— Едет! — ворвался в комнату Боря, который дежурил на балконе, ждал, когда под окнами маминой квартиры проедет дедов «Москвич».

Вчера и сегодня утром опасения были те же, что и на Новый год: старая колымага не осилит дороги и раскорячится где-то среди бескрайних полей. Но чуть свет дед позвонил из областного центра. Как я и предполагал, он рассчитывал отоспаться у бабушки, а вечером заехать к нам.

В принципе, мы могли всем табором нагрянуть к бабушке, но решили этого не делать, потому что деду хотелось отдохнуть и предстать перед нами в лучшем виде.

Машина пророкотала на место Квазипупа, и рык мотора стих. Наташка в прихожей принялась прихорашиваться, конкурируя за зеркало с мамой. Боря солдатиком встал напротив входной двери, а я остался в кухне допивать свой чай.

В честь приезда деда я заказал коллекцию пирожных, дабы ознакомить его с ассортиментом. Так-то он был в курсе, что у меня теперь кондитерская, но продукцию не знал.

Боря услышал шаги на лестничной клетке и открыл дверь ровно тогда, когда звякнул звонок.

— Дед, привет! — воскликнул брат. — Бабушка! Проходите.

Квартира вмиг ожила, наполнилась голосами и шуршанием целлофана. Наташка так и осталась в прихожей, она боялась, что дед только на словах простил ей Андрея.

— Где наши именинники? — проговорил дед голосом Деда Мороза. — Иди сюда, Наташенька!

Округлив глаза, Наташка шагнула к нему, взяла большой красивый пакет с цветами, вытащила оттуда аккуратно сложенную кожаную сумочку, принялась проверять кармашки, замерла — видимо, обнаружила там деньги.

— Дедушка… вот уж не ожидала! Спасибо!

Она обняла деда, от нее шибануло пронзительной нежностью и благодарностью.

— Наташа, эмоции, — прошептал я, сестра украдкой глянула на меня и закрылась, больше никто не понял, к чему эта фраза.

Подарки получили все: мама — тоже сумочку, я — новый рюкзак, такой же, как у меня был, только цвета хаки.

— Спасибо, дед! — воскликнул я. — То, что доктор прописал! Мой рюкзак стал серым, думал новый покупать, а все некогда, ходил, как бомж.

Боре дед привез… Брат аж язык высунул и прикусил, с таким усердием распаковывал коробку без надписей. Открыл, забрал масляные краски и кисти, но это еще не все, было и второе дно, причем до основного он еще не добрался. Затрещала коробка, Боря вытянул шею, заглянул и вытащил… что-то синее резиновое.

— Офигеть, — произнес он и уволок подарок в зал, оттуда донеслось: «Пф-ф-ф, пф-ф-ф».

Это был резиновый надувной матрас для плавания — настоящее богатство и показатель достатка! Мы плавали на кусках пенопласта, вместо кругов использовали камеры, мало у кого были такие огромные качественные матрасы! Целый плот, правда, насоса нет, и брат надувал новую игрушку вручную.

— Насос подходит велосипедный, — проинструктировал его дед.

Послезавтра Боря потащит подарок на море хвастаться друзьям.

Бабушка заглянула в комнату, улыбнулась. А мне подумалось, что этот матрас будет, как велосипед, который есть мало у кого, счастливец едет, а за ним бежит толпа желающих прокатиться, а если не позволят — то хоть побыть причастным к чужому счастью.

— Ты ж на камни его не клади, — поучала мама, — а то продырявишь.

Бабушка прошла в зал, уселась на диван, осмотрелась.

— А где Василий?

— В Диканьках, в Полтаве, к больному отцу поехал. Боится не успеть попрощаться.

Дед прошелся по квартире, пожал мне руку и сказал, подмигнув:

— Ну что, внук, поехали смотреть мой дом, а то только слышал о нем.

— Сперва давай чаю попьем, — предложил я. — Или кофе? С пирожными из моей кондитерской.

— Паша всё бизнесы мутит! — похвасталась мама.

Не дожидаясь согласия его, поставила чайник на газ. Бабушка переместилась на кухню, на Наташкин диванчик, потому что за столом помещалось только четыре человека. Я остался стоять.

— Дедушка, ты же пойдешь к нам на выпускные? — спросила Наташка.

— Конечно…

— А в чем? — поинтересовалась сестра.

— О-о-о, сейчас покажу. Подождите.

Дед убежал к «Москвичу», а вернулся в… малиновом пиджаке! С огромной голдой на шее, в очках, как у Шварценеггера. Я чуть чаем не подавился, он был похож на престарелого рэпера.

— Зачет! — оценил высунувшийся из комнаты Боря и жалобно посмотрел на меня. — Поможешь надуть? А то голова кружится.

— Потом, — отмахнулся я, — мы ж не сегодня идем купаться и не завтра.

— Почему не завтра…

Ответила Наташка:

— Потому что выпускной у него, балда!

Дед отлично помнил, что ресторан типа он мне оплатил — в благодарность за бизнес, дом тоже на его деньги строится под моим присмотром — чтобы лишнего не болтали.

Пока мама разливала чай по чашкам, дед спросил:

— Как моя младшая внучка? Делает нервы всем?

— Четыре месяца девушке, — ответил я. — Посмотришь, Анна-то в декрете, а бизнес у меня с ее матерью Вероникой, ну и Лика, дочь Анны, помогает.

Непривычно было видеть деда в образе нового русского, и я пошутил:

— Дедушка, на выпускном будет много молодых незамужних учителей, пожалей их, пожалуйста!

Вспомнилась его грудастая пассия. Он еще как может и Еленочку оприходовать!

— Так уж и быть, — войдя в роль, ответил он, достал из кармана четки.

— Это из другой оперы, — остановил его я.

— Да и цепь у меня не золотая, так, имитация.

Наконец чай заварился, мама выставила на стол пирожные, самые наши ходовые: корзиночка-монблан, картошка, желейка, лебедь-безе, чизкейк, эклер.

— Какая красота, — проговорил дед, — я столько не съем — слипнется.

— С удовольствием тебе помогу, — вызвалась бабушка и разрезала каждое пирожное пополам, а лебедя, состоящего из двух частей, разломила.

На пять минут дед пропал, он оказался морально не подготовлен к таланту Вероники, и его разум захватили вкусовые сосочки.

— Достойно, — оценил он и добавил: — Не сомневался, что все у тебя получится на высшем уровне.

Немного помолчав, он спросил, будто бы извиняясь:

— А Рома на выпускной пойдет?

Бабушка поджала губы, мама побледнела — что решила с разделом имущества, она так мне и не доложила.

— Не пойдет ни ко мне, ни к Наташе, — сказал я. — Мы для него перестали существовать. Так что давай объединяться в клуб вычеркнутых из жизни Романа Шевкетовича. Новорожденная дочь и Анна — туда же. Я рассказывал, что он поднял руку на беременную жену?

Тяжело вздохнув, дед покачал головой и пригорюнился. Съел последний кусочек эклера, встал.

— Поехали смотреть дом. Как я понял, там еще нельзя жить?

— Скважину пробурили, — сказал я, — электричество — бросили временный кабель, скоро будет электрификация от государства. Бабушка, ты едешь с нами?

— Я бы с Олей осталась, — сказала она. — Я ж была у тебя недавно.

— Там много что изменилось, — сказала Наташка, она тоже никуда не поедет, чтобы не столкнуться с алтанбаевцами.

— Значит, едем вдвоем, — проговорил дед.

— Втроем! — вызвался Борис. — Ма, ничего страшного, если плавательный матрас полежит на полу?

— Пусть, — сказала мама.

Видимо, им нужно было обсудить отца и разработать план действий. А может, маме просто хотелось пожаловаться и получить от родительницы поддержку. Скорее всего, мама не будет подавать никаких заявлений, пока Квазипуп не вернется и она не почувствует, что тыл прикрыт.

Я был уверен, что отец не доставит нам серьезных проблем, маме может нервы подпортить — это да, Квазипупа спровоцировать и посадить в обезьянник, полтавский бык запросто мог на него кинуться. Но это их взрослые разборки, пусть выкручиваются как-нибудь без меня. Мне надо мир спасать, время на таймере двигать, которое что-то застопорилось, а на горизонте замаячила интересная тема. Осталось поговорить с Илоной Анатольевной. Точнее, завербовать ее, но это — после выпускного или во время оного.

— Ну что, по коням, внук? — дед мне подмигнул. — Смотреть дом. Уверен, там полный порядок!

Боря уселся на заднем сиденье, и мы тронулись.

Грунтовка, ведущая к моему дому, в сухую погоду была вполне ничего, но дед остановился там, где заканчивался асфальт, и проговорил, указав на холм:

— Вот тот дворец на склоне — мой дом? Ну ничего себе! И забор какой красивый, это дерево?

— Дерево, подтвердил я. — Дорога убитая, но летом не критично, а к зиме что-то решим.

Дорога была сухой, и мы без проблем доехали по грунтовке на стройку, где «хозяина» вышел встречать Сергей и высыпали алтанбаевцы полным составом, в том числе Заславский, у которого, как и у меня, завтра выпускной вечер. Егор вытянул шею, надеясь разглядеть Наташку, мы вышли из машины, и он сразу скис.

Вот же любовь какая! Всех сговорчивых девок перетоптал, а дама сердца у него одна. Интересно, как долго продержится его интерес к Наташке?

Сергей сперва шагнул к деду, они обменялись рукопожатиями, потом — ко мне, и увел деда отчитываться о проделанной работе, а точнее — хвастаться результатом, потому что самому нравилось, как все получалось.

Мы с Борей вошли в гостевой домик, где на черных кабелях висели лампочки и было все оштукатурено.

— Туалет и ванная готовы! — радостно заключил брат, потоптался по стяжке на полу, погладил серую стену. — Все ровненькое какое. Неужели это пацаны сами делали?

— Научились, — улыбнулся я.

— Пол какой будет? — спросил Боря. — Деревянный?

— Здесь линолеум, в основном доме — паркет.

Сказав это, я задумался над возможностями, которые появятся через пять лет: и теплый пол, и плитка красивая, ламинат такой и эдакий, паркетная доска светлая, темная, любая. Готовые стяжки для пола, для отделки… Хоть не затевай стройку сейчас, жди, пока прогресс дойдет в нашу провинцию.

В окно я видел, как Сергей и дед остановились возле забора, дед его потрогал, кивнул, затем они направились к основному дому, интенсивно жестикулируя.

Алтанбаевцы от них отпочковались, занялись забором, а я попросил Борю подождать, а сам рванул к инспекции в лице деда.

— Честно, я не ожидал, что будет такой размах, — задумчиво проговорил дед, перевел взгляд на меня и добавил: — Смело, очень смело.

— Так это Пашина инициатива? — улыбнулся Сергей. — Хм, соглашусь: смело, даже слишком.

— Но и деньги его, — сдал меня дед, — он бизнесы мутит, кондитерскую открыл, автомастерскую.

— Он рассказывал, — подтвердил Сергей и посмотрел на меня с надеждой и отчитался: — Светлану выписали домой, она хандрит. Боюсь, сорвется, за рюмку схватится. Она у меня повар, может, тебе нужна сотрудница в кафе?

На ловца и зверь бежит. Но ловцу нужен старательный зайчик, а несется не пойми кто: то ли самка гиены, то ли дикобраз. Светлана не произвела на меня положительное впечатление. Но кто знает, какой она стала, избавившись от зависимости? Каналья вон какой красавец, надежный партнер, человек с головой и руками, а Светлана…

Второй Миха мне точно не нужен. Но, с другой стороны, если она сможет соблюдать субординацию и слушаться Веронику, почему бы и нет? К деньгам у нее допуска не будет, обокрасть Веронику она не сможет.

Дед заинтересованно посмотрел на меня.

— Вообще-то нужна, — сказал я. — Но, извините, Светлана не произвела впечатление адекватного человека. Привозите ее на следующие выходные, я пообщаюсь с ней получше и только тогда смогу сказать. Ну и главный вопрос: она сама в курсе, что пойдет ко мне работать?

— Я так, на будущее, — пожал плечами Сергей.

— Привозите, пожарим шашлык, пообщаемся, и будет видно.

Он кивнул и обратился к деду:

— Шевкет, у нас с инструментом беда. За аренду дрели с перфоратором я круглую сумму отвалил. Говорят, в Москве можно достать современные дрели, пилы, болгарки и прочее. Тут — ни х… — он скосил на меня глаза. — Ни хрена. Вот вообще ни хрена, или по цене автомобиля.

Дед усмехнулся.

— Инструмент и у нас стоит, кхм, мягко говоря, недешево. Сосед рассказывал, в ГУМе четыре года назад купил дрель с перфоратором «Black+Decker», сто с чем-то баксов отвалил. Он и говорил, что прям долларами в кассу заплатил. Так вот такой же фирмы «Bosh» стоил двести!

Сергей округлил глаза и присвистнул.

— У меня у самого стройка, с женой строим дом, так что это дорого. Но в арсенале иметь такую штуку очень хотелось бы.

Дед продолжил:

— Сосед ремонтом занимался. Отверстие просверлить в кухне под полочку — два рубля. Вот и считай! В среднем десять рублей за вызов. — Посмотрев на меня, дед объяснил: — В квартирах в кухнях бывают стены из бетона. Люди сверлят вручную, потом долбят, опять сверлят. Точно тебе говорю, это стоило двух рублей.

В голове вспыхнула красная лампочка, а в глазах, наверное, появились цифры, как в игровых автоматах. Сейчас мало кто готов заплатить бригаде строителей, все пытаются сделать ремонт своими руками, как правило, кривой и косой. Но есть небольшая прослойка населения: новые русские, торговцы, капитаны дальнего плавания — кто готов заплатить за то, чтобы сделали хорошо и быстро.

К тому же я рассчитываю не ограничиться этой стройкой, а на пустыре возвести гостиничный комплекс. Мне понадобятся люди с инструментом, так что есть смысл вооружить свою бригаду самостоятельно и основательно вложиться. Лет несколько Сергей пожадничает закупать инструмент, и у нас получится взаимовыгодное сотрудничество. Но долларов пятьсот придется отвалить за дрель с перфоратором и шуруповерт, если они уже есть.

Наговорившись с Сергеем, дед пошел знакомиться с алтанбаевцами, пожал им руки, они принялись рассказывать, кто чему научился и кто что сделал. Дед искренне ими восхищался.

Наконец знакомство со стройкой завершилось. Мы с дедом поднялись на второй этаж основного дома, откуда открывался великолепный вид на окрестные холмы и синела полоска моря.

Дед грустно улыбнулся и сказал:

— Как же мне этого не хватает в Москве! Все-таки мое сердце здесь. Купить участок на склоне, выращивать виноград, делать вино, вечером ходить рыбачить… Когда-нибудь так и сделаю.

— Участок советую купить уже сейчас, тут по соседству полно продается. Пока еще дешево, а столбы поставят, электричество проведут — цены вдвое вырастут.

Дед потер щетинистый подбородок.

— Это мысль! Буду у Анны забирать внучку, специально для нее куплю пони.

— Мы взрослели без деда и бабушки, это большой пробел, — искренне сказал я. — У тебя бизнес в Москве. И оставить его не на кого.

— Да к черту его! — махнул рукой дед и уставился вдаль. — Сколько мне осталось? Год? Пять? Если очень повезет — пятнадцать лет активной жизни, почти все друзья уже в земле. Мне бы не хотелось эти годы провести в погоне за иллюзией. Хотелось бы пожить. Разве я не заслужил? Заработаю прибавку к пенсии, Влада за главного оставлю.

— А если на вольные хлеба пойдет? — спросил я. — Поймет, что можно не делиться, и заберет твое дело.

— И черт с ним! Надоело. Всю жизнь пашешь, как мул — и зачем? Ты зарабатываешь побольше меня, можешь позаботиться о семье. Что я, не заработал спокойную старость?

— А сможешь? — усмехнулся я.

— Что смогу? — не понял дед.

— Жить спокойно? Спокойная старость — это надо уметь, человек быстро сдает, если теряет сверхцель.

— Яхту куплю или катерок, займусь рыбалкой — всю молодость мечтал. Не переживай, найду, чем заняться, суетиться надоело, устаю, радости от жизни не чувствую.

— Покупай участок здесь, будем соседями, — посоветовал деду я. — Море рядом, все рядом. Со временем место станет курортом, но тут у нас на холме будет спокойно.

— Присмотришь? — спросил он.

— Конечно. И еще к тебе просьба. Мне нужны электроинструменты для строителей. Что необходимо такой бригаде? Дрель с перфоратором, электропила, бетономешалка, сварочный аппарат, набор нормальных отверток. Что еще может пригодиться?

— Вибратор для бетона — отличная вещь, — быстро вспомнил дед, задумался. — Но все это будет стоить, как иномарка. Точно больше тысячи долларов.

— Начнем с простого, — сказал я. — С пилы и дрели. Буду инвестировать в будущее.

Дед крякнул, потер переносицу:

— Так знаешь, чем закончилась история с соседской дрелью? Соседа разбил инсульт, и он стал сдавать дрель в аренду соседям. Так вот, украли ее. Молодой сосед взял, но не вернул. Он ментам написал заявление — без толку. Соседа-наркомана посадили, но ничего не компенсировали. Такие вот дела.

— Просто для начала узнай цены, — попросил я, посмотрел туда же, куда смотрел дед, и предложил: — Деда, а давай возьмем удочки и поедем на мол рыбачить? Ставрида отлично ловится.

Дед потер руки и повеселел:

— Давай! Вот это, я понимаю, отдых!

Идея сделать из замарашки принцессу поглотила Наташу с головой — она и сама не могла понять почему. Мало того, что она никогда не дружила с Любкой Желтковой — презирала это вечно тупящее замызганное чудо природы.

Вспомнился эпизод, как год назад Натка возвращалась с двумя подругами домой из школы, а впереди топала Желткова. Было скучно, хотелось развлечений, потому Чечурина Ирка крикнула:

— Эй, мальчик!

Чечуре и Шадуровой хотелось, чтобы замарашка начала огрызаться, она это делала смешно, потому что тупо, типа: «Я девочка. Неужели не видно?» Но Желткова не отреагировала, тогда Ирка продолжила:

— Мальчик! Эй, мальчик в юбке! Тебе посылка. От почтальона Печкина!

Чечурина разозлилась, что Желткова не повелась, и принялась рассуждать о вшах, тифе, бомжах. Одноклассницы ржали, как лошади, Наташа тоже, но коротко стриженная девочка делала вид, что ее это не касается, и так и не обернулась.

Потом старшеклассницы принялись обкидывать Любку зеленой алычой, и так продолжалось, пока Желткова не свернула в проулок.

Сейчас Наташе было неловко за ту свою выходку. Только сейчас она задумалась над тем, что в тот момент чувствовала забитая замызганная девочка, и ей сделалось больно, будто это ее обзывали и обкидывали алычой. Сейчас бы она ни за что себе такого не позволила.

Отчасти для того, чтобы загладить вину перед Любкой, отчасти потому, что ее захватило странное светлое чувство, Наташа аккуратно утюжила накануне выстиранное светло-сиреневое шелковое платье. Пятно отстирать не получилось, но его теперь почти не было видно.

Когда-то это платье из японского шелка носила тетя Ира и очень им гордилась, но быстро из него выросла, потом оно перешло маме, затем — Наташе, которая его ненавидела, потому что платье сидело на ней, как мешок, казалось старомодным да и просто было не к лицу.

Впервые она смотрела на вещь, которая принесла ей много неприятных моментов, как на что-то полезное и красивое. Закончив утюжить платье, Наташа дождалась деда и бабушку, провела с ними время, а когда дед и братья уехали, а бабушка уединилась с мамой обсуждать что-то важное, кажется — отца, Наташа сказала, что уходит, но к вечеру вернется, аккуратно свернула платье и положила в только что подаренную сумочку, проверила косметику — у нее были только разноцветные помады и тушь для ресниц, а Любка конопатая, ей неплохо бы пудру. Старая пудра с отломанным зеркалом нашлась у мамы. Сегодня она отпросилась с работы, а завтра будет до вечера пропадать там, домой заявится в пять-шесть, к Пашкиному выпускному.

Итак, делаем из замарашки принцессу. Шаг первый: «Убеди девочку, что ей это нужно».

Наташа задумалась. А нужно ли? Стоит ли вытаскивать из болота бегемота? Праздник закончится, Любка вернется в свой свинарник и загрустит. Или не загрустит, а прикоснется к нормальной жизни и получит стимул, чтобы бороться? Стремиться к большему и лучшему?

Если ей и будет хуже, то недолго и после ярких эмоций.

Прихватив платье, Наташка уверенным шагом направилась к Любке, благо в селе все знали, где кто живет.

Любка обитала в полутораэтажном большом сером доме. Сером — потому что оштукатуренном, но не побеленном. Все знали, что Ядвига приглашает алкашей, кормит-поит их, иногда — трахается (и у кого-то ж встает на такое!), за что они ей понемногу строят дом.

Забор из сетки-рабицы ничего не скрывал. Участок был огромным, соток двадцать; в конце огорода, утыканного теплицами, виднелись сараи, а еще под беседкой из винограда стоял ржавый остов «копейки». Двор был завален металлоломом, досками, камнями и выглядел неопрятным, как сама Желткова.

— Люба! — позвала Наташка, чувствуя волнение. — Люба, выходи!

Что-то мелькнуло за тюлем: может, Любка, может, ее брат… Но нет, брат должен быть в армии. Значит, все-таки Любка.

— Люба, я знаю, что ты там. Я от Паши! — последнее Наташка крикнула громко, и волшебное имя всемогущего брата произвело эффект: Любка вышла на порог.

— Не бойся, иди сюда. — Наташа сделала приглашающий жест.

Желткова вжала голову в плечи, но пошла, каменея и замедляясь с каждым движением. Недоверие и страх — вот что почувствовала Наташка. Чтобы расположить Любку к себе, она испытала радость предвкушения и открылась — вроде помогло, Любка расслабилась.

— Ты ж на выпускной идешь? — спросила Наташа.

— Мама не пускает, но я все равно пойду, — упрямо тряхнула головой Любка.

— Хорошо. И в ресторан поедешь?

— Поеду.

— А есть в чем? — вкрадчиво спросила Наташка и поняла, что совершила ошибку — ее окатило обидой и страхом, Любка подумала, что над ней опять будут издеваться.

Снова пришлось транслировать радость.

— Я помочь хочу! У меня есть для тебя подарок.

Не верит? Ну и ладно. Надо быстрее достать платье, пока Желткова не сбежала. Любка начала пятиться, но, когда увидела платье, раскрыла рот и замерла, не веря своим глазам. Наташа качнула им.

— Вот, мне оно велико, а тебе будет в самый раз. Бери.

Любка все еще не верила. Потому что никто никогда не делал ей подарков, тем более таких.

— Ну? «Золушку» смотрела? Считай, что я фея-крестная, которая хочет помочь тебе попасть на бал.

— Но… почему? — пролепетала Желткова, кривя губы и все не решаясь прикоснуться к мечте — а вдруг это очередной розыгрыш? Вдруг выскочат из кустов обидчицы, громко хохоча.

— Потому что так надо, — сказала Наташка, понимая, что будет сложно. — Мне надо.

Любка не верила ни ей, никому, даже эмпатия не помогала.

— Да нет тут никого, я одна! — начала раздражаться Натка. — Так хочешь или нет быть красивой?

— Хочу, — прошелестела Люба, но так и не решилась сойти с места.

— Тогда иди сюда. Или мне платье на грязный забор повесить?

Любка топталась на месте, но все еще не решалась сделать шаг навстречу.

— Ну ладно.

Наташа направилась к забору, думая оставить платье на нем, и только тогда Любка закричала так, словно ее ранили:

— Нет! Не надо. Я иду.

Открыв калитку, Любка огляделась, потянулась к подарку, но убрала руки, осмотрела их, убедилась, что они чистые, и взяла платье. Приложила к себе.

— Должно быть нормально, да?

— Да, — кивнула Натка и придирчиво осмотрела Любку, пытаясь найти в ней что-то красивое.

В принципе, она ничего, если бы не уродская прическа. Обычно ее стригли под мальчика, и, даже когда волосы отрастали, как сейчас, слишком густые, они стояли торчком и казались короткими. К тому же цвет уродский, то ли как мышь, то ли как воробей. Если бы Любка отрастила волосы, то ее коса была бы толщиной в руку, как в русских сказках.

Но поскольку отращивать долго, чтобы Любка имела вид, выхода два: покрасить волосы и уложить или надеть парик. Второе отпадает, потому что, во-первых, его нет, во-вторых, там заведутся вши. Еще есть день в запасе, чтобы его найти, но Наташа этим заниматься не хотела, тем более что после Желтковой его придется кому-то носить.

— Тебе надо что-то сделать с волосами, — предложила Наташка.

Любка схватилась за голову и покраснела.

— Нужно в парикмахерскую на покраску, — предложила Наташка.

Она уже представила Желткову брюнеткой со стильно уложенными волосами. Зеленые глаза будут на контрасте смотреться яркими. А вот если в рыжий ее покрасить, веснушки выступят сильнее. Блонд вообще не пойдет. С таким цветом только на рынке кричать: «Пирожки горя-я-ачие».

Возникла неловкая пауза. Любка убедилась, что над ней не издеваются, и немного расслабилась.

— Пойдешь? — продолжила натиск Наташка. — Если послушаешься меня, первой красоткой будешь, и в классе тебя не узнают. — Хочешь?

Любка улыбнулась и закивала.

— Макияж беру на себя. Только в парикмахерскую…

У нее же полная голова живности! И как ей намекнуть, что перед парикмахерской вшей неплохо бы вытравить?

— Я денег накопила, пять тысяч восемьсот, — похвасталась Любка. — Хватит?

— Э-э… Ну да, только перед тем голову надо помыть и… э-э-э… — Наташа чисто автоматически почесала голову.

Любка опустила взгляд и поджала губы.

— Я помыла и… Проверялась. В общем, чисто.

— Ну и отлично. Еще раз помой, и поехали к моей знакомой, она мне прическу делала, когда я играла в театре.

— Проходи. — Любка посторонилась, пропуская Наташу во двор.

На цепи залаяла серая дворняга, тощая, вся в колтунах. Наташа двинулась за Любой, глядя на розовые кусты, пробивающиеся сквозь железяки.

В прихожей было почти так же грязно, как на улице, в ряд выстроились ботинки, все в земле. В большом ящике пищали то ли утята, то ли цыплята, воняло пометом. Стены были выкрашены в синий, как в больнице. Заходить в дом — плохая идея, поняла Наташа. Но груздем она уже назвалась.

В кухне было грязно, на полу виднелись пятна въевшегося жира с клочьями шерсти, на кособоком кресле сидел пушистый кот и чесал за ухом, в раковине громоздилась гора посуды. Чайник, кастрюли, сковородка — все было в потеках жира и нагаре. Наташа невольно запрокинула голову, боясь обнаружить на стенах клопов. Она где-то слышала, что клопы падают на людей сверху.

А еще, заходя в дом, Любка не снимала обувь. Это ужас и кошмар.

— Будешь чай? — спросила Любка. — У меня есть печенья.

— Нет! — воскликнула Натка, глядя на черные щербатые чашки. — Быстрее собирайся.

В прошлом году Наташа очень себя жалела, считала, что живет в аду, и родиться в такой семье — это наказание. Сейчас же поняла, что наказание — родиться, в семье свиньи-алкоголички дурочкой и даже не понимать, что так жить нельзя! Что надо убирать в доме и мыть посуду! Так и подмывало прочитать Любке лекцию и провести инструктаж о гигиене, но Наташа не стала.

Пытка свинством длилась полчаса. Любка очень быстро собралась, надела выцветшую юбку, скорее коричневую, чем черную, и пионерскую еще советскую рубашку.

— Идем? — с надеждой спросила она.

— Ты платье померяла? — поинтересовалась Натка. — Вдруг не влезешь?

— Ой!

Через несколько минут Любка вышла в платье. Оно село идеально, вот только тонкий шелк облегал тело, и выделялись мощные труселя. «Господи, дай мне сил!» — мысленно взмолилась Наташа, перебрала ассортимент белья, что на продажу, и поняла, что придется Любке подарить трусы.

Костеря себя последними словами и стараясь скрыть злость, Наташа вела Любку на остановку, чтобы сдать своей парикмахерше Ануш. Идея сделать из замарашки принцессу уже не казалась заманчивой и интересной. А если Желткова обманула, и вши у нее там в чехарду играют? Ануш потом ее проклянет.

Пока топали на остановку, Наташа молилась, чтобы никто ее рядом с Любкой не увидел, удача была на ее стороне. В автобусе, к счастью, тоже знакомые не встретились, и былой запал вернулся. Она тайком изучала одеревеневшую Любку и думала, что ее вполне можно привести в порядок. Вот хохма будет, если одноклассники ее не узнают!

Молоденькая армянка Ануш стригла в центре, недалеко от театра, и, в отличие от старших коллег, которые могли и обкорнать, имела чувство стиля. Наташка сама у нее стриглась и всем знакомым советовала. И вот привела Любку, которая села на скамейку в парке и окаменела, уставившись на воркующих голубей.

— Когда ты освободишься? — спросила Натка, глядя, как Ануш превращает симпатичного парня в коротко стриженного гопника. — У меня девочка. Стрижка коротких волос, покраска в радикальный черный. Когда сможешь ее принять и сколько будет стоить?

Не отвлекаясь от работы, Ануш сказала:

— Пять тысяч нормально? Сейчас женщина придет на завивку, потом окно… Через полчаса пусть приходит.

— Спасибо! — улыбнулась Наташка и поскакала к Любке, доложила: — Пять тысяч. Будем делать из тебя Коко Шанель.

Любка растерянно захлопала глазами.

— Ко-ко чего? Почему ко-ко? Из-за цыплят?

— Ох, темнота! Роковую женщину делать будем. Только до завтра никому на глаза не попадайся, а завтра в пять я жду тебя в маминой квартире. Знаешь, где это?

— Брюнеткой? — Любка вскочила. — Я не могу краситься в черный!

— Ну здрасьте. Ну, извините, я пошла, — вспылила Наташка и развернулась.

— Нет! — окликнула ее Любка. — Меня мама убьет. Это ж… Мне блондинкой быть хочется.

— С белыми волосами ты будешь похожа на колхозницу, с рыжими — на Антошку-пойдем-копать-картошку, — честно сказала Наташа. — Тебе или темный, или никак. Просто доверься мне. Завтра я тебя накрашу — и одноклассники ахнут.

Полчаса тянулись и тянулись, Любка расслабилась и разболталась. Несла она всякую чушь: хвасталась, что ее мать накопила много денег, и они скоро купят видик, что получилось закончить школу без «двоек», и она не хочет уходить после «девятого» класса, хоть и обещала; что собака сидит на цепи, потому что душит соседских «курей».

Наконец из парикмахерской вышла бабка с прической «кудрявая овца», и туда юркнула Любка. Наташка ходила туда-сюда, поглядывая на дверь. Получится ли? У Желтковой волосы, как усы у Квазипупа. Вдруг их вообще нельзя уложить, и они так и будут дыбом стоять?

Полчаса прошло, сорок минут. И вот наконец появилась Любка. Красивая, блин! Вот только казалось, что голову куклы пересадили на тело замарашки.

Постригла ее Ануш коротко, но — волосок к волоску. С одной стороны короче, с другой длиннее, оставив длинную черную прядь, падающую на глаз. Любка сияла, улыбалась от уха до уха.

— Она мне брови тоже покрасила! Бесплатно!

Он переизбытка чувств Любка глотала окончания, брызгала слюной, и в уголке рта надувалась слюна. Без толку! Не получится из нее принцесса. Ее надо год учить себя вести!

— Ты офигенная! — оценила Наташка. — Все парни твои! Все, я побежала. Не забудь завтра в пять вечера зайти ко мне, я тебя накрашу. Не вздумай делать это сама, ты все испортишь.

Наташка уже развернулась и сделала шаг, но Любка ее окликнула:

— Подожди! — Натка обернулась, и Желткова спросила: — Зачем это тебе? Кто тебя попросил?

— Мне захотелось, — улыбнулась Наташа. — До завтра.

Ее накрыло волной благодарности, стало легко, светло, и показалось, что она не идет, а летит, ее несут развернувшиеся за спиной крылья.

Эмпатия… Без нее Наташа была слепой, глухой и немой. Вот только жаль, что она одна такая. Если бы все люди хоть немного обладали эмпатией, мир был бы совсем другим.

Да, деньги у меня были, и немало, но я терпеть не мог бездумные траты, потому решил не раскошеливаться на пиджак, в который не влезу уже на следующий год, а взять его в аренду на сутки, раз уж Еленочка так настаивает на парадно-выходной форме на выпускном.

Стоила аренда костюма пять тысяч плюс залог. В прошлой жизни этим летом я решил взяться за ум, начал худеть, качаться, бегать и преуспел в этом, а также за лето вырос на пять сантиметров и здорово раздался в плечах, стал бриться регулярно, а не от случая к случаю. Впрочем, я и так регулярно бреюсь.

В полдень, за шесть часов до начала выпускного, мы всей бандой нагрянули в магазин при ателье, где сдавались в аренду костюмы, вечерние и свадебные платья. Хотели взять одинаковые пиджаки, но не одни мы оказались такими умными, ассортимент поубавился, и пришлось выбирать даже не то, что приглянулось, а то, что есть. Мне достался белый костюм с черной рубахой, Илья выбрал черный атласный, с белым пластмассовым тюльпаном в петлице. Димоны — бежевые, Памфилов предпочел малиновый пиджак, просто вцепился в него, хоть он был на несколько размеров велик. Кабанов обошелся обычным черным костюмом. Рамиля с нами не было, ему костюм должен был одолжить отец.

Мановар выбрал темно-серый костюм. Торжественная часть выпускного «вэшек» пройдет вместе с нами в столовой, потом мы уедем, а Мановар останется со своими.

