариант, что кто-то раздавал похожие книжечки в качестве награды. Ко многим грамотам и наградным листам шли подарки. Небольшие, но памятные: рюмки, фляги, часы. Надо бы под каким-то предлогом посмотреть, нет ли памятной надписи на записной книжке Татьяны.

К сожалению, так бывает. Когда человек, вроде бы не очень заметный в своей работе, кажется, и не сделал ничего для дела. Но вот его смерть принесла очевидную пользу. Богданов думал об этом, когда шел в сторону набережной. Шел медленно. Перед оперативным совещанием ему требовалось поразмыслить. По пути он купил вяленый инжир в газетном кульке и отправился в местный военный госпиталь.

— Пришли навестить вашего друга? — Вездесущий главврач, словно чертик из табакерки, опять оказался рядом с Богдановым в тот момент, как только тот прошел охрану.

— Надо же. Если бы мы все тут не делали одно дело, пусть и по-разному, то я подумал бы, что вы за мной следите, — отшутился Богданов. — Да, привез его любимое угощение. Мой друг за инжир готов душу продать. Но санитары уже сказали, что он пока слишком тяжелый и к нему нельзя допускать даже на десять минут.

Хирург посмотрел на него с удивлением.

— Не замечал, что он настолько тяжелый. — Он сунул руку в карман, чтобы достать портсигар, похлопал себя по карманам, но так и не нашел ничего похожего на этот предмет. После чего вздохнул, посмотрел на Богданова. Тот вытащил пачку папирос — сам не курил, но на такой вот случай носил с собой — и отдал врачу. Тот выудил папиросу, чиркнул спичкой и вернул пачку Вячеславу. Тот словно бы машинально положил папиросы на подоконник.

— А напомните его имя? У нас тут, сами понимаете, сейчас половина пациентов очень тяжелые. Может быть, мы с вами говорим о разных людях.

— Проценко. Слава Проценко. Сами понимаете, работал в оперативном штабе, времени не было совсем, пару раз приходил, вроде бы все хорошо было. Даже познакомил меня со своими сослуживцами, рассказывал все про ту ночь, а потом я два дня у него не был — и вот, прихожу, а он уже в реанимации. Слухи по городу ходят нехорошие. Что пациенты у вас тут то пропадают, то мрут как мухи. Нас уже очень настойчиво попросили проверить — там. — Богданов эмоционально поднял глаза к потолку, показывая, что наверху уже знают, что в госпитале что-то не то.

— Если вы о своем друге, то такое может быть, к сожалению. Особенно если имела место быть тяжелая внутренняя травма, а мы ее не заметили, началось воспаление, пошло заражение крови, не купировали вовремя, — устало сказал Виктор Гургенович, делая вид, что не замечает никаких намеков.

Оно и понятно, у главврача сейчас забот было о-о-очень много…

— Мне никто ничего не говорит, не пускают к нему, вот начинаю волноваться. Хорошо, что у нас тут еще несколько общих знакомых, ребята сразу дали мне знать…

Вячеслав играл по наитию. Проценко нужно было уберечь таким образом, чтобы он как можно дольше оставался в больнице и за ним присматривали. Богданов с шоколадками прошелся по санитаркам. Шоколад как был, так и остался отличным подарком. А вот с Виктором Гургеновичем игра шла совсем на другом поле.

— Ничего пока не обещаю, но я постараюсь навестить вашего друга и присмотреть за ним. Если что-то узнаю, то, когда придете в следующий раз, найдите меня, — улыбнулся хирург. — Не волнуйтесь. — Он заговорщически подмигнул Вячеславу. — Если у нас тут кто-то умирает раньше времени, то нас потом ругают.

Богданов кивнул, поблагодарил, отдал инжир своему собеседнику и сказал, что время, бежать пора.

Оперативник был уверен, что после слов «у нас тут есть еще общие знакомые» врач за ним проследит. И оказался прав. Рябов, который ждал Богданова, увидел сигнал, понял, что подходить не нужно, и, подождав, пока лейтенант пройдет мимо, отправился не за ним, а за Виктором Гургеновичем, но тот его опередил. Врач нагнал Богданова перед воротами.

— Вы забыли.

Оперативник удивленно посмотрел на врача.

— Папиросы…

— Да, действительно.

Рябов ждал Богданова на повороте.

— Ты через забор, что ли, просачиваешься? Что думаешь, следил за мной или просто хотел отдать папиросы?

— Так я правильно понял, что ты для этого и забыл их? — парировал Рябов.

— Встречаемся ночью на квартире, в три часа. Накидаем план, подведем итоги и снова расходимся.

— Брат Проценко прибегал, я его у входа перехватил. Что, у них там в самом деле труп обнаружили?

— Да, это Журавлев, доложу при встрече… Проценко как?

— Удивительно, но жить будет. Идиот, конечно, наделал глупостей, но тетя Дуся говорит, что он борется за жизнь, как лев, у нее на это дело глаз наметан. Будет жить. Я, знаешь ли, тут санитаркам верю больше, чем врачам. Хотя сам понимаешь, они нам посланы скорее для утешения, чем для лечения.

— Философствовать завязывай, Кант, еще что тут по коридорам говорят?

— Слух ходит, что трое матросов без сознания были почти трое суток. Двое из них говорят одно и то же, как всплывали вместе через дыру в борту и за бочку пустую держались.

— Что видели?

— Людей с черной кожей и нечеловеческими головами, — усмехнулся Рябов.

— Они водолазов-то видели когда-нибудь?

— Видели, но говорят, что эти выглядели по-другому.

Рябов кратко передал то, что ему рассказали.

— Понятно, судя по описанию, у них новейшая кислородная система. Разгрузка легкая, костюмы тоже придумали уже, не поверишь, в два раза легче. Но есть нюанс.

— Какой?

— Запас кислорода маленький, — сказал Богданов. — Значит, плыли они откуда-то неподалеку. И обратно, я думаю, какой-то участок пути они должны были проплыть над водой.

— Получается, что этот участок воды должен быть от основного театра действий чем-то закрыт. Бухта Омега. И плыли за батареей.

Богданов кивнул:

— Так. Твоя задача. В госпиталь хочет наведаться делегация итальянцев. У них, сам понимаешь, есть и будет большое желание переговорить с моряками, и думаю, что вынюхать хотят, кто и что помнит. Тебе нужно сделать так, чтобы они ушли с таким количеством ложных сведений, какие даже я сейчас не могу и не смогу предоставить, скорее всего.

— Понял. С ними, скорее всего, наши диверсанты просочатся? Кстати, итальянцы тут постоянно пытаются под разными предлогами проникнуть внутрь, но их пока не пускают без переводчика.

— Да, я уверен… Татьяна, добрый день!

Вячеслав неуловимым движением толкнул напарника в грудь так, чтобы тот скрылся в тени забора, а сам вышел навстречу Татьяне. Девушка явно не ожидала его тут увидеть и даже машинально сделала шаг назад.

— Ну уж не собираешься ли ты бежать от меня? — рассмеялся Богданов. Вчера он несколько раз напоминал ей о том, что они уже перешли на «ты» и он всегда готов помочь и выслушать. Общее горе роднило. А еще роднило и чувство вины за то, что они все живы, а те моряки, кто был на корабле, погибли такой страшной смертью. Это было сложнее всего. Есть, пить, идти куда-то, покупать продукты, готовить. Делать свои повседневные дела, смеяться, забывая о том, что не смогли помочь. В городе воинской славы, столице флота, погибли шесть сотен моряков со всего Советского Союза. То, что должно было стать праздником, триумфом, обернулось страшной трагедией, и море сейчас снова стало братской могилой.

Татьяна высморкалась. Вроде бы не плакала.

— Простыла. Не поняла даже как. Как ты думаешь, а корабль вообще собираются поднимать? Не будет же он лежать там вечно?

— Скорее всего, отступят от правил и поднимут. В любом случае его перетащат на другое место. Слишком неудачно лежит, будет мешать другим судам.

Татьяна задумалась.

— А что ты тут делала? Кого-то навестить пришла?

— А? Я просто прогуляться решила. После утренних взрывов я себе места не нахожу. Понимаю, что ил расшевелили, а там в нем еще много мин. И они будут всплывать и взрываться, Янис по этому поводу уже осип…

— А что он хочет? Боится?

— Нет, он требует, чтобы было больше саперов. Утверждает, что нужно стянуть сюда катера-тральщики из Керчи и Новороссийска, чтобы тралили дно.

— Ты видела, сколько сейчас работает вспомогательных военных судов? — спросил Богданов.

— И что? Можно и больше! Если бы было больше, может быть, у нас получилось бы! — Татьяна взмахнула руками, а Богданов покачал головой:

— Нет. До самого рейда уже не протолкнуться. Корабли ходят буквально друг за другом на недопустимом расстоянии.

— Я слышала, что ночью «Шахта» вышла из строя, как назло, — заметила Татьяна.

Богданов приподнял брови. Странно, что ему никто не сказал. Хотя с момента взрывов буя он не видел связного. «Шахта» была непростым кораблем. Десантный катер, он работал как спасательное судно с самого первого взрыва, его капитан первым вывел катер к месту, где горел «Новороссийск». Не боясь повторных взрывов, экипажу «Шахты», который спал по нескольку часов, меняя друг друга и работая на износ, удалось спасти огромное количество людей. Маленький маневренный корабль сновал туда-сюда, а усиленному днищу не были страшны столкновения.

И вот — на тебе. «Шахта» вышла из строя. Как?

— Таня, можешь сказать, когда точно она вышла из строя и как?

— Ночью. Может быть, утром, сразу после взрывов. Тебя не было в штабе. «Шахта» просто не вышла на связь. Оказалось, что не работает радио. Что-то с двигателем, не могут разобраться пока, в чем дело, до меня только отдельные слухи дошли.

Так вот оно что. Вряд ли это совпадение. Скорее всего, катер с таким странным названием — ходили слухи, что это было аббревиатура, но какая именно и как расшифровывалась, никто не знал, — привлек внимание диверсантов.

— Что ты знаешь о «Шахте»? — первым делом спросил Богданов у Кузнецова, когда дошел-таки до штаба. — Почему ее решили не взрывать, якобы на мину напоролась, а намеренно вывели из строя?

— Потому что, скорее всего, тем, кто вывел двигатель «Шахты» из строя, нужно было на этот двигатель вначале посмотреть, — предположил Кузнецов. — Сам понимаешь, катер застать на бочках было сложно, на стоянку без буксира он бы сейчас не зашел. Носилась «Шахта» как угорелая, работала. Более ста выходов в море сделала за эти дни. Подумай сам, лейтенант, ты, я слышал, неплохо разбираешься в морском деле.

Богданов быстро подсчитал среднюю скорость десантного катера и прикинул его возможности. Что за мотор стоит на «Шахте»?

— Вот. Молодец. Там установлен прототип нового более мощного двигателя. И топлива он жрет гораздо меньше. И я думаю, что те, кто вывел «Шахту» из строя, двигатель этот как могли рассмотрели. А потом сломали все, до чего могли дотянуться.

— Настолько плохая охрана?

— На охрану не греши, я с утра уже от нее не отхожу. Проникли тихо с воды, подошли быстро, поднялись на борт. Убили двоих матросов так тихо, что больше никто не проснулся.

— Почему не доложил?!

— Не успел. Хотел, но ты на меня выскочил как оглашенный. Гнался за этим…

— Понял. — Богданов назвал время, когда будет общий сбор, и Кузнецов подтвердил эту информацию.

— Тебе бы поесть не мешало. А то сам уже становишься цветом лица похож на тех же утопленников, — неожиданно сказал Кузнецов.

Богданов кивнул. Мало ли на кого он уже стал похож цветом лица. Столько времени прошло, трупов становится все больше, как и заложенных мин и бомб.

Такое ощущение, что где-то тут у диверсантов большой такой хороший склад и работает на них целая артель. Как бы предугадать, где будет заложена следующая мина? Итак, теперь не было уже никаких сомнений в том, что работает группа диверсантов, которая для удобства разбилась, скорее всего, на пары. Будь у Богданова больше людей, он бы сделал то же самое. Работают по городу, четко, быстро. Молодцы, что сказать. Пока что они обыгрывали «Дон» вчистую. В плюсы себе можно записать только то, что не дали убить Проценко и предотвратили взрыв на «Коммуне». А количество подозреваемых тем временем росло в какой-то геометрической прогрессии.

Первая ночь, когда в Севастополе было относительно тихо. Комендантский час подразумевал, что город вымрет и только патрули останутся на улице, скользя безмолвными тенями и отбивая ритм шагов жесткими набойками. Теперь, когда стало уже окончательно понятно, что моряков не спасти и линкор «Новороссийск» стал одной большой братской могилой, работы в порту на ночь были остановлены. Главком собрал экстренное совещание, хотя какое из совещаний не было экстренным в дни трагедии. Приняли решение развернуть технические работы по подъему линкора и буксировке корабля.

Впервые за последние напряженные дни ночью в порту не осталось никого, кроме патрулей и охраны.

Богданов специально собрал группу в то время, когда будет происходить пересменка караулов. Кузнецов снова, словно фокусник, достающий кролика из шляпы, вытащил откуда-то актуальное расписание смены караула на ночь.

— Удивительный ты человек, — сказал Вячеслав, глядя в окно.

Он был дома раньше всех и даже приготовил простой ужин. Рябов уже жаловался, в шутку, понятное дело, что кормят в госпитале просто ужасно. А Богданов давно научился очень вкусно готовить из минимального набора продуктов. Над ним даже подшучивали из-за этого. Мол, из двух макаронин и ириски может приготовить ужин с тремя переменами блюд.

— Да с чего бы, — Кузнецов пожал плечами, — обычный. Делаю свое дело и по-другому не приучен.

— Ну да. Если дать тебе невыполнимое задание, ты его выполнишь просто потому, что тебе его дали. Сам такой же, понимаю.

Павленко пришел первый и буквально упал на стул.

— Эти итальянцы сведут меня с ума. Слишком много эмоций, постоянные крики, вот честное слово, они не умеют разговаривать нормально. И постоянно рвутся в море. Решили дружно идти к главкому, чтобы завтра им подняли линкор и преподнесли на блюдечке с голубой каемочкой. Мне кажется, что они делают это специально, или я становлюсь параноиком.

— Ты о чем?

Павленко почесал подбородок:

— Они сами по себе, если всю группу развести в разные стороны, спокойные обычные люди. А вместе начинают шуметь, как специально. И все стараются выделиться, чтобы обратить на себя внимание Катерины.

— Есть подозреваемые?

— Разве что переводчица. — Павленко покачал головой. — По приказу она должна быть с ними постоянно, но я уже дважды ловил ее на том, что по ночам ее на месте нет. Она возвращается около пяти утра и исчезает в десять-одиннадцать вечера. И еще: она не очень хорошо говорит на итальянском. Понимает, переводит, но что-то не так. Я лучше понимаю, чем она переводит.

— Встречались с кем-то? Мои сидят в штабе безвылазно. Только Татьяна время от времени ходит по городу подышать.

— Нет. Ходят группой, я бы даже сказал, что какой-то слишком плотной группой. Всего шесть человек, ты видел только двоих, еще четверо оставались в штабе. Самый тихий — Салацио. Молодой человек, не больше двадцати пяти лет, я сначала, когда его увидел, подумал, что сына кто-то взял с собой. Он единственный, кто говорит всегда очень тихо, мало и по делу. Как я понял, Салацио — молодое дарование, кто-то вроде Леонардо да Винчи, и он был уверен, что прилетит в Севастополь, увидит корабль, поднимет его и починит. И вот смотрите, что я нашел у него в альбоме. Парень таскает его с собой везде, но, пока он спал, достать альбом было несложно. И не смотри на меня так, командир, копия. Перерисовал все под копирку, а потом случайно пролил на альбом воду и открыл окно. Пусть думает, что ветром распахнуло окно и сбило графин с водой вниз.

— Не жалко было? — с удивлением и даже каким-то благоговением спросил Кузнецов, рассматривая рисунки.

Богданов улыбнулся уголком губ. Эту черту в их связном он заметил сразу, и, сказать по правде, она импонировала лейтенанту. Кузнецова тянуло к гениям. Про себя он говорил, что обычный вояка, привык служить. А гениям нужно помогать. Они птицы другого полета. И именно поэтому, будучи истинным патриотом своей страны, Кузнецов искренне считал, что нигде, кроме как в Советском Союзе, гений не приживется. Тут им открыты все двери. Павленко принес чертежи Салацио, сделанные на очень высоком уровне, хотя понятно было, что рисовалось все это буквально на ходу, без линейки и других чертежных инструментов.

— А теперь самое интересное. Даже мне уже понятно, что Салацио наш быстро все это срисовал и что это был подрыв. Вчера по этому поводу итальянцы очень импульсивно ругались. Он рассчитал, что это был не просто подрыв, а точно нацеленный. И даже смог понять, куда именно закладывались заряды, просто собрав слова очевидцев и увидев, как лежит корабль. Гений чертов, как есть. А вот все остальные отказываются в это верить. Пока старший группы настаивает на том, что советская сторона плохо заботилась об их ненаглядном «Чезаре». Они даже хотели на официальном уровне нас в этом обвинить.

— Совсем дураками будут. Корабль уже давно наш.

— Да, но я тут, опять же очень удачно, послушал и повынюхивал в разных местах. Нам по договору должны передать несколько кораблей. Известно, что эти суда находятся в плачевном состоянии, но мои итальянцы уверены, что мы не заслуживаем кораблей, что Советы застряли в дремучем средневековье, и они также отчего-то уверены в том, что смогут расторгнуть послевоенные соглашения.

— Оптимисты, — хмыкнул Рябов, который, оказывается, уже пришел, но сидел тихо. — У нас там тоже ходят очень интересные слухи. Когда ты вчера вышел в море вместе со своими ныряльщиками, ваша Катерина и Салацио пришли в госпиталь.

— Как интересно, — заметил Богданов, мысленно порадовавшись, что он правильно выбрал одну из ключевых точек.

— Да. Салацио требовал, чтобы ему дали поговорить с экипажем, а прекрасная Катерина переводила. Ему дали несколько матросов, и со стороны казалось, что он очень подробно их расспрашивает.

— Но?

— Но на самом деле, я потом потолковал с этими матросами, Салацио задавал общие вопросы, максимально простые, чуть ли не про погоду спрашивал. Получается, что он пришел в госпиталь для чего-то другого?

— Получается. Или он уверен, что уже все знает, а общался с ними, потому что потребовали того его коллеги?

— Может быть, но наши матросы тоже ребята не промах. Даже в госпитале. Все отметили, что Катерина невероятно красивая девушка. Так что это она рулила парнем, а не наоборот.

— Так. Понятно, значит, за переводчицей тоже присматриваем. На тебе еще главврач.

— Принято.

— На тебе, — Богданов посмотрел на Павленко, — пока что все итальянцы. Не только те, что прибыли в делегации, но и те, что оказались у нас тут неофициально. Я уверен, что и экипаж с парохода тоже попробует выйти на связь. Свои же. На мне все убийства. Слишком много смертей за эти дни тут…

Договорить Богданов не успел, кто-то забарабанил в дверь.