Поскольку платья тут были в основном свадебные, Гаечка выбрала бежевое по фигуре, расширяющееся только от колен к полу, как лилия.

Среди вещей был не только малиновый пиджак, но и леопардовое платье в обтяжку на женщину в теле, оно приглянулось Лихолетовой. И как она затесалась в нашу компанию? Вообще другого типа личность, и интересы, и музыка у нее другая, Подберезная ее привела, и Рая прижилась, хотя не должна была. Может, потому что она — хороший человек?

Ателье находилось возле моего дома, остальным пришлось возвращаться в Николаевку. Наташка куда-то подевалась, Боря ушел к кондитерской торговать картинами и постерами, и я остался дома один дожидаться деда, который обещал забрать маму, меня и ехать в школу.

Насколько знаю, из нашего класса уходят только Плям и Желткова. Карась уперся всеми плавниками, чтобы остаться, и делает успехи, Заславский тоже. Попову, возможно, выживут. Не исключено, что Желткова передумает, но тогда тянуть ее нет смысла. Короче говоря, наш класс идет в одиннадцатый почти полным составом, а значит, не видать нам Илоны Анатольевны. После моего предложения стать нашей классной она ничего не ответила, и сегодня надо ей напомнить и «вэшек» подговорить, чтобы упрашивали ее, на жалость давили.

Илона Анатольевна не просто нужна мне или нам — она мирозданию необходима! С ней такие дела можно проворачивать, что ух! Сразу плюс пять-десять лет!

Подойду к директору, попробую его уболтать. Хотя он, наверное, забудет этот разговор, у него лагерь и связанные с ним заботы…

Размышления прервал телефонный звонок, причем межгород. Кто это может быть?

— Привет! — воскликнули мужским энергичным голосом. — Это Тим! Я последний экзамен сдал, ты меня приглашал в школьный лагерь — это в силе еще?

— Не узнал тебя, — признался я. — Конечно в силе. Как ты хочешь, в школьном лагере с москвичами-ровесниками, подрабатывать пионервожатым у младших детей или — с нами тусоваться?

— С вами! — без раздумий выпалил Тим, смолк и добавил: — Но еще лучше, если на даче.

— Ты не обижайся, я туда поселил беженку из Таджикистана, которая усыновила трех сирот. Я их потом в дом переселю, но там еще жить нельзя.

— Значит, с тобой. Но я туда схожу, ладно? Ну, на дачу. Ежи под шелковицу приходят?

— Вот и спросишь у сирот, и покормишь ежей. Шелковица ураган пережила, не упала.

— Отлично. Как решу ехать, я тебя наберу…

— Обязательно, потому что мы теперь в центре живем: я, Боря, Наташа.

— Да, ты писал. А родители? — в голосе Тима проскользнуло беспокойство.

— Все с ними нормально, мы просто отделились. Звони обязательно, договорились? Адрес запиши уже сейчас.

— У меня есть! Ты же говорил, да и письма на новый адрес приходят.

— Отлично.

— А… Наташа? — поинтересовался Тимофей.

— Наташа в среду уезжает в Москву, — сказал я. — Поступает в ГИТИС.

Еще один влюбленный. Все-таки Наташка наша — роковая женщина. Последнюю фразу Тим никак не прокомментировал, правда, голос его погрустнел:

— Ладно, перед моим выездом созвонимся.

Ближе к вечеру позвонил Чума, тоже выразил желание приехать. Селить к себе бывшего неадеквата не было никакого желания, пусть с москвичами тусуется, а не приживется — пусть на стройке помогает, там вполне можно жить: вода есть, Сергей сделал летний душ, кабель брошен, на голову не капает. Там все его друзья трудятся, вместе им должно быть интересно.

Еще в лагерь рвался Игорь-боксер, он сдал экзамены и должен приехать в составе второй смены.

В шесть я уже оделся и ждал деда.

Накануне мы скинулись всем классом на подарки учителям — кто сколько мог, получилось пятьдесят тысяч — в основном усилиями Заячковской, Райко и моими. На эти деньги я заказал деду блок шоколада, канцелярию, мелочевку типа красивых ручек и блок растворимого пакетированного кофе — каждому учителю получится по десять пакетиков, плюс новомодный пакетированный чай. Подорожав, заварной кофе стоил почти двадцать тысяч, я думал купить его классной, но после инцидента с Поповой решил, что обойдется.

Все должно лежать у деда в машине, рассортированное по красивым пакетам с изображением девушки. По меркам будущего это не подарки — пыль, сейчас же даже сам пакет представляет ценность, его будут беречь, если испачкается — стирать и носить, пока он не порвется.

Когда в дверь позвонили, я был готов, надел костюм и галстук — спасибо памяти взрослого, сам возился бы полгода — и встречал старшее поколение при полном параде.

Ко мне поднялся дед, деланно смахнул пот со лба.

— Ну ты и забрался! Поехали, мама ждет в машине. Подарки там же.

Прихватив взятый в аренду Борин «Полароид», который он купил на поддельные акции «МММ», я сбежал по лестнице вслед за дедом.

Лихолетова на подарки не скидывалась, она принесла розы, каждому — по огромной розовой розе на длинном стебле. Правда, только что срезанные молодые побеги загрустили, и цветы наклонили бы головы, если бы не целлофан.

Возле школы собралось огромное количество машин — не как на вечер встречи выпускников, когда каждый норовит блеснуть достижениями, но гораздо больше, чем в обычный день.

Рая ждала при входе в школу — с «одуванчиком» на голове, размалеванная, в леопардовом платье. Рядом были ее отец и мать — оба невысокие, не круглые даже — квадратненькие, яркие и вычурные. Отец прилепил длинную прядь на залысину, но он был ниже моей мамы, и все замечали его плешь, а вырядился в… смокинг! И бабочку нацепил. Мать была постаревшей копией Раи, только дочь не позволяла себе столь откровенные декольте, демонстрирующие спелые дыни.

Судя по тому, что цветов у Раи был огромный букет, наши еще не приехали. Я забрал свой цветок, протянул Рае пакет с подарком и посмотрел на маму, которая остановилась чуть в стороне, чета Лихолетовых спикировала к ней, поглядывая на деда в малиновом пиджаке с уважением и восторгом. На маме было скромное зеленое платье и бусы под цвет, она красилась в темно-рыжий, и ей это неимоверно шло. Если оценивать ее взглядом взрослого — совсем молоденькая, больше тридцати трех ни за что не дашь.

Из столовой, с заднего входа, вывели лагерь, построили и, чтобы дети нам не мешали, повели их на море купаться. Дети тянули шеи, глядели на нас с любопытством. Скоро они поедут домой, уступив место следующей смене.

Я остался с Раей поджидать наших. Некоторых родителей я видел впервые на том самом классном часе, где мы обсуждали выпускной, теперь интересно было посмотреть, как они преобразятся. Вот идет Кабанов с мамой в вечернем бордовом платье. Издали посмотришь — высокая, тонкая, ну точно модель. Но когда она подошла поближе, стали видны морщины, круги под глазами — она тяжело пережила смерть мужа, постарела и, казалось, сравнялась возрастом с бодрой бабушкой Пляма.

За ними — два семейства Ани и Тани из «В» класса. Дальше — Каретниковы. И Леонид Эдуардович, и тетя Лора одеты просто и со вкусом.

Дальше — Гаечка с изможденной худой матерью, почерневшей от тяжелой работы.

Заславский шел один — гордо вскинув солидного размера нос, одетый в белую рубашку и черные брюки, смуглый, с выбеленными солнцем волосами. Его мать пьет, он ее стесняется, потому на выпускной не позвал.

Вдалеке замаячила толпа из Верхней Николаевки. Но раньше них явились хлебные магнаты Райко, они приехали на своей иномарке, хотя идти им было от силы пятьсот метров. Папаша Райко по прозвищу Корм — в сизом пиджаке с отливом, мать — в блестящем золотистом платье, вся в золоте и побрякушках, с гигантским букетом — ну просто ярмарка тщеславия. Не идут, а плывут, свысока на всех поглядывают. Петя подошел к нам, его родители не стали с плебеями ручкаться, гнилой папаша только нанес визит вежливости моему деду и пожал его руку с неким даже подобострастием.

По правде говоря, дед был местной достопримечательностью. Все косились на него, шептались. Или мне показалось, или учителя специально выбегали из столовой, чтобы взглянуть на московского богатея.

Наши девчонки собрались в стайку, рассматривали и обсуждали прибывающих.

Мамаша Пети демонстративно достала видеокамеру из объемной сумки, но никого не снимала, рисовалась, типа посмотрите, что у меня есть! Свысока чета Райко на всех смотрела, пока не пожаловали двухметровые родители Барановой. Вскоре во дворе собралась наряженная пестрая толпа. Девушки в разноцветных платьях, похожие на цветы, юноши при костюмах.

А вон и Мановар плетется, он единственный пришел без матери, с отцом — молодым лохматым стилягой в зеленом пиджаке и расклешенных джинсах. Необходимость выглядеть, как все, Егора демотивировала.

Пока учителя лихорадочно наводили порядок, школа была закрыта.

Даже Фадеева пришла с родителями. Жили они в конце улицы, отец, седобородый высокий художник, мать — полная творческая женщина в очках с толстыми линзами. Они были настолько творческими, что совершенно не занимались детьми. Старший сын сидел за гоп-стоп, еще две девочки подрастали, чтобы пойти по стопам Юльки.

Даже эти оторванные от реальности люди косились на деда, который изображал нового русского: не снимал малиновый пиджак, хотя было жарко, и очки, как у терминатора. Он не выпендривался, как Райко или увешанная золотом мама Заячковской, его происходящее веселило, словно он попал на карнавал.

Пока ждали, когда нас впустят, я крутился вокруг и фотографировал. Такие снимки, сделанные исподтишка — самые ценные. Вот Белинская хохочет, запрокинув голову, вот Лихолетова что-то доказывает пучеглазому Карасю, тыча розой ему в лицо. Но самое интересное — то, что происходит на заднем плане: Димоны куда-то идут, причем так, что кажется, они исполняют «лунную дорожку». Чуть дальше Райко задрали носы. И мать Пети, и отец — круглые, сытые, розовые. Вспомнилась песня Олега Медведева: «Яхта, конечно, плюс, минус — свинья рождается старой. Мечты у нее свиные, вся пошлая жизнь ее — попсня». Как же здорово, что Петюня избавился от гнили, теперь у него есть и другие мечты, не только свиные! Он видит в окружающих людей, а не расходный материал или бесполезных презренных нищебродов.

Внимание привлекла одинокая коротко стриженная брюнетка в смутно знакомом легком платье. Сперва я мысленно перебрал девчонок-«вэшек»: не было там таких. Чья-то сестра принесла что-то забытое?

— Это кто? — спросил я у Ильи.

Он заозирался.

— Где?

— А вон, — я указал направление взглядом.

Илья пожал плечами. Девушка была без родителей и направлялась она к нам. Памфилов аж возбудился, засуетился, пригладил волосы и выгнул грудь, накинул малиновый пиджак. Карась отвесил губу и прищурился.

— Привет, — сказала девушка знакомым голосом и улыбнулась.

Где я ее раньше видел… и голос… слышал этот голос совсем недавно, буквально вчера!

— Сратосфера! — восторженно воскликнул Памфилов, но получил от меня легкий тычок в бок и замолчал.

— Люба? — вытаращила глаза Гаечка.

Желткова смущенно опустила глаза, ссутулилась, и вот теперь ее узнали все, и внимание одноклассников обрушилось на нее волной.

Одноклассницы обступили Любку, которая краснела, бледнела и не знала, как себя вести.

— Какая ты краси-ивая! — воскликнула Заячковская и потянула Любку за волосы. — Это не парик? Вот это да!

— Чтобы так и стриглась, — наставляла ее Семеняк. — Ты видела себя? Куколка же ведь.

Я сработал папарацци и запечатлел исторический момент. Только бы Карась или Баранова не испортили Любке праздник! Вон, как она радуется, будто Золушка на балу! И еще фотография, и еще одна. Как жаль, что я не эмпат, так хотелось бы почувствовать Любкин неподдельный восторг!

Какая Наташка все-таки молодец!

Клацанье отворяемой щеколды прогремело, как выстрел. Все обернулись и увидели дрэка, выглянувшего из школы и делающего приглашающий жест. Кто стоял поближе, начал заходить внутрь и по галерее идти в столовую в сопровождении нашей Еленочки.

Сам дрэк убежал к воротам в школьный двор, открыл их, и на территорию школы заехал милицейский «бобик» — видимо, для устрашения, чтобы ни у кого даже мысли не возникло напиться и буянить.

Одноклассники заходить не спешили, особенно девчонки, увлеченные новым Любкиным образом. Не привыкшая быть в центре внимания Желткова смущалась, что-то говорила, глядя в пол. В прошлый раз она накрасилась, как клоун, а теперь все сделала как надо.

Или это Наташка сделала за нее? А может, к стилисту сводила? Нет, какие сейчас стилисты! Разве что — к парикмахеру. Все-таки это Наткина инициатива, и она все сделала своими ручками, благо в театре научили, у Желтковой не хватило бы смелости для столь радикальных действий.

Я подошел поближе и незаметно сфотографировал Любку. Сделал шаг назад — и готова фотография школьного двора, заполненного гостями. Кассетами для «Полароида» я запасся с избытком. Видя, что я не скуплюсь на фото, Райко устыдились того, что отстают, и тоже начали снимать, причем снимали они исключительно Петюню, который зыркал на них недобро и старался спрятаться за спины товарищей.

Прежний Петюня-гнилушка гордо выпятил бы грудь и самоутверждался, нынешнему было неудобно за такое поведение родителей. Памфилов заметил, что ведется съемка, расправил плечи, подергал Кабанова за руку и помахал Корму, обняв Райко.

Петя психанул, буквально вырвал камеру у матери из рук и прошелся по двору, снимая каждого одноклассника и рассказывая о каждом. Наведя камеру на меня, он сказал:

— Это Пашка, предводитель команчей и великий сэнсэй-предприниматель, будущий Рокфеллер. Это Илья, будущий академик. Уверен, именно он разработает двигатель для межпространственных прыжков и откроет человечеству космос.

Камера нацелилась на Желткову.

— А это кто? Я ее не знаю. — Он тронул за плечо Лихолетову, переведя камеру с Любки на нее и обратно. — Рая, кто эта красотка? Девушка, можно пригласить вас в кино? Или в кафе?

Любка засмущалась, она понимала, что это все игра, но не знала, как правильно ответить. Вспомнилось, как мы учили толстого Тима. Интересно будет на него посмотреть. По идее, должен был пообвыкнуться. Если Любку так же натаскивать, это поможет ей обрести уверенность или нет? Она ж не олигофренка, просто человек невеликого ума.

— Девятый «Б», — прогрохотал директор. — Вам особое приглашение надо? Заходим!

Сперва родители, потом выпускники потянулись в столовую.

Там расставили стулья, как в кинозале, в первом ряду уже сидели учителя; столы снесли отдельно, витрины с едой накрыли и отгородили от зала деревянными панелями. На колоннах, держащих свод, их было три, развесили детские фотографии и записки, которые мы в младшей школе сами себе писали, но уже забыли об этом.

Все бросились эти записки читать. Моей там не оказалось — наверное, болел в этот день. Остальные увлеклись, забыв обо всем, а я их в это время фотографировал.

Культурную программу вызвались вести «вэшки», наши не возражали, им хватило кэвээна и стенгазеты, пропажи которой никто не заметил. Родители стали занимать зрительские места, Еленочка — сгонять нас в кучу. Я от стада отбился и сфотографировал, как она что-то доказывает Рамилю. Прекрасно! Отойдя еще дальше, увековечил учителей. Меня заметила только Вера, улыбнулась и помахала рукой.

Райко тоже ходил по столовой, вел видеорепортаж. Его родители приосанились, думая, что он уделит им время, но Петя снял учителей, потом — гостей, то есть родителей, и наших, и «вэшек», ведь все равно в сентябре наши классы соединят в один. Их останется человек двенадцать, а наши пойдут практически всем составом, пожалуй, кроме Фадеевой, Желтковой, Пляма и, может — Карася.

— Мартынов! Райко! — прокричала Еленочка, и я увидел, что наши уже расселись.

Мы с Петей переглянулись и неспешно направились к одноклассникам. С «вэшками», расположившимися чуть дальше, сидела Илона Анатольевна, я протиснулся к ней, там как раз было место.

— А где Рая Лихолетова? — спросила она шепотом.

— Только что была, — ответил я.

— Наташа Попова? Заболела?

Точно, Поповой нет! Я осмотрел зал, не нашел Натку и позвал Белинскую:

— Ксюша, а где Попова?

— Не пришла, — пожала плечами девушка.

— Почему? — удивилась англичанка.

Белинская недобро посмотрела на Еленочку и шепнула:

— Не захотела. Из-за «двоек».

— Она же способная! — воскликнула англичанка. — Как так?

Я скосил глаза на Илону Анатольевну. Поймет или нет? Похоже, поняла и покачала головой. Пока не началась торжественная часть, я придвинулся к ней и прошептал:

— Поэтому я и прошу вас быть нашей классной…

Заиграла музыка, опять «Когда уйдем со школьного двора», к микрофону вышла Аня-отличница. Поприветствовала собравшихся, подождала, когда утихнет шум, и радостно проговорила:

— Вот и отзвенел последний звонок. В прошлом суета, подготовка к экзаменам, сами экзамены. Впереди длинное солнечное лето! У кого-то — отдых, а кто-то будет готовиться к поступлению в техникумы и училища, для них сегодня — последний день в школе в качестве учеников. Слово предоставляется человеку, без которого лично я, да и все мы не мыслим нашу школу.

На сцену из-за штор выкатился шарик в черном костюме и бежевой косынке, имитирующей лысину и скрывающей волосы — Лихолетова, изображающая дрэка. Ясно, куда запропала Рая. Для выступления у «вэшек» просто не нашлось учеников подходящих габаритов.

Рая пробежалась по сцене, отлично имитируя походку директора, приложила руку к глазам козырьком, погрозила кулаком зрителям.

— Кутерин! Опять куришь?

— А че я сразу? — донеслось из зала, и все покатились со смеху.

Лихолетова-дрэк снова пробежалась туда-сюда, всплеснула руками.

— Синцов! Синцов, чего не на уроках? Синцо-ов?

— Это призрак Синцова, — проговорила в микрофон Аня.

Настоящий директор не обижался, а хихикал, протирая лысину. Лихолетова повторила этот его жест, и он покачал головой, улыбнувшись еще шире. Наконец Аня объявила директора, настоящего, не бутафорского, и он вышел говорить нам напутствие. Точнее, не нам, а тем, кто прощается со школой.

Говорил он минуты три о том, как повзрослели дети, какие они толковые и хорошие, и вообще, «девятые» классы в этом году просто на удивление старательные. Родители промокали слезы, ученики заскучали и слушали вполуха. Когда он замолчал и вернулся на место, шоу продолжилось.

Торжественная часть строилась так: ученики довольно узнаваемо изображали учителей, которые у нас вели, и по очереди приглашали их на сцену, там они и оставались. Илона следила за своими подопечными, затаив дыхание, и хлопала после каждого номера. Ученики тоже с удовольствием смотрели сценки. Когда не обошли вниманием никого, учителя по очереди сказали свое веское слово и напутствие выпускникам, а потом пришла пора дарить цветы, и мы побежали на сцену. Мои одноклассники, помимо розы, вручили маленькие пакеты с подарками, и настроение учителей сразу улучшилось, улыбки стали шире.

Потом на сцене осталась Еленочка, сказала, что мы ее первый и, скорее всего, самый лучший класс, что она нас любит и гордится нами. Её слова звучали так искренне, что я устыдился своего порыва сменить классную руководительницу. К тому же у нас в классе три отличника, которым положены грамоты.

Сперва она пригласила Баранову, потом — Илью, затем — меня. Я нашел взглядом маму, она яростно хлопала, как и дед, заменяющий мне отца. Очки он снял, а пиджак — нет. Взгляд скользнул дальше, и я обомлел. Возле входа, подперев дверной косяк, стоял отец и тоже аплодировал.

Ноги аж заплелись, и я чуть со сцены не свалился. Образ отца у меня прочно ассоциируется с неприятностями. Первой проскользнула мысль, что он явился испортить нам праздник. Второй — показать, что ему не все равно, а то ж люди шептаться начнут — и все равно испортить праздник. Только когда почти дошел до своего места, подумал, что, может, все не так плохо и подло? Вдруг родитель вспомнил, в каком я классе, и тихонько пришел посмотреть на свое чадо?

А вдруг он мне вообще пригрезился? Я посмотрел туда, где он был: отец стоял все там же, вяло хлопая Гаечке, вышедшей на сцену после меня. Взглядом я нашел деда. Его очень тяготила ссора с сыном, стоит ли ему говорить, что отец здесь? Может, он скоро уйдет, и дед не увидит его? Или, наоборот, сказать, да пусть наконец поговорят и разберутся…

Нет, пусть лучше не встретятся, в адекватности родителя были огромные сомнения. Не в адекватности даже, в человечности. Еще начнет унижать деда, отчитывать, тому плохо станет — и пропал праздник.

Потому садиться на место я не стал, а направился к отцу, поглядывая на деда и маму, но они были увлечены происходящим на сцене и не следили за мной. Как назло, дед повернулся, нашел меня, я жестом показал, что скоро вернусь, и ускорил шаг.

Отец все так же вальяжно стоял, привалившись к стене. Я подошел к нему, протянул руку. Отец пожал ее, я сомкнул пальцы, уводя его к умывальникам, с глаз долой.

— Привет, па. Спасибо, что пришел, мне очень приятно.

— Так ты отличник? — удивился он.

— Да, с мамой поспорил, что получу по математике «пятерки», и вот, — я виновато улыбнулся. — Сам как?

— Нормально, работаю. У Наташи завтра выпускной? Она не хочет меня видеть, хоть ты скажи, как она закончила? Без «двоек»?

— У нее несколько четверок, — я специально сделал паузу, наблюдая за его реакцией и пытаясь понять, что же ему на самом деле нужно, и закончил: — Остальные «пятерки».

Удивление отца было искренним.

— Да? Не загуляла совсем?

— Прикинь, нет.

Огромного труда стоило сдержать злость, потому что он чуть не погубил собственную дочь, и до него ничегошеньки не доходит.

— Она меня так и не простила, — вроде даже грустно проговорил он. — Как думаешь, и не простит?

— Честно? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — А ты простишь своего отца?

Кровь прилила к его лицу, ноздри раздулись, глаза превратились в щелки, я продолжил, потому что должен был это сказать:

— Ему уже много лет. Неужели совесть мучить не будет, если… не успеешь?

— Ты не понимаешь! — прошипел он. — Не понимаешь, что сделал этот гад. Ты не вытаскивал мать из депрессии, она не умирала у тебя на руках! Если бы… то тоже никогда не простил бы.

Он сверлил меня взглядом, старался смотреть сверху вниз, но я сравнялся с ним ростом и был даже немного выше. И если он по старой памяти попытается поучить меня кулаками, то будет бит.

— Вместо тебя пришел дедушка, — сказал я, — он сидит там, в зале. И мама там же. Если хочешь, можешь поговорить с ними.

Отец сделал шаг назад, но взял себя в руки, процедил:

— Спасибо, что предупредил. Я не хочу их видеть. Я пришел к тебе и очень рад, что ты отличник. Честно, не ожидал. Поздравляю.

Он полез в барсетку и достал оттуда… Мне захотелось рассмеяться и пропеть: «Жиллетт, лучше для мужчины не-ет». Сим ритуальным предметом совершается обряд инициации, после которого я смогу называться мужчиной? Оригинально.

— Вот это подарок! Спасибо, — улыбнулся я.

— Дай грамоту посмотреть.

Отец забрал у меня грамоту, долго вертел в руках, улыбался. Неужели и правда рад за меня?

В будущем подарок-бритва станет предметом стеба: «двадцать третье февраля — праздник пенки для бритья» и всякое такое. Сейчас это был необычный и очень нужный подарок.

— Горжусь тобой, сын, — грустно улыбнулся отец. — Пошел я, чтобы не нарваться на неприятности.

— Рад был повидаться, — дежурно ответил я, и решил рискнуть: — Па, ты примешь предложение мамы и не будешь ее мучать…

Мне бы Наташкину эмпатию! Тогда точно понял бы, он и правда хотел меня увидеть или затевает что-то…

Внушение не подействовало, отец взъярился, но взял себя в руки, злобно повернулся и зашагал прочь. Внушение на него по-прежнему не действует. Интересно, какой процент людей, невосприимчивых к моему воздействию?

Опыт взрослого подсунул еще одну ущербную модель поведения отцов, потерявших семьи: они начинали конкурировать за внимание детей, баловать их, одаривать подарками, чтобы возник рефлекс: папа — праздник, мама — обязаловка и нудные уроки.

Но такое только с малышами работало. Или он думает, что и с нами получится? Никак не верилось в чистоту намерений отца.

Когда я вернулся, мама и дед меня потеряли. Увидели, успокоились, я дал им грамоту и подумал, что правильно сделал, уведя отца.

Торжественная часть закончилась, ученики разбились по классам, только Мановар пришел к нам, посмотрел с лютой завистью.

— Вы в «Лукоморье», да?

— Сперва, как и вы, на набережную на автобусе, потом — да…

И тут до меня дошло, что есть одно оплаченное место — Поповой, которая не пришла.

— Поехали с нами, — предложил я. — Одно место есть. Правда, твоему бате придется за себя заплатить пять тысяч. Но это можно решить на месте.

Егор оглянулся, вздохнул и помотал головой.

— Я бы с удовольствием, но класс жалко. И так с нами учителей не будет, только Илона Анатольевна, все в ресторан хотят.

И тут я почувствовал себя Кормом Райко. Казалось, даже пузо расти начало. Конечно «вэшкам» завидно, и они сейчас нас ненавидят пламенной ненавистью пролетариев. Им бы тоже так хотелось, но увы, всех я накормить и обогреть не смогу.

— Это правильное решение, — кивнул я Мановару. — Достойное уважения.

На этом мы распрощались. Учеников погрузили в автобус — в тот самый, на котором мы ездили в театр — и повезли дышать морским воздухом на набережную. После этого «вэшки» вернутся — как раз в столовой приготовят все к праздничному столу, а мы поедем мажорить.

Учителя поехали с нами на набережную — все, кроме Илоны Анатольевны, но не стали ходить по пятам и надзирать, пустили нас на вольный выпас, а сами засели в столовой за чаем. Родители тоже разбрелись по городу. Мама и дед должны были подъехать на машине позже, и прямо в ресторан, потому что дедов ржавый «Москвич» разрушит образ нового русского.

Одноклассники не стали разбиваться по стайкам, как обычно происходило, шли большой и шумной толпой, предвкушая праздник. Я смотрел по сторонам и вспоминал, подводил итоги, строил планы и приглядывал, чтобы Желткову не обижали, вон она какая счастливая.

Кажется, все бури миновали, остался только праздник и удовольствия. Я был уверен, что одноклассники чудить не начнут, но в родителях были сомнения. Надеюсь, все-таки милиция будет — для устрашения.

Насколько я понял, сперва автобус заберет нас с набережной и повезет в «Лукоморье», потом вернется за «вэшками». В отличие от нас, они разбились по компаниям и затерялись среди гуляющих по набережной горожан. Зато мы идем — как настоящая армия, бабки аж на другую сторону набережной перебираются, чуть ли не крестятся. Даже чайки и голуби, коих тут несметное множество, держатся подальше.

— Блин! — воскликнула Гаечка, глядя куда-то в море. — Вот же гадина!

Все оперлись о бетонное ограждение, завертели головами. Я скользнул взглядом по купающимся, расстелившим подстилки между камней, все они вели себя пристойно.

— Да вон же, она его убивает!

Сперва я увидел в воде, метрах в двадцати от берега, чайку, на кого-то пикирующую, потом заметил голубя. Распластав крылья на воде, он ими дергал, пытаясь выгрести к берегу.

— А говорят, они тонут, — задумчиво протянул Райко.

Чайка взмыла в небо, спикировала и ударила голубя по голове. Гаечка вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Готовит себе обед, — все так же спокойно проговорил Петя.

Понимаю, пищевые цепочки, хищники и жертвы, но именно сейчас происходящее казалось мне отвратительным и противоестественным. Возникла ассоциация, что несчастный голубь — Желткова, которую каждый может пнуть. По берегу ходят собратья, но им плевать на погибающего соплеменника.

В нескольких метрах от голубя бабка в резиновой шапочке гребла к берегу, никак на происходящее не отреагировала, а может, просто не замечала.

Гаечка подняла руку.

— Женщина! Эй! Да-да, вы. Помогите голубю. Пожалуйста.

Бабка повернула голову, увидела причину переполоха… точнее, сделала вид, что ничего не увидела, и Гаечку она не услышала, и вообще, отстаньте от меня! Развернувшись, она поплыла обратно в море.

— Грымза старая, чтоб тебя дельфин… — проворчала Гаечка, сняла туфли, перемахнула через ограждение, заметалась в поисках длинной палки; не найдя ее, принялась швырять в чайку камни.

То ли у голубя получалось плыть, то ли его прибивало к берегу. Димон Минаев, испытывающий к Гаечке светлые чувства, не упустил момента, чтобы проявить геройство, прыгнул к ней и, поглядывая на голубя, принялся расстегивать рубашку. Учитывая, что плавок на нем нет, зрелище обещает быть интересным. Вокруг нас начали скапливаться зеваки. Уж очень фантасмагорично смотрелась красивая девушка в вечернем платье, с дикой злостью бросающая камни в чайку.

Чайка оказалась упорной, никак не хотела расставаться с жертвой. Видимо, механизм добычи пропитания был у нее отлажен: она ждет, когда какой голубь зазевается, пролетая над водой, тюк его клювом по голове — и все, жертва беспомощна, даже драться не надо. Притопил, заодно посолил — и приятного аппетита!

Казалось бы, голубь, бесполезная тварь, крылатая крыса, а столько сочувствия ему от людей, когда собратья, вон, на парапете расселись, головы под крылья попрятали.

Наконец Баранова не выдержала, крикнула:

— Саша, хватит сходить с ума из-за голубя. Платье мазутом испачкаешь!

К тому моменту Минаев снял рубашку, отдал подоспевшему Чабанову и занялся туфлями.

— Нам назад пора, — продолжала Баранова. — Дима! Ну е-мое!

На представление прибежали купавшиеся неподалеку мальчишки лет по десять-двенадцать, быстро сообразили, в чем дело, и плюхнулись в море, поплыли наперегонки, не дав Димону совершить подвиг. Или мне показалось, или Минаев и правда испытал облегчение.

Раздеться на глазах толпы и прыгнуть в воду в исподнем было для него настоящим испытанием. И минуты не прошло, как спасательная операция завершилась, и голубь оказался у мальчика постарше.

Лихолетова зааплодировала и заорала:

— Молодец! Герой!

Зачем-то паренек протянул Гаечке мокрую птицу, подруга осмотрела его и улыбнулась:

— Повреждений нет!

С торжествующим видом она понесла голубя к клумбе и выпустила в зарослях сирени со словами:

— Пусть сохнет.

Минаев с тоской посмотрел на даму сердца, которая его упорно не замечала.

Насколько знаю, многие подростки скрывают свои чувства ровно до выпускного, а уж на выпускном становится ясно, кто кого любит, и заканчивается это романтично, но чаще — нет.

И опять пришли мысли о Вере. О том, что и она будет на празднике! И можно будет пригласить ее потанцевать, как и других учительниц. Я остановил мысль, потянул ее за хвост, вытащил ощущение и вдруг понял, что моя раздвоенность особенно ярко проявляется в отношении к Вере. Своего-то опыта в общении с женщинами у меня нет, он заемный…

— Дрэк бежит, — сказал Илья, кивая вперед. — Все-таки опоздали.

Гаечка посмотрела на часы:

— Еще нет.

Дрэк возмущенно взмахнул руками, протер платком лысину, развернулся и потопал назад. Мы чуть ускорились и через пять минут набились в автобус, где наряженные родители уже заняли места. Дед сидел сзади между Еленочкой, заглядывающей ему в рот, и мамой.

Я отметил, что родители Минаева и Лихолетовой, мать Кабанова были уже тепленькими. Похоже, на душу принял и директор с Еленочкой. На их поведении это не сказывалось, просто они разрумянились, и у них заблестели глаза.

Девчонки расселись на оставшиеся места, парни стояли. Я нашел взглядом Веру… и тут же отвел глаза, потому что она с интересом меня рассматривала. Причем так пристально рассматривала, что захотелось проверить, все ли застегнуто. Еще и Желткова смотрит на меня, как жертва Бухенвальда — на торт.

Автобус тронулся. Мать Лихолетовой предложила таким же командирским, как у дочери, голосом:

— Друзья! Такой вечер праздничный, а давайте споем! — И грянула: — Ой вы, кони мои вороные, резвы вороны — кони мои.

Сидящие рядом с ней Меликовы аж шарахнулись, и мама Рамиля, одетая в длинное черно-зеленое платье, приложила руку к сердцу. Не обращая внимания на оглушенных, Лихолетова не просто пела, она горлопанила, причем попадая в ноты. Такой можно рупором работать.

— Ну мама! — возмутилась Рая. — Ну не поют тут таких песен.

Все родители решили поехать в ресторан, кроме мамы Ниженко, Желтковой и не поставленной в известность матери Заславского. Ну, и Поповых не было по понятной причине. Ниженко вытерпела прогулку по набережной и испарилась, ни с кем не попрощавшись. А значит, есть два свободных оплаченных места.

В будущем Анечка Ниженко с ее терминальной стадией социофобии не вылезала бы из кабинета психолога. И как педофил втерся в доверие к такой трусишке и чуть не развел ее на любовь?

Лихолетова продолжала горлопанить, игнорируя дочь, призывающую к порядку. Если найдется еще парочка таких буянов, выпускной превратится в буффонаду. Потом и драка возможна, чтобы найти причину помахать кулаками, много ума не надо. Впрочем, выпускной — та же свадьба, где отрываются родители, отпуская чад во взрослую жизнь.

Чтобы этого не допустить, когда автобус остановился на стоянке, я собрал одноклассников, попытался отвести в сторону, но за нами увязалась Еленочка, думающая, что мы замышляем плохое. Подождав, пока родители во главе с воющей Лихолетовой удалятся, я попросил:

— Мы же хотим нормально повеселиться? Музыку нормальную хотим?

Все закивали. Я продолжил:

— Пожалуйста, следите за родителями. Только они начнут буянить, утихомиривайте их, ладно?

Все посмотрели на Лихолетову, покрывшуюся красными пятнами.

— А шо я сделаю? — беспомощно спросила она.

— Не обращайте на маму Раи внимания, — посоветовал Илья. — Она проорется и успокоится. Думаю, дрэк справится с воспитательной частью.

Убедившись, что мы не прячем спиртное, не планируем непотребство, Еленочка удалилась. Подождав еще немного, послушав предзакатные песни пока еще одиноких цикад, мы направились в ресторан.

Я украдкой наблюдал за одноклассниками. Подходя к «Лукоморью», и одноклассники, и их родители скучковались, подобрались, боясь не соответствовать заведению — шутки ли, такая крутизна! Ресторан, где новые русские гуляют!

Девчонки начали поправлять платья, парни выпрямились, напряглись, словно перед дракой. Непривычная обстановка — это всегда страшно и немного стресс.

У меня-взрослого не было опыта гулять на выпускных своих детей, потому что сын был маленьким, не вырастил я сына, такой вот пробел. Так что могу посмотреть на праздник только глазами виновника торжества.

Расслабленными выглядели Райко — он же новый русский, право имеющий, Памфилов — потому что он всегда расслабленный, и Фадеева — видимо, клиенты ее сюда водили. Платье на ней было синее атласное, шитое на заказ, видимо, не для работы. А вот туфли стоптанные, работать-то приходилось на бездорожье.

Я нашел взглядом Любку, посмотрел на ее ноги — она тоже в туфлях, причем новых. Судя по красной коже, они ей малы.

В зале негромко играла «Энигма», пахло табачным дымом. Никто не курил — за годы запах въелся в дерево. Столы, ломившиеся от яств, поставили буквой П: с одной стороны должны расположиться родители, с другой — ученики, в середине учителя. Директор рассаживал растерявшихся взрослых. Лихолетова утаскивала мать, которая приставала к официанту — очевидно, с просьбой сменить музыку.

Я договорился, чтобы живой музыки не было, потому что вот такие личности начнут заказывать Добрынина и не дадут расслабиться. А может, и петь полезут, и тогда стреляйтесь все, у кого есть слух.

Началось паломничество в туалет, чтобы помыть руки. Понимая, что Заславский или Плям могли притащить водку, чтобы тихонько распить в уборной, руки мыть я пошел вместе с ними и окончательно уверился в своей мысли, когда они держали руки под водой слишком уже долго, поглядывали на меня, ждали, пока я уйду.

— Пацаны, давайте не бухать. Хорошо?

— А мы че — бухаем? — возмутился Плям.

— Я просто прошу, по-хорошему, — примирительно улыбнулся я, вытирая руки о полотенце.

Когда вышел, одноклассники начали рассаживаться. Мне место держал Илья между собой и Кабановым, примостившимся с краю. Желткова, следившая за мной все это время, рванула, чтобы сесть напротив, но там уже были Гаечка, Лихолетова и Баранова. Получилось, что парни заняли места с одной стороны длинного стола, девушки — с другой.

После прогулки, да при отсутствии обеда есть хотелось не по-детски, но все терпели до первого тоста. Все, кроме Карася, который потянул руку к колбасе.

— Ша, нехват! — рявкнул на него я и прикусил язык, потому что в реальность просочилось слово из прошлой жизни, которая осталась в тумане, и вспоминать ее не хотелось.

Так называли призывников-нытиков, которым всегда чего-то не хватало, в частности, еды.

Карась послушался, алчно взирая сперва на оливье, потом на сыр, селедку, какие-то рулетики и фаршированные яйца — он бы прямо сейчас все это поглотил! В последний раз они так вкусно ели на моем дне рождения. Родители тоже восторженно гудели.

Наконец дрэк поднялся и заговорила:

— Дорогие мои ученики! Девятый «Б»! Поздравляю вас с окончанием учебного года и успешной сдачей экзаменов! — И ни слова про Попову, отряд не заметил потери бойца. — Вы удивительный класс! Сильные, смелые, талантливые! Спасибо вам за прилежную учебу, за гениальные идеи, за поддержку в трудные моменты. Благодаря вам теперь в нашей школе летний лагерь, а спортзал похож на сказку. Честное слово, вы достойны такого выпускного!

За родительским столиком кто-то захлопал, но директор поднял руку, призывая к молчанию.

— Ну и было бы несправедливо умолчать о человеке, благодаря которому мы здесь собрались. Спасибо вам, Шевкет Эдемович! Дедушка Паши Мартынова!

Ну да, спонсора привечают в первую очередь, а деду-то неловко! Он таких почестей не заслужил. Точнее заслужил, но не сейчас. Однако если бы дрэк благодарил криминального авторитета Гоги Чиковани, который почему-то взял под опеку меня, это вызвало бы вопросы.

Когда аплодисменты стихли, дед улыбнулся и сказал:

— Чтобы я больше ничего такого не слышал! Гуляйте, дети! Вы молодцы, за вас! За светлое будущее! — Он поднял бокал, похоже, с красным вином.

— А нам не налили, — с сожалением проговорил Райко и похвастался: — Мне родители шампанское на праздники разрешают.

— Кто у них спрашивает, — донесся голос Пляма.

— Не вздумай! — рыкнула на него Баранова. — Мало ли кому кто что разрешает.

— Фига мы дети, — поддержал Пляма Заславский. — Я зарабатываю своим трудом. Я взрослый и имею право.

— Хоть бы чуть-чуть налили, — вздохнула Белинская. — Для праздничного настроения.

— Не вздумайте, — повторил я слова Барановой громче. — Все закончится — тогда хоть ухрюкайтесь.

Семеняк наградила меня презрительным взглядом. Еще за ними следить, чтоб не поужирались. Наверняка кто-то бутылку приволок. Ладно бы вино — с такой закуской не почувствуется на толпу. Но, скорее всего, притащили что-то покрепче.

Пока все ели, я подошел к Пляму, положил ему руку на плечо и сказал ласково:

— Слушай, не надо бухать на празднике, хорошо? — Тот чуть не подавился. — Увижу, в унитазе притоплю, и это не пустые угрозы. Не портите праздник.

Я посмотрел на Заславского, тот отвел взгляд.

— Ты че, тут типа главный? — быканул Плям.

— Типа да, я тут главный, — зашипел я.

— Плям, — скривился Заславский, — за его счет банкет. Попустись, а?

Черти, точно принесли бутылку. Ну не обыскивать же их!

Тем временем Илья разлил по бокалам колу, поднялся и сказал генеральский тост:

— За лето, товарищи! За отдых!

— Ура! — поддержал его Карась, хлопая в ладоши.

Напряжение вскоре спало, гости ели, сметая все со стола. Принесли горячее, и мы снова ели. Потом я сбегал поменять кассету, и заиграл сборник рок-баллад.

Взрослые расшумелись. Они говорили тосты, выпивали, уже не обращая на нас внимания. Пока всё не смели со стола, я достал фотоаппарат и сделал несколько общих фотографий, потому что на фоне пустых тарелок фотографироваться некрасиво.

— А давайте выйдем и сфоткаемся на пороге? — предложила Семеняк. — Чтобы было видно, что мы в «Лукоморье». И каждому — фотографию, я за свою заплачу.

— Все включено, — улыбнулся я. — Я рассчитывал так, что каждому достанется фотография.

Зая взвизгнула и обняла меня, обдав терпкими старушечьими духами.

— Спасибо, Пашка! Это так круто!

Гаечка молча протянула мне кассету для фотика.

— Вот, я купила, чтобы так же, но с родителями.

— Вообще круто. Но пока фоткаемся одни? — уточнил я.

Одноклассники вышли на улицу и выстроились у входа в деревянное строение. Я долго ими руководил, как кому встать, и принялся делать снимки. Один. Второй. Третий. Аж устал. Это ж «Полароид», негатив не распечатаешь. Эх, жаль, нормальный фотик никто взять не догадался.

Потом все облепили меня, разобрали фотки и восхищались-ужасались результатом.

Когда вернулись, мамаша Райко ходила по залу и все снимала, навела камеру на нас, улыбаясь. Любка засмущалась и спряталась за спинами. Памфилов помахал.

— Давайте танцы! — громогласно провозгласила родительница Лихолетовой.

Вера покачала головой и подозвала Гаечку, Лихолетову и Заю, они заговорщицки зашептались, а потом Вера принесла две шляпы, отдала Зае и Лихолетовой и объявила:

— Сейчас девочки пройдут перед вами, и вы достанете два билета с качеством или характеристикой девушки, например, «неотразимая» и «дерзкая». Перевернете билет, прочитаете, а потом подарите самому достойному, на ваш взгляд, кандидату. Девушки — парням, парни — девушкам. Поехали!

К парням с шляпой пошла Лихолетова, к девушкам — Зая.

Билет представлял собой просто картонку, я взял две, перевернул. На одной написано «талантливая», на второй — «умная». Илья толкнул меня в бок.

— Что у тебя?

Я показал билеты.

— А у меня вот, — сказал друг и покраснел.

«Шокирующая» и «красивая».

— Я не знаю, кому что, — пожаловался он. — Обдели кого — обидятся…

Вера подошла к нашему столу и проговорила:

— Ребята, чтобы вы не смущались, просто тихонько кладете билет текстом вниз напротив девушки. Девушки делают так же — напротив юношей. Без команды не смотрим!

Я смекнул, что билетов специально в два раза больше, чем участников — чтобы никто не ушел обиженным и кому-то что-то точно досталось.

— Ну, кто первый? — спросила Вера. — Кто смелый? — И посмотрела на меня.

Я пожал плечами, «талантливую» положил Гаечке, «умную» — Барановой, потому что это же очевидно. Илья что-то отдал Желтковой, что-то — Семеняк. Любка аж не поверила, что ей перепал комплимент, потянулась к билетику и отдернула руку, видя, как Вера качает головой.

Когда парни исполнили свой долг, девушки, не посмотрев билеты, принялись одаривать нас — так же, по очереди. Пока они ходили, Вера перекладывала билеты, у кого их имелось несколько, чтобы не было понятно, кто что кому подарил.

Наш класс выбивался из статистики, парней у нас было одиннадцать, не считая Синцова, девчонок десять. Но на выпускной не пришли Ниженко и Попова, и парней оказалось на три человека больше. Напротив меня лежало три билета. Надеюсь, хватило всем.

— Смотрим, — скомандовала Вера.

Пришла пора краснеть и бледнеть, я посмотрел билеты. Меня посчитали необычным, смелым и уверенным. Ну прямо робокоп! Илья прочел мои характеристики и показал свой билет: «умный».

— У кого три билета и больше? — спросила Вера.

Руку подняла улыбающаяся Гаечка:

— У меня три!

Пришлось и мне называться груздем. Хотя, признаюсь, приятно, ведь это своего рода признание одноклассников.

— Вот мистер и мисс народная любовь! — провозгласила Вера. — Паша, Александра, поднимитесь.

Мы с Гаечкой встали.

— Аплодируем победителям!

Зрители захлопали. Памфилов свистнул от избытка чувств. Желткова смотрела на меня неотрывно и била ладонью о ладонь с такой силой, что рисковала и травму заработать.

— А теперь посмотрим, какие у нас получились пары, — продолжила Вера.

— Это что за номер? — насторожился Илья, подразумевая намек на то, что придется с кем-то пароваться.

— Талантливая и талантливый! — объявила Вера. — Идите сюда и не уходите.

Вышли Гаечка и Чабанов — первая пара. Минаев погрустнел и потупился.

— Шокирующие у нас кто? — Вера окинула нас игривым взглядом. — Шокируйте!

Любка и Карась. Желткову такой расклад не обрадовал, зато Карась радостно побежал к ней.

Умными посчитали Илью и Баранову. Красивыми — Семеняк и Кабанова. Смелыми — меня и Гаечку, которая уже создала пару, так что я остался на месте. Трудолюбивыми — Минаева и снова Желткову — Димон радостно осознал, что он в пролете. Необычной была признана Фадеева — вот уж пара мне так пара. Веселыми — хохотушка Заячковская и Памфилов, тут бесспорно. В энергичные записали Райко и Лихолетову.

Под «Ветер перемен» «Скорпов» пары закружились в медленном танце. Память взрослого помогла неопытному телу, и мы с Фадеевой довольно бодро рассекали, я все это время поглядывал на Веру, а в конце танца эффектно крутнул Юльку и перегнул через руку. Она ойкнула, но сделала все правильно.

Взрослые наблюдали за нами, я заметил фотоаппарат в маминых руках. Сделав снимок, она долго его трясла — сушила. Танец она сфотографировала трижды. Как только песня закончилась, все ринулись к ней посмотреть, что получилось. Я повременил, не хотелось толкаться, у меня своих фоток целая коллекция, только жаль, не размножить.

После был… не конкурс даже — развлекаловка, когда Гаечка читала четверостишье, а все угадывали, о ком оно. Например:

— Остроумна, энергична,

Все уроки на «отлично».

Комсомолка, активистка,

А еще баскетболистка.

Когда отгадывали, фигуранту вручалась открытка с поздравлением.

Это четверостишье про Баранову, и в таком духе было про всех. Сочиняли, я полагаю, Гаечка и Вера. Саша чокнулась бы столько выдумывать. К тому же есть персонажи, над прославлением которых надо серьезно подумать, на ум сразу приходит: «Наш придурошный Карась вечно мордой лезет в грязь». Однако слова нашлись, все остались довольными, Желткова, с лица которой не сходила улыбка, аж прослезилась.

Потом было похожее мероприятие для родителей — чтобы не забуянили. Им предстояло узнать своего ребенка по перечисленным качествам. Проходило все весело, подвыпив, они оспаривали характеристики, пытались доказать, что их чаду они больше присущи. Даже Райко, которые держались особняком, расшевелились. И мой новый русский дед, который на каждую характеристику кричал: «Это ж Пашка! И это Пашка. Это тоже он».

Наверное, Заславскому и Желтковой было обидно, что их родителей нет. Но и для аутсайдеров класса нашлись теплые слова, а родительницей назначили Еленочку.

Ну и кульминация вечера — дискотека. Сперва музыка для родителей — всякие Овсиенки, потом — для всех, начиная с «Абба» и заканчивая «Кар-мэн», которые тоже неплохо зашли разгоряченным взрослым, и под современную музыку начали выползать девчонки, а именно — Лихолетова, Белинская, Семеняк. Вскоре к ним присоединилась Заячковская, вытащила Любку, которая поначалу двигалась, как оловянный солдатик, потом разошлась.

«Как хорошо, что никто еще не знает о Сердючке», — подумал я.

После диско 80-х с приятными композициями зазвучали современные типа «И-Тайпа», под которые дамы дрыгались, как под электрошоком, а потом скакали козочками.

Все это время я поглядывал на тех, кто мог бы втихаря налакаться в туалете. Девчонки, похоже, отказались от этой идеи, Плям и Заславский сидели смирно. Отчасти я их понимал. Выпускаясь, они чувствовали себя взрослыми, а взрослым можно и водочки пригубить, настроение поднять — по-настоящему, по-взрослому оттянуться, а то что за праздник: ресторан вот он, а пить нельзя.

Похоже, они поняли, что главный надсмотрщик отвлекся. Глянув на меня исподтишка, Заславский поднялся и направился к туалету. Он думал, что я смотрю шоу, которое устраивают родители, а я следил за ними боковым зрением. Выждав условленное время, в туалет пошел Плям, а за ними — Памфилов. Вот жук навозный, и он туда же. Не ожидал от Дена!

Троица уединилась в туалете, он находился возле входа. Илья тоже заметил это и посмотрел на меня.

— Ну что, идем?

Я молча встал и зашагал на разборку, Илья — за мной. Как же не хотелось портить себе настроение! Еще и Памфилов за возлиянием пошел, нормальный же парень, неужели не понимает по-человечески?

Но когда мы подошли к туалету, за деревянной дверью услышали копошение и голоса.

— Дай сюда! — проговорил Памфилов.

Заславский забубнил басом.

— Тогда спрячь, — настаивал Ден. — И не доставай больше.

Илья сжал челюсти, чтобы не рассмеяться, ад покраснел от усердия. Если бы я не знал, что речь идет о бутылке, подумал бы о содомии — что можно делать в туалете, говоря такое? Или о пойманном эксгибиционисте. На душе стало легко-легко от понимания, что Памфилов пытается мне помочь, а не нажраться с Плямом.

Когда я распахнул дверь, все дернулись, повернули головы. Плям перекинул рюкзак, где звякнуло стекло, через плечо и стал похож на шкодливого щенка: голову втянул в плечи, глазками хлоп-хлоп.

Я молча протянул руку и пошевелил пальцами.

— Предупреждал же ведь. Давай бухло.

Заславский зыркнул злобно, но промолчал — кто ж спорит с начальником и работодателем в одном лице? Плям пожевал губами, нехотя сунул руку в рюкзак и достал наполовину пустую поллитрушку то ли настойки, то ли коньяка. Значит, они уже приложились к бутылке.

— Что это? — спросил я.

— Чача, — ответил Плям. — Бабушка делает, настаивает на дубовой щепе. Пожалуйста, не выливай! Это не бормотуха, а дорогая штука.

— Верну после праздника, — пообещал я и забрал бутылку.

В этот момент в туалет ворвался директор и вытаращился на меня.

— Мартынов! Это что такое⁈

Я почувствовал себя дурачком, который обнаружил труп и взял в руки валяющийся пистолет за секунду до того, как ворвалась милиция.

— Это конфискация, — отчеканил Памфилов. — Мы за порядком следим.

— Да-да, за порядком. А ну дыхни! — Директор встал на цыпочки, Ден исполнил его просьбу.

Потом дыхнул я. Результат вызвал у дрэка удивление.

— Это мы с Вовкой, — вызвал огонь на себя Игорь. — Они забрали у нас чачу.

— Кто еще пил? — упер руки в боки директор.

— Только мы, — сказал Плям.

Директор поболтал бутылкой.

— Сколько тут градусов?

— Пятьдесят шесть, — ответил Плям смущенно.

— И вы чуть веселенькие? Ну-ну.

Заславский сделал вид, что покачивается.

Больше ничего не говоря, директор забрал бутылку и ушел.

— Это лучшая бабушкина чача, — пожаловался Плям. — Обидно будет, если выльет.

— Разве что в себя, — утешил его я. — Он ценитель, будет дегустировать.

Когда мы вернулись, я посмотрел на танцующих девчонок и понял, кто еще пил, по заливистому хохоту: Белинская, Семеняк, Зая и… Любка. Уж слишком развязно она себя вела, от смущения и намека не осталось. Ксюха и Юлька привыкли, они на дискотеке практикуют возлияния, а вот способности Заи и Любки противостоять мощному зеленому змею вызывали сомнения.

С высокомерным видом к танцующим приблизилась Баранова. Гниль из нее ушла, но она все равно считала себя выше других, причем во всех смыслах. Как бы невзначай Яна втиснулась в кружок девчонок и задвигалась, но аккуратно, с превосходством, что ли.

Центром внимания была Любка, выплясывающая в середине круга, и довольно ладно, все от нее заряжались азартом, не уставали хвалить Любку. Все, кроме Барановой. Лихолетова прогудела:

— Ты прям как царевна сегодня.

Баранова подхватила в свойственной ей язвительной манере:

— Царевна-лягушка, и кто же тебя поцеловал, что ты преобразилась?

Скачущая Любка чуть не споткнулась. Остановилась, будто подстреленная. Девчонки тоже начали останавливаться.

«Сейчас что-то будет, — подумал я. — Или, еще хуже, не будет ничего, кроме испорченного Любкиного настроения».

А ведь Семеняк и Фадеева помнят, кто Любку поцеловал! И я смутно помню, хоть и был в состоянии аффекта.

Ну, блин, Баранова, ну стерва! Хотелось ее вытащить и прочитать лекцию о человечности. Однако произошло странное: Любка гордо вскинула голову, посмотрела на Баранову испепеляющим взглядом, шагнула к ней и толкнула в грудь — та покачнулась и шагнула назад.

— Больше никто не посмеет меня оскорблять, — прошипела Любка. — Убью. Прирежу. Ясно?

Ясно было всем, аж мне захотелось сместиться к столу и проконтролировать, чтобы Любка не схватилась за нож и не кинулась на обидчицу. К счастью, Баранова считала ее намерение и отступила, бормоча:

— Она еще и припадошная. Тьфу.

Мне стало радостно, что затюканная Любка начала отвечать обидчикам, да как убедительно! И кому — Барановой, которую все боялись. Вспомнилось, как Баранова меня-прошлого тиранила и полкласса под плинтус загнала, и радость моя разгорелась ярче. Я ведь ничего такого Любке не внушал. Неужели просто ненужное платье, которое Натка ненавидела, так изменило человека и придало уверенности? Или придало уверенности отражение в зеркале? Или — вовремя протянутая рука помощи? Нужно будет потом в красках рассказать все Наташке, ей, наверное, интересно, как приняли Любку.

Баранова увидела во мне аристократа-союзника и пожаловалась, заняв свое место:

— Ты это видел? Колхозница наша…

— Ты ее оскорбила, она ответила, это нормально, — отчеканил я. — Чему ты удивляешься?

Я вышел подышать свежим воздухом. Было совсем темно, который, интересно, час? Уже полночь или еще нет? Сюда мы приехали в девять, начинало смеркаться. Стрекотали сверчки, ухала ночная птица, с гор тянуло прохладой.

Все-таки хорошее место я выбрал для рождения, кто бы что ни говорил! Плюхнуться в море после уроков — это бесценно. Оборвать ничейную черешню по пути домой, собрать палые абрикосы — где еще такое возможно? Это я молчу о хурме, поспевающей к холодам.

Как вспомню снежные зимы в средней полосе, так вздрогну. Чтобы куда-то выехать, нужно выходить за час, надо ведь прогреть и откопать машину. Бр-р-р!

Надышавшись, я вернулся в ресторан. К тому моменты почти все съели, остались только некоторые салаты, хлеб и компот, и начались медляки. Родители танцевали друг с другом. Дед кружил Еленочку, дрэк — Веру. Райко танцевали друг с другом. Физрук пригласил красивую маму Заячковской, и та хохотала с его шуток точно, как дочь.

Семеняк кружилась в танце с Заславским. Когда-то они ходили на танцы, и навык остался. Карась осмелился пригласить Кариночку, а я поспешил к маме, которая загрустила.

Потом на танцпол вышли Каретниковы. Я танцевал с Еленочкой, дед — с мамой и отрывался по полной, купался в женском внимании.

Когда народ увидел, что официанты уносят приборы, где осталось много вкусного, все расселись по местам и опустошили тарелки.

Пришло время торта. Сделан он был в форме книги, и водрузили его на учительский стол, куда мы подходили с тарелками. Пекла Вероника, естественно — за деньги, продукты закупал я сам. Торт получился огромным, бисквитно-сливочно-творожным с орехами.

Лика придумала расчертить белую помадку на небольшие квадраты, в которых сама кондитерским шприцем написала пожелания. Где-то были просто монетки, где-то — цветы, а где-то — слова «успех», «любовь», «радость».

Директор резал по линиям, квадратами. Мне досталась «любовь», я посмотрел на Веру, и мне безумно захотелось пригласить ее на танец. Нахлынула какая-то блажь, хотелось поделиться чувствами, но разум давил дурной порыв в зародыше. Ну а толку? Бессмысленно.

Но танцевать я ее все равно приглашу. А за лето постараюсь забыть. Не выбить клин клином — это не работает, просто другим человеком затыкается пустота в душе — а попытаюсь договиться с собой, ведь я-взрослый уверен, что все проходит.

Перед тем, как начать есть торт, я вдруг увидел в слове «любовь» и второе значение, и скосил глаза на Желткову, сидящую напротив в другом конце длинного стола.

Опять начались танцы под современную музыку. Девчонки вышли все, кроме Гаечки. Глядя на ее кислое лицо, я вспоминал: «В дымном зале все танцуют, и моя подруга в такт выделает дозу пота в дискотечный смрад».

Когда пришла пора медляков, Сашу пригласил Минаев, краснея и бледнея, а я побежал к Вере, но ее перехватил директор. Маму танцевал физрук, Кариночку — Памфилов, а я выбрал загрустившую маму Кабанова, подпершую голову кулаком. Она аж расцвела.

Танцуя по большей части со взрослыми, я караулил, когда освободится Вера, и то и дело ловил на себе хищный взгляд Желтковой. Ее по старой памяти никто не приглашал, пришлось Илью подговаривать. Рамиль не танцевал. Может, он и хотел, но стеснялся, потому что был ниже девочек.

Следующая песня — «Офицеры». Не под это хотелось бы танцевать с Верой, но уж что есть. Только я двинулся к ней в другой конец зала, как ее перехватил Кабанов. Я испытал укол ревности. Почему именно она? Ему девчонок мало?

И правда, чего это наши девочки скучают все, кроме Гаечки и Семеняк? Я пригласил сперва Лихолетову, потом Заячковскую. И наконец Вера освободилась! Прям как настоящий офицер, я протянул руку и чуть склонил голову. Вера коснулась моей руки, и мы двинулись по залу под «Энджи» Роллингов.

Восприятие изменилось, сузилось в точку. Нет, схлопнулось до единственно родного лица напротив. Сердце не заколотилось, не бросило в жар, я испытывал приливы нежности, желание обнимать, и еще обнимать, и еще, как перед длительным расставанием навсегда. Как перед марш-броском через пустыню с единственной флягой воды.

Хотелось замедлить время, снова и снова отматывать его назад и начинать с момента, когда она приняла приглашение на танец. Любовь — это наркота, страсть — тоже наркота. Не пробовал наркотики, но уверен, что они меняют восприятие точно так же или похожим образом, и кажется, что единственная мера счастья — вот этот человек.

На следующий медляк снова Верочку приглашу, и гори все огнем, я готов на все, чтобы чувствовать это снова и снова.

Я даже не заметил, как танец закончился, и несколько долгих секунд обнимал Веру, пока не заиграла бодрая музыка.

Она чуть сжала мою руку пальцами, и я встрепенулся. Попытался улыбнуться.

— Извините, задумался.

Ноги вросли в землю и не желали меня уносить прочь. Следующий медленный танец будет моим, хоть натанцуюсь перед разлукой.

Потому что наркоманам тоже хорошо, когда они вмазываются, но это их убивает. В данном случае убьет скорее Веру, чем меня. Вот года через четыре она, возможно, увидит во мне мужчину. Но я стану другим человеком. Точно знаю, что не буду специально столько ждать.

Напротив меня стоял заварник с чаем и блюдце с недоеденным тортом. Кровь бурлила, голова кружилась, стоило вспомнить, как Вера сжимает пальцы. Какой же кайф будет, если…

Нет. Не будет. Я так погрузился в себя, что не сразу заметил, как опустошил заварник, предназначенный для всех, сидящих рядом со мной, проглотил торт, а рядом перетаптывалась Желткова и тянула руку, приглашая меня на белый танец. Баранова делала вид, что не замечает этого, хотя ее брови презрительно изгибались.

Я нашел Веру, посмотрел на Любку, стоящую рядом со мной, во взгляде которой было столько надежды, что даже не эмпат ее чувствовал… И принял предложение Любы, пошел танцевать с ней, краем глаза поглядывая на Веру, ответившую Рамилю, который превозмог стеснительность и решился пригласить самую невысокую молодую женщину. Положив руки на Любкину талию, я ощутил, как она дрожит.

Надеюсь, с Верой я не выглядел столь откровенным. Потому что трепета она ко мне не испытывает, как я — к Любке, а когда так, навязчивость не вызывает ничего, кроме отторжения.

Пробудил в лягушке царевну — неси ответственность. К чести Любы, она не стала прижиматься и об меня тереться, стараясь пробудить рефлексы, только пыталась заглянуть в глаза, томно открывала рот, будто собиралась что-то сказать.

Когда танец закончился, я сел на место, украдкой оглядев одноклассников. Никто не заметил, как Любка млела, все танцевали со всеми, а такие тонкости — это телесная азбука Морзе для двоих.

Сделалось душно. Увидев Любку, танцующую с физруком, я просочился на улицу. Возле ближайшей беседки алели огоньки сигарет. Заметив меня, Семеняк и Белинская прикрыли огоньки, побросали сигареты. Вот кто я для них — коллаборант, сотрудничающий с оккупантами свободы, то есть с учителями. Постояв еще немного, будто просто дышали воздухом, девчонки ушли в ресторан, а я прошелся по стоянке, пытаясь разложить мысли по полочкам.

Демон сладострастия уверял, что надо еще раз пригласить Веру, и посильнее ее прижать, чтобы площадь контакта была побольше. Она пьяненькая, может и поплыть, а пьяная баба ясно чему не хозяйка. А потом, уже после всего, нужно обязательно рассказать ей о том, как я к ней отношусь…

Отрезвил меня хлопок двери. Вышла Желткова. Возможно, она следила за мной. Демон сладострастия, подстрекавший меня на всякое, разочарованно зашипел и исчез.

— Привет, — сказала она, и шагнула навстречу, готовая то ли поцеловать, то ли на шее повиснуть; я невольно отступил.

— Спасибо! — выпалила Любка. — Ты столько сделал для меня… Никто столько для меня никогда не делал!

Так-так-так… Похоже, она думает, что Наташка не по своей инициативе взяла над ней шефство, а по моей. Не нужно, чтобы она видела во мне спасителя и благодетеля.

— Люба, не за что меня благодарить. Для меня оказалось сюрпризом твое преображение.

— Но ведь Наташа — твоя сестра…

— Мы просто разговаривали о моем выпускном, о бедности, говорили, что многим в моем классе нечего надеть, и она предположила, что ее платье тебе подойдет, а потом увлеклась.

Любка погрустнела. Поверила?

— А-а-а… раз так, не говори никому, ладно?

— Нет конечно.

Повисла неловкая пауза, которую надо заполнить, но ни я, ни она не знали чем.

Любка мялась, потела так, что аж лоб взмок. Девонька, пожалуйста, только не надо мне в любви признаваться!

— Мне надо тебе… сказать, — просипела она беспомощно и зажмурилась.

Я кивнул на отдельно стоящие беседки, пустые, слава богу.

— Идем туда.

Любка кивнула и поплелась за мной. Мы уселись друг напротив друга. Я сплел пальцы, и уставился на нее, ожидая худшего.

— Ну? Что хотела сказать?

Она распахнула глаза, впилась в меня взглядом.

— Паша, я… я тебя люблю. Я понимаю, что ты… Но, может, когда-нибудь? Я буду стараться, правда! Я уже стараюсь. Можно?

Шумно вдохнув, выдохнув, я успел перебрать десятки вариантов ответа. Все они были болезненными для Любки и обрушивали ее мир.

Сколько раз я слышал от девушек: «Ты очень хороший, но я могу с тобой только дружить». Что переводится как: «Ты неинтересен мне как мужчина. Как карликовый пинчер на поводке — может быть». Это ответ болезненный, но честный.

Чуть реже слышал: «Паш, понимаешь… я сейчас не могу, потому что (не могу забыть бывшего, надеюсь на лучшую кандидатуру, издох любимых хомяк, и я в печали), поэтому мне нужно время. Жди меня». Перевод: «Ты мне неинтересен, но будь на всякий случай. Пока нет ничего лучше, может, я достану тебя с полочки, стряхну пыль и использую, а потом положу обратно». И хоть ты убегайся, хоть тысячу роз ей подари — ценить не будет. Возможно, если ты чего-то достигнешь, решит, что вот он, не самый худший вариант, и снизойдет, и даже детей родит от постылого мужа, отплатит за комфорт. Но ценить не будет.

Когда человек влюблен, особенно если он без опыта общения с противоположным полом, то вцепится в это «может быть, когда-нибудь» и не отпустит. Возможно, не отпустит всю жизнь.

Что сделать, чтобы Любка Желткова перестала думать обо мне и начала строить свою жизнь? Внушить?

Вот она сидит, ерзает, ожидая приговора, глупенькая и нескладная, и неопытная, и не понимает, что обычно «да» видно сразу, а если человек не подает ответных сигналов, это 99 %, что «нет».

А еще я будто бы смотрел на себя глазами Веры. Глупенький, неопытный мальчик, трогательный и наивный, но перспективный. Рушить его мир сейчас или подождать и сделать это завтра, не портить праздник? Он наверняка услышит это «может быть, когда-нибудь» в первый раз и будет счастлив, что ему не ответили отказом, хотя это и есть отказ. И изощреннейшая пытка ожиданием.

Как бы мне хотелось, чтобы поступили со мной? Честно, но не сегодня. Сегодня так хорошо и празднично, не место и не время для трагедий.

— Так неожиданно, — проговорил я, решив применить заезженное: «Поступай с другими так, как хотелось бы, чтобы поступили с тобой».

Любка напряглась, ее губы тронула улыбка — она счастлива, что я не отверг ее, не понимая, что это лишь отсрочка приговора.

— Люба, мне надо подумать. Разобраться.

Аж горько во рту стало от этой лжи.

— Я поняла, — просияла она, вскочила, села, снова вскочила. — Спасибо! — И убежала в ресторан.

Пусть будет у нее праздник, настоящий бал, незачем его портить.

Но и польза от этой беседы была: я понял, как делать не надо. Иногда мечта должна остаться мечтой, пусть летает! Если ее приземлить, она может обернуться монстром и сожрать.