— Это моя система оповещения, — сказал Кузнецов, вставая. Он открыл входную дверь, вышел, вернулся быстро, оперативники даже не приступили к обсуждению плана действий.

— Нужно идти, в порту неспокойно, кто-то на машине попытался заехать на закрытую территорию. Что именно произошло, пока не знаю.

— Иди, — кивнул Богданов и добавил: — Держи в курсе событий.

— Принято.

Может быть, кому-то и показалось странным, что капитан-лейтенант, на первый взгляд, подчиняется какому-то лейтенанту. Но Кузнецов когда-то служил в Смерше и точно знал, что глава боевой группы — главный. И если есть задание помогать ему, то делаешь все, что он прикажет.

Севастополь он любил еще со старых времен. Когда приходилось выполнять боевые задания. Когда не стоял еще во главе группы. Когда не поднялся настолько высоко. Благодаря Даше, с которой они росли вместе, он с детства очень хорошо говорил на русском языке. Разве что оставался легкий южный акцент, но его всегда можно было списать на то, что город во все времена был не только военным, но и курортным и торговым, и можно было выдать себя за туриста или торговца.

Днем он позволил себе расслабиться и сходить на рынок. Впитать этот удивительный южный колорит привоза и почувствовать себя практически как дома. Все-таки Севастополь — город удивительный. Изрезанное бухтами побережье было таким необычным, почти сакральным. В отличие от привычных плавных линий его итальянского дома. Даже карту Севастополя держать в голове непросто. Он как будто постоянно менялся.

С продуктами здесь негусто, но перед праздником рынки и магазины заполнились товарами. И вовсе не для того, чтобы пустить пыль в глаза иностранным гостям. Он чувствовал это очень остро. Как хороший разведчик, оперативник, солдат. Умел чувствовать ложь. Даже такого, почти государственного масштаба.

Но сами севастопольцы вызывали у него огромное уважение: стойкие, сильные, гордые. И дружелюбные. Ему улыбались, расспрашивали о семье, угощали.

Просто потому, что шел себе человек по улице и посмотрел на персики на дереве. Наверное, у него на родине нет персиков. Может быть, именно так и должен выглядеть коммунистический рай?

Продукты, хорошие товары, отреставрированные улицы города. Свет, водопровод. Все это было сделано не напоказ, а для жителей и для того, чтобы сейчас те, кто столько раз спасал и защищал этот героический город, почувствовали себя счастливыми. Правда, что будет потом? Он не чувствовал мук совести от того, что они сделали.

Война не закончилась с падением Третьего рейха, войны за передел территорий, за передел границ будут всегда. Сейчас остается только наблюдать, как два сильных правителя делят подчиненных. Советский Союз так и оставался для него просто набором букв. В своей голове он видел две большие державы. И он был на стороне второй. Пришел черед других войн — технических, промышленных, экономических.

— Будь хитрее, — сказал он Даше, когда встретил ее в Севастополе. — Будь хитрее, сестренка.

Продумав то, что можно было с натяжкой назвать «примерный план действий» — более точно нельзя было ничего сказать, слишком уж много подозреваемых было в этом деле, — группа «Дон» решила разойтись. Рябову приходилось торопиться в госпиталь, чтобы успеть до начала обхода. С учетом того, что его койка все еще стояла в коридоре, его отсутствие было бы слишком заметно. Богданов вышел с Рябовым. Несмотря на то что действовал комендантский час, весь город давно знал улицы, по котором ночные караульные не ходили. Да и сами караульные входили в положение и, если не видели криминала, старались шагать как можно громче, чтобы их можно было услышать и не попасться.

— О, — спокойно и даже немного радостно сказал Вячеслав, когда поднял глаза.

Кто-то прямо сейчас орудовал в кабинете главкома, который он считал убежищем. Понять это можно было по тому, как плясал в окнах свет фонарика. Пристройка находилась в очень удобном месте с точки зрения охраны. С одной стороны она прижималась к жилому дому, с другой — к Башне Ветров. Дверь только одна. Бойцы спецназа не стали шуметь и с криком вламываться на место преступления. Они заняли выгодные позиции для наблюдения по обеим сторонам от входа, убедившись перед этим, что другого выхода из пристройки нет. И приготовились ждать.

Богданов жестом показал, что стоит обойтись без стрельбы. Рябов кивнул и достал нож. Вячеслав тоже почувствовал, как привычно легла в руку рукоять ножа.

«Держать дверь под контролем. Ждать».

Здание рядом с Башней Ветров постарались построить в стилистике старой Морской библиотеки. Оно сильно пострадало во время войны, и пока что привели в порядок только ту часть, где был тайный кабинет главкома. Богданов прикинул, что попасть внутрь можно только через Башню Ветров. Благо верхний ярус башни являлся открытой площадкой с арками, и перейти из здания в здание можно почти не напрягаясь. Выход из дома с портиком был всего один. Его держал под контролем Рябов. Богданов аккуратно вскрыл дверь башни и взбежал наверх.

Хорошо, что башенка была невысокой и пол на верхнем этаже имел настил из досок. Рябов внизу жестом показал, что ничего не изменилось. Богданов легко перепрыгнул на крышу и сделал характерный жест рукой над головой, словно запускал невидимый пропеллер.

Этот жест означал, что нужно пошуметь. Откуда у Рябова был свисток караульного, лейтенант не знал, но он бы сделал то же самое. Снизу раздался свист, топот и звучный окрик: «Стой! Стой, кому говорят!»

Фонарики внутри здания тут же погасли, и Богданов начал ощупывать окна. Только бы не подвели старые деревянные рамы. Окно над столом караульного, когда они с Кузнецовым поднимались в кабинет к главкому, Богданов помнил. Он еще подумал о том, что очень удобно, что нет маленькой форточки, только большие створки. Для лестничной клетки — самое то. У таких старых окон есть один секрет — их можно проветривать, открыв небольшую щелку наружу и закрыв изнутри створку на крючок. Обычный, такой, как на дверях иной раз делают.

Отлично! Окно было открыто. Поддев крючок ножом, он скользнул внутрь и тут же, следуя какому-то внутреннему чутью, сделал кувырок прямо с подоконника, увертываясь от руки с ножом. Противник все-таки заманил его в крайне невыгодные условия боя в замкнутом пространстве. Диверсантов было двое. Как их и учили, они разделились.

Пока один отвлекал Богданова, второй быстро уходил, но не вниз. Он выскочил в окно точно так же, как и Вячеслав, и, похоже, решил уйти через крышу, а вот это было очень неправильно. С другой стороны здания, пусть и не вплотную, стоял жилой дом. Но Богданов приказал себе не думать об этом. Тот, кто с ним дрался сейчас, хорошо владел кулачным боем, и его удары больше походили на удары кувалдой. Пару раз Богданов поймал себя на том, что еще немного — и он окажется в нокауте. Судя по всему, именно к этому и стремился диверсант, работавший против него. Он явно не пытался убить Богданова, скорее всего, принял его за воришку или, может быть, за конкурента. Разницы сейчас не было. Улучив момент, наполовину оглохший от уже третьего скользящего удара в висок, Вячеслав резко врезал противнику ногой в грудь, вынуждая его отступить к лестнице. Второй удар последовал стремительно, сразу после первого, и вот тело нападавшего летит вниз со ступенек со скоростью ветра. Уловив силу удара, Богданов понадеялся, что его противник хотя бы отключился, но, пролетев два пролета лестницы, этот бык был еще в сознании и резво вскочил, тряся головой. Владиславу очень хотелось посмотреть на его лицо, но света, понятное дело, на лестнице не было. Хорошо еще, что весь город сейчас неплохо освещался даже по ночам, хотя бы на улице.

— Да как же вы мне все надоели! — выдохнул оперативник и метнул нож.

Так себе идея, как оказалось. Нельзя выпускать оружие из рук, но не зря лейтенант был лучшим. Он попал, но, к сожалению, в горло. Просто потому, что этот орган был не защищен ничем и в темноте его было хорошо видно. Все остальное тело, даже лицо, было закрыто темной материей.

— Да кто ты вообще?

Диверсант, зажав нож, побежал.

Говорят, что, если человеку перерезали горло, он не может выжить. На самом деле, если вовремя окажут помощь, а удача при нанесении такого ранения будет на стороне жертвы, выжить можно. Шрам будет некрасивый, но это уже мелочи. Тот, кто дрался с Богдановым, отлично знал, что вытащи он нож из раны — и превратится в труп. Поэтому зажал его и побежал. Может быть, даже убежал бы. Если бы не Рябов, который стоял за дверью. Гена, несмотря на то что был очень хорошим снайпером и предпочитал стрелять, а не драться, любил классику уличных драк. Старый добрый кастет всегда был с ним. Шутили, что даже ночью он держал его под подушкой. Получив усиленный кастетом удар в висок, диверсант рухнул как подкошенный. Скользкий от крови нож выпал из раны, и запульсировала темная кровь с пузырями. Враг был мертв меньше чем через минуту.

— Пуст, — прокомментировал Рябов, обыскав труп.

— Само собой. Второго видел?

— Ушел по крышам, — Рябов покачал головой, — был третий, он, видимо, должен был их подстраховать — второй подъезд того дома. Стоял на шухере, ушел дворами.

— М-да, — выдохнул Богданов. Адреналин от драки еще не выветрился из крови. Казалось, он может сейчас оббежать весь город и даже не запыхается.

— Я его видел. Он был у нас.

Рябов посмотрел на лицо диверсанта. Судя по чертам лица, южанин. Итальянец.

— Где?

— Приходил в госпиталь. Он же настоящий громила, такого сложно не запомнить. Приходил три или четыре раза. — Рябов прикрыл глаза, вспоминая. — Слушай. Он у нас был санитаром! Точно! Недавно появился, как говорили нянечки. Я ни разу не слышал, чтобы он разговаривал, но совершенно точно видел его в госпитале.

— Значит, пока держим в уме то, что они пытались спрятаться в госпитале. Кстати, план хорош. Учитывая количество поступивших раненых.

Богданов тогда еще не понял, насколько он был прав, но и неправ одновременно.

Рябов вернулся в госпиталь. Труп затащили в башню, а Богданову еще предстояло объяснять Кузнецову, откуда у них появился второй покойник. Из хорошего: минус один из диверсантов и плюс два новых подозреваемых.

Кузнецов пришел на служебную квартиру через три часа, когда уже начало светать.

— Я так понимаю, ты не спал? — спросил он, входя в квартиру.

Богданов сдержанно зевнул:

— Спал. Видел уже, какой сюрприз мы тебе оставили в Башне Ветров? Диверсанты ночью были в кабинете Пахоменко, что-то искали, мы спугнули их. Негодяев было трое, двое ушли, один — сам увидишь.

— Итальянцы? — только и спросил Кузнецов. Либо он уже разучился удивляться, либо экономил эмоции на будущее.

— Похоже.

— Понял. Я в кабинет главкома, проверю, не оставили ли там неприятных сюрпризов.

Связной и один из главных помощников в этом деле залпом выпил стакан остывшего чая и вышел в прихожую. Богданов кивнул и сказал:

— Я с тобой.

— С чего бы? — мотнул головой Анатолий.

— А у тебя есть под рукой еще один сапер? Мы проходили инструктаж, могу разминировать, могу заминировать что нужно в зависимости от обстоятельств.

Кузнецов даже не стал спорить. Было видно, что усталость стала брать свое и служивый умудрялся держаться на каких-то внутренних ресурсах. В кабинете главкома, от которого у Кузнецова были ключи, казалось, что все лежит на своих местах. Богданов быстро и аккуратно осмотрел, где можно заложить заряд, на всякий случай проверил, не оставили ли неприятных сюрпризов в туалете, в оконных и дверных проемах.

Он был уверен, что, скорее всего, они найдут пару неприятных подарков, вроде того заряда, что был заложен в коробке с рыбой, которую им доставили к штабу. Но в кабинете ничего не обнаружилось.

— Пахоменко, скорее всего, сюда приедет только завтра во второй половине дня. Поэтому надо будет, чтобы он сам проверил, не пропало ли чего, — расстроился Кузнецов.

— Знаешь, — устало сказал Богданов, — поспать тебе тоже нужно хотя бы пару часов, а пока что давай-ка осмотрим еще Башню Ветров.

Кузнецов пожал плечами:

— Так-то там места много и мебели нет, все просматривается.

Вячеслав кивнул:

— Да, но лучше нам не рисковать.

Помог, как ни странно, тот самый инструктаж, который Богданов проходил на полигоне. Работал с ними в тот раз диверсант Стропилов. Старый, умный подрывник, который, кроме того, что рассказывал о способах разминирования, учил правильно закладывать заряды.

И первым делом Богданов очень внимательно осмотрел лестницу. Один заряд был заложен на первом этаже. Второй — на втором, под ступеньками. Сделали очень просто — отжали ломиком ступеньку и положили внутрь мину-«попрыгушку». Противопехотную. Сработать она должна была от нажима.

— Так. А тут же есть пост, да?

— Два. Один внизу, один на втором этаже.

Диверсанты следили за точкой и точно знали, как размещаются караульные. А вот это было плохо. Очень плохо. Потому что если следили давно, то могли видеть и как Богданов идет к Пахоменко, и Кузнецова определенно засекли. Хотя в целом нет. Их и так уже видели все в штабе.

Вячеслав задумался. Самый очевидный вывод и самый правильный — это то, что следили за ним. Скорее всего, могли решить, что служебная квартира будет в кабинете Пахоменко, может быть, присматривали за Кузнецовым. Либо такой вариант: знали о том, что у главкома там есть еще один кабинет, вот и решили немного пошуметь. Это плохо, потому что получается, что у врага людей гораздо больше, чем у них.

— А если это покушение? Мы не можем списывать со счетов, что там не искали что-то, а хотели заложить заряд, чтобы устроить скоропостижную смерть главкома? — предположил Павленко, когда они встретились в штабе.

Теперь уже не было нужды собираться в оперативном штабе, но обе комиссии, по-прежнему работали там, просто потому что это было удобнее. Все, кто был нужен, находились в одном месте.

— Такой вариант тоже не исключен. Слишком долго мы ходим вокруг да около. Надо как-то их спровоцировать, поднять шум. Свободен ночью?

— Ты хочешь предложить мне что-то интересное? — поинтересовался Юра.

— Увлекательное путешествие в бухту Омега с красивым видом, возможной погоней и перестрелкой в качестве приложения, как тебе такая перспектива? — в тон ему ответил Богданов.

Павленко улыбнулся уголком губ, показывая, что шутку он оценил. Дело и правда затянулось, и пора было пошевелить итальянцев. День был снова наполнен какими-то бесконечно долгими разговорами, переговорами, чтением бумаг. Чтобы как-то дать голове разгрузиться, Богданов ушел к набережной. Туда, где ему было хорошо видно место трагедии, где работали буксиры. Показав письмо, которое выдал ему главком, Вячеслав нашел катер и подошел к нему на максимально близкое расстояние, чтобы наблюдать за тем, как идет работа. Водолазы ныряли в несколько смен и, скорее всего, вели работы под водой, чтобы закрепить страховочные тросы. Которые в свою очередь подхватывали буксиры. Теперь уже, когда стало понятно, что линкор не спасти, корабль начали очень аккуратно разворачивать так, чтобы потом можно было подвести под него рукава, накачать их воздухом и хотя бы на боку отбуксировать его в Казачью бухту.

— Не получится. Знаешь, как обычно поднимают такие корабли? — спросила Татьяна, которая дежурила на катере. Когда она находилась при деле, девушка выглядела совсем по-другому. Одетая в теплую мужскую одежду, больше похожая на матроса, она внимательно следила за тем, как идет работа.

— Нет. Как?

— Методом продува. Сейчас линкор лежит так, что к нему не подвести рукава. Нужно будет медленно его развернуть, и дальше, на несколько месяцев, не меньше, работы по разминированию. Потом рукава накачают воздух внутрь, и корабль всплывет.

— Тогда почему сейчас его просто не оставят в покое? Это же братская могила.

— Водолазы должны попасть внутрь. Мы не можем просто так оставить его, не убедившись, что внутри все-таки все мертвы. И еще один нюанс. На борту, как оказалось, находились торпеды. И другие снаряды для крупнокалиберного орудия. Все это нужно поднять. А то сам понимаешь…

Богданов кивнул. Интересно, как изменилось отношение моряков, даже тех же водолазов, к Татьяне за эти дни. Буквально вчера она была для них просто какая-то «инженерша» из Москвы. Сегодня они внимательно слушали ее и советовались, как и что лучше сделать. Вячеслав и сам ловил себя на том, что сейчас смотрит на нее немного другими глазами. К тому же на людях они оба постоянно сбивались с «ты» на «вы».

— Тебе удалось завоевать их доверие. Редко когда женщину допускают так близко и так внимательно слушают, — отметил Богданов.

— Ничего удивительно. Вчера я починила одну маленькую и на самом деле вспомогательную деталь в торпедном механизме катера «Молох», вот и разговорились.

— Странное название для катера.

— А-а. Это любопытная история. Тебе интересно или просто так спрашиваешь?

— Интересно.

— Хорошо. Как таковых именно десантных катеров, как у Америки, у нас во время войны не было. Для высадки использовались модернизированные торпедные катера. И наши первые десантные катера были построены как раз так, что они являлись чем-то средним между американским десантным катером и нашим торпедным. Имей в виду, я очень сильно утрирую. Просто чтобы не вдаваться в технические подробности. Когда я была в Америке, то ради того, чтобы покрасоваться, мне показали, правда, издалека, их новые разработки. Катера LCM-3/1. А наши-то, как оказалось, мощнее. И, запомнив, я просто их похвалила, а потом предложила нашим убрать одну ненужную деталь. И торпедный отсек перестало клинить. «Молох» на самом деле переделанный LCM, видимо, трофейный. Точно так же как часть катеров, которые ты тут сейчас видишь, на самом деле раньше работали наводчиками для Б-шесть…

— Амфибий, это я знаю, да, — тонко улыбнулся Богданов.

— Летающих лодок, если точнее, — поправила Татьяна. Показали американцы советской девушке-инженеру свои катера? Это вряд ли. Но, скорее всего, она могла видеть фотографии. Мысль об этом Вячеслав пока попридержал.

Так он и провел с биноклем почти весь день, наблюдая за ходом работ. И только ближе к вечеру вернулся на служебную квартиру, чтобы поспать перед вылазкой. В два часа ночи оба спецназовца были в бухте. Теплоход стоял на стоянке, и подойти к нему не составило труда.

О том, что вся акватория опутана бонами с сетями так плотно, что даже рыбе не проскользнуть, бойцы знали. Хорошо, что на стоянке плотно друг к другу стояли катера и вспомогательные суда. Было решено перебираться через них.

Теплоход только назывался теплоходом. Слово было громкое, но на неделе — небольшая торговая баржа. Судя по осадке, груженая. Первым пошел Богданов, за ним — Павленко. Они перемахнули на борт и тут же замерли, прислушиваясь. Тишина. Слишком выразительная тишина.