Веру я больше не приглашал, танцевал с девчонками по очереди.

Вскоре родители начали зевать, маму Лихолетовой сморило, и она уснула прямо на плече мужа. Удивительно, что мой дед держался молодцом, отплясывал, как молодой, аж пятки сверкали, окруженный женским вниманием. С ним норовили потанцевать даже замужние дамы, например, мамаши Карася, Райко и Заячковской, он щедро одаривал их вниманием и аж светился.

Жадная до денег Фадеева строила ему глазки и даже пригласила на белый танец ближе к утру, что его повеселило, как и одноклассников, которые наблюдали теперь только за ними. Дед, конечно, ходок тот еще, но не педофил, потому Юлька закончила танец обиженной и стала жадно поглядывать на меня.

После этого дед завязал с женщинами и спелся с директором, который отказался от вина и налегал на конфискованную бутылку чачи, оставаясь при этом трезвым. Думаю, они обсуждали план развития лагеря и возможную прибыль, а также — как оптимизировать расходы.

Мне бы тоже к директору пробиться, поговорить о Поповой и попросить Илону Анатольевну в классные — он не откажет. Но сегодня ему не до того. Ничего, подожду до послезавтра, и нагрянем в школу всем классом челом бить. Ну и заодно попрошу взять под контроль пересдачу Поповой. В той реальности этого конфликта не было, и Натка закончила одиннадцать классов. Ну и намекну директору, что неплохо бы провести профилактическую беседу с Еленочкой о том, что нельзя таскать учеников за волосы. Тут я вряд ли найду понимания у директора, который частенько бьет дипломатом особо отличившихся.

Любка все время меня пасла, норовила оказаться рядом, когда начинался медляк. Пришлось к Гаечке за помощью обратиться, сказав, что Фадеева атакует, чтобы не подставлять Любу, открыв ее тайну. Подруга рассмеялась, отнеслась с пониманием и постоянно была рядом. Танцевал я теперь в основном с ней.

Когда закончился очередной медляк, она шепнула на ухо:

— Паша, давай выйдем, поговорить надо.

У меня шерсть на загривке вздыбилась. Что, опять? Не хватало подругу потерять из-за того, что она ко мне воспылала чувствами!

Деловито схватив под руку, Саша увела меня на улицу. В ее действиях не было робости и трепета, она действовала деловито и настойчиво.

Едва дверь захлопнулась, она спросила:

— Ты разговаривал с директором насчет Поповой? Это безобразие! На ее месте может оказаться любой. Ты, я, Илья…

— Сейчас без толку, он другим занят. В понедельник всем классом явимся к нему и потребуем Илону в классные, а Еленочке — всыпать розог.

Саша усмехнулась, посмотрела на светлеющую линию горизонта и зевнула.

— Рассвет скоро! Наелась, как паук. Два дня бегать теперь…

— Пара тренировок, и само рассосется.

— Тренировки — сила, — кивнула она и снова усмехнулась. — Каким я бомбовозиком была, да и ты не лучше.

— Я был пухлым, а ты — вполне нормальной, и ничуть не жирной.

— Ну сейчас-то лучше?

Я посмотрел на нее другими глазами: высокая, поджарая, длинноногая, яркая. Монгольские скулы, чуть прищуренные озорные глаза и стайка веснушек на носу. В темноте волосы кажутся черными, а на солнце отливают медью.

— Сейчас — хоть на подиум, — не покривил душой я.

Гаечка смутилась и убрала за ухо выбившуюся из прически прядь волос.

— Знаешь, что я сделала? — поделилась она. — Пошла в нашу газету, поговорила с ними. И они взяли меня внештатным сотрудником! Я могу начинать практиковать и писать для них статьи, если откопаю что-то интересное!

— Вот это круто! — порадовался я за нее. — Решила на журналиста поступать?

— Посмотрю. На журналиста проще и ближе. А нормальный литературный институт нашла только один, который имени Горького в Москве.

— Вот и поступай сразу туда, — посоветовал я. — Туда попасть будет даже проще, чем на журфак, потому что кому он сейчас нужен? Юристов и экономистов там не выпускают.

— Стремно, — повела плечами Саша, — где Москва, а где я… Но время есть, подумаю. Пишут, что там не только дают общежитие, но и кормят обедами.

— Довольствоваться малым и самым простым — неправильно, — высказался я. — Ты талантливая, все получится. А чтобы подумать, время есть. Тем более у тебя будет практика, а где практика, там уверенность.

В голове звенело от музыки, в душное помещение не хотелось, и мы оперлись о деревянную ограду и молча смотрели, как светлеет небо. За спиной открылась дверь, но мы даже не обернулись.

— Вот вы где! — донесся голос деда. — Собирайтесь, едем встречать рассвет!

Уезжать было грустно. Казалось, в моей душе сейчас, как в зале после вечеринки: пусто, пыльно, повсюду фантики и чужие следы.

Но лист разрушает почку, росток — семя. Чтобы возникло новое, старое должно остаться в прошлом. Переглянувшись с Гаечкой, мы вернулись в зал, где все в спешке собирали вещи, а директор подгонял. Взрослые были счастливы и наперебой благодарили деда.

Никто не наклюкался, не стал буянить, не подрался. Люди счастливы, у них остались воспоминания яркие, как самоцветы. Значит, все не зря.

Может, таймер оживет?

Посмотрим.

Закончились экзамены, отгремели выпускные, и теперь школьный двор заполонили ожидающие обеда московские дети. Было им десять-двенадцать лет. Одна группа играла в городки, другая под надзором воспитателя — в «машина едет, едет, стоп». Третья — в фантики.

Их смена подходила к концу, слышал, им понравилось, и некоторые останутся на вторую смену. За жаркий и сухой июнь дети загорели, их волосы посветлели, а на облупленных носах выступили веснушки.

Следующая смена — ребята постарше, но не мои московские друзья. Олег и Лекс — выпускники, им еще вступительные сдавать, которые как раз в июле, как и сессия у Алекса, который обещал непременно приехать.

Навестить директора согласился весь класс, всех возмутило, как Еленочка завалила Попову. Те, кто хорошо учился, понимали, что Натка отчасти сама виновата, отнеслась к экзамену халатно — получила «пару». Самой пострадавшей не было, сдав последний экзамен, она в школе не появлялась, общалась только с Белинской. И, если верить Ксюхе, загрустила и даже на дискотеку не ходила.

В кабинете директора не оказалось. Бегает где-то, готовится к приему большого количества гостей. Я оглядел свое воинство: нет Пляма, Фадеевой, что ожидаемо. Зато пришел Карась, и Желткова смотрит на меня влажными глазами, не понимает, что ответных сигналов я не подаю, обманывает себя. Однако, надо отдать ей должное, Любка не виснет на мне, не тянет в сторону, чтобы вытрясти из меня признание.

— И долго ждать дрэка? — спросил Карась, глядя на часы.

— Никто не знает, — пожала плечами Баранова.

— Скоро придет, ему-то, кроме своего кабинета, спрятаться негде, — уверил их я.

Сквозь стекла галереи я увидел идущую в нашу сторону Аллочку, его секретаршу. Она сразу сообразила, чего нам надо:

— Вы к Геннадию Константиновичу? Он придет минут через пять.

— Спасибо, — хором грянули мы, глядя, как она открывает директорский кабинет и исчезает там.

Аллочка нас обманула, директор появился быстрее. Увидел нас, сбавил шаг, глянул на огромные настенные часы и упер руки в боки.

— И что это за делегация?

В голове крутилось: «Челом бить пришли, боярин! Извольте выслушать!»

— Поговорить хотим, Геннадий Константинович, — сказал я примирительно.

— Хм… Все сразу?

— Можно всем сразу, можно — с парламентерами…

Я заметил знакомые ножки на лестнице. Туфли-лодочки, черная юбка… Цок-цок, цок-цок. Еленочка. Неудобно-то как, мы пришли как раз-таки ее обсуждать. Ни о чем не догадываясь, она улыбнулась и поспешила к нам. Одноклассники запереглядывались.

— Ребята! — воскликнула она. — Вы что-то забыли? Зачем вы пришли?

— Переговорить с Геннадием Константиновичем, — отчеканил я. — По личному вопросу.

Она заподозрила неладное, пошевелила бровями и предложила перед тем, как убежать:

— Если есть проблемы, обращайтесь, обсудим.

Сделалось неудобно. Может, догнать ее и внушить, что она поступила некрасиво? Попова извинилась — она извинение приняла, значит, война закончена. То, как она поступила с Наткой — все равно что ударить в спину или вероломно нарушить мирное соглашение.

Если попробовать внушить… Еленочка довольно сильная и волевая, на нее может не подействовать, и она на меня окрысится. А донести по-человечески вряд ли получится. Или все-таки получится? Что она мне сделает? Загнобит? Пусть попробует, я могу показать, что знаю биологию получше нее.

Нет, не получится донести. В двадцать пять лет пора научиться понимать, где белое, а где черное, и если этого понимания нет, то значит, просто человек такой.

В общем, вне зависимости от того, как она себя поведет, мне нужно, чтобы нашей классной стала Илона Анатольевна. Не просто нужно — жизненно необходимо. Решу с директором, потом поговорю при случае с Еленочкой.

— Ну, что такое? Говорить будете? — спросил директор.

Баранова подождала, пока за Еленочкой закроется дверь, и ответила:

— Мы хотим, чтобы нашей классной стала Илона Анатольевна, а не Елена Ивановна.

Глаза дрэка полезли на лоб. Наверное, он думал, что молодая Еленочка нам ближе. И вот оказывается, что мы почему-то хотим возрастную англичанку.

— Если это важно, наши родители напишут соответствующее заявление, — проговорил Илья.

И тут директор нас удивил:

— Кажется, я догадался, почему так. Из-за Поповой?

Все требовательно уставились на него. Директор раздул ноздри и сказал примирительным тоном:

— По этому поводу Елене Ивановне я уже все высказал, и не только я. Но ваша Попова действительно не подготовилась! Так что ситуация спорная.

— Очевидная, но трудно доказуемая, — уточнил я. — Мы ничего не имеем против Елены Ивановны, она просто, видимо, имеет недостаточно опыта, но доверять такому человеку мы не сможем, в отличие от Илоны Анатольевны, которая каждому, как вторая мать.

Все закивали. Директор раздул ноздри, потер подбородок, кивнул своим мыслям.

— Хорошо. Подумаю, что можно сделать.

— Нам бы хотелось решить ситуацию бесконфликтно, — улыбнулся я.

Он кивнул.

— Можете идти. И… спасибо за доверие!

Он исчез у себя в кабинете, а мы некоторое время стояли возле стенда, откуда убрали расписание. По коридору незнакомые грузчики таскали парты, кровати, матрасы, доносились грохот и ругань.

— Думаешь, получится? — спросила Гаечка почему-то шепотом.

— С большой вероятностью да. Видите, он в курсе и наверняка уже устраивал Еленочке раздолбеж. А раз так, у него появилась причина передать нас другому учителю. Так что правильно мы сделали, что пришли.

— Ну слава богу! — воскликнула Заячковская. — Все, можно домой?

— Можно, — кивнул я — она и Заславский удалились, остальные стояли, ждали чего-то.

Мы так привыкли все время проводить вместе, что ребята не торопились расходиться. Я был этому рад, потому что предстоял неприятнейший разговор с Любкой, от которого хотелось спрятаться в туалете, вылезти через окно, да хоть спрыгнуть со второго этажа, лишь бы избежать его.

Помнится, познакомился я-взрослый на море с девушкой, очень она мне понравилась. Это был 2007 год, уже все пользовались интернетом и мобилками. Разъехавшись, мы с ней обменялись контактами, чуть ли не жениться собрались, он-я аж воспылал страстью, а дама просто исчезла и везде его заблокировала. Его мысли сохранились в памяти: «Неужели нельзя по-человечески поговорить? Неужели это так сложно?»

Теперь понимаю: да, сложно, если ты хоть немного способен сопереживать. Представляю, как адски трудно было бы Наташке с ее эмпатией.

— Пойдем на море, — предложил Кабанов.

— У меня ноги, мне домой, — вздохнула Лихолетова.

— Увы, у меня гости, — сказал я, имея в виду деда. — Напоминаю, сегодня тренировку ведет дед…

— Ура! — захлопала в ладоши Гаечка.

— В среду он уезжает вместе с Наташей, так что я обязан быть с ним. А вы идите, конечно, я наверстаю, у нас все лето впереди.

И все равно народ не расходился. Я посмотрел на Желткову, она аж затрепетала, и сказал:

— Вы идите, у меня тут еще дельце есть.

Развернувшись, я зашагал в туалет, втайне надеясь, что Желткова уйдет вместе со всеми.

Подождав немного, я покинул убежище и обнаружил Любку возле стенда. Она ждала меня, чтобы объясниться. Подалась навстречу, чуть улыбнувшись.

Мимо пробежали грузчики с разобранными панцирными кроватями, я кивнул на выход, и Люба послушно пошла за мной. Двор кишел московской мелкотой, и мы направились дальше, чтобы никто не мешал. Только на аллее, ведущей из школы, я остановился.

До чего же неприятно! Желткова — чужой, чуждый мне человек, и все равно безумно не хотелось делать ей больно.

— Люба, извини, на выпускном не хотел портить тебе настроение… Но у меня уже есть девушка.

Любка не это рассчитывала услышать. Как неизлечимо больной в стадии отрицания, меняя врачей, каждый раз не готов слышать правду. Желткова широко распахнула глаза, открыла рот, губы ее задрожали.

— Но… Паш… а дружить? А… я… я хочу в вашу компанию. Я не буду мешать!

Я положил руки ей на плечи, заглянул в глаза:

— Люба! Не стоит. Давать тебе надежду нечестно. Постарайся меня забыть и живи своей жизнью.

Да, это было внушение. Каково же было мое удивление, когда ее глаза полыхнули ненавистью, она вскинулась, замахнулась для пощечины, но я перехватил ее руку и повторил с нажимом:

— Ты меня не любишь. Тебе это кажется.

— Не кажется! — заорала она. — Скотина! Ненавижу! Чтоб ты сдох!

Во те на! В прошлый раз внушение как по маслу пошло, а теперь ничего не получилось. Может, потому что это чувство — именно то, что дает ей силу? Отними самое дорогое — разрушь фундамент, и дом рухнет.

— Извини, — сказал я и зашагал прочь, успев заметить, как Любка, закрыв лицо руками, села на корточки.

Да твою ж налево! Еще не хватало, чтобы и она топиться пошла. Потому я вернулся, сел на корточки рядом и снова внушил:

— Не смей делать глупости! Ты классная. Красивая, трудолюбивая, верная. Твоя жизнь ценна. Запомнила?

Любка ничего не ответила, так и сидела скорбным изваянием. Это, блин, шантаж! Или у нее и правда нет сил сопротивляться горю?

Хоть и шантаж, но нельзя бросать ее в таком состоянии, потому я поднял ее, обнял за плечи и повел для начала — со школьного двора, лихорадочно перебирая варианты, куда бы ее пристроить, одной ей точно оставаться нельзя. К Гаечке? Сашка ее терпеть не может. К тому же все на море ушли.

Все, кроме Лихолетовой, у которой какие-то дела дома. Надеюсь, родителей нет. Раиса к Любке относится нормально, она бесхитростная и понятная, не должна отказать.

Потому я повел Желткову к Лихолетовой. Любка ничего не спрашивала, никак не реагировала, просто шла, куда ведут, как на заклание.

— Раиса! — позвал я из-за забора. — Рая!

Откликнулась Лихолетова сразу же, видимо, в огороде работала. Показалась ее повязанная косынкой голова.

— Ой! Пашка, Люба, а чего вы это?

— Любе плохо, — сказал я. — Не присмотришь за ней?

Любка вцепилась в меня, сомкнула пальцы, будто тиски. Чувствую, просто так от нее не отделаюсь. Хорошо, она не знает, где я сейчас живу, а то устроила бы под окнами наблюдательный пункт.

Пока Рая к нам шла, я размыкал Любкины пальцы. Получилось.

Лихолетова приложила руку ко лбу Желтковой и спросила обеспокоенно:

— Как плохо? Перегрелась?

— Отстань, нормально, — попыталась было вырваться Любка, бросила на меня полный ненависти взгляд.

Н-да, та моя несостоявшаяся пассия знала, что добро наказуемо и поступать по-человечески — порой себе дороже.

Раиса схватила ее за руку и увлекла за собой, приговаривая:

— Ну уж нет, пойдем, воды холодной попьешь…

Карпа я оставил на базе, запасной ключ от входа у меня был. Спускаясь с пригорка, я думал о том, что ненависть — это не так уж плохо. Ненависть — топливо, которое заставляет действовать вопреки всему. Может, Любка разозлится так сильно, что захочет всему миру доказать, что она — лучшая партия для меня? Я вряд ли оценю, но она поднимется, научится себя уважать, а когда пройдет время, причина злости забудется, а результат останется.

Почему-то не получалось уйти. Я чувствовал ответственность за Любку, но что мне теперь, жениться на ней? А если остаться рядом с ней и помогать, так вообще привяжется, будет еще хуже.

Потоптавшись еще немного возле дома Раи, я заставил себя идти домой, там меня ждет дед, мы с ним условились пойти на рыбалку после обеда — надеюсь, ставрида еще не ушла. Пообщаемся заодно, а вечером поедем на тренировку, ребята будут рады его увидеть.

Представляя себе грядущее развлечение, я надеялся отвлечься, но как бы ни так, стоило моргнуть — и из темноты проступала Любка на корточках, закрывшая лицо руками.

Таскать мопед на пятый этаж я уже привык — отличная нагрузка. Я немного задержался, потому спешил. Дома были и Наташка, и Боря, и дед меня ждал. Во всяком случае, должно было быть так.

В отличие от моего, Наташкин выпускной закончился дракой — подрались пьяные родители. Один товарищ словил белочку, ему показалось, что его жены домогаются, и он кинулся с кулаками на хлюпика-родителя. Пришлось деду, который тоже играл роль Наташкиного отца на выпускном, нейтрализовывать буяна и сдать ментам.

Но даже это не омрачило праздник.

Дотащив мопед, я толкнул дверь в квартиру и увидел возле входа огромную дорожную сумку и облезлый пакет, из кухни доносились мужские голоса: дедов, Борин и третий, незнакомый. Наташку слышно не было.

Что там происходит? Кто это пришел с вещами? Отец заявился к нам жить? Только этого не хватало. Недаром же он на выпускной ко мне приходил — почву прощупывал… Нет, не отец, тот бы в мамину квартиру приехал.

Но голос не похож на отцовский. Я отыскал взглядом кроссовки огромного размера. Насколько помню, у отца размер ноги маленький, у меня в десятом классе был намного больше.

Оставив мопед в прихожей, я на цыпочках прокрался к закрытой кухонной двери, за которой грянул хохот, причем хохотали все.

Постучав, я открыл дверь и увидел сидящего ко мне боком высоко плечистого парня с руками, как ковши экскаватора… Парень повернул голову. Он был похож на Лёву из «Би-2», и прическа такая же. А вот когда он улыбнулся, и выражение лица стало простоватым, вот только тогда я его узнал и воскликнул:

— Тимофей, дружище, ты ли это?

— Нет, не я, я тебе кажусь! — ответил он довольно складно.

Громыхнув стулом, Тим встал — аж страшно стало, как он вымахал, причем вверх, а вширь — только в плечах. Худым он не был, но и не осталось ни намека на лишний вес. Руки перевиты жгутами мышц, ни жиринки.

Вообще другой человек, единственное, что осталось прежним — доброта, которая читалась и на лице, и в глазах. Вспомнилось, как он в прошлом году мямлил, потел и отвечал невпопад, а теперь, вон, само обаяние. На полголовы меня выше.

Может, и Любка сможет так перепрошить свой мозг и измениться? Тимофей ведь Наташку любил. Возможно, это все сделано, чтобы завоевать ее благосклонность.

— Если думаешь о карьере в боксе, — сказал я, — то быть тебе тяжем или супертяжем.

— У супертяжей скучный бой, — ответил он, — придется сушиться.

— Я сегодня веду тренировку, — сказал дед. — Ты сильно устал? Хочешь сюрприз ребятам сделать?

— Конечно хочу! — просиял Тим. — Всю зиму о вас думал!

Это дед молодец, мне очень хотелось посмотреть, как работает мой подарок и чего достиг Тим. Как бы он рьяно ни тренировался, каким бы одаренным ни был, за год невозможно добиться таких результатов.

— Ну, что преуспеешь — факт. И что богатым будешь — тоже факт. На базе тебя, наверное, никто не узнает. Кстати, как бабушка тебя отпустила?

— Никак, — улыбнулся Тимофей. — Она привыкла, что я постоянно в разъездах и не говорю подробности. Пару раз по телику меня увидела и успокоилась. А теперь я типа в спортивном лагере, буду ей писать и переговоры на почте заказывать.

— Ты большой молодец, — похвалил его я. — Нет, ты — настоящий герой. Наверное, в классе лезть перестали всякие дебилы.

Тим просиял.

— Так я ж в другую школу перешел, — напомнил он. — Там ко мне никто не лез. Наоборот, все хотят дружить…

— И девчонки? — дед ему подмигнул.

Шокированный видом Тима, я не сразу сообразил, зачем он приехал. Только теперь, когда он загрустил при упоминании девчонок, до меня дошло. Как и дошло, почему он заявился раньше и не предупредил меня, хотя я его об этом просил: он хотел увидеть Наташку перед ее отъездом.

Так оно бывает, первая любовь у многих навсегда, время над ней невластно. Потому и разводятся с женами после вечеров встречи выпускников.

Кстати, где сестра? Ее туфель возле входа нет, значит, ушла куда-то. Но куда? И что будет, когда она вернется?

Я ни разу не эмпат, но разговор с Любкой меня выбил из колеи, что же будет с Наташкой? Как она переживет момент, когда снова скажет Тиму, что не любит его, и на нее обрушится его безнадега, а потом вернется к нему, умноженная на два, ведь Наташка чувствовала гораздо ярче остальных людей. Или все холерики имеют такую особенность, их чувства сильнее и ярче?

В общем, сестру надо как-то предупредить, чтобы она избежала разговора, который может иметь плачевные последствия. Ну, или хотя бы надо ее подготовить, чтобы держала себя в руках и не открывалась.

— Все благодаря вам, Шевкет Эдемович, — услышал я голос Тима. — И, если правда стану величиной, буду называть вас своим первым тренером и духовным наставником. Человеком, подарившим веру в лучшую жизнь.

Пока Тим изливал душу, я проверил комнаты, убедился, что Наташки нет, и спросил:

— А где Натка?

— На вокал пошла, — ответил Боря. — Скоро вернется.

Я принялся обуваться, чтобы встретить ее у подъезда, но не успел: зазвенел ключ в замочной скважине, дверь распахнулась. Только бы сестричка держала себя в руках!

Все, что я успел сказать:

— Наташа, эмоции!

Сестра замерла в проеме двери, округлила глаза и спросила, определяя сумку на вешалку:

— В смысле?

— Тимофей приехал, — кивнул на сумку я, потом — на закрытую дверь, — внезапно, без предупреждения. Закройся, ты будешь удивлена.

Натка тяжело вздохнула, сбросила туфли и босиком прошлепала на кухню, я — следом, понимая, что испортил Тимофею сюрприз.

Глядя на самодовольно улыбающегося верзилу, сестра замерла истуканом.

— Ты… Это ты? — все, что она выдавила из себя. — Вот это… вот это да! Я бы тебя на улице не узнала. Иди обниму!

Тимофей начал вставать. Помнится, была сцена в «Ну, погоди!», где лев вставал в крошечной машинке на каруселях, вот подъем Тимофея выглядел именно так: начало подниматься нечто неожиданно-огромное. Наташка смотрела сперва сверху вниз, потом — прямо, а когда Тимофей встал, ей пришлось запрокинуть голову, и она невольно выдохнула:

— О-го-го! Ну ты Кинг-Конг!

Рисуясь, Тим поиграл мышцами, напряг бицуху. Теперь уже Боря протянул:

— О-о-о, наши обалдеют!

Я смотрел на этого гиганта и думал о том, что вот было бы здорово, если бы и Любка, столкнувшись с отказом, получила посыл расти над собой. Тимофей же смог! Уж настолько он был жуткий и неприспособленный, а вон каким стал.

Или мне показалось, или в глазах Наташки — восторг? Осенью Тим написал ей письмо с признанием в любви и получил вежливый отказ. Судя по всему, попыток добиться Наташки он не оставил. Или он смирился и просто хочет увидеть свою мечту в, возможно, последний раз?

— И что, вот это за полгода наросло? — удивилась Натка, тронула его бицепс и мгновенно отдернула руку. — Ого! А где жир?

— По банкам рассортировал, в голодающую Африку отправил, — отшутился Тим и вернулся к теме бокса: — Короче, тренер вцепился в меня, как клещ, гоняет, спуску не дает. У меня ж еще ни одного поражения нет! Уж как стараются некоторые, как засуживают, а хрена им! С нокаутом не поспоришь!

Тим изобразил «двойку», отодвинул табурет, на котором сидел минуту назад, предлагая Наташке сесть. Она спохватилась, сбегала за сумкой, достала пирожные:

— Вот, купила по пути сюда, как чувствовала, что у нас гости. Правда, тебе, — она оценивающе осмотрела Тима, — это на один зуб, тебе нужен целый торт! Или курица. Целая.

— Не надо меня переоценивать!

И снова остроумно! Я не внушал Тиму ничего такого, он развился сам. Возможно, репетировал перед зеркалом, а может, просто у него появилась уверенность, и он перестал зажиматься, ожидая оплеуху в любой момент. А ведь и двух слов связать не мог, говорил все время невпопад, ну точно, как Любка. Правда, с интеллектом у него все хорошо, в отличие от нее.

— Я так понял, на рыбалку мы сегодня не пойдем, — констатировал Боря. — А жаль, скоро ставрида уйдет на глубину.

— Уже, наверное, ушла, — успокоил его я. — Вода теплая, градуса двадцать четыре. У нас три часа до тренировки осталось.

— Ну так в Николаевке порыбачим, — предложил дед. — Там мелко, и крючки цепляются за камни, зато на месте. А если рыба ушла, не обидно, что зря время потратили на перемещение.

— Ты ловил когда-нибудь ставриду? — обратился я к Тиму, тот мотнул головой. — Значит, давайте проверим снасти и — погнали!

— Тогда погнали.

Тимофей радостно кивнул.

— В первый раз? — обрадовался дед. — Я тебе завидую. Ставрида — такая рыба, что хватает голый крючок и клюет гроздьями.

Поводки остались с прошлой рыбалки, надо было купить штук пять грузиков, и мы укомплектованы.

— Ты с нами? — спросил Тим Наташку — без трепета и надежды. Спросил, как старого друга.

Подумав немного, она помотала головой. И правильно, чего ей бегать туда-сюда.

Со ставридой нам не повезло: то ли стая отошла, то ли рыба и правда переместилась на глубину до осени, поймали мы четыре рыбешки, причем с первых забросов, и последняя ставридка, самая крупная, досталась Тимофею, счастью которого не было предела.

До тренировки оставалось два часа, и Тимофей изъявил желание искупаться, а потом — подставить бледное тело солнечным лучам. Он плескался, как дельфин, которого годы держали в ванне. Плавал туда-сюда со скоростью катера, аж белый след за ним тянулся, а потом распластался на горячих камнях.

Москвичи сегодня вечером после обеда придут прощаться с морем. Будут жечь костер и есть сладости. Наверное, и мы прибежим после тренировки освежиться — всегда так делали, очень приятно и удобно. Из-за лагеря школьный спортзал превратился в спальню, и нам пришлось потесниться и проводить тренировки на базе, и Райко пускать, не выгонять же его теперь.

Боря с дедом пошли на причал топить поводки, потому что ставриды сегодня точно уже не будет, а я уселся рядом с Тимофеем, приложил свое золотисто-коричневое предплечье к его.

— Да, — прогудел он, — мне есть куда расти.

Покоя не давал вопрос, куда определить Тимофея на ночлег. К нам в квартиру стремно, там Наташка. Или ничего страшного, Тим реагировал на нее спокойно…

— Тим. Я просил тебя предупредить, когда поедешь к нам, — напомнил я. — Потому что тебе надо приготовить постель. Где ты думаешь разместиться?

Тим повернул ко мне голову.

— А какие варианты?

— У нас в квартире, в моем необжитом недострое, в лагере нельзя, там пересменка.

— Можно на даче? — чуть ли не взмолился Тим. — Я знаю, что там живут другие люди, но я не помешаю! Может, чем-то помогу. Там же есть летняя кухня, а мне все равно, где ночевать. Если она занята, я с собой гамак привез, размещу его в конце огорода, и нормально. Мыться буду в летнем душе. Я буду тебе очень благодарен!

— Комары же сожрут…

— Если сожрут, перееду к тебе или в недострой — делов-то!

— Ладно. Но не сегодня, надо с Лидией поговорить, подготовить ее.

— Это женщина, которая усыновила троих детей? — уточнил он.

— Да, она хорошая и добрая. Короче, после тренировки сходим вместе.

Камень с плеч свалился, что по Наташке он уже не сохнет. А если сохнет, то не подает вида и точно не полезет к ней, требуя объяснений. Можно быть спокойным, некоторое время, по крайней мере.

Дед и Боря больше не поймали ни одной рыбешки.

— Время! — прокричал дед с причала, и мы принялись одеваться.

Я косился на Тимофея, который прошлым летом походит на упитанного тюленя, теперь же казалось, что он с детства в спорте: пресс кубиками, стальные мышцы, плечищи, как у гребца. Сейчас покажет, чему научился, и я посмотрю, что дают человеку дарованные мной возможности.

— Только не говори, что я — это я, — просил меня Тим по пути на базу.

— Не скажу, самому интересно, узнают или нет, — поддержал его я. — Там все открыто, просто заходи вместе с нами и веди себя, как ни в чем не бывало.

— Ага.

Дверь в подвал была распахнута, оттуда тянуло сыростью и прохладой. Спускаясь по ступенькам, я говорил:

— Нас стало больше, мы тренируемся обычно в школе, но теперь там лагерь, и мы временно снова на базе. Появились новые ребята, я тебя им представлю, после твоего сюрприза.

— Ну а старички все на месте?

— Конечно, куда они денутся?

Первым шел дед. Ребята нас ждали, потому его встретили аплодисментами. Алиса рванула навстречу и обняла его, как родного.

— Шевкет Эдемович! Как же я рада вас видеть! — Она обернулась. — Все мы рады!

Парни, присоединившиеся к нам осенью, с дедом не тренировались, они только слышали, что мой дед, помимо того, что он — новый русский, еще и мастер саньда, саньда — что-то типа нашего самбо: ударная техника плюс борьба, только больше пафоса.

Деда встретили радостными возгласами и аплодисментами.

— Вот он, Шевкет Эдемович! — представил деда Илья.

Мы с Толстым… да какой он толстый? Мы с Тимофеем шли позади него и Алисы. Те, кто знал деда: Рамиль, Димоны, Гаечка и Алиса, Илья и Ян — искренне ему радовались. Незнакомого высокого парня за его спиной они попросту не замечали.

Лихолетова, Кабанов, Памфилов присоединились к нам позже, потому держались особняком, к деду относились настороженно. Райко так и вовсе чувствовал себя чужим на этом празднике жизни, потому заприметил Тимофея первым, но спрашивать, кто это, не стал.

Раз я его привел, значит, так надо.

Мы с Борей терпеливо ждали, когда схлынет волна радости у ребят, и они обратят внимание на бывшего толстяка. Интересно, узнает ли его хоть кто-то? Я говорил, что Тим приедет, но не уточнял когда, потому что не знал.

Наконец Илья перевел взгляд на меня. Заметил Тимофея, удивился, прищурился, пытаясь понять, кто это, что здесь делает и почему я привел его как к себе домой.

На лице Рамиля промелькнуло недовольство. Димоны поглядывали на гостя вопросительно, зато девчонки — заинтересованно. Особенно — Лихолетова. Молчание нарушила она, и ее командирский голос переключил всех с деда на странного гостя:

— Павел, познакомь нас со своим другом.

Гаечка, которая всегда была против расширения клана, скрестила руки на груди и набычилась.

— Старый клубный состав знает этого человека, — я хлопнул Тимофея по спине, и он улыбнулся, — да-да, вы его знаете, причем знаете хорошо. А кто не знает, тот познакомится.

— Ты уверен, что знаем? — спросил Илья, вглядываясь в Тимофея и не находя ответа на вопрос, кто это.

Чем дольше наши думали, тем шире делалась улыбка Тимофея. Пришлось немного подтолкнуть друзей к ответу:

— Ну же! Прошлым августом он ходил с нами на тренировки.

— Да ну на фиг! — заорал Рамиль и схватился за голову. — Толстый⁈ Офигеть-офигеть-офигеть! Толстый, это ты?

— Нет, не толстый. Уже не толстый, — усмехнулся Тим снисходительно. — Но, если хочешь, можешь называть меня так.

— Толстячелло! — воскликнул Ян и вытаращил глаза. — Какой ты, ух!

— Невероятно, — оттаяла Гаечка. — Тим, ты просто… просто. Просто фантастика!

Скупые на эмоции Димоны по очереди подошли и пожали ему руку.

Это была минута славы Тимофея. Он с благодарностью принимал комплименты, отвечал на вопросы, из-за него время тренировки все сдвигалось и сдвигалось. Не так уж просто перестроить восприятие и принимать Тима не как неуклюжего толстяка, воняющего потом, а как другого человека. Ну никак этот детина не ассоциировался с тем толстяком!

Вон с каким интересом Лихолетова вокруг него вьется, да и Алиса поглядывает заинтересованно.

— Так нечестно! — возмущенно воскликнула Рая. — Вы его знаете, а мы — нет. Представляй его, не томи.