— Какой сюрприз, — сказал Вячеслав, уже не таясь, после того как они обошли весь корабль, который оказался совершенно пустым. Кажется, их тут никто не ждал.

— Есть идеи? — поинтересовался Павленко. Они осмотрели корабль практически полностью. В трюме стояли бочки, обычные жестяные. Богданов подошел к одной из них, открыл и кивнул, словно то, что он там увидел, полностью подтвердило его мысли.

— Взрывчатка?

Вместо ответа Вячеслав поманил его к себе и показал содержимое. Бочка была набита камнями. Обычными, собранными на берегу камнями. Точно такое же содержимое имелось и в соседней бочке. И в следующей. Всего десять бочек, набитых камнями так плотно, насколько это было возможно. Скорее всего, для того, чтобы создавать видимость осадки у корабля.

— Это только декорации. И мы на них купились, — сказал Богданов и добавил: — Нигде, ни в каютах, слишком уютных для простого торгового корабля, ни в трюме, нигде. Ничего. Получается, что корабль оставили и возвращаться они будут каким-то другим способом.

Павленко медленно кивнул:

— Но эта странная тишина мне очень не нравится. Я же правильно понял, что Кузнецов кого-то приставил, чтобы наблюдать за нашими гостями, так же?

— Так. А по пути сюда ни ты, ни я поста не заметили.

Оперативники покинули торговый корабль, решив, что если за ними наблюдают, то уходить нужно таким же способом, как и пришли.

— Знаешь… А давай-ка оставим им подарок. Небольшой сюрприз, — предложил Богданов.

Слишком много кораблей погибло за эти несколько дней, но, к сожалению, у бойцов не было другого выхода, как заставить итальянцев играть по их правилам.

Теплоход сгорел так быстро, как будто он был сделан из бумаги. Дожидаться, когда он догорит окончательно, бойцы не стали и быстро ушли, как только вдали стали раздаваться свистки караула и крики.

— На самом деле, ты прав, — сказал Богданов, словно прочитав мысли напарника. — Видишь, пламя чуть синеватое. Значит, скорее всего, они планировали или поджечь, или взорвать корабль и, скорее всего, в самом деле пропитали чем-то обшивку.

Ощущение было странным. С одной стороны, они сделали ход, открыли часть карт. С другой — лишились козыря. Первые выстрелы раздались до того, как напарники подошли к холму, собираясь подняться и уйти от стоянки верхом. Стреляли хаотично, скорее пытались напугать, чем убить.

— Не целятся. Они просто пытаются нас отпугнуть. Дураки, только шума больше наделали.

— Могут быть наши? — предположил Павленко, но Богданов отрицательно качнул головой. Хотя шальная мысль закралась, что могут и свои. Увидели, что кто-то бежит от корабля, и стали стрелять. Но с другой стороны, где же эти «наши» были раньше?

Внезапно стало тихо. Стрельба прекратилась.

— А вот сейчас пришли наши и победили, — резюмировал Богданов.

— Откуда ты знаешь?

Вячеслав улыбнулся. И просто пошел вперед. Павленко ничего не оставалось, как последовать за командиром. Рябов ждал их у старого самолетного ангара. Единственного, оставшегося от небольшого военного аэродрома. С виду — сарай сараем.

— Гляжу, новая игрушка пришлась тебе по нраву, — улыбнулся Павленко, глядя на снайперскую винтовку в руках друга.

— Пока она еще не пристреляна, пришлось потренироваться, но получилось неплохо, — пожал плечами снайпер.

Двоих диверсантов они нашли внизу. Юрий не промазывал. Оба были мертвы.

— Знакомые лица?

— Да. Летели вместе из Москвы, — сказал Богданов, рассматривая убитых. Те самые двое: сначала члены команды дознавателей, потом военные водолазы. По документам погибшие в сорок восьмом году. На деле слишком часто попадающиеся под ноги. Скорее всего, подставили их специально, чтобы потом самим не убирать.

— Сомневаюсь, что на них вообще будут какие-либо документы. Но я рад, что ты оказался тут. А эти двое, скорее всего, наемники. И так себе наемники, если они пошли на дело, прихватив с собой документы. Видимо, планировали потом уйти. Или живут по принципу «все свое ношу с собой».

Богданов пока не знал, умные, глупые или хитрые попались им наемники, потому что вместе с документами у них с собой имелась приличная сумма денег. Скорее всего, в самом деле они планировали уйти, зачем-то пришли к теплоходу, а там нарвались на группу.

Павленко вернулся в санаторий, привычно забравшись в окно, Рябов — в госпиталь. Обоим удалось проникнуть незамеченными.

Богданову нужно было срочно переговорить с Кузнецовым, и только сейчас Вячеслав поймал себя на такой простой мысли, которая должна была прийти ему в голову сразу. А ведь он так и не знал, где живет их связной… Капитан-лейтенант всегда приходил сам.

— Я становлюсь параноиком, — сказал себе лейтенант. Однако он дошел до штаба флота. Комендантский час никто не отменял, но оперативника это не сильно волновало. Плохим бы он был бойцом, если бы попался кому-то из караульных.

Подойдя к черному входу, той самой дверце, которую тогда показал ему Кузнецов, Вячеслав просто… постучался. Дверь ему открыл караульный.

— Мне нужно связаться с капитан-лейтенантом Анатолием Кузнецовым. Передай ему, чтобы нашел Богданова.

— Так точно, — просто ответил караульный и закрыл дверь.

— Вот это сервис, — пробормотал себе под нос Богданов.

Не складывается. Вот все равно не складывается.

Кузнецов не мог работать на стороне противника. Даже несмотря на то, что все время был именно там, где нужно, все равно не мог. Их учили подозревать всех. В этом как раз не было ничего удивительного.

Вернувшись домой, Вячеслав сделал то, что советовал другим участникам своей группы. Он просто лег спать. И через несколько часов проснулся от аромата кофе.

— Я даже не буду спрашивать, где ты его достал, — хмыкнул он, приветствуя Кузнецова.

— Достать зерна не так сложно. Севастополь все-таки еще и торговый город, о чем все почему-то очень успешно забывают. Я так понял, что теплоход в бухте — это ваших рук дело.

Анатолий действительно сварил кофе. Правда, джезвы на квартире не было, но в целом и старый ковшик подошел.

— Да. Он оказался пустышкой. Ни единого клочка бумаги. Осадка из-за бочек в трюме, набитых камнями. Я бы даже не сказал, что нас там ждали. Наемники, скорее всего, нарвались на нас случайно. Это было понятно по хаотичной стрельбе. Ты же говорил, что за теплоходом присматривают, как твои бойцы умудрились пропустить то, что корабль пуст?

— Узнаю где-то через час.

— Мы там, в старом ангаре, который на пригорке, оставили два сюрприза.

— Сегодня передали с государственной почтой, — протянул пакет Кузнецов. — Адресовано тебе. Как-то уже слишком много стали вы мне сюрпризов оставлять. Как думаешь, у них люди скоро закончатся? Или тут где-то небольшая армия притаилась?

Богданов пожал плечами и открыл плотный конверт из коричневой бумаги. Без подписей, адреса и каких-либо опознавательных знаков. «Полученные данные обработаны. Настоятельно рекомендуем полную ликвидацию». Примерно к этому все и шло, оставлять подрывников в живых нельзя.

— Ничего удивительного, — сказал он, вслух прочитав сообщение из центра.

— Плохие новости?

— Ожидаемые. Смотри, если я правильно понял, корабль нас просто отвлекал, заставляя думать, что там база диверсантов. Она в другом месте.

— Ты уже знаешь где?

Богданов медленно кивнул:

— Это логично. Думаю, что ты тоже знаешь. Если хорошенько подумать, есть только три места, где сейчас легче всего затеряться, будучи у всех на глазах. И только одно максимально логичное.

— Не штаб, там так или иначе все друг друга знают, и не порт, потому что там постоянно идут проверки. Остается госпиталь.

Все-таки работа Смерша и КГБ была похожа. И учили их одни и те же педагоги.

Богданов кивнул:

— Наши диверсанты среди раненых и персонала госпиталя. Если начнем сильно затягивать петлю, то, учитывая, что у нас работают подрывники, мы рискуем получить еще одну братскую могилу, только не в море, а практически в центре города.

— Принято, — просто сказал Кузнецов, — но у тебя там человек. Не боишься, что он наделает глупостей?

— Рябову не впервой работать в осином гнезде.

— Все равно нелогично. Как они тогда планировали уходить, если не по морю?

— Все-таки ты крымчанин, хоть и родился не здесь, не в обиду будет сказано, — усмехнулся Богданов. — Историю войны ты же хорошо знаешь? Что подвело и всегда подводило Севастополь? Угрозу ждали с моря и укрепляли береговую линию. Ставили зенитки, батареи, корабли на рейде. А враг заходил с суши. Они будут уходить сушей. Скорее всего, на машинах.

— Дальняя дорожка.

— На самом деле — нет. У тебя есть кто-то из людей, которым ты доверяешь, в Керчи и Джанкое?

— Найду. В Керчи, я так понимаю, в порту?

— Если мы их упустим или облажаемся — вариант первый, диверсанты будут уходить по морю через пролив. Второй вариант — по суше через Джанкой. Как бы дальше ни шла наша работа, ты должен передать информацию своим людям, самым надежным. Никто из «Читтоло» не должен уйти из Крыма.

— А ты, если я правильно понял, решил пойти ва-банк?

— Пока нет, все-таки ты прав, у меня в госпитале человек, и я не хочу им рисковать. Но есть пара интересных зарисовок.

Богданов хитро улыбнулся. Играть в карты его научила бабушка. Не родная. Зоя Семеновна была соседкой по коммунальной квартире. Играла она виртуозно. И часто просто ради интереса раскидывала пасьянс «Морской крест», кажется, она его придумала сама, во всяком случае, говорила так, да и правила пасьянса постоянно менялись. Когда маленький Слава указывал на то, что еще вчера правила были другими, соседка только пожимала плечами и говорила, что жизнь очень гибкая штука и правила приходится менять. Всегда.

Вот и сейчас Богданов подумал о том, что пора разложить свой собственный пасьянс. Полная ликвидация. Поле игры — Севастополь. Основное правило — жертв должно быть как можно меньше. Но оставалось еще что-то. Именно это «что-то» не давало ему начать действовать по жесткому и грубому сценарию. Конечно, можно просто взять бойцов, перекрыть территорию госпиталя и прочесать всех частым гребнем. Но был один вариант, который очень сильно не нравился оперативнику. Он имел дело с подрывниками.

А значит, территория Военно-морского госпиталя, скорее всего, заминирована.

— Как-то ты нелогично играешь, мой друг, — обращаясь к противнику, сказал Богданов, рассматривая карту Севастополя, висящую на стене.

Через час Кузнецов и в самом деле узнал, куда делись его люди, которые должны были вести наблюдение за кораблем. И почему не сообщили о том, что корабль давно пуст. Следил один человек, его тело нашли за ангаром. Приказ у него был таков: присматривать, в случае любых изменений докладывать. Судя по всему, убит он пару дней назад. Убит «тихо», парню просто перерезали горло. И оставили лежать там же, завалив ветошью. Кузнецов был в тихой ярости, в том числе и на самого себя. Нельзя было ставить одного дежурного на такой объект, и нельзя было ждать, когда он выйдет на связь, нужно было проверять.

— Моя ошибка, — признал он.

Богданов не успел ничего сказать, как прибежал юнга. Было видно, что бежал так быстро, что запыхался и даже сразу не мог выговорить, что произошло, не хватало дыхания. Вячеслав налил ему стакан воды, и буквально через минуту парень все-таки смог выдавить из себя слова:

— В госпитале перестрелка. Один из раненых с корабля закрылся в палате с другими ранеными, стреляет в дверь и кричит, что никому нельзя доверять, везде шпионы.

— Едем, — коротко скомандовал Богданов. — Какое у нас насыщенное утро.

В госпитале в самом деле было не протолкнуться. Санитарки и охрана всеми силами пытались разогнать больных по палатам, но это было сложно, особенно учитывая то, что палат не хватало и коридоры все заставлены койками. Раненые стекались к палате, блокируя проход к ней. Сами того не понимая, они не помогали, а мешали, создавая хаос. У двери стоял главврач и пытался докричаться до больного, но на каждое повышение голоса тот реагировал одиночными выстрелами в стену.

— Что тут у вас происходит? — зычно выкрикнул Кузнецов, и сразу стало тихо. Даже в палате, кажется, затихли, прислушиваясь. По пути договорились, что командование на себя берет Кузнецов, а Богданов держится в фарватере и наблюдает, чтобы не привлекать сильно внимание. Мол, просто захватил товарища для усиления команды.

— Обычная истерика, выброс кортизола из-за неправильной работы надпочечников, — спокойно сказал Виктор Гургенович.

— И именно поэтому у вас больной взял заложников и отстреливается? Откуда у него оружие? — спросил Богданов.

— Это Крым. И Севастополь. Тут было сильно развито партизанское движение. И я уверен, что почти у всех так или иначе есть неучтенное оружие. Попрятано по погребам и огородам, — пожал плечами Виктор Гургенович. Удивительно, но он оставался совершенно спокоен.

— Какие требования? Не может же он просто закрыться и палить по всем, кто пытается войти.

— Он требует, чтобы прислали КГБ. Утверждает, что мы тут развели шпионскую деятельность, делаем людям операции и превращаем их в немецких шпионов, — иронично сказал главврач и добавил: — Но примеров привести не может. Говорит, что это во всей больнице.

— Как интересно. Давайте я попробую поговорить, — предложил Богданов.

Кузнецов кивнул.

— Я не считаю, что это необходимо, — возразил главврач, — это моя больница, я отвечаю за всех, кто находится на ее территории, с ним вместе в палате еще одиннадцать человек, тяжело раненных. Вы действительно думаете, что я буду рисковать их жизнями?

— Слишком длинная речь, за это время он уже успел бы их всех убрать, — заметил Кузнецов. — Как его зовут?

— Большаков, — подсказал кто-то из тех, кто толпился в коридоре, — Олег это, точно вам говорю, он вчера бегал к бабке своей, вернулся сам не свой, говорит, что товарищ у него вчера лежал под капельницей и помирал, а сегодня на его месте другой лежит, а все говорят, что он это.

— Отставить, — спокойно приказал Кузнецов, не поворачивая головы, и крикнул: — Большаков! Это ты?

— Я! Но я не открою! Пока не придет КГБ!

— Ну, вот мы и пришли. Я привел тебе товарища из КГБ!

Главврач закатил глаза:

— Это фарс! Из вас такой же агент КГБ, как из меня не знаю кто! Балерина! Он сразу поймет, что вы врете. Вы же понимаете, что у человека истерика! Он болен!

Богданов приподнял брови:

— Вот именно поэтому сейчас и нужен человек, которого он не знает. Я недавно в городе, чем занимаюсь, неизвестно, но все, кто меня видел, знают, что я прибыл с комиссией из Москвы, поэтому я готов попробовать.

— Делайте что хотите, но я против. — Виктор Гургенович скрестил руки на груди, но тем не менее не ушел, оставаясь на месте.

— По поводу того, что тут у вас больные внезапно пропадают или трансформируются во вражеских агентов, я бы хотел поговорить с вами лично и отдельно, — заметил Кузнецов.

— Тогда настоятельно рекомендую вам пройти в наш больничный морг и посчитать по головам, сколько там сейчас лежит трупов. А потом сравнить со списками поступивших раненых с корабля. У нас тут никто не пропадает, нас за это ругают, — как-то даже слишком весело ответил главврач.

— Ну что, Большаков? Откроешь дверь товарищу из КГБ?

В палате затихли, а потом раздался звук отодвигаемого шкафа.

— Будем считать, что меня пригласили, — спокойно сказал Богданов.

Он вошел, не поднимая рук, но так, чтобы их было видно. Плотно закрыл за собой дверь, медленно, чтобы не вызывать желания открыть стрельбу и совершать какие-либо действия. В палате были огромные окна. Здесь лежали тяжело раненные, и многие из них, казалось, даже не очень понимали, что происходит. Сам Большаков выглядел откровенно плохо. Быстро оценив обстановку, Богданов понял, что этот будет стрелять. У матроса явно была истерика, у него дрожали руки, взгляд не останавливался ни на секунду, постоянно перескакивая с предмета на предмет. Было видно, что еще немного, и он сорвется, и тогда под угрозой окажется любой, кто войдет. Кроме того, у него отрылось кровотечение. Скорее всего, полостное ранение, нужно будет уточнить. Вся передняя часть робы была мокрой от крови.

— Семечек хочешь? — неожиданно спросил Богданов.

Большаков смог сфокусироваться на нем и поднял пистолет. Старый люгер. Интересно, сколько уже было выстрелов? Можно ли блефовать? Вопрос про семечки помог переключить внимание и немного уменьшить напряжение. Богданов осмотрелся.

— Ты бы отошел от окна. Все-таки мишень хорошая.

— Тут в больнице творятся страшные дела. В подвалах опыты ставят. Там кричат постоянно… Больные пропадают, а на их месте другие, новые появляются.

— Ты не первый, кто нам про это говорит. Меня для этого и послали. Ты же понимаешь, что мы работаем тихо. А ты поднял шум такой. Зачем? Тебя же, дурака, убьют. А теперь еще и посадят.

Договорить Вячеслав не успел, за его спиной началось какое-то движение, в палату ворвался главврач, по пути осыпая угрозами всех. И тех, кто мешал ему пройти, и самого Большакова.

— Идиот!!! Ты взял заложников! И стрелял в больнице, да тебя за это расстреляют! Мало нам уже тех, кто погиб? Ты понимаешь, что ты теперь преступник?

Богданов сделал буквально полшага, так, чтобы переместиться на линию огня и успеть вытолкнуть помеху с линии выстрела. Большаков посмотрел на Богданова неожиданно осмысленно.

— Они брата моего убили. Он вчера лежал, говорил со мной, а сегодня на его месте уже другой лежит. И говорит, но только это не мой брат.

— У твоего брата обожжено лицо и руки. Он не может говорить, потому что гортань пострадала. Его теперь не то что ты, его мать родная не узнает.

А вот сейчас было плохо, потому что Виктор Гургенович тоже постоянно перемещался по палате. Очень хотелось вытолкнуть его отсюда, но этого делать нельзя, Большаков сорвется, отреагировав на любое резкое движение.

— Они его убили, — спокойно сказал Большаков. — У меня два куска железа в пузе, достать их не смогут, я уже слышал, как про это говорили. Значит, я следующий, и меня заменят.

— Не говори ерунду. — Богданов снова сделал один маленький скользящий шаг.

Матрос усмехнулся:

— Теперь тебе этим заниматься. Найди моего брата.

После чего выстрелил себе в висок.

— Одна пуля все-таки осталась. Я считал выстрелы, — вздохнул главврач.

Богданов прикрыл глаза и мысленно досчитал до десяти.

— Зачем вы вошли?

— Здесь мои пациенты. Люди, которых я обязан не только лечить, но и защищать. И я вам уже говорил, что если ваши действия повлекут какую-то опасность для них, то я буду действовать и жаловаться.