Я подошел к Тимофею и спросил:

— Можно, я расскажу все, как есть, включая то, каким мы тебя знали?

— Да пожалуйста. Мне теперь нечего стыдиться, могу лишь гордиться.

— И почему толстый, тоже расскажете? — спросила Лихолетова.

Я начал рассказ о толстом мальчике, с которым никто не дружил, как этот мальчик попросился к нам на тренировки, но его не захотели брать, взяли только благодаря деду. Он уехал в Саранск, но тренировки не бросил, занимался весь год, вырос на голову, похудел и даже выиграл несколько боксерских соревнований.

Когда я закончил, Тим дополнил:

— Я был жутким колченогим существом. Надо мной все смеялись, мне плевали в спину и оставляли отпечатки подошв на моем пиджаке, я боялся все и всех. В том числе свою бабушку, говорил невпопад и вонял. Да, я только сейчас понял, что был вонючкой. Но знаете что? Вонючка умер, на его места пришел я. Такая история.

Потом его представили новеньким. Все это время я поглядывал на Рамиля, его глаза алчно посверкивали, руки чесались. Когда представление Тима было окончено, Рам выскочил вперед, замолотил перед собой кулаками и указал на Тима:

— Вызываю тебя на спарринг! Покажешь, чему научился.

Говорил он с нотками превосходства в голосе, уверенный, что разделает Тима за минуту.

— Рамиль, не петушись, — сказал я. — Просто поверь, не нужен тебе этот спарринг. И не надо быть столь самоуверенным.

Илья кивнул, поглядывая на меня. Он был в курсе, что Тимофей теперь сильнее обычного человека, и у него огромное преимущество благодаря моему подарку.

— Я хочу размяться, — отмахнулся Рамиль.

— Да без проблем, — беззлобно улыбнулся Тимофей и посмотрел на деда.

Дед хлопнул в ладоши и прокричал:

— Ну что, салаги, посмотрим, чему вы научились за год!

Да, посмотрим. Мне было жутко интересно увидеть, как прокачался Тимофей, и оценить возможности его организма.

— Дедушка, мы все это время занимаемся трижды в неделю, — напомнил я. — Так что не жалей нас, гоняй по полной!

Много воды утекло с тех пор, но ту, самую первую дедову тренировку я помнил, словно она была вчера. Как приветствовать учителя, я тоже помнил, потому, когда мы построились, шагнул вперед, а затем поставил ноги вместе. Руки расположил на уровне груди. Отвел их немного, и правый кулак уперся в левую ладонь.

— Научи, шифу, — произнес я.

Все повторили приветствие. Старый состав — привычным отработанным движением, новенькие — немного неуклюже.

К моему удивлению, дед тоже помнил, что мы тогда делали. Он точно так же пронесся перед нами вихрем, показывая новеньким, что есть еще порох в пороховницах, а затем мы перешли к разминке.

Как и в прошлый раз, началась она с растяжки. Я до сих пор помню, как корячился Чабанов, не мог ладонями пола коснуться, колени гнул. Бедный Тимофей в тот раз чуть не пропотел насмерть, сейчас же он все наклоны и выпады выполнял играючи, с улыбкой на лице, а в конце разминки сел на продольный шпагат — к зависти девчонок, у которых шпагат не получался вопреки стараниям.

Последовали обычные упражнения, а за ними — упражнения на баланс в статике. Похоже, дед решил повторить тренировку, с которой все началось, чтобы сравнить, как было и что стало. Результат ему нравился. А особенно нравилось, как тянул нагрузку Тимофей. Он работал, как киборг, после отжиманий у него даже дыхание не сбилось, он легко балансировал, перетекая с одной ноги на другую, замирал на цыпочках, поднимая одну ногу чуть ли не вертикально, как Ван Дамм.

Видя, что мы отлично справляемся, дед решил поиздеваться растяжкой в балансе, эти упражнения напоминали те, что практикуют продвинутые йоги, и тут мы снова превратились в корявых роботов. Все, кроме гуттаперчевого Памфилова и Тимофея. Но если Ден такой от природы, то казалось, что Тим с младых лет занимается балетом.

Потом дед показывал нам сложные условно-боевые связки, напоминающие смертельный танец, состояли они из сложной последовательности движений, прыжков, выпадов, переворотов, махов, которые сложно было повторить без заучивания… Да что там сложно — невозможно!

— А можно еще раз, помедленнее, — попросил Тимофей.

Дед собирался разучивать с нами каждое движение, чтобы собрать в связку, и такой подход его удивил.

— Ты хочешь сказать, что повторишь за мной?

— Не знаю, — пожал плечами Тимофей, и дед начал связку.

Тимофей имитировал его движения, не сходя с места, щурился, шевелил губами. Когда дед закончил, он повторил связку и встал рядом.

Я не удержался, зааплодировал. Илья перевел на меня взгляд, где застыл вопрос. Дед смотрел на Тима, как на привидение.

— Феноменально, — выдохнул он. — Кто бы мог подумать, а? Талант! Настоящий талант! Ты добьешься больших высот, если не зазнаешься, конечно.

— А еще на мне все заживает, как на собаке, — похвастался Тимофей. — Связки растянул, мне сказали, месяц будут болеть, а я через пять дней бегал, через неделю был полностью здоров!

Дед проговорил:

— Давно выяснили, что в большом спорте побеждает не самый одаренный, а самый здоровый. Будь ты хоть трижды гением, нужно быть достаточно прочным, чтобы пережить тренировки, сопряженные с травмами.

Началась круговая: отжимания, выпрыгивания, выпады. Видя, что мы справляемся на «отлично», даже Лихолетова, дед добавил акробатические упражнения, и наши посыпались. А Тимофей — нет! Он схватывал на лету, и послушное тело выполняло упражнение так, словно делало это всю жизнь.

Вот как работает мой подарок. Тим может стать как великим гимнастом, футболистом, танцором, так и машиной убийства. Интересно, Рамиль еще хочет с ним спарринговаться?

После физухи мы выполнили перемещения с ударами — все прошло идеально, только Лихолетова и Райко сбились да Каюк под конец.

И только затем разбились по парам. Тимофей на миг растерялся, но его дед забрал себе, говоря:

— Ты, помнится, говорил, что левша.

— Выяснилось, что нет, — сказал Тим чуть виновато. — Я этот… который и левша, и правша…

— Амбидекст, — подсказал я. — Вот так подарок для боксера! Ты ж боксер, да?

— Сейчас хожу на самбо, чуть раньше был бокс, да. Но самбо дает больше возможностей.

Ударная техника у всех оказалась на высоте, и дед нас похвалил. Полчаса мы отрабатывали удары в паре, пока не взмокли так, что футболки прилипли к спинам.

В начале восьмого испытания закончились. Тимофей то ли забыл о том, что Рамиль вызвал его на поединок, то ли делал вид, что забыл. Однако упрямый Рамиль и не думал сдаваться, подошел к приятелю и заглянул в глаза.

— Тимофей, ты обещал со мной подраться.

— Так лень, если честно, — Тим демонстративно зевнул. — Я ж только с дороги.

— Ты. Обещал! — Рамиль, видимо, не понимал, что Тим всячески пытается ему помочь избежать позора, и всеми силами к тому позору стремился.

— Ладно, — пожал плечами он.

В прошлом году у нас был дефицит всего, особенно — перчаток, в этом были и перчатки, и капы. Груши мы сделали сами.

Надевая перчатки. Тим спросил у деда:

— Какие у нас правила?

— Какие обычно на соревнованиях. Парни, постарайтесь друг другу ничего не расквасить. Хорошо?

— Уж постараюсь, — буркнул неугомонный Рам, окидывая Тима оценивающим взглядом.

Рам нервничал, как перед серьезным боем, Тим — так, если бы выходил на прогулку. То есть никак, он был уверен в своей победе.

— Я сужу, — дед сунул в рот свисток, — реагируйте на сигнал.

Противники встали друг напротив друга: невысокий собранный Рамиль и широкоплечий расслабленный Тимофей.

— Рамиль, мы в неравных условиях, — сказал Тим. — Я намного тебя выше и тяжелее, это нечестный бой. Давай не бить, а обозначать касания, по ним и определим победителя.

— Принято, — кивнул дед и свистнул.

Мы окружили парней живым ограждением, они закружили друг напротив друга. Точнее, Рамиль кружил, выискивал прорехи в обороне, делал ложные выпады и удары, а Тимофей виртуозно уворачивался и разве что не зевал.

Димоны не стали скрывать, на чьей они стороне, и подбадривали друга:

— Ра-миль, Ра-миль!

Голоса болельщиков, знакомый ринг — все это здорово подбадривает бойца.

Я внимательно следил за Тимофеем, ловил его движения. От того толстяка, которого мы знали, в нем и следа не осталось, этот парень был полностью уверен в своем превосходстве.

Измотав Рамиля, Тим сделал ложный удар и обозначил попадание в его челюсть, затем — в «солнышко». Отскочил и достал Рама ногой. Тот просто не успевал реагировать. Разозлившись, Рам пошел в атаку и замолотил кулаками, будто лопастями мельницы, но ни один удар не достиг цели.

Я представил себя на месте Рамиля и повел плечами. Мы с ним были равны, а значит, меня бы точно так же гонял Тим, демонстрируя превосходство каждым ударом.

Вот что дает мой подарок. Сила Тима будет только расти, однозначно это чемпионский пояс. Но вдруг его разоблачат? Он говорил, что у него бешеная регенерация — вот на этом можно и погореть. Пока ему ничего не грозит, но, когда выйдет из тени, надо будет с ним серьезно поговорить.

Прошло две минуты, и дед свистнул, говоря:

— Первый раунд закончился абсолютной победой Тимофея. — И поднял руку победителя.

Рамиля перекосило.

— Требую реванша! И с нормальными ударами, а то непонятно ничего.

Видя, как бесится Рам, Тимофей развел руками:

— Ну, тогда я сдаюсь. Ты выиграл.

Единственное, что осталось в этом Тимофее от прежнего — доброта и миролюбие. Он готов признать себя проигравшим, лишь бы не обижать приятеля. Однако игра в поддавки не устроила Рамиля, он разъярился еще больше и крикнул:

— Дерись, на! Не надо делать из меня слабоумного!

Перчатки он так и не снял, набросился на Рамиля, который уже освободил руки. Он молниеносно ушел с линии атаки, Рам сделал пару шагов вперед, пуская его себе за спину, чем Тимофей тотчас воспользовался, взяв шею Рамиля в захват.

— Извини, — проговорил он. — Похлопай.

Рам отказывался принять поражение и вполне по-взрослому пытался дотянуться до лица Тимофея, краснея и хрипя. Дед тоже не спешил заканчивать поединок, считал, что Рамиль должен получить свое, иначе не успокоится.

Наконец Рам похлопал Тимофея по руке, и тот его выпустил, отскочив, рассчитывая на атаку. Рамиль упал на четвереньки, хрипя и откашливаясь, и ругаясь сквозь зубы. Отдышавшись, он, слава богу, признал поражение. Поднялся, похлопал Тима по спине, стараясь не глядеть ему в глаза.

— Шайтан, — прохрипел он. — Человек так не может.

Илью распирало любопытство и желание со мной поговорить. «Это ведь он так работает, пробудившийся талант?» — было чуть ли не написано на его лбу.

Он специально сместился в сторону, чтобы я подошел к нему и шепнул:

— Да, ты правильно все понял, результат превзошел ожидания.

— Впечатляет! — восторженно выпалил он. — Не забудь, я следующий на очереди.

А у меня возник дурацкий вопрос. Тим одаренный, Наташка тоже. Родись у них ребенок, он что-нибудь унаследует или нет? Я отогнал мысль.

— Купаться? — спросил Каюк, пританцовывая от нетерпения и поглядывая на Борин надувной матрас, прислоненный к стене.

Он стал постоянным атрибутом наших морских походов и даже имя получил: Навуходоносор. Почему так, никто ответить не смог.

— Айда, пока солнце не село! — поддержал его Ян.

Гаечка махнула рукой.

— Идите, кто хочет. Я с большим удовольствием пообщалась бы с Шевкетом Эдемовичем, он послезавтра уезжает.

— Я тоже, — сказал Тимофей, усаживаясь на маты рядом с дедом.

Он смотрел на учителя с благоговением. Когда все, в том числе Рамиль, расселись вокруг деда, Тимофей сказал, приложив руку к груди:

— Шевкет Эдемович, спасибо вам огромное. Я очень вам благодарен за то, что вы тогда вступились за меня и начали меня тренировать. Моя жизнь здорово изменилась благодаря вам. Я стал другим человеком и теперь каждый свой бой буду посвящать вам.

Дед оглядел собравшихся и сказал:

— Видите, как важно протягивать руку помощи людям? Спасибо, Тимофей, за добрые слова.

Добродушный здоровяк просиял, улыбка не сходила с его лица.

До самой темноты дед рассказывал о том, как он был милиционером и ловил бандитов. Дед был именно милиционером — не ментом, и за это поплатился.

Потом рассказывал, как восстанавливался после нападения гопников, меня и приятелей не забыл похвалить. Ну и немного рассказал о политике. О том, что Руцкого и компанию шакалы Ельцина выпустили из тюрьмы, и это немыслимо и странно.

Потом говорил Тимофей — о соревнованиях, тренерах, о новой школе и авторитете в классе. О бабушке, перенесшей операцию. Еще до этого она воевала с Тимофеем, все ему запрещала, а потом махнула рукой, признав, что мальчик вырос.

Заседали мы до полдесятого, после чего начали расходиться по домам. Видя, что Тим не хочет отпускать деда, потому что, как любому парню, ему нужен авторитетный взрослый, я предложил:

— Дедушка, можешь нас отвезти на дачу? Тимофей хочет познакомиться с Лидией, сиротками и поздороваться с ежами.

— С радостью! — улыбнулся дед.

Боря согласился ехать с нами.

С тех пор, как Лидия устроилась в мой магазин, пирожные как угощение перестали быть экзотикой, а вошли в постоянный рацион детей. Семья перестала нуждаться. Однако дети есть дети, нельзя к ним идти с пустыми руками. И дед нашел в бардачке упаковку «Дирола».

Дед уже завел мотор, но вдруг выбежала Лихолетова и кинулась на капот машины широкой грудью. Неужели Тимофей так ей приглянулся, что она не хочет его отпускать? Но почему она требовательно смотрит на меня?

И тут до меня дошло: Любка! Сюрприз Тимофея выбил остальные мысли из головы. Я ведь оставил Рае Любку на попечение, наверное, об этом она хочет поговорить.

— Дедушка, мне нужно пять-десять минут, — сказал я, выходя из салона.

Дед понимающе кивнул. Рая отвела меня в сторону и прошептала:

— Ну ты свинью мне подложил!

Она замолчала, глядя все так же требовательно.

— Извини, — проговорил я. — Но я не знал, куда ее девать, а бросить в таком состоянии не мог. Как она?

Даже совестно стало, что сам довел девочку и просто отмахнулся, нашел более важные дела.

— Сначала была, как зомби, а потом все рассказала.

— Что — все?

— Что ты ее надлюбил и бросил.

— Не понял… — прищурился я.

— Наобещал кучу всего, поиздевался. Она в тебя влюбилась. Ревела до самого вечера. Жалко ее, дуру.

Я вздохнул.

— И мне жалко, но что поделаешь… Слушай, Рая… Ей ведь и пожаловаться некому, ты же видела ее мать. И друзей у нее нет. Наташка рассказала, что живет она, как свинья… Я понимаю, странная просьба, но, может, ты ей объяснишь, что надо убирать в доме, мыться не раз в неделю, а чаще… Ну не мне же, парню, ей это говорить.

— То есть мне надо с ней дружить? Но я не хочу, она ужас какая тупая. Прилипнет, потом не избавишься, как к Зае в прошлом году прилипла. Пришлось открытым текстом посылать.

— Не дружить, — мотнул головой я. — Скорее воспитывать. Она ведь хуже, чем беспризорник. Ее воспитывает свинья, и как ей быть другой? Ты видела Тимофея, мы его летом воспитывали, учили правильно говорить, в клан взяли — и смотри, каким он стал.

— Он не тупой! — Рая задумалась, свела брови у переносицы. — Чего ты сам ее не воспитываешь?

— Чтобы окончательно не привязалась. Ей от этого только хуже будет… Ладно, придумаю что-нибудь. Еще раз извини.

Я уже развернулся, когда она меня окликнула:

— Паш! Ладно, буду за ней приглядывать. Но не чаще двух раз в неделю!

— Спасибо! — улыбнулся я. — Просто объясняй ей очевидные вещи.

Глядя на Наточку, Тимофей пил чай и пытался ее запомнить, сфотографировать памятью. Улыбку. Искры в черных глазах. Эти тонкие запястья… Он писал ей признание еще в прошлом году, но девушка не ответила взаимностью. Хорошо, что вообще ответила.

Да и неудивительно — кто ответил бы тому никчемному пухляшу? Сглупил. Надо было сейчас открыться, когда стал похожим на человека, и не писать, а поговорить с глазу на глаз. Пригласить ее в кафе, подарить цветы… Но что сделано, то сделано, Наташа видит в нем друга и только. Если бы он мог, всегда был бы рядом с ней, не чтобы обладать — просто чтобы видеть ее. Но пока это невозможно.

Он должен много, очень много работать, делать то, что у него получается лучше всего — боксировать, и тогда у него будет достаточно денег для Москвы. И достаточно славы, чтобы заинтересовать такую девушку. Может быть, тогда Наташа обратит на него внимание.

Жаль, нет фотоаппарата… У Пашки есть «Полароид», но как выпросить коллективную фотку так, чтобы Наташа ничего не заподозрила? Тимофей думал над этим уже минут десять, съел пирожное, сделал последний глоток чая и проговорил, внутренне сжавшись:

— Паша, у тебя есть «Полароид»?

— У меня есть! — ответил его младший брат Борис.

— Я хочу сделать фотографию, как мы сидим все вместе. Я и люди, которым я жизнью обязан. Я заплачу за нее, правда, деньги есть…

— Ща-а!

Боря убежал в свою комнату, а вернулся с «Полароидом», подумал немного и сказал:

— Кто будет фотографировать? Иначе вместе не получится, кто-то не попадет в кадр.

— Давай я! — вызвался Пашка, он, похоже, понял, кто интересует Тимофея больше всех. — Потом с Борей поменяемся.

— Тогда сначала я, — не согласился Борис. — Ну, сперва я фотографирую. Потом — ты.

Хорошо! В обоих случаях Наташа будет в кадре.

Все встали, как в школе на линейке. Сделали каменные лица и замерли на фоне облезлой стены с выцветшими обоями. Щелк! Появилась фотография, Боря потряс ее, чтобы быстрее сохла. Наташка сразу же бросилась ее смотреть и воскликнула:

— Страх и ужас! Во меня перекосило. Давай еще раз.

Теперь фотографировал Павел. В этот раз Наташка осталась довольной. Тимофей сравнил фотографии и не нашел в первой ничего ужасного: Наточка была прекрасна, как всегда. Эту фотографию Боря Тимофею и подарил.

Кладя ее в карман сумки, Тимофей думал, что этот снимок — самое дорогое, что у него есть. То, что он пронесет с собой через всю жизнь.

Уходить не хотелось жутко. Его никто не гнал, но Тимофей не собирался доставлять неудобства дорогим сердцу людям. Наташа завтра уезжает, ей надо собрать вещи, попрощаться с близкими. Чужой человек рядом ей совершенно ни к чему.

Павел смотрел так, словно знал, что творится у Тимофея в душе. А может, он и на самом деле все понял, не просто же так быстро он предложил сфотографировать, чтобы это не сделала Наточка. Но откуда? Наташа показала то злополучное письмо? Или просто кажется?

Тимофей понял, что засиделся, когда Наташа стала смотреть на него как-то странно. Злости не было в ее взгляде, было любопытство и… нежность, что ли.

Ну почему он написал то письмо так рано⁈ Эх…

Однако сдаваться и отступаться от Наташи Тимофей не планировал.

— Ладно, мне пора. — Он нехотя встал и с надеждой посмотрел на Наточку.

Их взгляды встретились, и она потупилась будто бы виновато. А еще Тимофей почувствовал… благодарность, что ли. Да, он был благодарен им всем.

— Тебя проводить? — вызвался Павел, вставая.

Тимофей все отдал бы, чтобы это предложила Наточка!

— До остановки. Дальше сам доберусь, — улыбнулся он, и они направились к выходу.

Уже во дворе Тимофей таки решился и признался:

— Знаешь что… Не знаю, как и сказать. Мне нравится Наташа. Сильно нравится… Как думаешь, у меня вообще нет шансов?

Паша аж споткнулся. Задумался прежде, чем ответить. Наконец сказал:

— Шансов нет знаешь когда? Только когда ты мертвый. Сейчас Наташа поглощена поступлением. Пока не поступит, она решила ни с кем не крутить любовь.

— И парня у нее уже нет? — обрадовался Тимофей.

— У нее есть цель. А насчет шансов… Сейчас — нет. Потом — кто его знает.

— Спасибо! — просиял Тимофей и спросил: — Ты сегодня придешь на базу?

Паша мотнул головой.

— Сегодня точно нет, надо побыть с семьей и проводить сестру. А завтра тренировка, вот и увидимся. Спасибо, что пожалел Рамиля. Он и так очень болезненно пережил поражение.

Тимофей не нашелся, что ответить, лишь пожал плечами.

Когда проходили мимо рынка, Паша спросил:

— У тебя деньги есть на первое время? Если нужно, найду тебе подработку.

— Есть, — не солгал Тимофей. — Но подработка не помешала бы.

— Поговорим об этом завтра, — сказал Паша и добавил: — Пойдем купим тебе еды, чтобы с пустыми руками не ехать.

Тимофей хлопнул себе по лбу.

— Точно, блин, нехорошо объедать женщину. В Николаевке же нет магазинов нормальных! Забыл.

Поход на рынок занял минут пятнадцать, Паша хорошо там ориентировался. А еще Тимофей увидел знакомые лица: Димонов, Сашу Гайчук и светловолосого парня, имя забыл, продающих всякую мелочевку и постеры. Наверное, это Паша подразумевал, когда говорил о подработке.

Автобус подъехал сразу же, как они пришли на остановку с пакетами, набитыми едой. Павел помахал рукой и ушел. Тимофей встал в конце салона, еще раз помахал Павлу, когда автобус его обогнал, и подумал, что этот парень — тот, на кого хочется равняться. Именно он своим примером показал, как можно и нужно делать, и в голове будто что-то щелкнуло. Словно скорлупа треснула, выпустив на свет птенца.

Наточка…

Если бы Павел сказал, что у нее есть парень, Тим бы все равно не сдался, потому что сегодня он есть, а завтра может и не быть. Тимофей будет стараться, он станет богатым, знаменитым, будет разъезжать по заграницам, получать чемпионские пояса, и Наташа его заметит. И полюбит. Тогда — точно полюбит.

Ему казалось, что он и правда только-только вылупился, пробился сквозь кокон страхов и взглянул на свет другими глазами. В прошлом году в то же время на дачу с бабушкой ехал не он. Не он прятал голову в песок при любой опасности и прятался от хулиганов.

Он стал другим человеком. В его сумке вместо шахмат и домино, в которые он играл с бабушкой — нож-складень и кастет. И пусть кто-то попробует его оскорбить! С недавних пор желающих самоутвердиться за его счет поубавилось.

Единственное, что осталось от прежнего Тимохи — привязанность к дому, его место силы. Когда весь мир против, есть место, где всегда хорошо и безопасно, где зреет черная шелковица и румянят бока абрикосы. Где можно разместить гамак под деревьями и качаться с книгой в руках…

Вот знакомая остановка. Перекинув сумку через плечо, взяв по тяжелому пакету в руку, Тимофей вышел. Поставил пакеты, запрокинул голову и закрыл глаза, вслушиваясь в щебетание птиц, стрекотание цикад, втягивая носом ароматы леса, можжевеловой смолы, раскаленных на солнце камней и трав. Хорошо-то как!

А теперь хорошо вдвойне, потому что раньше у него была только дача, теперь же столько всего нового открылось, что голова кругом.

Ну, с богом!

Перекинув сумку через плечо и навьючившись пакетами, Тимофей перешел дорогу, свернул на примыкающую и направился с пригорка через ручей, к дачам.

Знакомый мост. Знакомый ручеек меж серебристых тополей, которые на юге сбрасывают пух в конце мая-начале июня. За мостом начинается узкая грунтовая дорога. После урагана, о котором и Павел писал, и по телику говорили, старые оплетенные ежевикой заборы рухнули, на их месте теперь свежие, незнакомые.

Вон там, на пригорке — Пашина дача. А здесь жила Зося, злющая собачонка, которую Тим подкупал косточками, она его любила и гоняла от него других собак. Даже за великом не бегала. А вот и Зося лежит. Мертвая. С выпученными белесыми глазами, облепленными мухами, и разинутой пастью.

Тимофей сглотнул. Захотелось стянуть кепку, но — собака ведь. Надо ее похоронить, не по-человечески это. Вспомнились слова Лидии, что отравили собак, потому что те расплодились и набрасывались на людей.

Как бы домашних травить не начали. Вдруг это воры готовят почву, чтобы бродячие собаки не шумели, внимание не привлекали?

Дальше Тимофей бежал, представляя, как пес Лидии, этот мохнатый красавец лежит и умирает. Его надо срочно к ветеринару! Если надо, Тим его на руках понесет.

— Лидия! — крикнул он с замирающим сердцем. — Ваня, Света!

Ответил ему сочный собачий бас. Жив пес! Как его зовут-то? Лаки, кажется, так.

— Иду-бегу! — пискнули детским голоском, в щели между досок мелькнуло детское личико. — Тимофей? — Восторженно спросила Светка.

— Он самый, открывай, жить к вам пришел.

— Кто знает, как мокра вода, как страшен холод лютый, — процитировала Света, борясь со щеколдой, — тот не оставит никогда прохожих без приюта!

Справившись, она открыла калитку.

— Лаки, свои!

Пес набычился и пошел к гостю, обнюхал его и тотчас потерял интерес.

— Вот это машина убийства! — восторженно проговорил Тимофей. — Он же молодой, да? Должен еще вырасти.

— Ага! — радостно кивнула Света. — Тогда на нем можно будет кататься.

— Лопата есть? — спросил Тим.

— А зачем тебе?

— Зосю убили. Надо похоронить. Это собака моя знакомая, — рассказал Тим. — Только давай вещи в дом занесу. Где можно расположиться?

— А вон, в кухне. В летней. Мы ею не пользуемся почти, только когда надо рыбу пожарить или что-то вонючее. Там есть диван… а, ты знаешь! Ты же там жил. Давай я тебе помогу.

Не дожидаясь разрешения, Света вцепилась в пакет, но с трудом его подняла и сразу же опустила.

— Ой, нет, тяжелый. А ты такой сильный, что просто возьмешь его и поднимешь?

Тимофей молча поднял оба пакета и понес в летнюю кухню. Света восхищенно вытаращила глаза и пошла следом.

— Ничего себе ты сильный! И меня можешь поднять? Одной рукой?

Поставив продукты возле отключенного холодильника, ржавого, но рабочего, Тимофей распрямился и чиркнул головой о потолок, подумал, что он вырос из этого домика, как из тесного школьного пиджака.

— Поднять тебя, говоришь? — хищно оскалился Тимофей, изображая киношного злодея. — Но прежде надо поймать! Спасайся!

Света рванула прочь с радостным визгом, Тимофей ломанулся за ней, долго гонял ее по огороду, пока она не позволила себя поймать. Потом он поднял ее одной рукой, а второй посадил себе на шею и долго катал под радостный визг, на крики из дома выбежал ее брат, который смотрел какой-то фильм, и Ваня тоже немного побыл наездником.

Когда дети накатались, Тимофей спросил:

— А где третий мальчик? Как его зовут? Мы так и не познакомились.

— Коля! — протараторила Света, опережая брата. — Но все его зовут Бузя. Потому что много бузел.

— Смешно, — оценил Тимофей.

— Он маме помогает и машины за деньги моет, — похвастался Ваня.

— Где у вас лопата? — Тим огляделся. — Надо собаку похоронить, отравили ее.

— А наш Лаки что попало не ест! — Гордо выпятила грудь Света. — Его отравить нельзя.

— Как вы так его научили? — спросил Тимофей, глядя на Свету, волокущую лопату.

— Дед Степан приходил, тренировал. Его собаки тоже едят, только когда хозяин разрешит.

Хоронить Зосю пошли втроем. Тимофей завернул окоченевший труп в кусок рваного брезента, долго долбал каменистый грунт, пока не выкопал яму нужной глубины. Пока он рыл могилу, дети собирали цветы — сурепку, какие-то сиреневые, запоздалые одуванчики.

Когда Тимофей закидал собаку землей, на могиле выросла целая куча цветов.

— Ты была хорошей собакой, — торжественно проговорила Света. — Мы тебя любили.

— И будем помнить, — добавил Ваня.

Закончив с похоронами, Тимофей натянул гамак между шелковицей и абрикосом, и его тотчас оккупировали дети, чуть не подрались за право обладания им, пришлось вести их на море. По дороге на пляж Тимофей узнал, что Лидия разрешает им самим ходить, потому что они жили на улице, купались сами, и ничего. А еще Света торговала кукурузой, и у нее были деньги, а в этом году Паша кукурузой уже не занимается, но мама обещала печь пирожки на продажу, когда отдыхающих станет больше, в июле, например.

Что жить у Лидии — идея так себе, Тимофей понял уже по дороге обратно. У него голова лопалась от Светкиной стрекотни, такой она оказалась активной. Всю свою жизнь рассказала — и про детдом, и бродяжничество, и добрых бабушку с дедом, и нехороший класс, где дразнятся. Родителей девочка не помнила.

Ненадолго Тимофей вредоносные мысли нейтрализовал постройкой домика для ежей. А потом снова началась атака. Дети отлипли, только когда пришла Лидия и третий мальчик, Коля. Он был постарше и поспокойнее.

Вспомнив, что не убрал молоко в холодильник, Тимофей рванул в свой домик. Разложил продукты, помог Лидии с готовкой плова и освободился, только когда совсем стемнело и дети были загнаны в дом, но все равно выглядывали из окон, корчили рожи и махали руками.

Как и хотел, Тим расположился в гамаке, закинул руки за голову и зажмурился. День его так вымотал, что он быстро вырубился, а проснулся от жуткого инфернального воя и лая Лаки возле калитки. Аж волосы зашевелились, таким жутким был вой. Представлялись призраки, зомби, упыри. Аж сердце зачастило.

Но вспомнилось, как бабушка рассказывала, что в лес забредают шакалы из заповедника, это, наверное, они расплодились да пришли.

Свет в доме уже погас, и Тимофею стало жутко. Когда вой повторился, он вылез из гамака, прошелся по участку, нашел прут арматуры и положил на землю так, чтобы при необходимости удобно было его быстро схватить. Подумал, не сходить ли за ножом и кастетом, но устыдился порыва. Как маленький, ей-богу! Шакала испугался.

Потому Тимофей закрыл глаза и постарался уснуть, но сон не шел. То ли потому, что не давал покоя собачий лай, то ли из-за воя мерзкого разнервничался.

Но когда донесся подозрительный треск, хрип и приглушенный визг, Тимофей вскочил как на пружинах, схватил арматуру и ломанулся на звук быстрее, чем осознал, что это.

В голове пульсировало: «ОПАСНОСТЬ! ОПАСНОСТЬ».

Напротив соседского дома горел уличный фонарь, к тому же полнолуние было в самом разгаре, потому Тимофей четко увидел происходящее. Их было двое. Один поймал Лаки палкой с петлей на конце и с трудом прижимал его к земле — пес хрипел и рвался; второй, с битой в руке, только-только перемахнул через забор и устремился добивать собаку.

Времени на раздумья не было, и Тимофей заорал:

— СУКА, СТОЯТЬ! Ни с места!

Посреди ночи раздался телефонный звонок. Боря выругался, накрыл голову подушкой. Вскочил я на автомате, но, пока босиком топал к телефону, проснулся, потому что ночной звонок не сулил ничего хорошего. Трубку я снимал, полностью проснувшись и думая, что готов к плохим новостям.

— Паша! — прокричала мама в трубку. — Паша, скорее приезжай! На твою дачу напали, а там тот мальчик и трупы!

— Что? — воскликнул я. — Какие трупы? Кто погиб? Откуда ты знаешь⁈

Донесся звонкий голосок.

— Девочка прибежала вызывать милицию! Ночью, два часа назад. Господи, что теперь будет?

— Отставить истерику! — рявкнул я. — Дай трубку девочке.

Донесся треск и, шумно выдохнув, Света затараторила:

— Ночью залезли воры. Хотели убить Лаки, у них петля! Тим проснулся, и они подрались. Лидия тоже подралась, она дома, я побежала вызывать милицию!

Света судорожно вздохнула. Я вспомнил убитого в той реальности деда Степана. Что с ним сейчас? Точно помню, что тогда по селу прокатилась волна грабежей, тащили все — от алюминиевых тазиков до кур из курятников. Да и случилась беда, по-моему, в мае, я еще в школе учился, но могу и ошибаться. Думал, в этой реальности беда миновала. Вот же гадство!

— Света, кто пострадал?

— Не знаю! Там столько крови! Лаки одного вора загрыз! А второго Тимофей убил.

— Они мертвы? — воскликнул я. — Точно?

— Да, мне так страшно! У Лаки вся морда в крови-и-и!

— Тимофей, Лидия, мальчики — кто-то пострадал? — спросил я, леденея.

— Нет, все живые!

Я закрыл глаза и выдохнул. Хорошо хоть так.

— А милиция? Вызвали?

— Вызвали! Тетя Оля им позвонила, сказали, что едут. Паша, что теперь будет? Нас посадят в тюрьму?

— Почему же нас? — попытался ее утешить я, параллельно думая, что не факт, что грабители мертвы. — Воров пусть сажают.