— Жалуйтесь, — спокойно согласился Богданов и добавил: — В какой палате лежит его брат?

— Вы же не из КГБ. И докладывать вам я ничего не обязан.

— На третьем, первая дверь от лестницы, — сказал один из пациентов. — Там ожоговое. Он у окна лежит.

— Напоминаю о том, что нужно соблюдать хоть какой-то порядок и стерильность, — устало сказал врач и попросил, сдаваясь: — Не навредите.

Богданов хотел было уточнить, кто тут сейчас вредит, но его перехватил за локоть Кузнецов и буквально вытащил из палаты.

— С точки зрения логики он сейчас прав, — «утешил» коллегу связной. — Он врач и защищает пациентов. Поэтому не будем мешать. Пусть работает.

— Мне интересно другое, — заявил Богданов, когда они вышли из палаты и спустились на первый этаж. — Куда делся мой человек? Так. Побудь наверху. Поговори со свидетелями, это все не могло начаться на пустом месте, мне нужно максимум информации.

А сам пошел искать Рябова. Он уже знал «любимые» места, где вел наблюдение снайпер. Рябова нигде не было. Но койку его не убрали, на ней лежала книга. Значит, пока не перевели никуда. Книгу Рябов оставлял специально. По тому, открыта она или нет, можно было понять, надолго ли он ушел. Если закрыта — надолго. Если открыта и лежит обложкой вверх, значит, скоро появится хозяин литературы.

Сейчас она лежала открытая.

— Давно видел парня, который тут лежит?

— Так два часа как уже нет, — ответил санитар, к которому обратился Богданов.

По затылку пробежал легкий холодок. Два часа — это много. Богданов покрутил головой и пошел к посту дежурной медсестры.

— Сейчас, одну минуту, посмотрю, у нас тут есть журнал, в нем указываются все, кого отправили на процедуры.

Запись в этом журнале медсестра искала слишком долго. Мучительно долго, но тем не менее нашла:

— Вот смотрите, час назад его ждали в процедурном.

— Где процедурная?

— В соседнем корпусе на четвертом этаже.

Богданов поблагодарил и почти бегом домчался до соседнего корпуса. В процедурную его не пустили, понятное дело, но Рябова он нашел раньше. Оперативник полулежал в кресле, в холле, в так называемой зоне отдыха. На собственное имя не отзывался и глаза сразу не открыл, но было понятно, что, по крайней мере, он цел. Богданов нащупал точку на левом предплечье и, резко нажав, задержал пальцы на ней на несколько секунд. Тело Рябова дрогнуло, и он с большим трудом открыл глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на начальстве.

— Ничего себе у них тут кислородные коктейли. Меня вырубило так, что я даже до кресла дойти не сумел.

— Докладывай.

— Прибыл в госпиталь и лег спать. — Слова давались Рябову с огромным трудом, он постоянно тряс головой, пытаясь сфокусировать взгляд, но было видно, что еще немного, и он снова заснет. — Утром меня вызвали на процедуры. И выдали этот кислородный коктейль. Тут им всех лечат. Шиповник и витамин С. Что было дальше, не помню, дошел до кресла и отрубился.

— По ходу тебя срисовали. И решили на время вывести из игры.

Богданов кратко пересказал события последнего часа.

— Понятно. Лихо меня вывели…

— Так. Решаем, что делать дальше.

— Да тут ничего решать не нужно. Я остаюсь.

— Ты понимаешь, что следующий напиток тебя может вывести из игры навсегда?

— Ну, значит, не буду их пить. Сам дурак, расслабился, — спокойно признал Рябов.

Богданов помог ему спуститься, и они вместе вышли на улицу. На свежем воздухе снайперу стал легче, и он даже смог идти дальше сам.

— Я должен быть тут. Если все идет так, как мы предполагаем, тебе нужен человек внутри госпиталя.

— Да, но желательно, чтобы этот человек оставался как можно дольше живым, — заметил Богданов. И тут же рассмеялся. — Вот я и превращаюсь в наседку.

— Ничего, нормальная такая наседка получается, с командирскими нотками. Не выводи меня из игры, командир. Скорее наоборот. Если за нами следят, то они знают, что ты меня нашел и мы разговаривали.

— Будь осторожен. И внимательно следи, что тут за интересные дела творятся. Как будет возможность, загляни в подвал. Большаков, конечно, мог сгустить краски, но интересно, что за крики он там слышал.

— Так точно.

Богданов вышел с территории госпиталя и посмотрел по сторонам, пытаясь решить, в какую сторону ему сейчас отправиться. Людей, которым он мог бы довериться и на чье чутье можно положиться, очень не хватало. А потом Вячеслав решил, что не навестил еще один стратегический объект. Вернее, на эту мысль его навел список Кузнецова. У капитан-лейтенанта была широкая сеть осведомителей по всему городу. Именно благодаря им он так быстро оказывался в нужном месте в нужное время. В списке событий, который Кузнецов передал Вячеславу, был один пункт: попытка взлома помещения кассы пассажирского вокзала. Вот тут снова пригодился велосипед, конечно, не самый солидный транспорт, но быстрый и удобный. Собирался же начать ездить на велосипеде. Вот, вперед.

Железнодорожный вокзал построили в начале века, но во время войны, как и многие районы города, он был частично разрушен. Восстановили здание совсем недавно. Пока что все грузовые поезда, и не только, как и до войны, шли через пассажирский вокзал. А груз разным может быть. Этот факт Богданов и решил проверить.

У вокзала расположились несколько помещений и построенные на скорую руку транспортные склады. Если и существует идеальное место, где легко затеряться с таким интересным грузом, то это оно. И еще один момент. После найденной в коробке противотанковой гранаты с пружинным механизмом Богданов попросил узнать, где могут храниться обнаруженные при разминировании снаряды. И оказалось, что вот сюрприз. Два склада, переданных армии под временное хранение, — вокзал и Северная сторона. На последней работал кто-то из людей Кузнецова, а лейтенант отправился на вокзал.

На этот случай у него были соответствующие документы, вернее, бумага от Пахоменко, составленная, как подозревал Богданов, его верным секретарем, слишком вычурный был текст. Но суть сводилась к тому, что подателю сего оказывать содействие. Просто один в один документ, который в романе Дюма Ришелье выдал миледи. «Все, что сделано данным лицом, сделано с моего согласия на благо государства». В нагрузку к этой бумаге шло такое количество высокопоставленных подписей и печатей, что впечатлит кого угодно. Даже сам Вячеслав испытывал какой-то внутренний трепет перед выданным ему документом.

— Добрый день, слышал о происшествии, приехал узнать, что произошло и пропало ли что-то, — выдал он скороговоркой скучающему караульному.

Тот кивнул:

— Еще один следователь.

— Еще один?

— Ну да, милиция уже приходила. Девушка, милая очень, с ней еще был какой-то итальянец. Сказала, что он от группы отбился.

Богданов кивнул, снова делая вид, что записывает, а потом попросил проводить его в кассу. Девушка-кассир, увидев Богданова, неожиданно побледнела, попросила ее подменить и поманила Вячеслава за собой.

— Пока старшей нет. Вы же Вячеслав Богданов? Вы из, ну… сами поняли, да?

— Как интересно… Вы со мной, получается, знакомы, а вот я с вами, кажется, нет.

— Лилия. Лилия Кандыбович. В девичестве — Проценко. Вы буквально охраняете нашу семью! И тут снова, именно тогда, когда нужна помощь, вы пришли.

— Рассказывайте.

Надо же, а ведь она была удивительно похожа на Славку. Как оказалось, они двойняшки.

— Кто-то пытался ограбить вокзал.

— Один из складов?

— Да нет, — удивленно возразила Лилия, — кассу. Это так странно, понимаете, товарищ, мы не храним деньги ночью в кассе. Просто взломали помещение, немного… поломали тут стулья, столы, как будто в ярости, и ушли. А потом пришла эта милая следователь. Где-то по пути она даже подхватила потерявшегося итальянца.

— А как ее звали, вы запомнили?

— Да, Екатерина. Я рассказала ей все. Но…

— Но?

— Но пропали кое-какие бумаги. Я не говорила ей об этом, потому что обнаружила пропажу позже.

— Что за бумаги?

Кандыбович, волнуясь, облизнула губы:

— Транспортные накладные. Это очень странно. Не украли ничего, кроме транспортных накладных.

— А что было в этих накладных? Военный груз?

— Нет, в том-то все и дело. Обычные продовольственные грузы, зерно. Фрукты… разные. Кто-то зачем-то украл накладные и все данные об отправлении грузов.

Какое странное и интересное дело попалось. Богданов сложные дела не особо любил. Иногда ему просто хотелось вмешаться в хорошую драку, чтобы дать небольшую разгрузку голове.

А вот что тут делала Катерина? Переводчица… Представилась милиционером. И что за итальянец с ней был? Кто из их группы?

— Можете назвать точное время, когда этот следователь у вас была?

— Полдень. Она была ровно в полдень.

— За какой период времени пропали накладные? Вы передаете их куда-то потом? Храните оригиналы?

— У нас копии. Под копирку пишем, а в конце года передаем в архив в Симферополь. Там они хранятся пять лет и потом сжигаются. Украли все накладные за год.

Богданов кивнул. Он прошелся по территории вокзала, проверил все печати на дверях складов. Удивительно, но те, кто приходил, скорее всего, в самом деле были обыкновенными воришками. Убедились, что в кассе ничего нет, поломали мебель для вида и ушли. А о том, что спрятано на территории станции, они так и не узнали, но и на том спасибо. Но зачем кому-то понадобились накладные?

Вячеслав поблагодарил девушку. Точно так же, на велосипеде, Богданов доехал до санатория. Павленко под видом переводчика вместе со своей группой отправился в ремонтные доки.

— Накладные? Зачем кому-то красть накладные? — удивился Рябов, когда через два часа Богданов приехал к нему в госпиталь и нашел его в одной из отдаленных беседок.

— Как оказалось, не только на вокзале произошли такие странные кражи. Мне пришлось изрядно поколесить по городу, спасибо нашему связному за велосипед. Кстати, дважды замечал за собой слежку, но куда им на машине за мной угнаться. Скорее всего, наши подрывники.

Богданов был похож на гончую, которая взяла след.

— Так вот. Представь себе, в порту, где стражи Бельбека… Ну помнишь же, огроменные дубы.

— Только не говори, что ты и туда доехал.

— Телеграфировал. Слава системам связи, собирать информацию стало гораздо проще. Так вот, такая интересная серия краж в течение этих дней прокатилась по всем крупным транспортным узлам Крыма. Керчь, Симферополь, Севастополь, Джанкой. Кажется, что, пока мы тут ищем подрывников, кто-то работает под прикрытием всей это шумихи. Кто-то нас очень хорошо водит за нос.

— Только товарные накладные? — второй раз спросил Рябов, закуривая.

— Да. Что ты об этом знаешь? — тут же развернулся к нему Вячеслав.

А Гена явно что-то знал. Буквально минуту снайпер думал. Богданов ему не мешал, потому что уже неплохо успел изучить друга. Иногда нужно дать ему сосредоточиться. Просто помолчать.

— Это не только в Крыму. У меня был небольшой отпуск по ранению, а потом Семенов сдернул, нужно было огневое прикрытие, посидеть с винтовкой в засаде. Сам знаешь, самое мое любимое дело. Потом мы долго ехали, и я послушал, о чем говорят. И как оказалось, кто-то успешно обносит вокзалы. Москва-Сортировочная, при этом Ленинград не трогали. Пока есть данные только по большим городам. Наличные, сам понимаешь, никто не будет хранить в кассе. А вот бумаги… В Москве на одном из вокзалов вообще подожгли кассу, решили, что все сгорело, но что-то мне подсказывает, что нет. Как ты думаешь, зачем все это?

Богданов приподнял брови, ожидая продолжения разговора. Эти роли они у себя в группе давно разделили. Богданов всегда работал на переднем крае. Оттягивал на себя внимание, был тем самым пятым колесом, если нужно было кого-то затормозить, или локомотивом при необходимости ускорить процесс. А вот Гена Рябов, кроме всего прочего, очень любил подумать. И шпионов он тоже любил. Возможно, именно поэтому ему они и доставались.

Будучи снайпером, Рябов натренировался не только ждать, но и видеть всю картинку целиком. То, что не видели Богданов, Павленко и другие бойцы группы, поскольку они чаще всего находились в эпицентре событий.

Всегда кто-то должен оставаться за кадром. И желательно смотреть на врага через снайперский прицел.

— А если у нас кто-то шпионит не только за нашей военной техникой, но и за экономикой? Никто же не знает, какие продовольственные грузы везут поезда. Какие города у нас кормит Москва, кто кормит Москву? А если каких-то товаров не хватает, ну хоть муку подбросят. Вот кончилась мука, и все тут! Неурожайный год выдался, пшеницы нет. Тогда что? Большие города со складов поддерживают маленькие. Ведь все это можно узнать через накладные, да? Мысль понятна?

— Конечно. Предложить этот же товар сначала в качестве гуманитарной помощи, а потом постепенно вводить повышенные цены? Не зря же у нас в штабе говорят, что, когда закончилась война, у Америки уже были готовы сметы на восстановление Европы.

— Да, только большая часть восстанавливалась на наши деньги. Еще вариант: можно спланировать голод. И тут же благородно прийти на помощь и поставить страну в зависимость от своих поставок. Кто-то у нас, похоже, либо ведет старую игру довольно долго, либо планирует начать новую.

— Паршивая история выходит. Значит, кроме диверсантов и подрывников нам нужно искать мифических экономических шпионов.

— Зря ты смеешься. Промышленный и экономический шпионаж придумали в Англии еще в начале девятнадцатого века. И англосаксы вечные враги России со времен Петра и до покорения Крыма!

— Выучили тебя на свою голову, — рассмеялся Богданов.

— Рябов, вы тут опять…

Виктор Гургенович явно собирался устроить этому надоедливому и подозрительному больному очередной нагоняй, но когда он подошел, то оказалось, что Рябов сидит в беседке один. Еще и книгу читает.

— Шумно в коридоре, вы мне сами покой рекомендовали. Вот нашел тихий уголок почитать, — улыбнулся Рябов.

Тем временем Богданову, успевшему спрятаться на крыше беседки, пришла в голову одна завиральная идея.

— Знаешь, мне нужна пижама. Или роба. Или в чем вы тут все ходите? Пижам, я так понимаю, на всех не хватает? — сказал он, спрыгивая вниз, когда ушел главврач.

— Матросских роб полно на складе, выдают, чтобы случайно парочку посетителей тоже не упаковать на больничную койку и разделять свой-чужой, а что?

— Да вот думаю затеряться тут у вас на одну ночь. Кажется, что, если хорошенько побродить по территории, можно узнать много интересного.

Рябов кивнул. Он и сам по ночам осуществлял вылазки, но обыскать все этажи вдвоем в любом случае было бы сейчас сподручнее. На том и порешили. Этой ночью у Рябова появится напарник.

— В крайнем случае спрячу тебя под кроватью, — весело сказал он Богданову.

Быстро закончив все дела, Вячеслав выпил крепкого сладкого чая, перемахнул через забор госпиталя и спрятался на его территории. Благо она была большая, а место, где можно спрятать свою одежду и обувь, лейтенант приглядел заранее. Для маскировки он перебинтовал себе голову и подвесил одну из рук на повязку, мол, то ли гипс, то ли просто ранение. Если уж противник рисует на лице шрамы, то почему бы и ему не попробовать изменить внешность?

Ночью госпиталь только с виду погружался в сон. Больные спали, а дежурные наводили порядок и пытались переделать все те дела, которые не успели сделать днем. Тем, кто сам не смог уснуть, выдавали снотворное, но попробуй-ка заснуть, если койка стоит в коридоре и таких коек там десяток, если не больше. На Богданова особо никто не обращал внимания. За это время ему три раза предложили снотворное и один раз показали, где туалет. Когда оперативник успешно отбился от санитарки, сказав, что его перевели на другой этаж и он слегка заблудился, от него наконец отстали.

Задача перед Богдановым и Рябовым стояла на первый взгляд практически невыполнимая. Нужно было понять, что в госпитале не так. Скопления людей, комнаты с оружием. В такой суматохе можно легко потеряться и точно так же легко найтись. Разбив помещения на квадраты, бойцы тихо прочесывали их.

Тем временем и Павленко был занят. В его задачу входило выяснить, куда так часто исчезает Катерина. Переводчица казалась, с одной стороны, подозрительной, а с другой — часто бывает, что у таких подозрений оказывается очень простое объяснение… Переводчица выскользнула из гостиницы четко с наступлением комендантского часа. Шла спокойно, видимо, тоже знала расписание смены караула и улицы, по которым они будут ходить.

При этом она не выглядела испуганной. Просто девушка бежит куда-то, припозднилась в гостях, мало ли что может быть. Торопится, одета нарядно. На это Павленко тоже обратил внимание. Во время всех своих вылазок Катерина одевалась очень нарядно, видимо, на случай, если задержат, — удобно сказать, что она бежала на тайное свидание.

Кажется, переводчица почуяла, что за ней следят. Было видно, что она немного боится, но шла уверенно, спокойно. Так, как если бы шагала на встречу с любимым человеком. Павленко даже подумал, не ошибся ли он. Девушка подошла к небольшому дому, постучала в дверь и зашла, достав перед этим ключ из кармана. Павленко стал еще более внимательным. А потом просто подошел к двери и постучал в нее. Почему бы и нет? Иногда идти напролом — это самый верный способ узнать нужную информацию.

Тем временем Богданов продолжал прочесывать коридоры. Госпиталь медленно погружался в сон. Первым делом оперативник спустился в подвалы. Прачечная, котельная, гараж. Недавно госпиталь построил большое сооружение для авто, но искать нужно было не там. Пустых палат и кабинетов в госпитале уже не было. Даже склад для лекарств и продуктов был занят койками.

— Не в укромных местах, — подтвердил его мысли Рябов. — Идем по палатам. Скорее всего, наши диверсанты лежат где-то здесь.

— На третьем этаже. Там, где лежат безнадежные, — предположил Богданов.

— Да, скорее всего. Но где-то же должно храниться их оборудование, вещи.

— Значит, не в госпитале.

Ночь была лунной и тихой. Оперативники вышли в сад, спокойно пройдя мимо спящей санитарки. Было видно, что женщина очень устала, во сне она даже уронила очки на пол, и, чтобы их не раздавили, Рябов поднял их и аккуратно положил на стол.

— Стоп! Здесь есть еще одна старая пристройка. Что-то вроде сарая, который пока еще не разобрали, но в следующем году его хотят снести, чтобы построить там еще одну беседку, но побольше, чтобы туда могли поместиться все желающие принимать солнечные ванны. Пойдем.

Рябов скользнул в темноту, и Вячеславу ничего не оставалось, как последовать за ним. Старая пристройка и в самом деле существовала. Она была расположена более чем удачно. Если быть до конца точными, это была не пристройка. Караулка. Большое, просторное помещение с отдельным проходом через забор и двумя окнами.

— Скорее всего, тут были еще одни ворота, — задумчиво прошептал Богданов, когда они подошли к зданию.

Свет в караулке не горел, там было тихо и пусто. Окно не занавешено, и луна сегодня снова была на стороне боевой группы и сейчас осветила все, что было внутри помещения, лучше, чем любой фонарь.

Замок на двери был простой, рассчитанный на то, что никому не придет в голову забираться в помещение старой брошенной караулки. К тому же даже с земли было видно, что с крышей у нее беда, одно окно разбито и заколочено, а второе давно не мыли. А вот внутри оперативников ждал большой и очень приятный сюрприз.

— Когда они все умудрились перетащить сюда, — даже не спросил, а восхитился наглостью диверсантов Богданов.

— Получается, что склад был у всех под носом. И даже сложно посчитать, сколько раз они сюда наведывались. Оборудование для погружения — есть. Несколько снайперских винтовок. Ящики с комплектующими, скорее всего, для того, чтобы собирать магнитные крепления и мины, — спокойно сказал Богданов и добавил, чуть улыбнувшись: — Вот теперь поиграем. Им был нужен еще один человек, который хорошо разбирается в оборудовании для погружения, и желательно, чтобы они могли ему доверять. Хотя бы наполовину.

Он вздохнул и скомандовал Гене:

— Будь у двери. Сделай вид, что у тебя бессонница, что приснился кошмарный сон или болит голова, в общем, не знаю, что ты придумаешь, но сюда никто не должен зайти.

Богданов же перемахнул через забор. Так стремительно, словно с момента, как они обнаружили оборудование, у него выросли крылья. Рябов пожал плечами и пошел к своему наблюдательному посту: он уже заметил, что лучше всего караулка просматривалась от окон столовок. Под ними оперативник сел на корточки, достал из кармана семечки, которые, кстати, в госпитале были строжайше запрещены, и приготовился ждать.

Янис открыл дверь своей комнаты так быстро, словно ждал, что Богданов в нее постучится, даже несмотря на то, что уже была глубокая ночь.

— Как я помню, ты предлагал свою помощь в качестве водолаза? — спросил Богданов, не здороваясь.

Время сейчас было очень ценным. Казинидис ничем не выдал своего удивления, сообщив, что темновато для погружения.

— В оборудовании хорошо разбираешься? Сейчас появилось много нового. Я узнал кое-что…

— Разбираюсь. — Грек быстро обошел комнату, собирая вещи.

— Сможешь испортить так, чтобы не было заметно с первого взгляда? Лучше, чтобы и со второго?

— Могу.

— Пойдем.

Казинидис не задал ни одного вопроса, быстро переоделся и молча прошел по темному коридору санатория за Богдановым.

— Мне спросить, почему ты мне доверяешь, или сам расскажешь? — поинтересовался Богданов, пока они шагали по коридору. И добавил: — Выходим — и бегом к госпиталю. Двигайся быстро, строго за мной, экономь дыхание, на ходу вопросы лучше не задавать.

— Так точно, — усмехнулся Янис и ответил: — Кузнецов меня сюда вызвал, помочь попросил. А вы, я так понял, с ним. Мы с ним вместе ездили в командировки. А сейчас я на почетной пенсии.

— Тогда побежали, — кивнул Вячеслав. И они побежали. В солнечный день, если на улице гуляет мало людей, добежать от санатория до госпиталя ленивой трусцой можно за сорок минут. Если быстро, то хватит ровно полчаса. Но это в том случае, когда не приходится плутать по узким улицам, уходя от караульных. Грек очень хорошо бегал. Он спокойно держал темп, не отставал, но и не обгонял, в общем, двигался строго в фарватере. И это даже вызывало легкую зависть у Богданова. Надо все-таки больше внимания уделять легкой атлетике, вон как Янис ровно идет.

Они перемахнули через забор и синхронно замерли, не двигаясь. Вячеслав снова удивился тому, что он не заметил раньше, насколько плавные движения у грека. Явно боец, и явно хороший. Эх, зря Кузнецов прятал этот козырь у себя в рукаве. Богданов тихо свистнул, ответом был свист со стороны Рябова. Самый простой, пусть и самый избитый способ узнать своих все-таки никогда не подводил. Такой свист всегда узнаешь, и его сложно подделать, если ты хорошо знаком с тем, кто свистит.

Янис быстро осмотрел оборудование в караулке. Луна была все еще на стороне оперативников. Руки грека буквально порхали над баллонами и какими-то непонятными циферблатами и прочим, во что Богданов пока решил не вникать.

Кажется, что Казинидис даже не использовал никакие дополнительные приборы. Просто что-то крутил и перещелкивал. Вместе с Рябовым Богданов быстро обезвредил винтовки, просто сняв с них несколько простых и сразу не заметных глазу деталей, без которых выстрелить метко теперь было практически невозможно.

Магнитных зарядов осталось пять. Это много. И опасно. Богданов быстро принял решение.

— Так, сейчас вы оба идете к госпитальной стенке и желательно прячетесь за нее. Сломать мы их не сможем, но я скину условное питание с заряда. Бегом, я сказал!

Вячеслав, чуть повысив голос, отослал своих бойцов. Рябов сжал зубы, но практически за шкирку потащил за собой грека.

— Ты уверен, что ему там не нужен хотя бы фонарик! Как можно обезвредить бомбу в темноте? — спросил Янис, но скорее для порядка. Он уже понял, что Богданов знает, что делает, даже несмотря на относительную молодость, с точки зрения Кузнецова и Казинидиса.

— Во-первых, светит луна, а во-вторых, если включить свет после работы в темноте, то на некоторое время будешь слепой как крот, и эти мгновения могут стоить тебе жизни, — пожал плечами Рябов, который и сам умел отлично стрелять на слух.

На самом деле заряды с магнитным креплением имели предельно простой механизм. Чем-то он напоминал противопехотную мину, но с большим радиусом поражения. Срабатывал все тот же пружинный механизм. Питанием в данном случае являлся первый заряд, от которого по цепи срабатывали все остальные. Богданов мысленно порадовался тому, что потратил столько времени на полигоне, изучая именно разминирование. И мог работать даже в полной темноте и с закрытыми глазами. Готово. Пять бесполезных коробочек. Если только не заметить поломку и не перебрать их заново.

— Надеюсь, что в ближайшее время вы не планируете их использовать, а потом они вам уже не понадобятся, — сказал Богданов невидимым врагам.

Он вышел из караулки и аккуратно запер за собой дверь на тот же навесной замок, который они до этого вскрыли.

— Так, все, по койкам, товарищи, напоминать о том, чтобы были начеку, думаю, не нужно.

Рябов и грек не стали скрывать своего облегчения от того, что этой ночью никто не взорвался.

— Так это схрон подрывников, я правильно понял? — спросил Янис, когда они вышли за территорию и пошли к санаторию.

— Да.

— Хорошо. Если будет нужна еще какая-то помощь, ты знаешь, где меня найти, — пожал плечами Казинидис.

— Янис, я начинаю волноваться. Ты слишком спокойный и задаешь слишком мало вопросов.

— Не хочу много знать. Я не шибко любопытный, знаешь ли. Мне дали определенное задание, и я его выполняю. Нужна помощь — обращайся. Собственно говоря, это и есть мое задание. Наблюдать. Даже не делая выводов.

— Добро, — чуть улыбнулся Богданов. Когда грек ушел к себе, Вячеслав похлопал себя по карманам, нашел семечки и чуть было не рассмеялся в голос. Странная привычка щелкать семечки, которая появлялась у всей боевой группы только на заданиях. Богданов даже ловил себя на том, что не помнит, когда и где он купил семечки, но тем не менее они всегда лежали в карманах. Тут кто-то тронул его за плечо.

— Давно ждешь? — не оборачиваясь, спросил Вячеслав.

— Увидел, как вы медленно идете от площади, и решил пока не ложиться, — сказал Павленко. — Я порадовался заодно, что мне не нужно идти к тебе на доклад, а можно немного подремать.

— Выяснил, что там по Катерине?

— Она не при делах… Мне так кажется. Дети у нее тут, двое сыновей. Родила она их сразу после войны, но не от нынешнего мужа, так вышло. Живут с бабкой, каждую свободную минуту она бегала к ним, а не к мужику, как мы подумали. Бабка ее факт подтвердила. Думаю, что и соседи, если нужно, подтвердят. У них там небольшая община. Держатся друг за друга, за пределы общины сор не выносят. Странная семейка, из караимов, что поделать.

— А как караимы приняли внебрачных детей? У них же с этим делом строго.

— Война была. Бабка с Катериной оформили детей как сирот. Найдены где-то под Минском, ничего не осталось, пожалела сирот, выправила документы.

— Понятно. Ты узнал, что она делала на вокзале и в порту?

— А вот тут у нас новый сюрприз. Не знаю даже, плохой или хороший. Катерина клянется, что там, на вокзале, не была. Она нарушила приказ и в эти дни была с детьми, младший приболел. Итальянцы обещали, что не будут работать в штабе, что им нужно заполнять какое-то огромное количество документов и никуда они без нее не сунутся, вот она и поверила. Приглядеть за ними пообещала Татьяна. Сказала, что она тоже будет дежурить в штабе.

— Значит, завтра нам нужно выяснить, были ли они в штабе или решили прогуляться.

Павленко кивнул. Длинная ночь уже вот-вот должна была закончиться, Богданов вернулся на служебную квартиру, чтобы переодеться и поспать хотя бы час. На столе лежал листок бумаги с кратким указанием: «Десять утра, вертушка». Обычно работа группы не контролировалась настолько плотно, но, если Шабаров или Семенов передали распоряжение ждать связи, значит, появились новые данные или нужен промежуточный отчет.

Остаток ночи пролетел незаметно. Взбодрившийся — на службе лейтенанту хватало и пары часов сна в сутки, чтобы почувствовать себя отлично, — Богданов привел себя в порядок и попытался разложить по полочкам все данные, наработанные его командой к этому моменту.

Кузнецов, неизменный, как бой курантов на Красной площади, с такой же прямой спиной, что и всегда, появился на пороге служебной квартиры ровно без десяти девять.

— Кофе, — сказал он и положил перевязанный бечевкой бумажный пакет на стол, — сваришь? Не успел даже позавтракать с утра. Жена сунула в карман.

— У тебя есть жена? — Вячеслав и сам не знал, почему его так удивил этот факт. Почему-то он никак не мог представить капитан-лейтенанта вне службы. Казалось, что, когда Анатолий пропадает из поля зрения, он просто растворяется в воздухе, как некий дух порядка.

— Еще и три дочери. И все три считают, что я испортил и порчу их матери жизнь, но это не мешает им время от времени клянчить у нее деньги, упрямо делая вид, что меня не существует, — пожал плечами Кузнецов.

Богданов кивнул, признавая тот факт, что мало у кого из его ведомства, да и соседних — тоже, складывается семейная жизнь, и коротко, но в очень подробных деталях описал все события ночи.

— Ты почему мне не сказал, что грек работает на тебя?

Кузнецов пожал плечами:

— Так он и не работает. Считай, что его позвали по старой памяти, и точно так же, по старой памяти, он помогает.

— А не рановато ему по возрасту выходить на пенсию?

— Работа у него вредная, — усмехнулся Кузнецов. — В пятьдесят первом году на задании получил пулю в сердце. Как выжил, до сих пор никто не знает. Говорят, что из-за тяжелого туберкулеза, перенесенного в детстве, у него чуть-чуть смещены все органы внутри. Миллиметр — и не было бы его. Но с тех пор отправили на почетную пенсию, выращивать огурцы и картошку. Или что там обычно выращивают пенсионеры… Ладно, какой план?

Богданов сделал большой глоток кофе:

— Рябов установил наблюдение за караулкой. Посмотрит, кто туда входит, кто выходит. И даст сигнал, как только что-то оттуда вынесут. Нам нужно понять, сколько их осталось, какие у них дальнейшие планы. Павленко сегодня ведет своих итальянцев на встречу с главкомом. Создается впечатление, что вся группа здесь, чтобы оттягивать на себя внимание. Пристального взгляда заслуживают двое…

— Колумб и Салацио?

— Да.

— Колумба можешь вычеркнуть. Он пишет книгу о России, поэтому лезет во все щели. Конечно, предлог очень удобный, но человек в целом проверенный и безвредный. На самом деле его давно завербовали, но оставили в «спящем» режиме, потому что как агент он оказался совершенно бесполезен. Единственный его талант, пожалуй, в том, что он делает очень хорошие фотографии военных объектов.

— Или делает вид, что бесполезен?

— Может быть. Но насколько я понял, еще с сорок третьего года Колумб числился среди завербованных агентов, его личное дело вот такой толщины. — Кузнецов показал высоту около трех сантиметров и добавил: — Только там у него не достижения, а провалы. Уже думали, что все это он делает специально, но потом убедились, что нет. Просто бывают такие вот немного… восторженные и бестолковые люди. Хотя и очень старательный парень.

— И в чем его старательность и полезность? — с интересом спросил Богданов. Он прекрасно знал, как вербуют агентов, но ему всегда было любопытно, как потом с ними работают, особенно если агент оказывался вот таким.

— Недотумкалка, но очень восторженный. Поэтому может попасть практически в любое, даже самое закрытое заведение. Никто не понимает, каким образом, но Колумб просачивается за любые закрытые двери. А за счет его восторженности создается впечатление, что он совершенно безвреден. Доклады пишет подробно, но крайне образно. Как роман читаешь.

Богданов рассмеялся:

— Про то, что он может просочиться куда угодно, я уже слышал. Откуда только Павленко его не вытаскивал.

За беседой время пролетело незаметно. В назначенный срок Богданов уже сидел в кабинете с черным телефоном и ждал звонка. Шабаров был точен до минуты.

— Коротко, — скомандовал он в трубку.

Богданов доложил максимально кратко. Про госпиталь Шабаров расспрашивал подробно, задавая наводящие вопросы, и попросил по возможности как можно тише вести работу на его территории. Про Виктора Гургеновича он знал. Согласно данным, которые были у центра, это в самом деле известный хирург, которого пригласили из Москвы в Севастополь. Прилететь и начать работать он должен был позднее, но из-за гибели линкора прибыл раньше. Во всяком случае, так значилось в документах.

— Принято, — по окончании доклада сказал Шабаров. — Следуем первоначальному плану. Ликвидировать всех, кроме главаря. Его постарайтесь взять живым. Скажем так, если это действительно Боргезе…

— То есть вы тоже думаете, что князь в городе? — удивился Богданов. Странно, он нигде не говорил свои мысли вслух на этот счет, но почему-то Вячеслав был уверен, что Боргезе найдет способ оказаться в Севастополе. Все-таки линкор был его любимым детищем. Одним из его сокровищ, которое он был вынужден передать стране, которую, что греха таить, об этом знали уже все, — ненавидел.

— Да. До нас дошли слухи, что он точно в Севастополе, как хочешь, но он нужен живым. — Голос Шабарова был тверд, а это значило, что других вариантов, кроме как задержать Боргезе живым, быть не должно.

— Так точно, — ответил Богданов.

Фотографию молодого князя из его личного дела он видел. Но никто из тех, кто фигурировал в севастопольских событиях, на него похож не был. Но если Шабаров говорит, что князь в Севастополе, значит, нужно просто лучше искать.

Сразу после получения задания Богданов отправился в санаторий, который уже не называли оперативным штабом, но по старой памяти собирались все там. Итальянцы как раз вместе с Павленко отбыли на встречу, а Татьяна выбежала куда-то, сильно торопясь, на ходу бросив, что ей нужно в гавань, чтобы проверить расчеты, и вернется она нескоро.

Богданов кивнул.

Санаторий опустел, и ему это было только на руку. На обеих лестницах, которые вели на второй этаж, Вячеслав поставил таблички «идет уборка». Такие таблички всегда действовали безотказно. Есть шанс, что если кто-то что-то забыл в номере, то остановится или громко позовет уборщицу, чтобы спросить, можно ли пройти.

Очень хорошо. Вячеслав достал набор отмычек, который был у него с собой. Хорошая вещь, когда-то давно его подарил ему один знакомый, пожилой вор, который с детства жил на Хитровке и перенял ее порядки с младых ногтей. Он же и научил вскрывать почти любой замок. Красивый кожаный футляр, украшенный монограммой, и тонкие металлические инструменты не занимали много места, но всегда были с Вячеславом, куда бы его ни заносило.

Двери жилых комнат в санатории запирались на совсем уж простой замок. Вскрыть его мог даже ребенок. На самом деле нужно было просто посильнее надавить плечом, и хлипкая фанерная дверь поддавалась. Ввиду того что сезон для отдыха и поправки здоровья в Крыму уже закончился, дежурной по этажу на посту тоже не было. Конечно, можно взять запасные ключи внизу на стойке, но это привлекло бы внимание.

— Так что будем считать, что нас пригласили, — сказал сам себе Богданов.

Он решил, что, пока есть время, он осмотрит комнаты. Подробному, но предельно аккуратному обыску подверглись все номера на этаже. Кроме этого, Богданов простучал подоконники, косяки, заглянул во все места, где можно было бы быстро соорудить тайник.

Пусто. Казалось, что в санатории собрались простые и честные люди, у которых с собой не было ничего лишнего. Правда, бардак в комнатах стоял невероятный. Но это скорее указывало на то, что сегодняшние обитатели в них только спали, а большую часть времени проводили снаружи. В таком случае было удобнее раскидать вещи во время поиска нужной, чтобы все потом было перед глазами.

Разве что номер Салацио и соседний — Татьяны — поразили странным, выбивающимся из общей картины порядком. И у того, и у другой все стены были плотно завешаны схемами и чертежами, так что свободного места просто не оставалось.

Обыск занял около двух часов. Вячеслав вышел в коридор и продолжил осмотр уже там. Прощупал ковролин, половицы, дверные коробки. Изучил подоконники. Все чисто. А потом он поднял голову наверх. И хмыкнул.

Потолок в коридоре делали наспех. Опустили, поставили лампы. С целью экономии и удобства обслуживания потолки были собраны из модулей, так называемых печенек. Каждый квадрат-«печеньку» можно вытащить и получить доступ к тому, что было за ней. Например, к проводам, трубам, если они идут по потолку, или другим коммуникациям.

Прятать что-то в потолке напротив своего номера вряд ли хорошая идея. Богданов прошелся по коридору, тщательно обшаривая потолок взглядом и отмечая любые детали. И нашел. У самого окна одна «печенька» была чуть-чуть глубже утоплена, словно ее несколько раз доставали и потом ставили обратно, но не до конца закрепляли в пазах-направляющих, чтобы ее можно было быстро снять и поставить на место. Если не всматриваться, ничего не заметишь. Вячеслав проверил подоконник на прочность и, забравшись на него, снял квадратик потолка. Точно. Внутри лежала плотно набитая папка. Оперативник быстро открыл ее и просмотрел документы.

Транспортные накладные с вокзала, документы из касс поездов дальнего следования, старые накладные из порта. Богданов бегло просмотрел все содержимое папки, убрал обратно, задвинув потолочную плитку, и присел на подоконник. Опять не складывалась картинка. Как товарные накладные, данные о движении грузовых поездов, самолетов и барж могли пересекаться с затопленным «Новороссийском»? Зачем подрывникам эти сведения? А если диверсанты планировали изучить схему движения поездов и подорвать пути? Но тогда они не смотрели бы товарные поезда, а изучали бы движение пассажирских. Все равно такой вариант исключать нельзя, нужно будет проверить через Кандыбович.