— Но воры померли! Одного Лаки загрыз, второго…

— Света! Не паникуй. Я еду. Уже лечу!

Окончательно проснувшийся мозг сопоставил детали и сделал выводы: среди наших точно нет потерь, а вот что враги мертвы — не факт. Скорее всего, Тимофей их просто вырубил. С его способностями ему это вполне по силам. Жаль я не видел, как он раздает звездюлей вредителям.

Одевался я в спешке, под возмущенное бормотание Бори, которого я будил. Говорить ему, что стряслось, я не стал — пусть спит, зачем его волновать.

Не позавтракав, я спустил мопед с пятого этажа, окунулся в прохладное влажное утро и погнал на дачу, думая, что жить детям одним в большом доме на отшибе — не самая хорошая идея. В доме напротив моей дачи соседи живут круглогодично, неподалеку есть дед с алабаями, да и вообще дачи летом обитаемы, многие туда из квартир переезжают, а поди ж ты!

Что заставило воров лезть туда, где собаки, и где живут явно не богато? Причем они готовы были убивать — ради чего? Ради медных труб и алюминиевого тазика? Или, когда ломает, не думаешь о таких мелочах, как чужие жизни, каждый алюминиевый тазик — шаг к сладкому забвению.

И все-таки, живы воры или нет? Как перед законом будет отвечать несовершеннолетний Тимофей, который прошлым летом только паспорт получил? Или такого проще отпустить и забыть, чем шить ему дело?

Если кто-то помер, наверное, нет. Но буду надеяться, что все выжили, тогда Тиму пожмут руку, может, немного помурыжат и отпустят. Лидия вообще не при делах, ее трогать не должны. И вообще, будут ли выяснять, по какому праву в моем доме живет Лидия? Если да, еще и маму дернут, а она истерит и теряет адекватность, даже если со Светой сравнивать.

Солнце немного поднялось и напекало макушку, когда я въезжал на горку. «Солнце встает, становится теплее», — крутилась в голове песня Чижа, и безумно хотелось ее послушать. Карп натужно зарычал и сбавил скорость, заставляя меня скрипнуть зубами.

Еще немного — и поворот в Николаевку! Вот, а теперь — только движение под уклон. Летний ветерок похлопывал по щекам, будто говорил: «Не спать! Не спать!»

Уснешь тут, да-а…

Еще семь-пять минут — и я в дачном кооперативе.

Возле моей дачи стояли ментовский «бобик» и еще одна машина, похожая на катафалк. Двое грузили на носилки тело, накрытое простыней. Меня будто кипятком окатило. Неужели Тимофей и правда кого-то убил? Ну твою ж налево, теперь затаскают… Ну надо же контролировать силушку богатырскую.

Подъехав ближе, я спешился и выключил мотор, услышал причитания и увидел распахнутые ворота в соседский двор, там плакала женщина, стоя напротив мента.

В мой двор была приоткрыта калитка, менты отсутствовали, никого не было, даже Лаки.

Когда скрипнули петли калитки, Лаки отозвался, загремел цепью. Ага, Лидия посадила его на привязь, чтобы ментов не смущал своим свободолюбием — мой Лаки цепи не знал, ходил, где хотел и ни для кого не представлял угрозы, кроме незваных гостей, проникших во двор без предупреждения.

— Хозяева! — крикнул я.

На голос выбежали угрюмый Бузя из основного дома и Тимофей из летней кухни. Раз он здесь, значит, ничего фатального не случилось.

— Ты кого-то убил? — спросил я.

— Не знаю, — пролепетал он. — Я к телам не подходил. Ну, после того, как… — Тимофей передернул плечами; только сейчас я заметил, что его колотит, и зубы отбивают дробь.

— Не дрейфь, герой! — по возможности бодро проговорил я. — Ща все узнаем.

Я развернулся и потопал на улицу, чтобы спросить ментов, что с грабителями. Как раз один сел за руль «бобика», а другой что-то писал.

— Здрасьте, — хрипло поздоровался я.

Мент, дядя лет сорока пяти, седой и поплывший, сдвинул очки на кончик носа и посмотрел на меня.

— Это моя дача, — я рукой указал на калитку. — Скажите, а грабители живы, и что вообще случилось?

Взгляд стража порядка приобрел осмысленность, милиционер отложил документы и сказал:

— У одного закрытая травма черепа, переломы ребер, у второго травма позвоночника и множественные рваные раны. Твой друг молодец, знатно их отделал. А вот соседке не повезло, — он кивнул на распахнутые ворота. — Дома была одна пожилая женщина, ей проломили голову топором, представляешь? И она умерла.

— Еще тут живет дед Степан, фамилию не знаю, — вспомнил я. — У него большие собаки. С ним все в порядке?

— Вроде все в порядке, такой товарищ подходил минут десять назад. С собаками.

Я мысленно выдохнул. Деду удалось избежать смерти, а вот старушка, наоборот, погибла. В той реальности в этот дом приезжали только на выходные всей семьей. Теперь решили, что дачи обживаются, тут безопасно, и там поселилась пожилая женщина. Да и у воров, видимо, в этой реальности до определенного момента хватало на дозу, раз они пошли на преступление позже, чем в той.

— Что будет нам? — спросил я. — А то парень, Тимофей, переживает, что его тоже посадят.

Милиционер хмыкнул.

— Руку пожмем, он четыре жизни спас.

— А превышение сопротивления или как там…

— Превышение пределов допустимой самообороны? — Округлил глаза милиционер. — Парня уже допросили. Он не помнит ничего. Но очевидно же, что грабители пытались проникнуть в дом? Очевидно. На них напала собака — тоже очевидно. И потрепала. А парень ее оттаскивал. Где здесь какое-то превышение? Что ребра поломаны, так перелезали через забор и на доски напоролись. Или ты думаешь, что было по-другому? — Он подмигнул.

Я развел руками. Милиционер расхохотался, глянул в бумаги, сморщил лоб.

— Так… А ты случаем не Романа Мартынова сын?

— Он самый, — улыбнулся я.

Видимо, вспомнив мои предыдущие подвиги, например, освобождение девочек, милиционер серьезно сказал:

— А сам где был, когда такое тут творилось? Уж не ты ли их всех…

Я в шутливой манере воздел перст:

— Нет! И тому есть свидетели.

Мужчина ничего не сказал, просто одобрительно кивнул и занялся бумагами. Тем временем тело погибшей бабушки погрузили в катафалк и увезли, а дочь покойной осталась на улице, проводила машину взглядом и все стояла, обхватив себя руками. Я подошел к ней и сказал:

— Не вините себя, в том вашей вины нет.

Женщина кивнула мне, отвернулась и поплелась домой. Внушение подействовало, иначе она будет себя казнить за то, что оставила мать здесь, подвергла опасности, хотя могла бы… Наверное, дом выставят на продажу после такого.

Ну все, разведка проведена, теперь можно возвращаться.

Глядя на напуганного Тимофея, расположившегося в летней кухне, я вспоминал детский анекдот про то, что у белочки большие глаза не потому, что она сова, а совсем по другой причине. Казалось, у Тимофея глаза от волнения вывалились, а нос втянулся.

Томясь ожиданием, приятель заварил мне чай и выставил на стол баранки с клубничным вареньем.

— Ну что?

— Живые твои черти, их в больницу увезли. А вот соседка мертва. Если бы не ты, и Лидия, и дети были бы мертвы. Так что ты большой молодец и считай, спас их.

— И Лаки, — добавил Тимофей. — У одного была палка с петлей, какой ловят животных. Он хотел удушить собаку, а второй…

Парень передернул плечами.

— Успокойся, не будет ничего страшного. Менты тебе грамоту дадут.

— Да ну…

— Шутка. Но благодарность тебе я на их месте выписал бы. У меня была похожая ситуация: пошел я к другу, а там — воры. Что делать? Я не такой, как сейчас, а еще толстяк, поставил соседей на уши, и мы воров задержали до приезда ментов. — Видя, что он успокаивается, я продолжил: — Осенью, как раз когда в Москве за Ельцина скакали, дед пропал, я поехал его искать и… В общем, меня поймала группа парней, типа ДНД, они думали, что я — гопник из тех, что третирует округу.

— ДНД? — удивился Тимофей, и его глаза загорелись.

— Да, причем старшеклассники и студент просто собрались вместе и решили наводить порядок.

— Бывает же…

— Милиционер говорит, что грабители ломились в дом, а потом поломались, перелезая через забор, ты их только пару раз стукнул, когда собаку оттаскивал. Не давали оттаскивать. Удивительное дело, правда?

Вот теперь глаза Тима так округлились, что казалось, выпадут в блюдце с баранками.

Успокоившись, Тимофей дрожащей рукой взял чашку, а я спросил:

— Расскажи, как было на самом деле. Желательно — подробно.

— Да хрен я помню, — пробормотал он. — Я просто понял, что надо действовать, и планка упала. Потому что иначе они бы убили Лаки. А так я, видимо, успел долбануть того, с петлей. Лаки освободился и давай рвать чувака с битой. Первый попытался сбежать, но я его огрел пару раз, и он упал. А того Лаки завалил и рвал, пока Лидия не выбежала, пес-то меня не слушается.

Тимофей передернул плечами, посмотрел на сбитые костяшки и добавил:

— Совершенно не помню, как их сбил, где и о кого.

— Так… Ну ты понял, что подписывать у ментов?

— Я уже все подписал, — выпалил он.

— И не читал? — пришла пора мне удивляться.

— Не, с моих слов записали верно…

— Черт, ты как маленький! — прикрикнул на него я. — Читать надо то, что подписываешь! Внимательно читать! Этот наряд оказался не ментами, а милицией, а другие могут захотеть тебя покрутить, пошантажировать. Короче, не пучи глаза, ты подписал то, что они поломались о забор. Утешься и считай, что тебе повезло.

То ли милиционеры человечные, то ли сыграло в плюс то, что я сын своего отца. Спасибо, что хоть на работе отец ведет себя как профессионал, а не как Пацюк, которого свои ненавидели.

В этом деле много темных пятен. Можно выписать штраф Лидии за нарушение миграционного режима, живет-то она без прописки. И мать можно за то же наказать, но нет же, не стали. Написали в протоколе так, что воры сами себя избили, чтобы Тимофею потом это не расхлебывать.

А ведь могли бы припугнуть его, что это тяжкие телесные и инвалидизация, плати деньги, а то…

Память взрослого подсунула один похожий случай. Знакомый сбил пешехода на нерегулируемом переходе. Бессмертный дебил в наушниках бросился ему под колеса, по сторонам не глядя, когда шел поток машин, и его не было видно. Ехал товарищ медленно, но все равно пару ребер идиоту сломал. Так вот в этом случае менты своего не упустили, раскрутили парня на полмиллиона: пришлось дебилу компенсацию платить, и ментам, чтобы отстали.

Маму тоже не трогают, что хорошо, потому что она истерит больше, чем малолетняя Света.

Тимофей все разглядывал сбитые костяшки, шевелил губами. Я продолжал напутствовать:

— Вообще, когда станешь известным, надо быть осторожнее. Потому что профессиональный боксер — сам по себе оружие, с вас спрос строже. Ты не подумай, я на твоей стороне, и гордость распирает, что ты мой друг.

Тимофей расправил плечи и улыбнулся. Только сейчас он перестал психовать, но ложка в руках, которой он потянулся к варенью, все равно подрагивала. Подождав немного, я повторил вопрос:

— Вот ты говоришь, что мало что помнишь. А можешь рассказать о том, что осталось в памяти? Не для протокола, мне просто интересно, были ли у тебя необычные ощущения?

Тимофей задумался, кивнул.

— Вроде да. Вот я смотрю, как один душит Лаки, а второй битой замахивается. Я что-то крикнул, потом провал — и я уже там. Как будто ни один, ни второй не успели среагировать, а ведь я довольно далеко был! Потом один удар — хрясь! И этот, с петлей, валяется, второй удар… Ага! Другого, которого Лаки кусал, я ударил кулаком, вот костяшки и сбиты. Он на меня кинулся потому, что отбил удар арматуры, но рука-то свободна… Потом Лаки кинулся, и все. Вот как было! И еще — все вокруг было… странным. Каким-то багровым, что ли, словно глаза кровью залили. Снова темнота — и вот уже Лидия кричит, пса оттаскивает.

— Ее на месте опросили? — спросил я.

— Ну да, — кивнул Тим. — Еще вызовут, наверное. А может, и нет.

Маму, по идее, тоже должны вызвать как человека, ответственного за дом, чисто номинально, чтобы подпись поставила. Еще должны с детьми побеседовать, но как оно будет — вопрос. Девяностые же, эпоха беспредела.

Скрипнув дверью, Лидия вошла в кухню без стука, села молча на продавленный диван, бледная и напуганная, вздохнула.

— Вы тоже не читали то, что подписывали? — спросил я. — Они написали с ваших слов, вы подписали, не читая?

— Почему же? Читая. Правда, они ненавязчиво подсказали, что грабители лезли в дом, я намек поняла. И еще несколько намеков поняла. Хороший нам коллектив милиционеров попался, прям полностью на нашей стороне.

— С детьми говорили? — поинтересовался я.

— А что с ними говорить? Они ничего не видели. Коля схватил швабру, чтобы меня оборонять, но я велела ему оставаться в доме. Света и Ваня полезли под кровать. — Она посмотрела на Тимофея с благодарностью. — Тебя нам сам Бог послал! Они бы нас убили. Раз пожилую женщину не пожалели, и нас тоже… Вот зачем? Зачем убивать, когда можно напугать, придушить… Господи, какие же нелюди!

Прихрамывая, она подошла к Тимофею и обняла его. Опасно было им зимовать в этом доме! Даже Лаки не спас бы, приди воры парой дней раньше. Но, видимо, мироздание может плести полотно судьбы так, чтобы кому-то повезло, а кому-то — нет. Или у него бо́льшие планы на это событие?

Выпив чай и съев две баранки, макнув их в варенье, я вышел на улицу, нашел взглядом Лаки — уже освобожденный, он лежал в тени абрикосового дерева и даже головы не повернул.

— Лаки? — позвал я, в ответ он положил лапу на морду и замер.

Или я неверно трактую его действия, или он и правда все соображает! Соображает, что не защитил хозяйку, либо же страдает после пережитого унижения.

— Я пойду к маме, успокою ее, — проговорил я, поднимаясь. — Тим, приходи на базу, увидимся там. Буду там через час-два. Если что, связь держим через Илью Каретникова, его телефон у тебя есть?

— Есть, — кивнул Тим.

«Бобик» все еще стоял между дачами, перекрыв дорогу. Помахав милиционерам, которых в салоне теперь было два, я зашагал домой, сопоставляя отравление целой стаи собак и сегодняшнее событие. Выходит, твари готовились заранее, а не просто побежали грабить, скрученные ломкой.

Конченые отморозки. Надеюсь, им дадут пожизненное, а еще лучше — расстреляют.

В квартире пахло корвалолом. Мама на кухне гремела посудой. В гостиной бормотал телевизор.

— Мам! — крикнул я с порога, и она выглянула из кухни, глаза у нее тоже были, как у той самой белочки, большие и круглые, и в них застыли знаки вопроса.

— Ничего страшного, все живы, — поспешил я ее успокоить. — Воры побиты и увезены в больницу, Лидия допрошена, Тимофей, который ее и детей спас — тоже. Отрицательные герои наказаны, положительные не пострадали.

Она шумно выдохнула, привалившись спиной к стене.

— Господи, спасибо, что обошлось!

Немного помолчав, мама встрепенулась:

— А со мной что будет? Допросят? Я ведь отвечаю за дом, не ты! Вообще-то на даче жить нельзя, а Лидия не прописана, и дети тоже… Затаскают теперь, штраф выпишут…

Начинается новый виток истерики, и мужчины нет, чтобы ее утешить, Квазипуп бы справился.

— Ма, не начинай. Соседку убили эти воры, милиции не до тебя. Может, вызовут где-то расписаться. Они полностью на нашей стороне.

— Да? — мама недоверчиво на меня покосилась.

До убитой соседки ей не было никакого дела, главное, чтобы ее не трогали.

— Ну а как иначе? Конечно да, — спокойно сказал я. — Тебе когда на работу?

— Да вот сейчас уже.

— А Василий когда возвращается?

— Он сам не знает. Пока там, в Диканьках, с отцом, а дальше… Может, в пятницу, может, в понедельник приедет сюда.

Сложив посуду в раковину, мама начала прихорашиваться перед зеркалом.

— Я пойду? — попытался сбежать я. — Держи в курсе, как и что.

Развернувшись, я шагнул за дверь, и тут звонкий мамин голос меня окликнул:

— Паша, стой!

Замерев в дверном проеме, я оглянулся.

— Забыла совсем. Тебе письмо пришло. Из министерства образования, в пятницу пришло, все лежит.

Бормоча, мама достала из ящика, где хранилась ее косметика, обычный белый прямоугольник конверта, протянула мне, говоря:

— Из министерства образования нашего города. Можешь при мне посмотреть, что там? А то любопытно, аж жуть.

Она протянула мне ножницы, я вскрыл письмо, пробежался по тексту глазами и вспомнил, что нам говорила Илона Анатольевна: члены комиссии у нас на экзаменах — хедхантеры, которые ищут талантливых учеников и переманивают в свои гимназии.

— Школа-гимназия номер один приглашает меня на собеседование. Контактный телефон прилагается, — отчитался я.

— Это которая математическая? — уточнила мама. — Иди! Тебя после одиннадцатого в любой вуз возьмут с такой подготовкой!

Я свернул письмо и убрал в карман. Все это время мама наблюдала за мной в зеркало, крася глаза тушью.

— Эй, поаккуратнее! — воскликнула она. — Тебе это письмо еще предъявлять. Стыдно предъявлять документ, которым будто селедку оборачивали.

Говорить ей, что не хочу переводиться, я не стал — зачем устраивать бурю в стакане?

Пришла неприятная догадка: а что, если гимназия — следующая ступенька моего развития? Вдруг здесь я изменил все, что мог, и пришла пора двигаться дальше, общаться с другими людьми? Такая тоска от этой мысли накатила, хоть вой.

Уже на улице возле Карпа я еще раз перечитал письмо. В прошлой жизни я посчитал бы это приглашение огромным достижением и не думая свинтил бы из школы, которую ненавидел. Насколько помню, такое же письмо получила Баранова и переметнулась в более престижную школу, и я ушел бы, да никто меня тогда на экзаменах не отметил.

Но как же не хотелось бросать наших! Все равно что из семьи уйти, пусть и ради высшей цели. Ладно, подумаю об этом позже. Решил в этой жизни не делать то, что не хочется, вот и не буду. Насколько мое решение правильное, покажет ночь.

Когда я выходил из квартиры, было восемь утра. На базе с ребятами мы планировали встретиться в двенадцать и всей толпой пойти к Илоне.

Поскольку мы живем в селе, об убийстве на дачах и отважном юноше, обезвредившем убийц, весть разнесется быстро. К полудню все будут все знать, потому стоит прихватить с собой Тимофея, пусть послушают историю из первых уст.

Ну а пока куда податься? Поеду-ка на стройку… Нет. Пожалуй, на даче я нужнее, Лидия виду не показывает, но на самом деле очень нервничает, она ведь прошла в нескольких шагах от смерти. Если бы не Тимофей, ни ее, ни детей уже, возможно, не было бы в живых. И Лаки, и деда Семена. Все-таки правильно я подарил подарок, Тимофей — отличный парень. Или весь смысл подарков в том, что плохие люди просто не попадают в список? Наверное, так и есть.

Так что поехал я на дачу, туда, где был нужнее. Но на полпути развернулся и навестил Лялину, работающую в новой кондитерской, купил торт.

Во двор своей дачи я заходил, насвистывая имперский марш из «Звездных войн». Света уже отошла от стресса и резвилась в Тимофеевом гамаке.

— Пашка пришел! — закричала она и рванула ко мне; увидев торт, затанцевала вокруг.

Мгновенно из дома вылетел Ваня, он тоже был вполне бодр и весел. А вот Лаки все еще грустил. Или ему что-то в шее передавили, и теперь животине плохо? Отдав торт Свете, я осмотрел пса. Да нет, все с ним нормально, просто обиделся на судьбу. Как там? Меня, конопляного муравья, копытом в лоб, и кто? Бычье!

Все под тот же имперский марш, в сопровождении Светы и примкнувшего Вани, я вошел в летнюю кухню, где отсиживался Тимофей, поставил торт, покрытый белой глазурью, на стол и торжественно произнес:

— За проявленный героизм и спасение четырех человеческих жизней и одной собачьей товарищ Тимофей Вареников награждается этой белой сладкой медалью и устной благодарностью.

Круглые глаза Тимофея стали обычными, он ковырнул торт.

— По идее, не сильно калорийный, мне такое можно. Спасибо, дружище!

Расчувствовавшись, он встал, сгреб меня в объятия и похлопал по спине.

— Зови Колю и Лидию, — махнул рукой я.

— Они собираются на работу, — сказал Тимофей и обратился к Свете:

— Рядовой Светлана! — Она вытянулась по стойке смирно. — Лидию позвать!

— Так точно, сэр! — пискнула девочка и убежала.

Через минуту пришла Лидия, грустно улыбнулась.

— Спасибо, конечно, но сладкое мне жутко надоело, так что кушайте сами! Приятного аппетита!

Ваня поставил чайник на плиту. Света разложила блюдца, приговаривая:

— Какой у нас вкусный сегодня завтрак, м-м-м! Пашечка молодец, мы любим Пашечку, братика нашего.

— Кстати, — сказал Тим. — Я больше не Вареников. Получая паспорт, взял бабушкину фамилию, так что я — Горгоцкий.

— Звучная фамилия, — оценил я и произнес голосом ринг-анонсера: — На ринг выходит многократный чемпион Тимофей Гор-гоц-кий! Р-руский медве-едь против Тайсона Фьюри!

— А почему Тайсон — Фьюри? — полюбопытствовал Тим. — Или я чего-то не знаю?

Тьфу ты, Тайсону Фьюри сейчас семь лет! Но есть более известный Тайсон!

— Против Майка Тайсона ты вряд ли выйдешь, он к тому моменту состарится. Но, может, будет другой Тайсон. Круговорот Тайсонов в боксе.

Так, перешучиваясь, мы съели полторта, потом Света провела экскурсию по огороду, где у нее была своя грядочка клубники.

— Даже варенье сварили, столько ее было! Две баночки.

— Новая грядка, — вздохнул Тим. — Наша вот она.

— Да, мы отсюда усики брали, — похвасталась Света. — А еще вон там помидоры! Огурцы почему-то плохо растут.

— А как же кабачки? — сыронизировал я. — Дарить кабачок — без этого никак.

— Есть кабачки! — не поняла сарказма Света и рванула к забору, где виднелись огромные знакомые листья, поковырялась в них.

— Ого, три новых есть! Будем жарить?

Глядя на нее, я думал, сколько ей будет в 2025 году. Тридцать девять лет! Больше, чем сейчас — маме. Давным-давно, года в три я осознал, что все люди смертны, такие звонкоголосые девочки станут взрослыми тетками, потом — бабушками… И мама, красивая и молодая мама состарится и умрет, и я умру — меня не станет. Вообще не станет! Такой ужас накатил, что я три дня не мог есть и спать.

Теперь же я знаю, что мы не исчезаем бесследно, и это понимание греет.

Света притащила два кабачка, один отдала Ване. Мы вернулись в кухню, где она исполнила угрозу и пожарила их кольцами.

Так мы скоротали время, и я предложил пойти на базу всем вместе, потому что понимаю, как страшно оставаться на даче одним после такого. Дети с радостью согласились, а Тим и так туда собирался.

На базу мы пришли с опозданием на восемь минут. Все уже были в сборе, тихонько играла музыка, доносились голоса, отчетливо слышно было только Лихолетову:

— Да я те говорю!

В ответ: «Бу-бу-бу» — то ли Минаев, то ли Кабанов.

— А че он опаздывает? — гаркнула Рая. — Он ваще никогда не…

— Привет! — поздоровался я, и мы ввалились вчетвером.

Света и Ваня восторженно раскрыли рты, завертели головами, изучая Борины рисунки. Брат рванул навстречу с криком:

— Так это правда? Че ж ты не позвонил, ничего не сказал? Я только тут…

Он уставился на Тимофея, отвесив челюсть.

— Ой, а ты что, живой?

Мы с Тимом переглянулись, прошли к столу, и я сказал, переводя взгляд с одного озабоченного лица на другое. Пришли все, кроме Рамиля.

— Да, на дачу ночью пытались проникнуть воры. Никто из наших не пострадал. Подробности позже, сначала хочу знать, что говорят.

— Что убили женщину и парня, а воров собаки растерзали.

— Это одна версия, — перебила ее Гаечка. — Вторая, что воров порубил мужик с топором. Сюда же — не порубил топором, а пристрелил.

— Есть еще и третья, — добавил Илья. — Что они стали убивать женщину, та давай кричать, а рядом дача афганцев, и там целая толпа праздновала. Вояки скрутили воров, вызвали милицию.

Я посмотрел на Тимофея и сказал:

— Прикинь, ты — целая толпа афганцев!

— А че было-то? — спросила Лихолетова. — Сашка, вон, хотела бежать брать интервью у героя, еле убедили, чтоб тебя дождалась, ты-то все знаешь.

— Ща расскажем, — потер руки я, присаживаясь на подлокотник дивана. — Тишина в студии!

Ян метнулся выключать музыку. Воцарилась такая тишина, что было слышно, как на улице кричит горлица.

— Давай ты, — смущаясь, попросил Тимофей, я кивнул и начал рассказ.

Все слушали затаив дыхание, не перебивали. Дети подошли к столу и тоже слушали, открыв рты. Когда я пересказал бой Тимофея, заполняя пробелы воображением, взял паузу. Тим вместо того, чтобы красоваться, алел румянцем и прятал глаза.

— Ну офигеть! — воскликнула Лихолетова и посмотрела на Тима, как на божество.

— Удивлен, — сказал Илья с уважением.

— Чего удивляться после того, как он Рама уделал, — признал в Тимофее героя Ден, крутнул руками: — Вжух — и он уже там. Вжух — противник упал. Скорость зверская, силища богатырская.

— Вы нас не разводите? — недоверчиво прищурилась Гаечка.

— Нет! — В голосе Светы зазвенела обида.

Я рассказал, как Света одна побежала вызывать милицию, и девочка гордо выпятила грудь.

— Так что бандиты арестованы, наши все целы. А вот пожилой соседке не повезло, ее убили. Опасные были твари.

Гаечка неотрывно уставилась на Тимофея.

— Тим, — задумчиво обратилась к нему она, — а можно взять у тебя интервью? Я в газете подрабатываю. Только фотографию твою надо красивую и — на первую полосу! Когда ж еще такое было? Чтобы школьник один взял преступную группу отморозков?

— Вообще-то Паша тоже, — возмутилась несправедливостью Алиса и осеклась, вспомнив, как ее чуть не продали в рабство.

— Я ж не один, и не голыми руками, — напомнил я. — Не взял группировку, а поспособствовал этому.

— Я и тебя не забуду! Как можно⁈ — исправилась Гаечка.

Илья кивнул:

— И мента надо на фотографию, пожимающего руку Тимофея!

— Крутая будет статья! — обрадовался за Гаечку Памфилов.

Наш герой совсем засмущался. Казалось, он готов под диван забиться. Ничего, пусть привыкает к славе. Надеюсь, она его не испортит, потому что испытание медными трубами самое сложное, многие именно на нем ломаются, пройдя огонь и воду.

Если и правда получится пошуметь и привлечь к себе внимание, можно ковать железо, пока горячо, и осуществить мою задумку. Может, хоть тогда сдвинется с места время на проклятом таймере!

Но для этого дела мне нужен заинтересованный взрослый — первое, второе — поддержка друзей. Такой энтузиаст на примере только один: Илона Анатольевна. Все дорожки ведут к ней.

Что касается друзей, более подходящего момента не будет. Все окрылены, потому что чувствуют, что мы — сила. К тому же есть положительный пример того, как человек может измениться, если ему помочь. Потому я решил поделиться с ними перед тем, как идти к Илоне Анатольевне.

Только бы они меня поддержали, могут ведь и отказаться, особенно — девчонки.

Если все получится, можно сказать, происходит историческое событие, мы закладываем фундамент большого и очень важного дела.

Чтобы привлечь внимание, я громко сказал, хлопнув в ладоши:

— Народ, у меня есть идея.

— Не хочу есть идею, хочу есть крем-брюле, пошутил Памфилов, поймал укоризненные взгляды друзей и исправился: — Говори, Паша.

Начал я издалека:

— Понимаю, я скажу то, что вы и так знаете, но послушайте, это важно. Давайте вспомним, как все начиналось и каким был девятый «Б» в начале учебного года. В школу отвратительно было ходить, потому что я ощущал себя лохом, да многие из вас таким меня считали, чего душой кривить.

Памфилов поджал губы и отвернулся, Кабанов потупился.

— В сравнении со мной лохом ты не был, — улыбнулся Тимофей. — А вот я…

— Был, да еще каким! — возразил я. — Но мы начали заниматься спортом отчасти благодаря деду, сдружились, обрели уверенность, и теперь мы — самая настоящая масонская ложа, только положительная. Никто не виноват, время такое, когда нормальным человеком быть… зашкварно. Модно быть дерьмом — бандитом, уродом, по которому тюрьма плачет…

— Проституткой, — поддержала меня Гаечка. — Бухать до блевоты на дискаче.

— Именно. И все думают, что так правильно, если станут дерьмом, то преуспеют, а в итоге помирают, как Вичка, от передоза. Мы никого не обманываем, трудимся, и теперь у нас все есть! Если сравнить с гопотой, которая в обносках. А почему?

Я смолк, позволяя друзьям ответить, но никто не спешил. Как на уроке, все смотрели растерянно, как когда учитель спросил что-то очень сложное.

— Потому что мы помогли друг другу, кто-то — сознательно, кто-то — потому что так получилось. И вот мы больше не одни, и гопота поглядывает с опаской. Кстати, Алтанбаев и команда работают у меня на даче, оделись, отъелись, стали похожи на людей, тренируются в клубе. Не подвернись им эта работа, не договорись я насчет тренировок, непонятно, что с ними было бы.

Я скосил глаза на Илью, кажется, он начал понимать, к чему я клоню.

— А чем больше хороших людей, тем нам же лучше, — намекнул я.

Во-от, теперь Илья понял про таймер.

Я продолжил, переходя в плоскость, понятную всем:

— Нам в этом городе жить и работать. Вы ведь поддержите друг друга, если кому-то понадобится помощь?

Все закивали, еще не понимая, к чему это нагромождение всем известных фактов, а я ощутил себя Лениным на броневике, которому предстоит зажечь толпу.

— А теперь представьте, сколько положительных парней и девушек потеряло веру в себя только потому, что модно быть дерьмом. Они чувствуют себя ненужными и потерянными, кто-то сможет плюнуть и пойти дальше, а кто-то замкнется, закроется. У такого подростка никогда не появится шанс, как у нас.

И снова я сделал паузу, пытаясь считать настроение друзей. О, как бы мне сейчас помогла Наташа, вдохновила бы их на подвиги, а так, если они сейчас меня не поддержат, вряд ли что-то получится, потому что они — это фундамент.

— Что ты предлагаешь? — настороженно прогудел Чабанов.

Вот теперь пора, друзья созрели и все осознали.

— Предлагаю создать всероссийскую общественную организацию для наших ровесников. Общение, спорт, саморазвитие и творчество в приоритете, чтобы хорошие люди не чувствовали себя брошенными в клетку с гиенами и понимали, что они не одиноки и что порядочным человеком быть лучше, чем дерьмом. Никто не приведет их на нашу базу, мы будем мозгом организации и станем пересекаться с ними, когда будет нужно. Создадим ячейки по всему городу. Возможно — за его пределами. — Я посмотрел на Тимофея.

Думал, он отвернется, сделает вид, что не понял, но приятель с пониманием кивнул:

— В Саранске.

— В Москве, — сказал я, подумав о Лексе и Олеге, но больше — об Алексе.

Парни сами создали ДНД и патрулировали улицы, идея должна им понравиться. Попрошу Наташку, чтобы помогла им, когда будут вот так общаться с людьми.

Губы Ильи растянулись в улыбке, глаза загорелись.

— Круто, вот это движуха начнется!

— Чую, будет весело, — потер руки Ден.

Я продолжил убеждать сомневающихся:

— Потом эти парни и девушки повзрослеют, устроятся на работу. А поскольку они будут развитыми и талантливыми, станут не последними людьми. Представьте, какие у нас будут связи и что мы сможем тогда!

— Мы прям как революционеры, — улыбнулась Гаечка, Лихолетова кивнула.

— Скорее как прогрессоры, — вернул улыбку я и объяснил: — Это люди, которые помогают развиваться другим.

Илья кивнул.

— Ага, у Стругацких было такое. Не столько другим, сколько обществу, и привносят прогресс.

Все слушали очень внимательно, и у всех горели глаза, даже у Вани со Светой, но особенно воодушевленными выглядели Илья и Ян.

— Но как мы это провернем? — спросил Илья. — Как о нас узнают? Это ж огромная работа! Мы что, в каждую школу будем приходить и рассказывать о нас? Или на улице проповедовать?

Я мотнул головой.

— Не мы будем приходить, а к нам придут. Сами, едва мы подадим сигнал. Но да, поначалу работа предстоит большая, а потом, надеюсь, нужно будет контролировать, направлять наши ячейки и придумывать интересные мероприятия, в которых престижно будет участвовать. Возможно — мероприятия с денежным вознаграждением.

— Все равно не понятно как, — приуныла Лихолетова.

Я объяснил, похлопав Тимофея по спине.

— Тим нам поможет. И Саша, а я постараюсь раскрутить медийное событие. Вы подумайте только! Парень обезвредил убийц! Кто же этот парень? Вот он наш герой. Дальше герой рассказывает о себе, что он был неуклюжим, всего боялся, и тут встретил деда и нас, мы его поддержали, и вот он герой! А герой — часть общественной организации… Надо придумать название. «Воля и разум» пусть останется только для нас, а ОО назовем, скажем…

— Прогрессоры, чего далеко ходить, — предложил Илья, собрался что-то спросить, но я его опередил:

— Так мы приблизились к слабому звену. Нужно, чтобы кто-то нас представлял: не наш ровесник, не мой дед, которому некогда, а заинтересованный взрослый. К тому же, чтобы вести деятельность открыто, организацию надо как-то оформить, а для этого нужен заинтересованный взрослый…

Илья вздохнул:

— И его у нас нет. Мой отец не будет этим заниматься.

— Есть у нас такой взрослый! — Я предложил кандидатуру англичанки: — Илона Анатольевна.

— А она согласится? — засомневалась Гаечка.

— Должна, если все ей правильно объяснить и по полочкам разложить.

— Почему ты так уверен? — спросил Кабанов.

— Потому что ей не все равно, что с нами творится. И не только с нами. Она неравнодушный человек, и воспользуется возможностью хоть что-то изменить, если такая появится.

На самом деле в ее согласии уверен я не был, просто очень надеялся, потому продолжил:

— Потому давайте пойдем к ней в гости, узнаем, пообещал ли ей дрэк место нашей классной, и заодно предложим возглавить движение.

— А мы? — пискнула Света. — Можно мы останемся тут с кем-нибудь?

Я посмотрел на Алису, но она замотала головой. Инициативу проявил Ян, проявил, так сказать, беспризорно-сиротскую солидарность.

— Со мной оставайтесь.

— Ура! — Светка сделала «колесо» и распласталась на матах звездой.

— Вы в шахматы играть умеете? — спросил Ян.

Ваня помотал головой.

— Вообще не умеете? — удивился Ян. — Подождите, не уходите! Сейчас принесу шахматы.

— А это интересно? — поинтересовалась Света.

— Очень! — Ян рванул на выход.

Вот уж что русскому хорошо, немцу — смерть.

— Я за ними присмотрю, — предложил Тимофей.

— Ты пойдешь с нами, — сказал я. — Покажем героя нашей любимой учительнице.

Он растерялся.

— Но как? Я ее не знаю. Может, мне лучше за дверью постоять, пока вы будете разговаривать, а как понадоблюсь, вы меня позовете, а то что я, как дебил…

— Если тебе удобнее так, не вопрос, — согласился я. — Помоги мне, Оби ван Кеноби, ты моя последняя надежда.

— Да я что угодно ради тебя сделаю!

— Я тогда домой или как? Вы потом сюда вернетесь? — спросила Алиса жалобно. — Или я с вами, но на улице подожду?

Она боялась детей и не знала, что делать с гиперактивной Светой, ведь сама была тихой, молчаливой и с трудом переносила такой напор.

Ян принес шахматы, укоризненно посмотрел на Свету, пытавшуюся оживить черно-белый телевизор, который мы использовали для игр. От только шипел и показывал «снег».

— Мне кажется, им не понравится, — шепнул я Яну. — Потом лучше принесешь приставку, пусть порадуются.

Ян кивнул и прокричал:

— Итак, шахматы!

Пока дети не сообразили, что в шахматах нужно думать, и не отказались играть, мы покинули базу. Специально ради такого случая Илья захватил из дома коробочку пакетированного чая и упаковку хрустящего импортного печенья, чтобы не объедать учительницу.

Однако Света и Ваня быстро сообразили, что шахматы — это трудно, и рванули за нами.

Когда вышли со двора, увидели Желткову, которая делала вид, что просто тут гуляет и не видит нас. Одета она была, как на выпускном, в Наташино платье. Так и знал, что начнет преследовать. Лихолетова глянула на меня, на нее, снова на меня и бросилась грудью на амбразуру:

— Люба, привет. Мы же вечером договаривались встретиться, а сейчас еще день.

— Я просто гуляю, — ответила Люба, катая ногой камешек.

Рая подошла к ней и спросила:

— Мать домой пришла? Не убила тебя за прическу?

— Пришла, — ответила Любка. — Ничего не сказала, я ж говорила, что она у меня нормальная. А вы куда собираетесь?

И на меня смотрит.

— Мы так, по школьным делам. — Рая взяла ее под руку и повела в другую сторону. — Ты слышала, что на дачах человека убили? Я сейчас тебе тако-ое расскажу!

Однако Желткова идти отказалась, освободила руку.

— Можно с вами?

— Нельзя, — выпалила Гаечка, отвернулась и направилась дальше по дороге.

— Да пусть идет, тебе жалко, что ли? — укоризненно спросил Илья. — Только что об этом говорили, и тебе все нравилось.

— Вы говорили обо мне? — с надеждой спросила Желткова.

— О том, что надо помогать людям, — честно ответил я.

«Ну так помоги! — говорил ее взгляд. — Мне нужно помочь!»

— Ну, мы идем? — спросила раздраженная Гаечка.

Саша шагала впереди, а Любка пыталась пробиться поближе ко мне, но с одной стороны был Илья, а на освободившееся место встала Лихолетова, которая оказалась на удивление сообразительной. Пришлось Любке топать позади и вздыхать.

— Я сделала все, что могла, — шепнула Лихолетова.

Похоже, Любка решила меня добиваться и брать нахрапом. Сострадание постепенно трансформировалось в раздражение. Теперь как минимум месяц, а может, и дольше, поскольку Любка — человек невеликого ума, она будет меня преследовать. Глядишь, и в десятый класс придет.

Как же не хотелось сбивать настрой, потому я понесся мыслью дальше, представил нашу организацию. Десятки станут сотнями, сотни — тысячами, тысячи — миллионами. Если будем развиваться, наша организация лет через пять станет мощной силой. Что мне нравилось больше всего — я останусь в тени.

Если кто-то очень заинтересуется, информацию нарыть, конечно, можно, но это надо сопоставить и проанализировать три объекта: мастерскую, кондитерскую и ОО, и везде я на вторых ролях, а Каналья, Вероника и Илона Анатольевна никак между собой не связаны.

Англичанка жила на втором этаже двухэтажки, которая была чуть ближе к школе, чем общага Кабанова и Алисы. Хоть и имел вид облезлый и скорбный, этот дом не был общежитием, напротив, тут преобладали просторные двушки и трешки.

Собрались мы возле подъезда, и я распорядился:

— Тим, стойте тут, никуда не уходите… Где Света?

Гиперактивная девочка обнаружилась обрывающей инжир.

— Света! — рявкнул я, она подбежала, протягивая руку с плодами.

— Это чужой инжир, — сказал я. — Пожалуйста, подожди нас спокойно!

Она сделала виноватое лицо.

— Извини, больше не буду.

— Побудьте здесь, — повторил я для Тимофея. — Минут через пятнадцать мы или выйдем ни с чем, или позовем тебя вон из того окна, за которым фикус.

— А зачем мы идем к англичанке? — спросила Любка.

Гаечка не упустила возможности ее поддеть.

— Ну, ты же идешь, должна знать зачем. Вдруг мы все решили со скалы прыгнуть?

Любка захлопала глазами, никто ей ничего объяснять не стал. Сообразительная девушка поняла бы, что не надо с нами идти, но не Желткова. Ну ничего, навредить она вряд ли сможет.

— С богом! — выдохнула Лихолетова и возглавила шествие к двери подъезда.

На лестничную клетку, где было всего две двери, все не влезли, и нажимать на дверной замок пошел я. Было стремно. Вот, казалось бы, я не потеряю ничего, потому что терять нечего. Однако с мечтой расставаться не хотелось.

Открылась дверь, высунулась удивленная англичанка.

— Павел… Илья? Ребята, что случилось?

Удивление сменилось испугом.

— Ничего страшного, — уверил ее я. — Разговор есть. Можно к вам?

Илона Анатольевна встала на цыпочки, глянула на лестницу, заполненную одноклассниками.

— Нас много, — сказал я.

Учительница посторонилась, пропуская нас в квартиру. Мы шли, шли и шли, набились в тесную кухоньку. Илона Анатольевна предвидела причину нашего визита и сказала:

— Вы же насчет классного руководства? Геннадий Константинович сам мне предложил. Да, я остаюсь с вами.

— Ура! — воскликнула Лихолетова, подпрыгнув. — Мы так рады!

Все заулыбались, а я все ждал, не спросит ли она о происшествии на дачах, о котором все село гудит. Не спросила, предложила лишь:

— Чай будете? Вы не сильно спешите?

Испытывая и волнение, и томление, я сказал:

— У нас к вам предложение. Потому что никто, кроме вас, не справится. Вы единственный учитель, который и правда старается научить, и заменяет мать тем, кто лишен родительского тепла.

Илья добавил:

— На вас вся надежда. Больше никто не справится.

Ее глаза заблестели, и она предложила повторно:

— Чувствую, разговор будет долгим и интересным. Чаю?

Илья положил на стол пакетированный чай и пачку печенья. Отказываться учительница не стала. Изнемогая от нетерпения, я ждал, мысленно прокручивал свою речь, откидывал неправильные слова, оставлял нужные, понимая, что говорить я буду другое, просто так спокойнее.

Илона не торопясь разлила чай по чашкам, высыпала печенье в блюдце и наконец уселась за маленький кухонный столик, за который влезало четыре человека: ее муж и две дочери-студентки.

— Рассказывайте, — предложила она.

Я, Илья, Гаечка сели на стулья, остальные остались стоять.

Говорил я то же самое, что недавно услышали друзья. Иногда смолкал, и мысль подхватывал Илья, или Саша, или кто-то из ребят. В глазах Илоны разгорался интерес. Или мне казалось, потому что она всегда интересовалась своими подопечными и по возможности помогала, как и Вера.

Мы внимательно отслеживали ее настроение, все, кроме Любки. Хотя для нее то, что я говорил сначала, было новостью и могло вызвать интерес, она не вникала, чистила короткие грязные ногти, сдерживая зевоту. «Она вытирает пыль под песни мои», — вспомнилось мне.

Заканчивая, я не стал юлить, сказал прямо:

— Нам нужен взрослый, который возглавит общественную организацию. Вы — самая достойная кандидатура.

Илона Анатольевна молчала, помешивая чай, думала. Наконец вскинула голову, осмотрела нас и удивленно спросила:

— Вы это серьезно? — увидев, как мы потухли, она помотала головой. — Нет-нет, не подумайте. Я не отказываюсь. Я к тому, что вам серьезно интересно участвовать в таких движениях? И вы сами это придумали?

— Сами, да не совсем, — начал я издалека. — Есть у меня один приятель из Саранска, он с бабушкой на лето приезжал, толстый такой пельмень, ляпал невпопад, сам себя стеснялся. Мы с ним дружить не хотели, думали, что он, — я покрутил пальцем у виска, все, кто его знал, закивали. — Но дед настоял, чтобы мы разрешили ему с нами тренироваться, и вот он — восходящая звезда русского бокса. Но и это не все. Слышали, что случилось на дачах?

— Женщину убили? — спросила Илона Анатольевна.

— А еще что слышали? — заговорщицки прищурилась Гаечка.

— Что в соседнем доме отдыхали афганцы, на которых воры напали и были биты.

— Не так все было! — помотал головой я. — Вообще-то это случилось на моей даче, там Лидия и сироты… ну, вы знаете. А дачу эту мы купили у Тимофея, этого толстяка. Он как раз приехал на лето и решил пожить там. Вот он тех воров и оприходовал. Один. А Света вызвала милицию.

Илона приложила ладони к щекам и мотнула головой.

— Я это к чему говорю… Подумайте, сколько детей нуждается в нашей помощи! Им некому показать, что нужно хорошими людьми быть правильно и почетно. Такая организация их спасла бы. Хотите поговорить с Тимофеем и детьми?

Англичанка кивнула.

— Они ждут на улице.

Илона Анатольевна согласилась, Гаечка рванула звать Тимофея из окна. Пока он шел, англичанка вздохнула:

— Идея отличная, но я ума ни приложу, за что хвататься и как это провернуть.

— Это мои проблемы, — подмигнул ей я. — Тимофей нам поможет. Мы поднимем шумиху, его покажут по телевизору, о нем напишут, и он расскажет о нашей организации…

Только я договорил, как вошел Тимофей, и Илона Анатольевна, заразившаяся нашим энтузиазмом, выпалила:

— Идемте в гостиную, чтобы все могли присесть. Подумаем.

Уходили мы от Илоны Анатольевны довольные друг другом, но утомленные мозговым штурмом. Она загорелась моей идеей и согласилась в ближайшее время узнать, сложно ли оформить некоммерческую общественную организацию и что для этого нужно.

Тимофей сиял так, словно он — бриллиант, и его только что огранили.

Илья мечтал, как можно размахнуться.

Димоны — что можно подружиться с москвичами и съездить в Москву, посмотреть на Красную площадь.

Гаечка забыла свои обиды и била копытом, желая поскорее уединиться и начать писать статью. Нужно сфотографировать Тима хотя бы на «Полароид» — не одного, со спасенными детьми. Осталось правильно разнести все по времени: сперва общественная организация, потом статья. Поскольку бюрократия вездесуща и неистребима, наверное, придется заявлять о себе до легализации.

Всех впечатлили и окрылили возможности расширения, к тому же не надо тащить на базу непроверенных людей, они будут отдельно, но под надзором.

Только Любка не понимала, насколько важное событие только что случилось. Пока шло обсуждение, зевать она стеснялась, зато теперь дала волю этому желанию.

— Пойдем на море? — предложил Кабанов, взъерошил волосы и махнул на синюю гладь, до которой было сто метров. — А то у меня мозг кипит!

— Кипит мой разум возбужденный! Ой, возмущенный, — пропел Памфилов.

— А почему бы и нет! — улыбнулся Памфилов. — Идем!

Любка как-то странно задергалась, шумно сглотнула, забежала вперед, преграждая нам дорогу. Вытянувшись по струнке, она заговорила:

— Паша… Илья… Рая… Пожалуйста! — Она сложила ладони на груди лодочкой. — Возьмите меня в вашу компанию! Я не буду мешать, клянусь! С вами так здорово, я сделаю все, что вы скажете! Вообще все.

Вот так неприкаянные души и попадают в сети дурных компаний. У Любки нет друзей, семья только номинально, кто по головке погладил, того она навеки, а погладил-то я. Другие на нашем месте или обсмеяли бы ее, или сделали бы шестеркой, держали бы при себе, чтобы за сигаретами гонять.

Так жалко стало ее, дуреху. Для нее же, как для Тима, это событие жизненно важное. С одной стороны, жутко не хочется отбиваться от ее неумелых натисков, она ж меня задолбает! С другой — получается фарисейство, что мы лишаем ее шанса. Ну а вдруг случится чудо? Она ведь и правда пропадет, если ей не помочь.

Все ошарашенно молчали. Желткову никто не любил. Прилипчивая, услужливая, недалекая, она обещала создать нам много сложностей. Но ведь и Тимофей был ровно таким же отсталым! Правда, с мозгами у него все хорошо, здесь же — состояние, пограничное с умственной отсталостью…

Думал я всего ничего, секунд двадцать, но за это время на лице Любки надежда сменилась такой обреченностью, что я сказал:

— Люба, прежде чем начнется голосование, я должен тебя предупредить, что мы не просто тусуемся — мы много и тяжело работаем. Занятие единоборствами входит в обязательную программу. Тебе будет очень тяжело, нужно будет стараться и посещать все наши мероприятия. К тому же мы учим английский, читаем, а не просто гуляем и купаемся, как тебе могло бы показаться.

Она улыбнулась от уха до уха, ее глаза заблестели:

— Я буду работать! Хочу быть такой же, как вы!

— Придется нас слушаться, — с нажимом сказала Лихолетова. — Если сказано, что встречаемся вечером, значит, вечером. А еще мы будем учить тебя себя вести.

— Я умею себя вести, — с обидой в голосе огрызнулась Любка.

— Не спорь, — примирительно улыбнулся Тимофей. — Меня тоже учили, и это было обидно, зато помогло. Потом я вставал перед зеркалом и повторял.

Пожалуй, Лихолетова одна радовалась возможности перераспределить ответственность за воспитание Любки.

Гаечка слушала меня молча, прикусив губу и скрестив руки на груди — злилась. Я продолжал:

— Если ты не потянешь нагрузку, мы переведем тебя в другую группу, где ребята послабее. Без обид?

— Я справлюсь! Клянусь!

Может, и справится. Райко же потянул. Лихолетова потянула. Люба вроде крепкая. Наконец я принял решение и поднял руку.

— Давайте дадим Любе шанс. Я за.

— Тебе Подберезной мало? — воскликнула Гаечка. — Хреновая, распаскуднейшая идея! Я против. Категорически против.

Алиса кивнула, что и она против.

Илья поднял руку, поглядывая на Яна:

— За.

Ян кивнул и радостно поднял руку, как и Лихолетова.

— Нас уже четверо! — радостно провозгласила Рая.

— А мне можно голосовать? — растерянно спросил Тимофей, косящийся на Любу. — Я всегда за!

— Пять! — посчитала его Лихолетова.

Света подбежала ко мне и воскликнула:

— И мы за Любу! Мы, как Паша!

Утром она чуть не погибла, приезжала милиция, весь двор в крови того ворюги, а ведет себя так, будто и не было ничего.

— Света, твой голос, как и Ванин, не считается, — объяснил я. — Это только для старших.

— Ну и ладно, — вздохнула она, я перевел взгляд на Кабанова.

Санек пожал плечами.

— А я че, мне по фиг. Если Сратосфера не…

— Больше никаких оскорблений! — отрезал Илья.

— Ладно. Если она не будет меня доставать, пусть остается.

Гаечка топнула, подошла к нему и заглянула в лицо.

— Саша, он проголосовал, — отрезал Илья раздраженно. — Воздержался. Пока пятеро против двоих.

— Против! — припечатал Минаев, который всегда пытался держаться в тени, и я понимал почему.

Впервые Гаечка посмотрела на него с восторгом и благодарностью, Димон аж улыбки не сдержал и дернул за руку Чабанова. Тот потер переносицу, посмотрел на друга, на Любку, на меня, и выдал:

— Мне все равно. Воздержался.

Памфилов сказал:

— Пусть остается, чтобы не мне одному клоуном быть. Ей даже стараться не надо. — Он театральным жестом похлопал себя по губам. — Ой, пардоньте! Больше не буду.

Рая посмотрела на Желткову и только открыла рот, чтобы произнести приветственную речь, как Гаечка топнула и воскликнула:

— Вы не поняли? Я категорически против! Ка-те-го-ри-чес-ки!

Она подошла к Желтковой и прошипела:

— Неужели не понятно, что ты тут лишняя? Тебя тут жалеют, как блохастую дворнягу…

— Саша, прекрати! — крикнул я.

Ясно было, что Саша против Любки, но чтобы настолько… Она развернулась ко мне, в ее глазах блестели слезы, нос покраснел.

— Зачем ты это делаешь? Так хорошо все было, тепло и уютно. Друзья. Равные. Интересные. Зачем все разрушать и тащить в клуб тех, кому тут не место? — Гаечка указала на обалдевшую Любку. — Ей толку будет ноль, а мы превратим наше… единство в… фигню какую-то!

Алиса стояла рядом и кивала, стараясь не смотреть на Гаечку. Тимофей, судьба которого похожа на Любкину, агрессивно принял ее сторону:

— Чего ты такая злая? — искренне удивился он. — Хорошая же девочка.

Гаечка направила агрессию на него:

— Может, и хорошая, но тупая! — И постучала себя по лбу. — Она нас сдаст, все выложит, не понимая, что сделала! Таких нельзя близко подпускать! Как только она появится, — все, был закрытый клуб, стал открытый!

Она говорила о Любе так, словно той не было рядом, и я понял, что Саша вообще ее человеком не считает, как и многие другие. Любе придется очень постараться, чтобы изменить мнение о себе, и я сомневался, что у нее получится. А еще я недооценил Гаечкину нелюбовь к ней.

— Был элитный клуб, станет кошкин дом, блин!

— Решение уже принято, — сказал Илья. — Мы взяли Любу на испытательный срок. Испытательный срок — месяц.

Гаечка смотрела на него, вздернув подбородок. Только теперь стало ясно, что им с Любкой не ужиться в одном помещении, уж очень Саша упрямая. Точнее, Любка бы стерпела косые взгляды, постоянные насмешки, но Гаечка с Желтковой мириться не собиралась. Отчасти я ее понимаю, потому что прошлый я поступил бы так же, если бы в компанию кто-то притащил того, кого я ненавижу, например, Баранову. Но Баранова — не Любка, Желткова безобидная, уверен, что вреда от нее не будет, а если будет, то только мне.

— Принято? Ну ладно, я подожду месяц. — Гаечка повернула голову ко мне. — Когда Алтанбаев тренируется? Буду к ним ходить.

Типично женская выходка: «Пройдет время, и вы поймете, какой бриллиант потеряли, когда притащили этот кусок гранита». Гаечка продолжила:

— И статью пусть вам Желткова пишет.

Развернувшись, она зашагала прочь. Остановившись, требовательно посмотрела на Алису. Вот кому действительно сложно выбрать между единственной подругой и компанией, где ее принимали как родную. Сделав шаг к Гаечке, она зверем посмотрела на Любку и сказала:

— Нормальный бы человек ушел, потому что из-за тебя компания разваливается.

— Это только начало, — предупредила Гаечка.

Я думал, Алиса тоже уйдет, но она осталась и проговорила Любке:

— А вот не дождешься! — И повернулась к ней спиной.

Гаечка совсем на нее не обиделась, видимо, посчитала, что информатор ей пригодится. Зато неожиданно с ней пошел Димон Минаев — посчитал, что это его звездный час. Н-да, так поступить — все равно что в любви признаться. Хорошо, что с нами нет Рамиля, он бы поддержал Алису. Каюк проголосовал бы так же, как я. Так что результат честный, большинство за Любку.

Провожая Гаечку взглядом, Любка торжественно улыбалась. Она одержала победу, возможно — первую в своей жизни. Так уж человек устроен: он готов оправдать что угодно, да хоть войну, если ему при этом хорошо. Любка совершенно не думала, что из-за нее команда лишилась человека, который с нами с самого начала, без которого компания потеряет огромную и очень важную часть.

Интересно, поддержал бы такое мое решение дед?

Трудно сказать, Тимофей был его ставленником, дед принял решение и уехал, я же сильно усложнил себе жизнь, потому что ясно: Любка тут из-за меня, возможно, она не понимает, что все испытания, которые предстоят пройти, нужны ей прежде всего, и воспоследуют обязательства.

В общем, настроение было испорчено. Нужно привыкать, потому что такая возня всегда будет в коллективах. Хорошо хоть крысы у нас нет. Пора создавать другие ячейки для людей попроще. Гаечка вызвалась взять на себя медийную часть и, презрев социофобию, стать куратором сообщества девочек. Похоже, она провалила собеседование на эту должность.

В то, что Гаечка ушла навсегда, я не верил. Обязательно поговорю с ней с глазу на глаз, когда она остынет. Надо было — раньше, но что теперь сделаешь. В конце концов, если Любка не приживется или не потянет нагрузку, можно ее перевести в другую ячейку.

Лихолетова уже не радовалась, потому что понимала последствия. Зато Тимофей, лучезарно улыбаясь, подошел к Любке и протянул ей руку.

— Поздравляю, Люба, добро пожаловать в клуб!

Она радостно потрясла его руку и сказала:

— Спасибо! А как тебя зовут?

Памфилов закашлялся, аж пополам сложился. Распрямившись, воскликнул:

— Та-дам! Его имя звучало раз тридцать.

Любка захлопала глазами. Вряд ли она не запомнила редкое имя, скорее всего, просто не слушала, о чем мы говорили у Илоны Анатольевны — зачем ей лишняя информация?

— У этого компьютера маленькая оперативная память, — прокомментировал Ян.

Его мало кто понял, в том числе — Желткова, о которой шла речь.

Люба заулыбалась, приложила руки к груди и заговорила, закатывая глаза и надувая пузырек слюны в углу рта:

— Спасибо! Я такая радая! Я все сделаю, что вы скажете!

— Никогда так не говори, — принялась ее воспитывать Лихолетова.

— А че я? — удивилась Любка. — Я радая. Че мне?

К ней подошел Памфилов, протянул руку и велел:

— Целуй, тварь дрожащая! — Он встретился глазами со взглядом недоумевающей Желтковой, тряхнул рукой. — Целуй, ну, че жмешься⁈

Вскинув брови, Любка посмотрела на меня, ища защиту. Вспомнилось, как мы гоняли Тимофея, и я сказал:

— Минуту назад ты пообещала, что сделаешь, что угодно, так? Это значит, что ты подписалась и на то, чтобы целовать нам руки. Денис безобидную вещь попросил. А мог бы попросить денег или чего похуже. Если бы это была другая компания, и ты отказалась целовать его руку, тебя бы с позором выгнали. А так ты запомнишь, что нужно следить за своим языком и не обещать того, чего не выполнишь. Запомнила?

Губы Любки задрожали, и Тимофей поспешил ее утешить:

— Не расстраивайся! Меня так же учили. Было обидно.

Они пошли плечом к плечу, Тимофей рассказывал, каким был уродцем, причем не как о себе, как о каком-то незнакомом парне, которого он не очень уважал. Так же и я не уважал того себя, который был чуть более года назад.

На них с сожалением смотрела Алиса, вздохнула и перевела на меня взгляд.

— Ничего она не поняла, ей нечем.

— Так что, на море? — повторил предложение Кабанов, но уже без былого энтузиазма.

— Мне надо домой, — ответил я, глядя на Тимофея и Любу, оставшихся позади.

Увидев, что я далеко, Любка рванула к нам, бросив Тимофея с открытым ртом. Он явно не договорил. Обалдел бедолага, так старался ее убедить, думал, она его слушает…

Теперь я проговорил:

— Люба, Тимофей с тобой разговаривал?

Она кивнула, уже подозревая, что где-то накосячила.

— Он старался для тебя, а ты показала, что тебе это совершенно неинтересно и не нужно. Если ты не хочешь никогда общаться с Тимофеем, то все правильно, но это ведь не так, ты не хотела его обидеть?

Она помотала головой и вперилась в землю. Господи, и как ей объяснить? Такое даже животные понимают. Интересно, тому виной ее невоспитанность или умственная отсталость? Необязательно иметь хорошее воспитание, чтобы понимать элементарные вещи. И то, что я только что сказал, она не впитала. Не дошло? Ее растерянный вид говорил о том, что таки да, не дошло.

Мне на помощь пришел Памфилов.

— Понимаешь, Люба, есть такая вещь, вежливость. Это не только когда говорят «спасибо» или «пожалуйста», а когда уважают других людей.

И опять было видно, что она не понимает, потому я прервал Памфилова и объяснил просто:

— Когда люди с тобой разговаривают, их надо слушать. Дослушивать до конца. Это понятно?

Любка кивнула, ее щеки вспыхнули. К ней сразу же подбежала Лихолетова и что-то забормотала. Любка снова кивнула и ответила, судя по выражению лица — пожаловалась. Лихолетова закатила глаза, посмотрела на меня обреченно и заговорила. Видно было, что Любка тщательно выполняет то, что я ей только что посоветовал — проявляет вежливость и слушает, не пытаясь понять.

Интересно, завтра она вспомнит то, что мы ей сказали? Если нет, и снова будет отворачиваться и убегать, когда человек с ней разговаривает, она безнадежна.

Возле остановки я объявил:

— Народ, вы как хотите, мне нужно домой. Завтра дед отправляется в Москву, и с ним уезжает Наташа поступать в театральный. Я хочу их проводить.

— У меня купальника нет, — сказала Алиса, — я не пойду.

— Мне тоже надо домой, — пожала плечами Лихолетова.

— И нам, — вздохнул Тимофей, погладив Свету по голове.

По нему было видно, что он всей душой хочет проводить Наташку, но понимает, что нет ничего хуже навязчивого воздыхателя. В отличие от Любки.

Наши пошли на море мужской компанией, и за ними поплелась Люба. Я направился на остановку, наблюдая за процессией. Любка так и не повернула назад.

Из-за поворота вырулил автобус, я все всматривался вдаль, гадая, дошло до Любы или нет, что не надо идти на море в компании парней… Дошло, вон она бежит. Успела на автобус, запрыгнула в заднюю дверь. Ее глаза, как самонаводящиеся турели, сфокусировались на мне. Улыбнувшись, она устремилась ко мне, упала на сиденье, обдав меня запахом немытого тела.

— Ты куда едешь? — спросила она.

— По делам, — ответил я.

— А можно с тобой?

Вспомнилась популярная песня: «Найн! Найн!» Вдохнув и выдохнув, я спокойно объяснил:

— Я еду к бабушке в Васильевку. Там мой дедушка из Москвы, который завтра уезжает, и непонятно, когда мы снова увидимся. Как ты думаешь, можно со мной или нельзя?

— Ну… — проговорила она, истерично разглаживая складку на платье. — Я хотела Наташе спасибо сказать.

— Я обязательно ей передам.

— Так можно?

— Нет, нельзя.

Похоже, я недооценил масштаб катастрофы. Она не просто невоспитанная, она и правда не понимает! И никогда не поймет. Максимум, что можно сделать — выработать у нее условный рефлекс. Чтобы такой человек был более-менее адаптированным в обществе, нужно ему все разжевывать, но кому это надо?

Ровесники, например, Гаечка, не понимают, что Люба ограничена в возможностях, и требуют от нее не как от семилетнего ребенка, каковым она является, а как от равной.

К нам подошла кондукторша, рыжая и свирепая бабка Нюрца. Денег у Желтковой не было.

— Мне только остановку, — проговорила Любка, и я заплатил за нее.

Вышла она в Верхней Николаевке, где Лялины, а я поехал дальше, думать о том, что теперь с этим делать и как помочь Любке, ведь мозги она вряд ли отрастит, а я не Гудвин, чтобы ей их подарить. Но если бросить ее сейчас, будет очень и очень плохо.

Так, хватит о печальном. Лучше — о глобальном. Если я все делаю правильно, сегодня время на таймере должно куда-то сдвинуться. Надеюсь, что вперед.

После того, как Наташа собрала вещи, дома ничего не изменилось… но вместе с тем изменилось кардинально. Вообще странно называть домом убитую квартиру, где живешь полгода, и которая не твоя. Наверное, это свойственно всем скитальцам или тем, кто не чувствовал себя в безопасности там, где жил. Вспомнилась песня из прошлого, которое будущее: «Мой дом теперь везде, где есть зарядка от телефона».

Я прошелся по кухне. Все как всегда, но чего-то сильно не хватает. Квартира опустела и осиротела без Наташкиного звонкого голоса, без ее песен в душе. Видимо, везде, где появляемся надолго, мы оставляем кусочек своей души, и особенно много — в своей спальне.

Я постучался к Боре.

— Ты там?

Он открыл дверь и высунул голову.

— Да, а что?

— К бабушке едешь с дедом прощаться и Наташку провожать?

— Так это ж завтра.

— Завтра они уезжают перед рассветом, чтобы не по жаре. Не успеешь.

Брат тяжело вздохнул.

— Ну ладно. А я тут вот!

Он вытащил холст, на котором изобразил море на закате. Репродукцию какой-то известной картины. Было неплохо, но добиться эффекта присутствия у него не получалось.

— С портретами проще, — пожаловался он. — Это уже пятая, и все никак. Тяжело!

— Как и во всем поначалу, — попытался утешить его я. — Вспомни наши первые тренировки. Зато теперь ты любого ровесника размотаешь. Чтобы стать великим, одного таланта недостаточно, нужно тяжело, нудно, много работать.

— Понимаю, — грустно ответил он. — Эрик говорит, что у меня все отлично получается, но я-то вижу…

Он злобно показал мне репродукцию в учебнике.

— Художнику явно не четырнадцать лет, — улыбнулся я. — Посмотрел бы я на его работы в твоем возрасте. Как думаешь, почему их нигде нет? То-то. Поехали, отвлечешься, а то ты совсем потух.

Я отворил дверь в Наташкину комнату: распахнутый шкаф с пустыми полками, застеленная кровать, из-под одеяла выглядывает пожелтевшая от времени подушка…

Странное чувство опустошения. Наверное, то же самое чувствуют родители, когда дети женятся или уезжают на учебу в другой город, оставляя опустевшее гнездо. Хочется удержать их, чтобы оградить и уберечь, но нужно отпустить. Наташино будущее на сцене, она создана для того, чтобы сиять и заряжать энергией. Это Боре можно будет творить где угодно, но прежде — все равно получить образование в лучшем профильном вузе.

Все-таки я — совсем не прежний я, но и не тот человек, что из меня получился в прошлом. Наташка для меня, конечно, сестра, но разве я, младший брат, должен ощущать, что в ответе за нее, будто она — моя дочь?

Мы с Борей быстренько собрались и поехали в Васильевку, заодно я прихватил переведенные инструкции по эксплуатации иномарок. Одна была готова месяц назад, но я все забывал о ней, а Каналья не напоминал, потому что и так справлялся; второй перевод мне Алиса принесла только на неделе. Это она контактировала с учительницей немецкого, которая пожилая и все время болеет. Хоть на лекарства себе заработала.

Я закрыл квартиру и со спокойной душой поехал в Васильевку. Мои накопления не увеличивались, но и не уменьшались, три пятьсот зеленых все так же хранились у бабушки, остальное я тратил на стройку. Нужно узнать у Канальи, скоро ли подключение, и сколько денег готовить.

Хотел беззаботное лето? Три раза «ха»! Аж взгрустнулось от осознания, что избранным быть ни разу не приятно.

Торжественно-грустный вечер планировался после семи вечера, когда мама приедет с работы. Потому, пока есть время, я заскочил в кондитерскую узнать, что там и как. За прилавком стояла Лика, в зале были посетители, трое взрослых и сидящий спиной подросток.

— Привет, а Лидия где? — спросил я шепотом, подойдя к прилавку.