Если только два дела не идут параллельно. Подрывники сами по себе, а шпионы — сами. Но тогда получается, что это действует кто-то из итальянцев. Ищи, кому выгодно. Поэтому логично предположить, что вместе с делегацией просочился шпион. И это было бы самым простым объяснением.

Богданов спустился в столовую и сел за стол с видом на бухту Хрустальная. Он стал мысленно пролистывать в голове портреты итальянцев, чтобы понять, кто из делегации мог переодеться женщиной и хорошо, без акцента, говорить по-русски, чтобы его могли принять за переводчицу?

Пока что по всем параметрам получалось, что это был тот самый гений Салацио. Высокий, тонкокостный, волосы короткие, но можно надеть парик. Тонкие запястья и почти девичьи черты лица.

Побарабанив по столу и еще раз проанализировав всю информацию по кражам, Богданов быстро накидал план действий.

— Как дела в порту? — спросил он, когда вернулась Татьяна.

— Работы много. Я бы осталась тут, конечно, до подъема корабля, но это будет долго. Сейчас активно работают саперы. И пока что поднимать и вообще как-то даже двигать его очень опасно. — Она вздохнула. — А куда делись наши итальянские друзья? Мы с Катей хотели прогуляться по городу, а то так грустно оказаться в Севастополе и даже толком не погулять.

— Могу составить вам компанию?

Татьяна кивнула:

— Вообще было бы неплохо, если бы ты пошел с нами, они все, если честно, очень шумные, а я хочу где-нибудь ускользнуть и тихонько погулять. Можем вдвоем, если хочешь.

Богданов кивнул.

— Тогда в три встретимся, хорошо? — предложила Татьяна, и Вячеслав согласился.

В три часа к месту встречи подошли итальянцы, сопровождаемые Павленко. Делегация выглядела притихшей — судя по всему, беседа с главкомом их несколько озадачила.

— Как прошло? — спросил Богданов тихонько.

Юра покачал головой:

— Очень странная история. Подарил всем книги, толкнул речь. Мне показалось, что Пахоменко очень тактично дал понять, что их работа тут закончена и делегации неплохо бы вернуться домой. И, кажется, итальянцы поняли. Два дня на окончание работ — и вся компания улетает. Катерина должна привезти билеты.

— Понял, наблюдай за ними на прогулке, мы с Татьяной вас покинем у Графской пристани.

— Принято.

Павленко нацепил одну из своих самых дружелюбных улыбок и стал вести экскурсию с таким видом, словно делал это сотни раз. Язык у Юры был подвешен хорошо. Катерина переводила, итальянцы слушали и крутили головами, и казалось, что они просто группа туристов, которые приехали в гостеприимный Севастополь.

По сигналу Богданова Павленко стал рассказывать о новом здании Министерства торговли СССР, куда сейчас стекается вся информация о движении поездов с продовольственными товарами по всей РСФСР и соседним республикам. И про то, как там работает аналитический отдел, который использует новейшие формулы расчета прироста продовольствия. Врал как мог, сочиняя на ходу, но Катерина, хоть и посмотрела на оперативника удивленно, старательно переводила. Итальянцы слушали, но было видно, что такие тонкости их совершенно не интересуют.

Татьяна, видимо, подумала о том же. Она словно вспомнила о том, что рядом с ними лежит черная махина линкора, медленно погружаясь в вязкое морское дно, хотя казалось, что только об этом девушка и думала последние дни.

— Пойдем, мне надо подумать и развеяться, — сказала она и решительно взяла Богданова под руку, уводя его от группы, даже не дав дослушать то, что там сочинял Павленко.

— Куда ты хочешь пойти? Ты давно была в Севастополе? — Богданов подхватил игру Татьяны и решил продолжить светскую беседу. Они прошли по набережной, поднялись по одной из невероятно красивых лестниц города и дошли до Троллейбусного спуска.

— Давно. Очень давно, — чуть рассеянно сказала Татьяна, но при этом она совершенно точно знала, куда идти. Это было видно по тому, что она не искала дорогу и не выбирала улицы, а просто шла, и уверенно, практически не смотрела по сторонам, но временами вдруг останавливалась перед каким-нибудь зданием и начинала восхищаться им. Сказать по правде — переигрывала.

— Дойдем до вокзала? Там у меня работает знакомая, хочу заглянуть к ней, поздороваться? — предложил Богданов.

— Да нет, слушай, ты иди, а мне что-то нездоровится. Видимо, переутомилась, не спала уже несколько дней нормально. Ты иди, да?

Казалось, что еще немного, и девушка просто развернется и убежит. Но она сдержалась, улыбнулась и спокойно пошла вниз. Только ежилась, словно от холода.

— Так ты, как я понимаю, и есть наша Катерина, — чуть улыбнулся Богданов, глядя ей вслед. Осталось только понять, зачем это было нужно Татьяне.

Богданов добежал до вокзала и описал Лилии Татьяну. Кандыбович посмотрела на него с удивлением, но кивнула:

— Да, она приходила, а итальянец с ней был такой высокий, с мечтательным взглядом.

— Моя ошибка, что я не спросил у тебя этого раньше, но ты, случайно, не запомнила, как его звали?

— Салацио. Я запомнила, потому что имя невероятно красивое. Салацио.

Значит, Салацио зачем-то помогал Татьяне.

Рябова привлекать было нельзя. В госпитале, по-хорошему, нужно не меньше пяти бойцов — наблюдать и контролировать обстановку, но пока что сообщений от Рябова не поступало, значит, все идет нормально.

Павленко тоже занят.

— Нам снова нужна твоя помощь, — обратился Богданов к греку. — Подстрахуешь?

Казинидис кивнул.

— Оружие?

Богданов чуть заметно улыбнулся. Надо будет потом порасспросить подробнее про этого грека, слишком уж он спокойный.

Министерство торговли на самом деле еще не открылось. В новое здание они планировали переехать только в следующем году. Но Богданову был нужен очень убедительный блеф, и очень быстро. Когда Кузнецов услышал, что он хочет, то в первый миг даже не смог подобрать слов.

— Ну ты понимаешь, что все это мне придется доложить Пахоменко? И я очень сомневаюсь, что он это поддержит.

— Уговори. Я с тобой, у нас не будет другого варианта поймать их на живца.

Но, к удивлению Богданова, да и, наверное, самого Кузнецова, вице-адмирал неожиданно улыбнулся. А потом кивнул:

— Только легенду сообразите быстро и сами. Людей дам. Помещение можете занимать, все остальное как-нибудь сами. Но сделать нужно быстро.

— Но… как мы их уговорим? — все еще не верил в успех затеи Кузнецов, и тут уже пришла очередь главкома снова удивлять своих посетителей.

— Мотивируем, — просто пожал плечами Пахоменко. И повторил веско: — Мотивируем.

Прошло два часа. Всего два часа. За это время Богданов носился на велосипеде почти по всему городу. «Несолидный» транспорт оказался очень хорошей затеей. Он легко обгонял машины, двигался маневренно, и Вячеслав даже стал входить во вкус.

Прежде всего нужно было отвлечь подозреваемых. Тут ему тоже помог Пахоменко, правда сам того не понимая, потому что этим же утром, когда он собрал у себя делегацию, он мягко дал понять итальянцам, что работа их в Севастополе окончена. Потом решил устроить для обеих делегаций что-то вроде прощального обеда.

И именно сейчас пришло его время.

За это время в здании якобы Министерства торговли, которое внутри еще не было открыто, творилось настоящее театральное действие. Появились столы, заблестели чисто вымытые окна. Дверь постоянно хлопала, потому что конторские служащие, вооруженные толстыми папками, постоянно ходили туда-сюда. Даже ковровую дорожку, обязательный атрибут подобного заведения, откуда-то принесли.

Богданову в его головокружительном блефе очень повезло. Потому что наблюдатель пришел к зданию ровно через сорок минут после того, как получил сообщение, и через час после того, как была запущена работа «министерства». Он постучался в дверь. Вежливо спросил, можно ли увидеть товарища Степаненко Ольгу. Ему так же вежливо ответили, что такая здесь не работает.

— Но ведь это же телефонный узел?

— Что вы, товарищ. Это Министерство торговли СССР, — восторженно ответила ему девушка и добавила: — Просто вывеску еще не повесили, сами понимаете, дни траура. Все свободные люди работают в порту.

— Да-да, конечно, понимаю, — ответил наблюдатель и ушел.

Со стороны могло показаться, что он был чуточку старомодно учтив. Но ему это даже шло. Девушка скользнула обратно в помещение. И снова деловито застучали пишущие машинки, захлопали двери и зашуршали бумаги. Слишком громко, наверное, чем нужно было, но люди старались.

— Пожар! Пожар! Горим!

Женский крик разнесся по помещению. Звонкий, высокий. Запаха гари, правда, не было. Только дым стелился по полу, и этот дым был каким-то слишком уж… направленным, дым от пожара заполнял бы коридоры быстрее. «Служащие» словно по команде стали собираться, аккуратно вставая и закрывая секретеры и конторки. Потом будто вспомнили, что вообще-то «пожар», а вдруг и вправду горим, раздался топот, и люди стали выбегать на улицу. Центральный зал опустел за несколько минут.

Неожиданному «гостю» нужно было спешить до приезда пожарного расчета. Хорошо смазанная дверь открылась почти без скрипа.

— Серьезно? Танюша, дымовая шашка — это как-то слишком уж топорно, — сказал Богданов, мягко закрывая дверь за спиной Татьяны Кармолиной, которая прошла через черный ход в здание и, как только все его покинули, направилась в главный зал. Когда только успела разузнать о том, где он. И что он здесь вообще.

— Не обижай девушку, она торопилась и взяла то, что было под рукой, — певуче сказал Янис и направил на Татьяну пистолет. Ее пистолет. Только Богданов тогда ошибся, предположив, что это «люгер», когда увидел его у Татьяны. Это был CZ. Довольно необычное оружие чехословацкого производства, по сути, карманная «беретта». Именно эту чехословацкую дамскую «игрушку» Богданов забрал из номера Кармолиной и передал греку. Конечно, он не сомневался, что у девушки может быть еще оружие и, скорее всего, в городе у нее есть тайники. Но достать его быстро она не сможет.

Дело в том, что не только итальянскую делегацию «попросили на выход». Точно так же сегодня из Москвы пришло распоряжение об окончании работы комиссии. О том, что было проведено подробное расследование и причина гибели линкора — детонация донных мин. Поэтому инженерам здесь, по сути, нечего делать. Все остальные работы по консервации, сохранению, разминированию и дальнейшему подъему и буксировке линкора будут осуществляться силами Черноморского флота.

Татьяна тихо вздохнула.

— Дым глаза разъедает, — устало сказала она, — давайте уже пойдем куда-нибудь отсюда, где пахнет получше. Кажется, я немного переборщила с реквизитом. Хотя у вас тут декорации получше будут.

— Как скажете, барышня. — Янис распахнул перед ней дверь, а Богданов мягко, как буквально несколько часов назад она его, взял Кармолину под локоток.

— Думаю, что нам есть что обсудить, милая барышня.

— Только не нужно пафосных речей. Вам все равно нечего мне пришить, — неожиданно грубо сказала Татьяна, растеряв всю свою уверенность. — Мало ли что я тут делала. Проходила мимо и решила посмотреть, а тут вижу — люди бегут. А вдруг нужна моя помощь? И мало ли откуда у меня пистолет. Может быть, поклонник подарил. А может быть, подкинули. Я вижу его первый раз в жизни.

Кармолина не нервничала, скорее злилась. Это было неожиданно и интересно. Богданов поймал себя на том, что размышляет, а видел ли он ее настоящую. Она так искренне переживала за погибших, за корабль, казалось, что буквально жила своими расчетами и чертежами. И Вячеслав даже поверил. Пусть все равно подозревал, по привычке и по приказу «подозревать всех», но все же. Поверил.

— Скорее всего, он и подарил. А нам не нужно тебе ничего «пришивать», я не планирую отдавать тебя под суд, где у тебя будут все шансы отмахаться от обвинения. У нашего ведомства немного другие задачи, — спокойным и очень холодным тоном сказал Богданов.

И вот тут Татьяна дрогнула. Просто сбилась с шага, но было понятно, что девушка испугалась.

— Он говорил, что вы попробуете меня запугать. Ничего не получится. Повторяю — я шла мимо, увидела, что бегут люди, и пришла посмотреть, нужна ли моя помощь. Я оканчивала курсы первой медицинской помощи, это записано в моем личном деле, и могла бы помочь.

Татьяна снова взяла себя в руки. Это не могло не восхищать. Но Вячеслав уже разозлился и был уверен, что узнает все, что ему нужно.

— Мы даже не начинали. И мы знаем, кто ты. И про место встреч, и где хранится взрывчатка и все водолазное оборудование. Меня не интересует твоя роль в работе подрывников. Понятно, что ты была их глазами в комиссии и, скорее всего, твоя задача заключалась в другом. Это я выясню. А пока что мне нужно просто вывести тебя из уравнения, и желательно навсегда.

— Ты меня не убьешь. И другим не дашь.

Вячеслав с удивлением посмотрел на Татьяну.

Она остановилась, резко развернулась и попыталась поцеловать Богданова. Кое-как увернувшись, Вячеслав держал девушку на вытянутых руках, а она продолжала пытаться осыпать его поцелуям и твердить: «После всего, что между нами было!»

— Ты сам все эти ночи признавался мне в любви, говорил, что мы уедем вместе, что мы будем вместе. — Она продолжала к нему тянуться. Богданов опешил, но тем не менее не отпускал руку Татьяны, просто машинально крепко держа ее за запястье. — Ты же клялся!!!

А вот тут началась работа на публику, и это сняло морок. Татьяна рыдала, кричала, постоянно повышая голос, что ради него она готова была бросить семью, детей, мужа, что он практически вынудил ее отказаться от всего, что она запомнит на всю жизнь все часы, что они были вместе. Наверное, Богданов бы влепил даме пощечину, чтобы прекратить этот фарс и истерику, но именно на такой ход с его стороны она и рассчитывала. Двое мужчин на одной из центральных улиц Севастополя тащат куда девушку, которая рыдает, просит ее отпустить к мужу и клянется, что никогда не забудет и будет вечно любить одного из них? Прохожие уже начали собираться, и даже стали раздаваться возгласы, что кто-то сейчас вызовет милицию, что надо бы отпустить барышню и «что же вы творите, нелюди».

Богданов снова увернулся от пытающейся начать его целовать зареванной Татьяны — и вдруг поймал смеющийся взгляд Казинидиса. Грек был совершенно спокоен и уверен в себе, словно он смотрел такие спектакли по десять раз на дню.

Вячеслав неожиданно для Татьяны усмехнулся, потом резко прижал ее к себе и поцеловал. А потом подхватил на руки и понес. Кто-то из зрителей даже захлопал.

— Женюсь! — крикнул Богданов в толпу, а Янис добавил:

— Товарищи, вы свидетели! Вот так и появилась новая ячейка советского общества! Всех приглашаем на свадьбу!

На повороте Татьяна притихла, поняв, что ее план не удался, и мрачно попросила поставить ее на ноги.

— Зачем же, дорогая. Я обещал в какую-то из наших ночей, если честно, не знаю точно в какую, что буду носить тебя на руках. Я всем это обещаю.

— Я должна была попробовать, — спокойно сказала девушка, отряхнулась и дальше пошла сама, гордо подняв голову, только бросив через плечо: — Вам все равно прикажут меня отпустить.

— Танюша, ты же понимаешь, что нет. Ты всего лишь разменная монета. И твои хозяева, кто бы они ни были, просто отдадут тебя нам, — спокойно откликнулся Грек. И в его голосе было столько ледяного спокойствия и презрения к Кармолиной, что дальше она шла молча, даже не делая попыток устроить спектакль или поднять шум.

Богданов и грек довели Татьяну до Башни Ветров. Там было одно помещение, которое Богданов приметил еще раньше. Оперативник планировал устроить там склад, но подойдет и под темницу. Всего одно, но очень маленькое помещение. Темная комнатушка, скорее всего, кладовка. Без окон. И с очень прочной дверью.

— Она там не задохнется? — усомнился Казинидис.

— Потолок почти три метра. Запаса воздуха хватит, — мрачно объяснил Богданов, вталкивая Татьяну в каморку и запирая дверь.

Он был очень зол. Зол не потому, что поверил, а в какой-то момент он действительно поверил Татьяне. Хотя на самом деле лучшая форма лжи — говорить полуправду с большим количеством подробностей. Он еще раз просмотрел все ее записи, все бумаги, которые Татьяна оставила в номере, у себя на столе. Даже ее блокнот. Ту самую записную книжку с этим удивительным карандашом. Просмотрел очень внимательно, пытаясь уловить там хоть малейший намек на то, что она помогала подрывникам. Пыталась найти слабые точки, где, например, можно поставить дополнительные заряды.

И понял, что именно она придумала тот лючок, про который ему говорил старый матрос в первые дни работы команды Богданова. На чертежах, которые делала Татьяна, он был. А вот на других, на всех остальных, в том числе и на огромной карте корабля, которая все это время висела в оперативном штабе, на которой инженеры и водолазы отмечали слабые точки линкора, этого люка не было. Кармолина один раз, еще когда они летели, оговорилась, может быть, случайно, а может быть, специально набивая себе цену, что она видела раньше «Новороссийск», когда линкор стоял в сухом доке на ремонте. И скорее всего, технические характеристики, схемы и что еще там было после ремонта на корабле, именно она передала подрывникам. Версия рабочая и от этого еще более отвратительная.

Кармолина в самом деле была очень хорошим инженером. И она действительно хорошо разбиралась в кораблестроении. Поэтому ей искренне было жаль линкор. Но не потому, что там погибли моряки. Люди. А потому, что, с ее точки зрения, это был технический триумф. Хотя и эта информация уже устарела, и даже в то время, что «Новороссийск» находился в ремонте, в Ленинграде и Москве шла работа над новыми кораблями, которые смогут усилить флот СССР.

Богданов злился, потому что не понимал пока конечного плана невидимого кукловода. Зачем ему было подставлять Татьяну? Чем он ее привлек и заставил работать на себя, как завербовал? Может быть, цель была более глобальная? Лишить страну знаменитости? Развенчать миф о безгрешности советской женщины-инженера? И она повелась.

Очень хотелось верить, что повелась, что заставили, ну не могла она и так далее… Но нет.

— Не надо только убеждать себя, что Кармолину использовали втемную, что она сама не знала, что делает, что ее шантажировали или что-то еще там, — неожиданно, словно прочитав мысли Вячеслава, заметил Грек.

— У меня это на лице написано?

— Вот такими большими буквами. — Казинидис развел руками, показывая, какого именно размера воображаемые буквы. — А если серьезно, то таких, как Татьяна, я видел уже очень много. Она отлично осознает, что делала. И продолжает делать. И план у нее был свой. Мало того, она может оказаться не только марионеткой, но еще и партнером. Я видел, как она красиво убалтывала тебя и всех остальных. Работала как профессионал. Где нужно, плакала, где нужно, льстила. Вспомни, какой шикарный концерт она устроила на улице.

— Ладно. Принял, можешь меня не добивать, поверил ей, был дурак. Но сейчас мы вывели ее за скобки. Значит, у нас осталась только линия диверсантов. Давай уже с нами. Про твое ранение я знаю, безопасности тебе не обещаю. Скорее смертельную опасность, возможность подорваться и попасть под пулю, но людей у меня мало. Сам понимаешь.

Казинидис снова спокойно пожал плечами:

— Да я и не рассчитывал на спокойный отпуск в Крыму. Давай уже возьмем их. Приказ, как я понимаю, полная ликвидация?

— Да откуда же ты такой умный, — закатил глаза Богданов. Они дошли до санатория и теперь стояли под пышными кронами деревьев, продолжая разговор.

— Вам сообщение из штаба. — Юнга передал конверт.

Богданов прочитал сообщение и кивнул сам себе, понимая, что он был прав. В конверте была информация, которую он запросил из штаба. Шабаров принял сообщение и оперативно отправил людей все проверить, и новости, к сожалению, пришли очень плохие.

В госпитале Богданов быстро рассказал Рябову свой план и показал полученное сообщение.

— Ты уверен? Он был единственным, кто за все время не приближался к караулке. Троих я запомнил. Знакомые лица, видел много раз. А этот… слушай, я же видел, как он работает.

— Уверен. Его я беру на себя.

Действовать нужно было очень и очень быстро. Обычная практика работы в таких условиях — снять голову, и тогда группа распадается. Но диверсанты тем и опасны, что каждый может действовать как самостоятельная единица. Поэтому сотрудники «Дона» решили работать по-другому.

Убрать руки.

Новости приходили быстро. Кузнецов поднял всех своих осведомителей. За любым происшествием, даже если кто-то просто громко чихнет, следили с удвоенной силой и сразу докладывали.

— Минус два, — тихо сказал Богданов Рябову. Новости принес ему Павленко после завтрака.

— Кто? — с интересом спросил Рябов. Диверсанты неплохо меняли облик и, как уже выяснили бойцы, скрывались в госпитале под видом тех самых больных, которые неожиданно «воскресали». — У меня тут, кстати, есть список.

Он показал бумагу Богданову. Там было записано десять фамилий.

— Это матросы, которые умерли, а их место заняли предположительно диверсанты.

— Как тебе это удалось?

Пожалуй, что это был один из немногих случаев, когда Рябову удалось удивить начальство, и он тихо рассмеялся.

— Да ладно тебе. Тут в госпитале работает особая система общения… и оповещения. Самые бдительные люди, которые видят все и все знают, но только их никто и никогда не спрашивает. Кому, ты думаешь, уходили все те конфеты и шоколадки, которые ты приносил? Не я же так резко перешел на сладкое. Налаживал сеть оповещения.

— Санитарки?

— Во главе с невероятной тетей Дусей. Она помнит всех и все. И еще сама отлично разбирается в медицине. Ее тут обожают и называют добрым ангелом.

— Низкий поклон от меня тете Дусе, — сказал Богданов, рассматривая список. — Ты уже обошел их места проживания и лечения?

— Конечно. Даже зрительно пристрелялся. Так кого сегодня лишились итальянцы?

— Те самые рулевой и штурман, подрывники, знакомые нам с тобой по Стамбулу. Представляешь, какой вышел конфуз. Погрузились с неисправным оборудованием. Не знаю, что им было нужно под стенкой у мыса Хрустальный, хотя место там с тяжелой историей… Погрузились, а всплыть не смогли.

— Интересно, что там так качественно и незаметно сломал Казинидис. Переманить бы его к нам, — с легкой ноткой зависти в голосе сказал Рябов.

— Датчик запаса кислорода. И шайбу, которая блокирует потерю воздуха. Если я правильно понял, — ответил Богданов.

Ночью у караулки дежурил один из доверенных бойцов Кузнецова, а вся группа дала себе возможность поспать, следуя строгому распоряжению Богданова. Рябов вообще был на ногах уже вторые сутки, а так как он находился в эпицентре происходящего, то ему нужно быть со свежей головой.

Сам Богданов тоже решил позволить себе хотя бы несколько часов отдыха, но когда он шел на служебную квартиру, купив нехитрый набор продуктов в местном магазине, то услышал, что кто-то громко зовет по фамилии.

Юрка Проценко бежал по улице и явно был очень взволнован.

— Товарищ Богданов!

— Да, Юра.

— Я был у брата в госпитале, с ним все хорошо, идет на поправку, спасибо вам. А еще ваш друг просил передать записку.

Богданов кивнул, отпустил подростка, попросив его в следующий раз не орать на всю улицу так, словно где-то случилось что-то страшное, и развернул смятую бумажку.

«В блистере нет еще одной таблетки, лекарство работает, принял перед сном для успокоения нервов, нужны еще таблетки».

Он обнаружил Юру Павленко вместе с итальянской группой в столовой санатория — бывшем штабе. Позвал на улицу. Тихонько доложил:

— У нас еще минус один, какие забавные медицинские аналоги появились.

Павленко сунул руку в карман, ухмыльнулся и достал горсть семечек.

— Быстро учится.

— Ты-то когда начал? — удивился Богданов, как будто грызть семечки было чем-то неприличным.

Юра был единственным, кто пока не поддался пагубной привычке и боролся с этой «рыночной» привязанностью у всей группы, утверждая, что грызть семечки на улице плохая привычка.

— Нос погреть, товарищ командир, — криво усмехнулся боец. — Ну что, переходим в боевой режим?

— Тебе нельзя. На тебе еще Салацио. Потерпи до вечера. Нужно понять, что ему было нужно.

— Принято, — вздохнул Павленко, а потом щелкнул пальцами. — Слушай, а может быть, просто спросим, а? Катерина мне должна. Попрошу ее пощупать, у нее с ним вроде как неплохие отношения, он даже один раз напросился к ней на личный разговор. Говорил, что хочет покорить одну женщину, но, как именно, не знает.

— Ну попроси. У нас ровно сутки до того, как делегация покинет Севастополь. Сам понимаешь, за это время мы должны понять, вся ли делегация уедет из этого прекрасного города.

— Так точно.

Как оказалось, крыша госпиталя была идеальным местом для наблюдения. Рябов умел ждать. Рано утром к караулке подошел один из диверсантов. Снайпер дал ему шанс оказаться просто любопытным пациентом. Но подрывник привычным жестом открыл замок, а вышел с большой сумкой. И молча упал на спину после того, как на лбу у него расцвела кровавая роза.

Хорошо, что уже с рассвета работали вспомогательные суда в порту и в целом в госпитале шумы мотора лодок, которые приносил ветер с моря, было хорошо слышно. В этих звуках и потонул хлопок выстрела. Рябов быстро спустился, пробежал через сад и затащил тело в караулку. Он сильно рисковал, но время было раннее, и пока что ночная смена персонала еще не сдала пост дневной. Затащив труп в помещение и как следует спрятав его, Гена неторопливо вернулся к центральному входу.

— Я вижу, что бессонница так и не отпускает вас? — Вездесущий главврач, казалось, следил за Рябовым.

— Так вы же сами мне рекомендовали, если не спится, ходить гулять и даже разрешили гулять ночью в саду.

— Да, я помню, это гораздо полезнее, чем просто ворочаться на койке в коридоре. Но я вижу, что вам уже гораздо лучше, и в ближайшее время буду рекомендовать дальнейшее восстановление в одном из санаториев. Где-нибудь в Ялте.

— Как жаль, что вы так быстро решили лишить меня своей компании, — отвесил шутливый полупоклон Рябов.

— Шут, — тихо сказал ему в спину Виктор Гургенович.

Судя по количеству оборудования для погружения, неустраненными остались еще двое диверсантов. Но, скорее всего, их больше, если в группе работали не только ныряльщики, но и просто подрывники. На всякий случай «Дон» готовился ко всем неожиданностям. Санаторий Богданов проверял лично каждые два-три часа. В столовой они с Янисом уже три раза обнаруживали заряды. Находили. Снимали, обезвреживали, уносили в кладовку на кухне.

— Слушай, это уже не смешно. Сколько там их было? — спросил Казинидис, когда Богданов принес и положил перед греком еще одну коробочку.

— Пять.

— А сколько у нас?

— Пять.

— Ну тогда нам остается ждать, когда они пойдут в рукопашную, — рассмеялся Грек.

— Завтра итальянцы на поезде выдвигаются в Москву. У диверсантов только два пути. Или уйти вместе с ними, или сорвать отъезд, чтобы добавить еще дипломатический скандал. Второй путь — только если они будут в полном отчаянии.

— Я думаю, что для полноценной диверсии у них уже просто нет людей.

Не прошло и получаса, как Богданова отыскал Юра Павленко.

— Этот полоумный гений пропал, — мрачно сказал Павленко. — Мы с Катей прочесали уже все его любимые улицы и половину города.

— Он как ребенок! Витает в облаках и своих мыслях, еще и влюбился в Татьяну. Мне кажется, что она его использовала для чего-то. Он ходил за ней хвостиком, чай носил, постоянно шептались о чем-то. Меня даже переводить не просили. — Запыхавшаяся переводчица буквально упала на стул, и Янис только успел незаметным и очень быстрым жестом убрать со стола обезвреженную мину.

— Как ты думаешь, куда он мог пойти?

— Да, само собой, искать Татьяну. Он же считал ее чуть ли не богиней. Даже рисовал ее постоянно.

— А ты, кстати, про нее не забыл? — тихо спросил Павленко у Богданова.

— Да нет. За ней там присматривают. Еду носят, туалетное ведро поставили, дама все-таки. Ищи теперь этого дурака по городу.

А найти Салацио нужно было хотя бы для того, чтобы его первым не нашли враги. Взбалмошный и избалованный гений на самом деле был совершенно непредсказуем, как сказала Катерина.

Но тем не менее Богданов подумал, что, кажется, знает, где его искать. Салацио действительно был гением. Но явно не очень понимал, в каком мире он живет. И в каком времени.

Вячеслав нашел его около Башни Ветров. Ведь это было логично.

— О-о. Надо же, как быстро. Я такой предсказуемый?

— А вас в делегации всех специально подбирали так, что каждый владеет русским языком? — спросил Богданов. Салацио взволнованно вздохнул и улыбнулся. — На самом деле я даже не против, мне все равно было нужно поговорить с тобой. Итак. Откуда ты знаешь русский, зачем тебе Татьяна, и ты действительно думал, что сможешь ее спасти?

— А вы разве не торопитесь?

Салацио в самом деле говорил на русском языке чисто, но это был слегка устаревший язык, сразу бросались в глаза длинные сложные обороты. Богданов крепко взял Салацио за запястье:

— Я никуда не тороплюсь, а если ты попытаешься бежать, то я снова тебя найду, потому что, как ты уже убедился, это не так уж и сложно. А нас сейчас тут гораздо больше, чем вас.

Салацио пожал плечами:

— Хорошо. Давайте поговорим. Мне кажется, что я могу быть полезен, чтобы вы и те, кто стоит над вами, увидели всю картинку целиком. И дальше вы уже будете решать, судить или жалеть Татьяну. Все остальное меня не волнует.

Они устроились все в том же санатории, за тем же столом, где сидели раньше, планируя, как поднимать линкор. Что можно сделать для тех, кто остался внутри. Получится ли спасти хоть кого-то. Просматривали чертежи и спорили.

— Нас собрали в кратчайшие сроки. Очень быстро. Но основным критерием было вовсе не то, насколько мы хорошо разбираемся в судостроении. Мы инженеры и журналисты. Наша задача — собрать как можно больше информации, а потом рассказать у нас везде в прессе, что в Севастополе убили «Джулио Чезаре», что он погиб по халатности советского флота. Статьи должны быть громкими, такими, чтобы потом у нас был веский повод отказать в передаче остальных кораблей. Да, вы правы в том, что мы не инженеры, а только изображаем их. Ну, кроме меня. Я хорошо разбираюсь во всем, в том числе и судостроении.

— Прекрасно, но ты обещал мне интересную историю, а я уже начинаю скучать.

— Все это время я пытался спасти Татьяну. Влюбился, каюсь. Как мальчишка, с первого взгляда, как увидел ее. А потом, когда услышал, как она говорит… Как увидел ее чертежи. Такая уникальная девушка. Она живет в мире цифр и строгих линий чертежей.

— И поэтому ты решил вызволить ее из темницы, куда ее упекли злые спецслужбы, понятно. Кстати, тебя мы тоже можем привлечь. Ты помогал ей совершать преступления.

— Ничего вам не понятно. Вернее, понятно, но не все. Ради Татьяны я приму все обвинения, можете сажать меня в тюрьму, но сначала спасите ее от него. Он достанет ее везде.

— Кто? — заинтересовался Богданов. Кажется, Салацио был искренен. Но времени оставалось очень мало, поэтому Вячеслав начал торопить своего собеседника.

— Я не знаю, — пожал плечами итальянец. — Татьяна говорила, что он ее добрый ангел. Кажется, они познакомились во время ее поездки в Америку, а потом он плотно взялся за нее. Как у вас говорят: «На крючок?» Но я этому не поверил, мне кажется, что она знала его очень давно. Как-то очень трогательно, очень тепло говорила о нем, знаете, как говорят о ком-то близком. Поэтому я стал помогать Тане. Чтобы снять с ее хрупких плеч хотя бы часть ноши. Это все, что я могу сказать. Еще то, что она доверила мне свое первое имя. Татьяна — это второе. У нас у всех много имен. Одно дают родители, другое — родители родителей, и при крещении часто дается третье. А у Тани очень красивое имя — Дарья.

Салацио говорил, говорил, расписывал все прелести ума его возлюбленной, а в голове у Богданова вдруг встали на нужные места все детали мозаики. И ему стало даже немного страшно. Ведь он читал личное дело Боргезе. А значит, Татьяна, она же Дарья, — его родная сестра.

— Так. Вы пока что побудете нашим гостем. Не пленником, гостем. Салацио, вы свидетель. Только не надо сразу изображать из себя мученика, которого вот-вот отправят в казематы.

Богданов быстро отдал пару распоряжений и на велосипеде стремительно домчал до госпиталя. Сегодня игра заканчивалась, и поле боя должно было освободиться.

— У меня уже начинают сдавать нервы, пора по домам. — Богданов был даже весел, когда проходил через приемный покой к коридору, где в комнате отдыха его ждал Рябов.

— Отлично, я надеюсь, что и меня уже скоро выпишут. А что будем делать с Татьяной?

— Да что с ней делать. Шпионка. Ночь проведет у нас на служебной квартире под моим контролем, а то сегодня ее уже пытался освободить пылкий влюбленный, и потом утреннем рейсом отправим в Москву. Шпионаж у нас не в моде, — пожал плечами Вячеслав.

Рябов кивнул и чуть улыбнулся. Он был рад, что дело близится к концу. Сутки он буквально жил на крыше больницы. Теперь же оставалось только наведаться в порт, там прогремел громкий взрыв. Сказать по правде, город уже устал от всех этих взрывов, но учитывая, сколько донных мин сейчас поднялось наружу, в том, что одна из них доплыла до служебной стоянки барж, которые находились на ремонте, не было ничего удивительного. Загорелась одна из барж, никто не пострадал, ни из гражданских, ни из военных. Два тела остались неопознанными и нигде не фигурировали. Кузнецов об этом позаботился.

— Слушай, а как ты рассчитал, чтобы мины взорвались, когда они будут перетаскивать оставшееся оборудование на баржу? — спросил Кузнецов у Богданова.

— Да никак. Просто Гена вел их от госпиталя до баржи. А гранаты ты нам сам выдал.

Кузнецов рассмеялся:

— Ну вы даете! Я же был уверен, что ты там поколдовал с их же зарядами, и вот результат.

Богданов развел руками:

— Ну прости, что я тебя разочаровал.

Итальянская змея полностью лишилась своего тела, и осталась только ее голова. Богданов был спокоен, хотя еще вчера думал, что нервы не выдержат ожидания. Не любил он, да и не умел, как тот же Рябов, например, спокойно сидеть в засаде и ждать.

— Ну смотри. Я тут поговорил с коллегами из больницы, действует препарат быстро. Вот нам на всякий случай три дозы.

Кузнецов протянул Вячеславу кожаный конверт:

— Ты думаешь, что я уже настолько устал, что не попаду с первого раза?

— Да кто тебя знает. Вернее, кто знает его.

— Ты сказал «нам»? — приподнял бровь Богданов.

— Нам. Потому что эти шумные гости мне в нашем городе очень надоели. И хочется, знаешь ли, на покой. Грек меня все манит на пенсию, на дачу. Возьму отпуск, а чтобы его взять, нужно уже заканчивать дело. Никаких нервов не хватит.

И нервы в самом деле первыми не выдержали не у Богданова.

— Да не может быть, вы бы хоть как-то предупредили о своем визите, я бы кофе сварил, домой пришел пораньше. А то как-то неловко заставлять князя ждать, — сказал Вячеслав, когда вошел в квартиру, ставшую ему домом за эти дни, и обнаружил, что он там не один.

— Где Татьяна?

— Вы имеете в виду свою сестру Дарью, Виктор Гургенович? Из всех ваших имен это имя мне нравится все-таки больше всего. Ваша семья ведь бывала в Севастополе много раз. Насколько я помню из досье, прошу прощения. — Богданов, не сдерживаясь, зевнул.

— Ты издеваешься надо мной, мальчишка? Думаешь, что я сейчас, как злодей из плохой книги, расскажу тебе весь мой план? Где моя сестра? Ты хочешь остаться жив?

Боргезе вспылил. Он потерял всю группу, основной задачей которой было вовсе не устраивать дальнейшие диверсии, а прикрывать его далеко не самые чистые дела. И князь потерял всех своих подчиненных. Он с огромным удовольствием свернул бы шею этому Рябову, который постоянно путался у них под ногами и мешал ему.

Точно так же как и Богданов, если бы не приказ начальства, с большим удовольствием убрал бы из уравнения Боргезе. Этот итальянец уже откровенно ему мешал и раздражал во всех своих ипостасях. Уже сейчас, глянув на ноги «врача», Вячеслав отругал себя за то, что был так невнимателен. Очень маленький размер для такой комплекции.

Боргезе был тем самым диверсантом, убившим караульного. Он был Ильясовым. Он был Виктором Гургеновичем. Но вот трупом, к сожалению, ему пока что не суждено стать.

Все случилось одновременно.

Виктор кинулся вперед и тут же завалился на бок, получив укол в шею от Кузнецова, который все это время был в помещении. Там была одна маленькая неприметная дверь. В советских квартирах давно оценили удобство кладовки. А вот в итальянских квартирах пока что таких комнат не было, поэтому Боргезе просто не пришло в голову, что в такой маленькой комнате может быть еще одна комната для хранения вещей. В их понятии кладовка должна быть большой. Для большого помещения.

«Одного все-таки пропустили», — подумал Вячеслав, когда выстрел через окно прожег ему плечо. Хорошо, что и это было предусмотрено.

— Чисто, — сказал Рябов через минуту, вбегая в помещение и предварительно убедившись, что начальство живо и относительно здорово. — Я же тебе говорил, что на двести процентов будет снайпер, сиди от окна дальше. Опять решил в герои записаться?

Богданов кивнул:

— Нужно было его спровоцировать, в мягкие ткани попал. Убрал?

— Обижаешь. На крыше наискосок залег. А вот нашему доброму другу придется прятать еще один труп. — Рябов весело улыбнулся удивленному капитану.

— Да я-то уже привык, не бывает с вами, москвичами, спокойной жизни, — проворчал Кузнецов. — Но отчитываться перед Пахоменко вам троим все-таки придется. Он ждет. Разрешение у Шабарова на то, чтобы вы все рассказали, я уже получил.

— Теперь его еще нужно получить мне, — спокойно сказал Богданов.

У Вячеслава оставалось еще одно дело. Он давно кое-кого подозревал. Но не как диверсанта и подрывника. Но надо было убедиться. Для этого он быстро переоделся в обычного матроса, отпросился у своей команды и вечером пошел за своей целью. Идти пришлось довольно далеко. Но хорошо, что тот, за кем он шел, привык ходить пешком, а не пользоваться служебным транспортом. Богданов следовал за ним, машинально размышляя о всех поворотах этого дела.

Дом, к которому они пришли, был… богатым. Внутри. Снаружи просто обычный дом. Только он весь, все три квартиры, оказывается, принадлежали одному человеку. Оперативник узнал это, когда открыл черный ход и проскользнул в дом.

Снаружи обычный коммунальный дом, на три квартиры, с общей кухней, ванной и туалетом. А внутри настоящие хоромы, где можно потеряться или не сразу заметить, что в доме ты не один. Богданов беззвучно прошелся по дому и, пока объект плескался в ванной, провел быстрый, но очень тщательный обыск. Это он хорошо умел делать. Найдя то, что он искал, Вячеслав кивнул сам себе и так же быстро и легко покинул дом через черный ход. Почему-то с первого момента, когда он начал подозревать этого человека, он полагал, что дело не в шпионаже. А в чем-то другом. Подозревал даже шантаж и любовь, как это было у бедного Салацио. А оказалось вот оно что.

Даже как-то обидно.

— Камень, что ли, в окошко кинуть? — сказал сам себе Богданов, но потом усмехнулся и подумал, что такое мальчишество уже будет выглядеть глупо.

На следующий день, связавшись со штабом, он получил разрешение рассказать об операции Пахоменко. Боргезе все это время спал крепким сном под успокоительными лекарствами. Хорошая доза. Такой можно вырубить крупного хищника в зоопарке. Собственно говоря, снотворным, предназначенным именно для таких целей, Боргезе первый раз и укололи. А потом просто скорректировали дозу. С успокоительными лекарствами сейчас в Севастополе были проблемы. Так что можно было сказать, что Боргезе польстили, сравнив его с тигром или львом.

Севастополь продолжал жить своей жизнью. Сдержанный и парадный одновременно, всегда непобежденный. У этого города была длинная и героическая история. Богданов уверен, что будет и дальше героическая. Не тот это город, чтобы сдаваться. Как у Севастополя получалось быть одновременно таким парадным, таким… каким-то даже не сказочным, а немного фривольным. Романтическим, нежным. И в то же время таким строгим, военным, Богданов не понимал, но он уже пообещал самому себе, что, когда будет отпуск, обязательно приедет в Севастополь. На поезде из Москвы. Чтобы потом снять домик где-нибудь на Северной стороне, чтобы пересекать залив, чтобы гулять по набережной, а вечером возвращаться туда, где тихо, и только звезды, и такое огромное море. Когда-нибудь в этом городе будет тихо. И не будет слышно взрывов. Во всяком случае, сейчас группа «Дон» приложила к этому все усилия.

Запросили возможность перелета, но погода была нелетная — на город опустился туман. Перевезти князя в Москву можно было только ночным поездом. Так что дорога Черного князя в Москву стала немного длиннее, чем планировалось.

— Ничего, пусть поспит, проспит столько, сколько нужно. Наши гарантировали, — сказал Кузнецов, когда Богданов поднимался к главкому. Остальную группу решили все-таки не светить, да и на аудиенцию Пахоменко позвал только Богданова.

— Давай начнем сначала. Часть истории я уже знаю, часть, я думаю, ты мне не расскажешь, но это ваше дело, оно меня не касается. Но на вопросы ответь. Кто убил капитана Журавлева? — спросил вице-адмирал, тяжело опускаясь в кресло.

— Журавлев первый начал подозревать свою группу, я нашел его записную книжку, он писал в нее все время. И там он описал свои подозрения. Убили его по приказу Боргезе в бухте Омега, там только в одном месте можно подойти к воде, пятачок с мелким, очень мелким ракушечником. Я потом туда наведался, посмотрел. Крови от такого убийства всегда очень много, а песчаник и ракушечник — пористые, кровь впитывают хорошо. Оттуда перетащили в сад к Проценко, чтобы напугать и предупредить. Слава парень отличный, но шебутной. Он постоянно путался под ногами у Боргезе в госпитале и на каждом шагу кричал, что он знает, кто взорвал линкор. Правда, Журавлева я тоже подозревал.

— Почему?

— Все дело в этих записных книжечках. С карандашами. В кожаном переплете. Такая была у Татьяны, у Журавлева, Грека и Боргезе, когда он изображал главврача. Но оказалось все просто. Татьяна подарила их всем.

— Кто убил Афанасьева?

— Татьяна. Она дала ему сильный релаксант. Он усилил последствия контузии. По сути, погружение должно было его убить. Но там же был и Боргезе под видом Ильясова, внешность которого особо никто не видел. Суматоха, времени на проверку нет. Документы показал — поверили. Он сделал так, чтобы Афанасьева точно не смогли поднять.

Главком медленно кивнул:

— И потом все время, что мы тут спасали людей, Боргезе был у нас под носом.

Богданов согласился:

— Да. И даже особо не скрывался. Рябов сразу заметил, что новый врач не тот, за кого себя выдает, времени тщательно проверять его документы у нас не было. Он вел слишком положительный образ жизни, работал на совесть, к тому же хирург он действительно неплохой. Странность речи, в самом деле, легко было списать на контузию.

— Но? Как вы его заподозрили?

— Все дело в швах. Обычных хирургических швах. Наши так не шьют. А вот англичане шьют.

— Боргезе учился в Мэйбл-квот. — Пахоменко тоже прочитал досье князя. — Хорошим был бы человеком, если бы не был такой сволочью. Герой, военный ныряльщик, князь по крови да еще и военный хирург. Я читал, что во время войны он действительно спас много жизней.

— На тот свет отправил не меньше. Надо признать, что я сглупил. Моя ошибка в том, что я не сразу услышал Рябова, но Гена вцепился в нашего князя, как бульдог. Вы знаете его обаяние. Никто не может устоять. Виктор был этому только рад. Он ведь был уверен, что таким образом отводит от себя подозрение.

— Почему Боргезе выбрал именно госпиталь? А, понял. Он идеально спрятался, прямо у нас под носом. И где еще можно так удобно, с комфортом разместить своих диверсантов? В самом центре города. Рядом с местом трагедии.

— Похоже, что у него были очень хорошие осведомители, мы их найдем. Далеко не уйдут. Настоящий Брегидзе Виктор Гургенович в самом деле должен был приехать работать в Севастополь. Его нашли на его собственной даче в Солнцеве.

— Убит?

— Убит. Все это время тело пролежало на даче. С трудом опознали. Родни у него не было, поэтому никто не хватился, а коллеги знали, что он планировал лететь в Севастополь.

— За его убийство должны ответить.

— Да, — просто сказал Богданов, потому что больше слов у него не было. — Скорее всего, это были наемники. Боргезе работал просто. Он не вербовал, а нанимал людей. Но вот где он их находил и как, это уже отдельная история, которая сейчас расследуется.

— Сестра Боргезе с самого начала шпионила?

— Дарья, она же Татьяна Кармолина, — спящий агент. Больше пока про нее не могу сказать, ее работа еще… расследуется.

Вячеслав немного замялся. Если говорить начистоту, работа Татьяны-Дарьи была странноватой. Непрофессиональной, но, с другой стороны, своей цели она достигла. Все остальное, что было связанно с Кармолиной, оставалось одним большим черным пятном.

— Понятно. Пока что вы просто не знаете, где она еще навредила и какую информацию передавала, — спокойно сказал Пахоменко. И не поспоришь.

Богданов не выдержал и рассмеялся. В проницательности вице-адмиралу не откажешь.

— Как ты узнал обо всем? — задал очередной вопрос Пахоменко. — Я не поверю в то, что дело было в обычном везении и в том, что вы просто наблюдали за караулкой.

Богданов покачал головой:

— Нет. Нам повезло. В самом начале расследования, когда князь пошел за мной, чтобы проследить, с кем я буду, он уронил кое-что. А я подобрал. Правда, пришлось изрядно потрудиться, чтобы разобрать записи князя. Все тот же маленький блокнотик. Только писал он на латыни. Расшифровали. Плюс до вас наверняка уже тоже доходила информация о том, что в госпитале творятся какие-то не сильно хорошие дела, убивают матросов, раздаются крики из подвалов. В конце концов у матроса Большакова сдали нервы, и Боргезе при мне спровоцировал его самоубийство.

— Почему вы думаете, что оставить князя в живых и не убрать его, как вы убрали остальных, — это хорошая идея? — задал все-таки свой главный вопрос Виктор Александрович.

— Иногда смерть — это не наказание. А подарок. Убить противника не всегда значит его победить. Черный князь должен остаться в живых. Он разорен. Его дома и все имущество семьи конфисковано. И каждый день он будет доживать, зная, что проиграл, потому что ему придется работать на врага. На нас. Да и представляете, как он будет не рад новости о том, что мы и не планировали строить линкоры по примеру его обожаемого «Чезаре». Что он нам был нужен просто как символ. Я ведь правильно вас понял?

Пахоменко кивнул:

— Ты хочешь еще что-то мне рассказать?

— Да. Я узнал, как именно ваше распоряжение о том, чтобы отозвать личный состав «Новороссийска» из увольнительных, превратилось в приказ. И это был не единственный случай. Этот человек много чего проделывал за вашей спиной. Но к нашему ведомству он не имеет никакого отношения. Я только передаю информацию, а заниматься им будет контрразведка. Но в качестве небольшого подарка я готов отдать этого человека вам.

Пахоменко приподнял брови, кажется, он уже был готов ко всему, но оперативнику уже несколько раз удалось его удивить за один только этот разговор.

— Ваш секретарь, Власенко, сейчас сидит и беседует с Кузнецовым. Он его отвлекает и одновременно присматривает за ним. Именно Власенко легко оформил приказ и передал его вашим заместителям на подпись. Именно он пишет за вас речи и, думаю, неоднократно выполнял мелкие и крупные личные поручения. Он был информатором Боргезе. Передавал все, что нужно, через Татьяну. Но шпионом при этом не был. Как я уже говорил, Черный князь не вербовал, а нанимал людей.

— Как это не был, если ты только что сам сказал, что он передавал информацию?

Пахоменко сильно побледнел, а зрачки так расширились от еле сдерживаемой ярости, что полностью перекрыли радужку. Не хотел бы Богданов оказаться на месте секретаря.

— Он не был шпионом в прямом смысле этого слова. Просто Власенко очень жадный. Ему платили, и очень хорошо. Я проследил за ним и наведался к нему на квартиру. Вторую. Не ту, служебную, в Казачьей бухте. Очень хорошо живет ваш помощник. Слишком. И вот смотрите, какие интересные документы я там нашел.

Богданов протянул Пахоменко итальянский паспорт:

— Представляете?

— Я правильно понял, что контрразведка про него в курсе?

— Да. Но я еще раз повторю, что он не шпион, а просто продажная шкура. Контрразведчики об этом тоже знают, но расследовать дело будут основательно.

Пахоменко медленно кивнул:

— Хорошо. И ты пока даешь мне время самому решить, что с ним делать. Это хороший подарок. Очень хороший. Спасибо, что нашел эту… вошь.

Богданов легко улыбнулся.

— Про остальное спрашивать не буду. Как и обещал. Передай остальным своим ребятам, что орденов я вам выдать не могу. Но того, что вы сделали, не забуду. И буду благодарен. И эта благодарность дороже ордена.

И это было чистой правдой.

— Спасибо вам за помощь. И за Кузнецова. Не знаю, что бы мы без него делали. Незаменимый человек, — в свою очередь поблагодарил Пахоменко Богданов.

— Не понимаю, о чем вы. Капитан-лейтенант Анатолий Кузнецов, как и его старый друг Янис Казинидис, давно на пенсии. Говорят, что когда-то они служили в Смерше.

Богданов кивнул:

— Точно. Как я мог забыть.

Бойцы возвращались с очередного задания совершенно обыденно. Перед отъездом из героического города Севастополя они выпили крепкого чая из самовара. Настоящего самовара в столовой штаба флота. Не было ни громких слов, ни государственных наград.

Рябова отправили в Ялту долечиваться. Не все, что было написано у него в карте, являлось выдумкой. Павленко уехал на том же поезде, что и Богданов. Он ехал в соседнем купе, а когда они доставили спящего князя и передали его с рук на руки начальству, то проспали почти сутки, и даже «Лунная соната» и споры соседей не смогли помешать Богданову выспаться…

— Я тут тебе кое-что принес почитать. — Семенов нашел Богданова на скамейке в парке через неделю после их возвращения. Ранение было совсем пустяковым, мягкие ткани все-таки. Но начальство настояло на том, чтобы по возвращении в Москву Вячеслав взял после лечения небольшой отпуск.

— Попросил нашу общую знакомую перевести.

Богданов открыл папку и улыбнулся. Там лежали итальянские и британские газеты. И везде на первых страницах была история о том, как русские героически пытались спасти линкор. Как продолжаются работы по разминированию акватории Черного моря. Подробно описывались донные мины. Журналисты вспоминали, как фашисты минировали моря и города. В общем, работники прессы постарались на славу.

— А теперь посмотри вот этот абзац. Мне кажется, что наш новый представитель в Сиене прекрасно работает.

«Потомок древнего рода князь Боргезе лично дал пресс-конференцию, где выразил свою скорбь по утонувшему линкору. Князь настаивает, что РСФСР сделала все, чтобы уменьшить последствия взрыва донных мин, но произошла страшная трагедия. Боргезе считает, что это не повод, чтобы разрывать старые договоренности, и будет лично настаивать на том, чтобы его страна передала оставшиеся указанные в договоре корабли Черноморскому флоту, где они смогут достойно продолжить свою службу».

— Я сейчас заплачу, как это трогательно. Чем вы его так припугнули?

Богданову и в самом деле было интересно. Его задачей было просто доставить Боргезе в Москву. Сделать это максимально незаметно, но привезти в целости и сохранности. Для этого пришлось прибегнуть к помощи тех же врачей, которых так успешно обманывал «Виктор Гургенович». Оглушенному итальянцу сделали укол, после которого он хорошо и крепко спал почти двое суток. В отличие от раненого оперативника, который вызвался его сопровождать.

Конечно, можно было доставить быстрее. На самолете. Но из-за плохих погодных условий небо временно закрыли. Так что, пока Боргезе спал в уютном купе, Вячеслав прокручивал в голове детали дела.

— Все просто. Ты привез нам уникальный материал. Ты сам уже понял, что в Севастополе работали две группы. Диверсанты и группа, которая собирала информацию об экономическом состоянии Крыма. Я прочитал твой отчет и полагаю, что ты прав, коллеги из Министерства торговли и иностранных дел подтвердили, что да, постоянно поступает информация о том, что крадут данные о следовании товарных поездов, барж, самолетов. Нас пока это не очень касалось, но наверху уже заинтересовались и попросили, скажем так…

Семенов сделал вид, что подбирает слова.

— Присмотреться, — подсказал Богданов.

— Да. Присмотреться. А Виктор очень успешно воспользовался моментом. Он действительно везде и очень громко говорил, буквально кричал о том, что его честь запятнана, что корабль, который был его домом, теперь передан в наши «грязные» руки. Он собрал группу, которая была верна ему. Буквально фанатики. Самых опасных вы убрали. Но «Читтоло» была большой группировкой. И часть осталась в Сиене. Боргезе уже не лидер. И вот представь себе, он возвращается домой, и его принимают свои же, как победителя. Линкор России не достался. Хотя, конечно, никто напрямую не говорит, что это именно его рук дело. Только вот что будет, если свои же узнают, что на самом деле под прикрытием громких слов о чести он шпионил на Америку? И вовсе не по военным делам, а по торговым. Те документы, которые вы нашли в караулке, очень дорого стоят. И они пока останутся у нас. Это гарант того, что Боргезе будет работать на нас.

— Но ему не устроят красивые похороны. А очень хотелось бы, чтобы устроили.

— Не переживай. Когда он перестанет быть нужен, устроят, — спокойно сказал Семенов. — Друзья твои, кстати, привет передавали — Кузнецов и Казинидис. Они пока… отдыхают. Но при необходимости у нас есть возможность привлекать их к делам.

Почему-то Богданов в этом не сомневался.

Князь Юнио Валерио Боргезе, который предпочитал, чтобы его называли вторым именем, данным при крещении, — Виктор, перестал быть нужен через десять лет. За это время он сделал немало полезного. И, может быть, думал, что со временем про него забудут.

Но шесть сотен погибших моряков — это не то, что можно забыть и простить.

— Я думал, вы придете раньше, — сказал Боргезе, когда понял, что в своем кабинете он не один. Тогда, в Севастополе, он и не думал, что вместо героической смерти ему приготовили ад, который будет длиться почти десятилетие. Каждый день он думал, что вот сегодня, наверное, за ним придут. Не русские, так свои.

— Дела были, закрутился, Виктор Гургенович, а тут командировка образовалась, вот и воспользовался оказией, — ответил собеседник. — Да и знаете, позабыл про вас, дел было много. — Пожалуй, сложно было нанести более сильный удар по самолюбию продажного князя.

На следующий день в газете «Утро Сиены» вышла небольшая печальная статья о том, что от сердечного приступа скончался последний из династии Боргезе. Скончался в своей крошечной квартирке один.

«Стоять на бочке» в морском флоте означает быть закрепленным за бочку — стальной поплавок, поддерживающий свободный конец цепи, закрепленный на мертвом якоре. К бочке крепят швартовы или якорную цепь судна.

Госпитальная стенка — причал в Севастополе, около которого размещен главный военный морской госпиталь Черноморского флота.

Дредноут (англ. dreadnought — «бесстрашный», по имени первого корабля этого класса) — класс артиллерийских военных кораблей, появившийся в начале XX века. Наиболее часто термин ассоциируется с линейным кораблем (линкором) первой четверти XX века. Характерная особенность дредноутов — однородное артиллерийское вооружение (принцип «только большие пушки» — англ. all-big-gun).