— Ей стало плохо, наверное, давление, и я ее отпустила, — призналась Лика. — Мне Коля помогает, ничего страшного.

Она кивнула мне за спину, только тогда я обернулся и заметил Бузю, который мне помахал.

— Ну еще бы, после такого-то. Сильно плохо ей?

— Голова кружилась, рассеянная была. Говорит, ничего страшного.

Я кивнул, подошел к Бузе и попросил:

— Коля, пожалуйста, когда придешь домой, или сам мне позвони и расскажи, как Лидия, или пусть это сделает Тимофей.

Бузя кивнул.

— Хорошо. У нее так бывает. Все будет ок.

Он очень повзрослел за год, вытянулся, научился себя вести, и у него начал ломаться голос. Удивительные метаморфозы! Почему же с Любкой не получается? Видимо, все-таки из-за органического поражения мозга, и надо всем миром вырабатывать у нее необходимые для социализации условные рефлексы, чтобы хоть как-то выжила. И нужно помочь ей определиться с поступлением. Должно же у нее хоть что-то получаться нормально.

Лика сказала:

— Да меня саму чуть приступ не схватил, когда она рассказала.

Ее плечи непроизвольно дернулись. Я снова переместился к прилавку.

— Если нужно, мы с Колей поработаем, каникулы все-таки, — обнадежила меня она.

Лика кивком пригласила меня за прилавок и отдала выручку, ткнула в журнал учета, где написала: «168» — и добавила:

— Это еще не вечер.

Павильон, похоже, достиг максимума заработка: 200–250 000 в день, на праздники 300 за счет тортов. Больше можно заработать, только если открыть еще один павильон, а как движутся наши бумажные дела с оформлением бизнеса, нужно выяснять у Вероники. Сейчас и на месяц все может затянуться, и на два. Копыта собьешь, пока всех бюрократов оббегаешь. Нужно искать доверенное лицо и делегировать ему часть полномочий. Например, нанять молодого юриста, пусть получает опыт, оформляя АОЗТ по доверенности. К тому же автомастерская тоже потребует легализации. Да, надо озадачиться этим вопросом и искать человека, иначе Вероника и Каналья будут заниматься тем, в чем разбираются постольку-поскольку.

Пока Боря ждал в сторонке, деньги у валютчика я обменял сам. Получилось восемьдесят долларов, потому что цена доллара перевалила за две тысячи рублей.

— Не успеваю зарабатывать, — пожаловался Павел. — Все, что заработал, через день съедает инфляция. Похоже, так и будет падать рубль. Но не бесконечно же!

— Еще четыре года точно, — подтвердил его опасения я.

Мимо прошли Меликовы, потащили поставленные друг на друга ящики с абрикосами, Рамиль мне кивнул и был таков. Сегодня у наших выходной, но завтра все снова пойдут на рынок зарабатывать себе на красивую жизнь.

В Васильевку мы с Борей приехали в шесть вечера. Наташка выбежала нас встречать так, словно она уезжает уже сейчас, а мы опаздываем. Меня окатило гремучей смесью страха, тоски и предвкушения. Боря обалдело вытаращился.

— Наташа, эмоции, — напомнил я.

Она кивнула и закрылась, но все равно фонила, заражала нас. Вот уж подарок ей достался! Это проклятие, а не подарок, потому что, если она будет несчастной, при ее желании несчастными станут все вокруг.

Следом вышел задумчивый дед и такая же бабушка, а за ними Каюк. Он тоже печалился из-за того, что уезжает человек, которого он толком не знал. Настроение было такое, что хотелось грустить и обниматься. Бабушка с Наташей не стали себе в этом отказывать.

И лишь наобнимавшись, бабушка и дед принялись меня расспрашивать о случившемся на даче. Я рассказал все как есть. Дед аж светился, так гордился Тимофеем, это ведь он его в свое время отстоял, как я отстоял сегодня Любу. Ведь если бы отказал ей, все молча согласились бы. Однако меня терзали сомнения, что ей от общения с нами будет польза.

Когда тема неудавшегося ограбления себя исчерпала, Наташа, поглядывая на деда, предложила:

— Паш, я тут подумала… Мне ведь деньги понадобятся. Я могла бы стать вашим… как это сказать… агентом… посредником, вот! Посредником в Москве.

Я мотнул головой.

— Не понял. Объясни.

Сестра сцепила пальцы, заерзала на стуле. Мне стало стыдно, всем, похоже, тоже. Наташа вовремя сообразила, что фонит, закрылась и объяснила:

— У меня хороший вкус. Я понимаю, что модное, что нет. В музыке разбираюсь, в одежде и трусах — тем более. Я могла бы подбирать товар на Черкизоне и передавать сюда за небольшой процент.

Вон оно что! Наташа стыдится попросить плату за свой труд, ей кажется, что она будет обдирать друзей, требуя с них денег. Потому я поддержал ее задумку:

— Отличная идея! Это тяжелый труд. Ты будешь таскать сумки, рисковать деньгами, воровство-то никто не отменял. Любой труд должен быть оплачен, и десять процентов твои по праву, я бы и больше запросил.

— Больше не буду. Но всем сделаю хорошо. Помнишь, как там было? Вещи на вешалках и вещи в лотках за полцены — то, что не продалось или размер не ходовой, или одна пара осталась. Вот такое я буду находить, и получится совсем даром! Можно продавать дороже чем в два раза.

— Ну да, — кивнул я. — Оптовики не лазают по рынку, не выискивают остатки товара, так что почему бы и нет.

— Буду шакалить на рынке, — улыбнулась Наташка уже смело. — Поговоришь с ребятами, им это интересно? Мне бы больше хотелось в кино сниматься, хотя бы в массовке, или в театре играть, но там поначалу не будут платить, да и максимум, что мне доверят — изображать дерево. А кушать-то хочется! Тем более, это Москва, там много богатых. Не хотелось бы на их фоне выглядеть нищенкой.

И опять я ее понимаю. Малообеспеченные чаще подвергаются травле, а кто в новом коллективе станет козлом отпущения, всегда загадка. Чаще всего такие, как Любка, но вряд ли они появятся в престижном вузе, и тогда «омегой» могут назначить кого угодно.

Когда наговорились, последовала экскурсия на скотный двор, где вольно расхаживали куры, цыплята и утята, Женуария распласталась, заняв чуть ли не все пространство, а ее и, подозреваю, чужое потомство, вздернув закорючки хвостов и повизгивая, конкурировали за обед.

Дед показал ящики с абрикосами, которые повезет в Москву, а потом задумался и выдал:

— Вот что я решил. Три года работаю в Москве, помогаю внукам обустроиться, коплю деньги — конечно, доллары. А потом приезжаю сюда, разбиваю виноградник и покупаю лодку.

Про то, что будет строить или покупать дом, он умолчал, потому что для всех мой дом — его.

— Всю жизнь мечтал быть рыбаком, но не на большом трале, а чтобы своя лодка, свои сети. Что поймал, то твое. Выходить на рассвете, проверять донные неводы и сети, эх!

Бабушка понимающе кивнула, но возразила:

— И понятно, что с гулькин нос осталось той активной жизни, отдыхать надо, а не умею! Окочурюсь от безделья, да и ты, Шеф, тоже.

— Для того и нужна лодка, — сказал он. — Мечта детства!

— А я помогать буду! — радостно вызвался Борис, думая, что тащить невод — это как ловить ставриду.

На самом деле это — проснуться в четыре утра, выйти в море и тянуть тяжеленный невод, что едва под силу трем взрослым мужчинам, а потом на холоде ту рыбу перебирать, пропахнуть ею с ног до головы. И это, и то, что рыбаки платят за места, где стоят их сети, сумасшедшие деньги, и делает такой дорогой рыбу, которая растет и кормится сама.

В полвосьмого прибежала мама, взбудораженная, но довольная. Воскликнула, едва открыв калитку:

— Пашка! Представляешь, клиника за месяц заработала сто тысяч. Ура! Мы в плюсе!

Она крутнулась на месте и принялась вальсировать по двору с воображаемым партнером. Бабушка смотрела на нее и улыбалась. И я улыбался, потому что мама наконец нашла себя, у нее любимая работа, мое дело она воспринимает, как дело своей жизни. Вон, как она счастлива!

— И это с учетом аренды. Ура! Нашей клинике быть!

— А сама ты сколько заработала? — спросила бабушка.

— Шестьдесят! — все так же радостно ответила мама. — А в поликлинике получилось бы сорок, и задерживают! И все гоняют.

— Передавай привет Гайде, — сказал я.

— Она сама довольная, аж порхает. У нас теперь есть, — она принялась загибать пальцы, — невропатолог, хирург, гинеколог, эндокринолог. Нужно взять на работу медсестру, чтобы по очереди с ними сидела, бумажки писала и ассистировала, если будет нужно.

— А разве это может один человек? — удивился дед. — И с хирургом, и все остальное?

— Может, если она училась на медсестру широкого профиля, — объяснила мама. — В нашем училище только таких выпускают. Ну, и фельдшеров.

— Отличные новости, я считаю, — подытожил дед и перевел взгляд на Наташу.

— Еще раз сумки проверь, чтобы сюрпризов не было.

— Три раза уже, — отмахнулась сестра.

— Так ты что, летом на каникулы не приедешь? — удивилась мама. — Весь август же впереди. Лето. Море. Успеешь наработаться.

Сестра помотала головой, грустно улыбнувшись.

— Буду привыкать, присматриваться. Если не пойдет, может, и заскочу на неделю-другую, а потом — учеба, работа. Надеюсь, моя задумка получится. Да и дедушка предложил на рынке поторговать овощами. Я уже взрослая.

— И с Васей не попрощалась.

Бабушка поджала губы.

— Ой, да нужна она твоему Васе. Ему свои дети, как погляжу, не особо-то нужны.

Мы уселись в летней кухне пить чай. Вечер был посвящен Наташе. Вспоминалось только хорошее или забавное. Мама рассказывала:

— Наташка очень рано стала самостоятельной. Помню, ходить только научилась, идем в подъезд, а она на ступеньку залезть не может. Говорю, какая ты у меня коротконогая. Она оборачивается, и злобно так: «Е-а, маиньконогая». Не ребенок был — анекдот. Как ляпнет что-то — хоть стой, хоть падай. Сейчас!

Мама извлекла из сумки потрепанный зеленый блокнотик, помахала им.

— Сюрприз! Наташа, я сюда все твои изречения записывала, пока Пашка не пошел.

Она открыла блокнотик, улыбнулась, пробежала глазами по тексту и пересказала своими словами:

— Наташе два года, я беременная Павлом. В гости пришла Людка с мужем. Помнишь Людку? — бабушка кивнула. — Собрались мы за столом, Наташка вертится, вертится, потом задумалась и сказала: «Мама, а я знаю, что ты папке ночью говорила!» Я — в краску, Рома поперхнулся, а эта продолжает: «Ласточка ты моя! Как будто папка — девочка».

Дед грянул смехом.

— А я не помню такого. — Наташа забрала блокнот и принялась читать, то краснея, то закрывая лицо рукой.

Мама смотрела на нее с любовью, с которой только мать может смотреть на свое дитя. Пусть мама и сама ментально ребенок, но она любит нас, и Наташку тоже. Как может, так и любит, потому что любовь — это часть самого человека. Ведь только любящий человек с творческим мышлением мог догадаться вести такой блокнот. А потом… что с ней стало потом, я отлично помню.

— Хорошо все-таки, что… — бабушка покосилась на деда и замолчала.

Наверное, хотела сказать, как хорошо, что отец нас больше не мучает. Мучает еще и как, правда, теперь дистанционно. Спрашивать, что мама решила с разделом имущества, я не стал, чтобы не омрачать торжественность момента и не портить всем настроение.

Наташа все читала, а потом как засмеется, покраснев до кончиков ушей, потрясла блокнотом.

— Это я такое говорила? Господи, какой стыд!

— А че там? — заинтересовался Боря.

— Я не могу. Стыдно. — Она вернула блокнот маме, и та, усмехнувшись, прочла:

— Наташе три года, смотрит на маленького Пашку и рассуждает: «Петух топчет курицу, получаются цыплята, кот топчет кошку, получаются котята, воробей топчет воробьиху, получаются воробьята… Мама! Так что, тебя тоже кто-то потоптал? Кто? Папа, что ли?»

Взрослые засмеялись, Боря покраснел.

Так мы перешучивались, вспоминали прошлое, пили чай. Я помнил об инструкциях для Канальи, но решил отдать их утром, сейчас не время.

И они посидели еще немного. И еще немного. А потом еще немного посидели, и бабушка погнала деда и Наташу спать, хоть они и отбивались. Еще немного — и мы тоже пошли спать, но перед тем мне позвонил Бузя и отчитался, что с Лидией все в порядке и все в порядке в принципе.

Проснулись мы глубокой ночью по будильнику. Думал, Боря не захочет подниматься провожать Наташу, но он тоже встал. Выпили кофе, бабушка собрала деду и Наташе в дорогу еды, целый большой пакет.

И снова нахлынула грусть, теперь уже моя. Пока дед с Борей носили ящики с абрикосами, расставляли в салоне машины и в багажнике, я отвел сестру в сторону, в темноту, за дом.

— Не забывай про эмоции. Они могут как здорово тебе помочь, так и навредить. Это тяжело, но верю, что ты справишься.

Она обняла меня и долго не отпускала. Наконец отстранилась.

— Спасибо, Паша. Правда спасибо. Ты очень много для меня сделал. Нет — ты все для меня сделал. Если я когда-нибудь и выйду замуж, этот парень будет похожим на тебя. Потому нет, не выйду, таких больше нет.

Зарычал мотор, и дед прокричал:

— Наташа! Минута, и мы едем!

— Иду! Бегу! — отозвалась она и убежала.

Я пошел следом. Пигмалион хотел идеальную женщину и создал Галатею. Грин грезил о море и создал волшебные миры с кораблями и волнами. Одному парню всю жизнь не хватало семьи — настоящей, с взаимовыручкой, и чтобы — плечом к плечу, и он создал ее. Забавно, что нас сейчас и правда семь, если с Каюком.

«Что бы там ни было, — думал я, наблюдая, как огоньки задних фар исчезают за поворотом, — как бы ни сложилось, теперь я уверен, что все не зря».

Единственное, что тревожило, сегодня я заложил фундамент большого и полезного дела, уснул, но в комнату с таймером меня так и не перенесло. Может, все-таки это случится, когда я буду досыпать?

Бабушкин дом, хоть и состоял из трех комнат: одной проходной, длинной, как кишка, и двух изолированных — площадь имел крошечную, около сорока квадратных метров, и, чтобы уместить всю толпу гостей, мне постелили на раскладушке в прихожей.

Туалет был на улице, и только я начинал засыпать, начиналось паломничество и хлопанье дверьми. Стоило закончиться паломничеству, меня начал изводить комар, гудящий, как бомбардировщик. Оставив открытой лишь голову, я позволял ему приземлиться и пытался прихлопнуть, но проклятая тварь удивительным образом спасалась, чтобы начать атаку, когда я снова начинало клонить в сон.

Психанув, я включил свет, посмотрелся в зеркало и обнаружил на лбу несколько расквашенных комаров. Задрал голову и увидел пять штук живых на белом потолке.

Когда расправился с упыриным воинством, меня наконец сморило — перед самым рассветом, когда небо слегка посветлело.

Я оказался в белой комнате. Ну наконец-то!

Если бы это был сон, я от радости проснулся бы, но белая комната — не сон. Интересно, что она? Ответвление реальности? Карманное измерение? Смахнув остатки сна, я посмотрел на светлый экран с иконками. Он не черный, значит, время на таймере отматываться не будет, мне предстоит вручить кому-то подарок.

В прошлые разы нужно было кликнуть на иконку с подарком на рабочем столе. Она открывалась предупреждением, а потом появлялся список достойных.

Прежде чем открыть список, я задумался о том, кого хотел бы там увидеть, и кому — что подарить.

Конечно же, Илью — он один в курсе, кто я на самом деле, и готов помогать, жертвуя собственными интересами ради общего блага. Было бы здорово подарить ему суггестию, уверен, он использовал бы ее только во благо, и вдвоем мы как развернулись бы!

Если не Илью, то кого?

На ум пришла Любка. Бывает ли так, что человек не одарен вообще ничем? Эдакий серый воробышек, летает низенько, довольствуется малым. Вряд ли, одно у него все равно будет получаться лучше другого. Если в ней проснется талант, возможно, она увлечется открывшимися возможностями и станет самодостаточной. В то, что у нее отрастут мозги, я не верил.

Слишком большая ответственность — одаривать людей. Тонкий ручеек превращается в бурный поток, способный изменить ландшафт — или затопить поселок, или наводнить долину, изнывающую от засухи. Наверное, именно поэтому мне самому не дают выбирать претендентов, просто я не могу правильно определить достойных, как любой человек, личное ставлю выше всего прочего.

Тимофея мироздание мне, можно сказать, навязало, а вон, как оно обернулось! Он спас четыре жизни, повязав отморозков. Возможно, грабители не остановились бы, значит, он спас больше людей. Наташка еще никого не спасла, и неизвестно, что будет, если она не сумеет распорядиться даром, ведь забрать назад я его не могу.

Глядя на свое смутное отражение в экране, я лихорадочно думал. Очень хотелось разделить свою ношу с Ильей, ведь никому другому я так не доверял, потому я искал возможности, как внести его в этот список. Он там уже был раньше, а значит, можно!

Я принялся кликать на все подряд иконки, но они по-прежнему не открывались. Однако и открывать подарок я не торопился, потому что не был уверен, что готов его кому-либо вручить.

Но ведь все равно надо вручать, меня отсюда не выпустят, пока я этого не сделаю. Если не будет в списке Любки или Ильи, пусть сработает рандом.

С Богом! Я активировал иконку.

Открылось напоминание в черной рамке:

«Ты можешь выбрать претендента на вручение подарка из списка. У тебя есть на это 60 секунд. Если не управишься в отведенное время, подарок будет вручен рандомно». Над рамкой включился таймер, где начался обратный отсчет, а внизу развернулся коротенький список:

Поговорив с бабушкой, я сперва позвонил Каналье — ну а вдруг он ночует у какой-то своей пассии? — а потом, убедившись, что он дома, и я ему не помешаю, отправился к нему.

Вспомнилось, как я первый раз проходил мимо его дома, тогда это было типичное обиталище алкоголика: покосившийся некрашеный забор, облезлые стены, сорняки в рост человека, скрывающие скопившийся во дворе хлам. Теперь же — кованые черные ворота, высокий новый забор, из-за которого выглядывает новенький шифер белого чистого дома. Вон, даже звонок есть, чтобы из-за калитки не кричать. Если бы не мое внушение, влачил бы Леха Каналья жалкое существование. И как его угораздило так опуститься? Нормальный же мужик, с мозгами и руками откуда нужно.

Калитка была открыта, я вошел во двор и увидел голого по пояс Каналью, отжимающегося с выпрыгиванием. Рядом лежали гантели. Чуть дальше стоял его мотоцикл.

— Привет, — поздоровался он, не останавливаясь.

Упал, отжался, выпрыгнул. Взял гантели: удар, удар, упал, отжался, выпрыгнул. И так десять раз. Протезом он научился пользоваться так, что казалось, будто это нога. Только если присмотреться, можно заметить, что гнется она как-то не так, при отжимании отъезжает в сторону, при выпрыгивании стопа и пальцы не пружинят. Как же ему тяжело, наверное!

Закончив, он посмотрел на меня, держащего в руках напечатанные на машинке листы бумаги, и проговорил, вытирая пот.

— Значит, так. Подключение нашего участка, который под автомастерскую, на следующей неделе, они уточнят, когда именно. Цена вопроса, окончательная, тысяча двести долларов.

«Значит, с меня шестьсот», — подумал я и сказал:

— Ты накопил? Пятьдесят на пятьдесят, как договаривались?

— Да. Насчет воды тоже договорился, на все про все двести.

— Значит, с меня семьсот.

Он кивнул.

— Деньги есть, прорвемся.

За подключение требуют не все деньги мира, как предлагал Квазипуп, но все равно ощутимо. Для большинства людей и двести баксов — сумма неподъемная. Все отлично понимают, что если ломить цену, вообще никто не станет платить.

— И можно начинать строить боксы, — продолжил Каналья. — Без спешки, один за другим. Контакты Завирюхина у меня есть, сам с ним обо всем договорюсь.

— А мой участок? — спросил я. — Спрашивал, когда его подключат и за сколько?

Каналья вытер пот и ответил:

— Через неделю после моего подключения, ориентировочно 11–15 июля, ближе к делу скажут. Цена вопроса — тысяча двести, потому что тоже надо устанавливать несколько столбов.

Пятнадцатое июля через две недели. Вот и пролетел первый месяц лета, я его не заметил в хлопотах и заботах. Так и молодость пролетит, не успею глазом моргнуть.

— Но не это главное, — продолжил Каналья вкрадчивым голосом. — Помнишь, ты интересовался участками на заболоченном пустыре в Николаевке? Который возле моря, и его частенько подтапливает?

Я сделал стойку и приложил ладонь к уху — слушаю, мол.

— Планируется выделение земли, причем непонятно кому. Ну, то есть кому — понятно: своим. Резать будут по десять соток. Стоимость земли — сто баксов за сотку, если не своим, а кому-то со стороны.

— Какая линия от моря? — спросил я, обмирая.

— Да любая, кому оно надо, на болоте⁈

— Идиоты, — выдохнул я и заходил туда-сюда вдоль берега, думая, где достать денег.

Три пятьсот у меня есть, это тридцать пять соток, но я остаюсь голым и босым. И строительство дома надо тормозить. Но земля у моря — золотая! Можно огромную гостиницу забабахать, и детский лагерь, и свой пляж отсыпать песком…

Чую, следующим летом совсем другие у меня будут заботы.

— Что надо, чтобы землю выделили? — спросил я.

— Документы претендентов и деньги. Все. Как в администрации это обставят, нас не касается.

Я покопался в памяти взрослого, поискал информацию о том, отжимали ли там что-то у собственников. Нет. Там вырос коттеджно-гостиничный комплекс с собственной набережной и въездом. Затопило его лишь единожды: в 2021 году, когда на побережье обрушился тропический тайфун, и речка вышла из берегов. Да и то большинство жителей отделалось легким испугом.

Тридцать пять соток — мало. Мне бы все это место заполучить и превратить помойку в рай на земле…

Но как? Да и опасно: у одного человека проще отжать имущество, чем у сообщества небедных людей. Значит, пусть будет поселение, а мне нужно скупать участки подальше от речки, один за другим, от моря вглубь поселка. Я задумался, вспоминая этот пустырь, мысленно провел линию от моря к дороге. На такой прямой должно поместиться пять участков по десять соток. Не хватает денег, блин, даже на это! Нужно что-то срочно придумывать. Потом, конечно, можно перекупить землю у новых владельцев, но это будет намного дороже.

— О чем задумался? — спросил Каналья.

— О том, где денег брать, — честно ответил я. — Много, очень много денег. Когда намечается раздел пустыря?

— Ну-у, к концу года, надо же все согласовать, внести в план города или как оно называется. Пока они только принимают авансы от своих. Сто баксов бронь десяти соток.

— По сколько соток наделы? — уточнил я. — Только по десять?

— Да все пока вилами по воде. Может, и больше будут. Авансы, кстати, возвратно-невозвратные.

— Это как?

— Если все сорвется по вине администрации, деньги вернут — им же тоже надо поделиться, чтобы все прошло как надо. Если — по нашей, нет.

И снова я заходил взад-вперед, потирая подбородок. Значит, к следующему году надо заработать около десяти тысяч долларов. Тогда в моем распоряжении окажется относительно обособленный огромный кусок земли на краю пустыря, ближе к маминому дому, чем к школе. Такой территории вполне достаточно для гостиничного комплекса, и у бетонного завода Завирюхина появится много, очень много работы.

Как и у моей общественной организации. Лагерь я планирую круглогодичный, где будут отдыхать как дети, которые совершили что-то значимое, так и детдомовские, кому повезет. Нам, южанам, сложно это представить, но в России миллионы людей никогда не видели моря вживую.

Воображение прокрутило, будто в ускоренной съемке, как будет застраиваться помойка. Крайние участки находятся на небольшой возвышенности, а значит, не надо привозить грунт, чтобы поднять их. Достаточно просто вывезти мусор, а это с десяток грузовиков, разровнять участки и начать строительство, заложив и спорткомплекс, куда смогут ходить и местные.

И футбольное поле желательно, и теннисный корт… Еще бы неплохо парк разбить. Однозначно, не хватает места, мне нужен весь пустырь, но это что-то из области фантастики. Может, удастся привлечь гранты? Да какие сейчас гранты! К тому же они — прямая зависимость от спонсора, ведь кто девушку кормит, то ее и танцует.

Тот, кто сидит на левом плече, дребезжащим голосом заблеял: «Внушение! Ты можешь просто прийти и потребовать выделить тебе землю. Ну а что? Она тебе нужнее. Ты ничего не потеряешь, ну же! Добро должно быть с кулаками!»

Никто мне не говорил, как можно применять талант, а как нельзя нельзя, но я чувствовал, что мой путь должен быть максимально естественным.

«Да не ссы! — продолжал голос. — Это двойные стандарты. Все равно способ, которым ты получишь участки — нечестный. Они должны достаться тому, кто их заслужил, сделал что-то хорошее. Ты — заслужил! Столько хорошего можно сделать — попробуй!»

Каналья вернул меня в реальность, щелкнув пальцами.

— Эй, куда пропал?

— Мне нужна эта земля, — проговорил я.

— Думаешь, потом ее можно выгодно перепродать?

Я мотнул головой.

— Не для этого, для одной очень дерзкой задумки. Очень. Дерзкой.

Каналья усмехнулся.

— Нам еще ангары строить, там некисло денег уйдет.

— Когда ты будешь столбить землю на пустыре? — спросил я. — Точнее, когда сможешь?

— Ну… не раньше, чем через месяц. А выделять их будут не раньше нового года, это точно.

Застолбить участок — сто баксов. Если их потом не выкупить, деньги сгорят. И что делать? Застолбить на все деньги и попытаться заработать в течение года? Должно получиться… Нет. Еще ж траты предстоят на второй павильон и на автомастерскую, прибыль я начну получать хорошо если в августе.

«Суггестия — твой единственный выход».

И сразу перед глазами — счетчик, крутящийся в обратном направлении.

Застолбить на две тысячи баксов? Потяну ли десять участков по десять соток — двадцать тысяч долларов? Или застолбить десять? Такую сумму достать можно.

— Да что ты застыл, — продолжил Каналья, пролистывая перевод и сверяя с оригиналом. — Еще месяц есть, чтобы подумать. Все хорошенько взвесь и решай. Только правильно распредели цели.

— Такого шанса больше не будет, — выпалил я, продолжая мерить шагами его двор.

Каналья понял, что это не просто блажь и «я хочу», а нечто большее, и сделал стойку.

— Так-так-так, делись, что ты задумал. Покумекаем вместе.

— Только никому ни слова о том, — предупредил я.

— Пф-ф, конечно. Что я, дурак, рыбные места выдавать? У тебя талант чуять денежную тему. Не знаю, как ты это улавливаешь, остается лишь принять как должное сей факт. Может, в долю меня возьмешь, и это выгоднее автомастерской?

— Нет. Это инвестиции с прицелом на недалекое будущее, — сказал я.

— Ну-ка, ну-ка, пойдем в дом, все мне расскажешь. И, серьезно, в долю возьмешь?

— Тебя — возьму, — сказал я, заходя в дом.

Мы прошли на кухню. Жилище Канальи не напоминало холостяцкое, напротив, тут царил порядок и пахло хлоркой — знакомая привычка, выработанная военным училищем. Вдолбили в печень, что вещи должны быть в порядке, обувь — начищена, и эта привычка распространилась на все окружающее пространство.

Я уселся на стул, Каналья занял другой и сказал:

— Ты от Эльзы Марковны сытый, знаю, потому ничего не предлагаю. Выкладывай, что ты планируешь на этих участках.

— Маленькую Турцию, — ответил я.

— Не, я все понимаю, турки когда-то владели черноморским побережьем, и тут царствовали черкесы, но…

— не иронизируй, дай мне закончить. И не перебивай, все, что я скажу — важно. Смотри, мы сейчас живем очень бедно, богато — узенькая прослойка. В больших городах богатых больше, и есть средний класс — люди, которые едят вдоволь и могут купить видик. Людям всегда хотелось отдыхать. Чем больше денег, тем красивее отдых. Новые русские начали летать за границу — в Турцию, Египет, Болгарию. Но средний класс этого себе позволить не может, а отдыхать все равно хочет. Потому летом много москвичей едет сюда, на Кавказ, в Крым — на море, потому что, если не выезжать на юг, от серости и холода рехнуться можно. Так вот, деньги у них какие-никакие есть, а гостиниц нормальных у нас нет: или совдеп и столовая с молочными макаронами, — я передернул плечами, — или халабуды у бабок с вонючим туалетом на улице…

— Ты уверен, что люди готовы немного заплатить, но платить не за что?

— Именно. А теперь представь, что мы построим красивые здания с современными номерами, столовую, где будет вкусно. То есть ты приехал, заплатил сразу и ешь-пьешь три раза в день.

— Хм… Такое в Сочи было бы востребовано. Или в Геленджике, да в Анапе той же. А мы… никто о нас не знает, море так себе, заход никакой…

— Отсыплем берег песком, и совсем другие условия будут, — сказал я.

— На следующий год все смоет, — уверил меня Каналья.

— Еще отсыплем. Песок стоит копейки, а пляж преобразится и приобретет привлекательность. К тому же не всегда наша страна будет нищенствовать. Когда черная полоса закончится, мы запустим комплекс, самый современный в стране.

— Хм… Так-то красиво, но столько белых пятен! Например, очистные. Куда такое количество людей будет, пардон, гадить? В море? Не будет своих очистных — никто не позволит ввести здания в эксплуатацию.

Да, слишком многие именно на этом погорели в будущем: не смогли подключиться к канализации, и готовые здания стояли закрытыми, пока их не разграбят. В нашем поселке очистных, насколько я знаю, нет. Говорят, канализация впадает в ручеек, а он — прямо в море на центральном пляже.

— Надо хорошенько все обдумать, — сказал я, вспоминая визит себя-взрослого в Николаевку.

Этот пустырь застроили виллами и гостиницами, как-то обходя запрет сливать нечистоты в море. Возможно, реально каждый день вывозить их ассенизатором. Насколько это целесообразно и дорого?

Или действительно разбить комплекс на несколько небольших гостиниц? Должен быть приемлемый выход, я сам был против того, чтобы гадить в море.

Сколько хорошего можно сделать с помощью комплекса! Например, подарить море и солнце детям, лишенным родительского тепла.

В июле-августе зарабатывать деньги, а в остальное время тратить их, организуя отдых детдомовских детей и талантливых ребят, искать таланты, переманивать на светлую сторону силы.

— Н-да-а, мы его теряем! — проговорил Каналья, улыбаясь, и положил руку мне на плечо. — Обещаю узнать, как максимально безболезненно и эффективно такое провернуть. Благо появились знакомства. Как выяснилось, хороший автомеханик — тот, с кем хотят дружить сильные мира сего.

— Ага, как в анекдоте: счастье, когда у тебя в друзьях медик, мент, юрист и киллер.

— Типа того, — радостно согласился Каналья, а я вспомнил:

— Кстати, подумал, что неплохо бы нанять юриста, чтобы решал неприятные бюрократические задачи типа оформления бизнеса. Мы больше потеряем, если ты будешь бегать сам.

— Вот эта мысль мне нравится! Есть кто на примете?

Я мотнул головой.

— Думал, у тебя есть. В общем, надо присматриваться к людям. В штат брать не будем, разве что если на четвертушку. Будем платить за каждое задание.

— Все-таки хорошо ты соображаешь, — оценил Каналья. — Возможно, и твоя безумная идея ввалить все деньги в пустырь окупится.

— Надо подумать, как заработать к новому году, — сказал я, вставая. — Тема с бартером была хорошая, но протухла, когда все стали делать так же.

— Подумаем, — пообещал Каналья. — Время есть.

Я протянул ему руку.

— Давай, не буду тебя больше задерживать. Спасибо, что выслушал, а то мне не с кем поделиться. Держи в курсе.

Уходя, я все думал о своем будущем гостиничном комплексе, мысленно накладывал один проект на другой: юношескую общественную организацию — на гостиничный комплекс. А что, если и правда подключить суггестию, когда проекты достигнут глобальных масштабов? Не сейчас, позже, когда уже все будет готово, но возникнет необходимость расширения? Я тогда явно больше смогу. И не агрессивно действовать, а беседовать, убеждать спонсоров, что им хочется пожертвовать на благое дело.

Мысли переметнулись к негативу. Когда мы станем действительно сильными, нами заинтересуются провластные структуры, попытаются нас использовать в своих интересах, начнут выяснять, кто спонсор нашей организации, а тут опа! — а их много, это предприниматели.

Те самые предприниматели, которые в той реальности, откуда перенесся я-взрослый, столкнувшись с превосходящими силами олигархов, начали вымирать как класс.

Вот тогда станет тяжело. Придется принимать неоднозначные решения, юлить и выкручиваться. Впрочем, я уже сейчас на Желтковой тренируюсь принимать решения, с которыми кто-то все равно не согласится. Будет то же самое, но более глобально. Начнут откалываться недовольные Гаечки и баламутить воду, пытаться перетащить на свою сторону других. Потому что нельзя услышать всех и стать хорошим для всех.

Если бы Любка не напросилась к нам в команду, сам я ее не позвал бы только потому, что будет много недовольных. Но ей повезло, она удачно выбрала момент для такой просьбы. Только бы подаренный талант пошел ей на пользу, потому что Наташкину эмпатию подарком можно назвать с трудом.

Боря уже проснулся и завтракал сырниками со сметаной, я к нему присоединился, слушая песню по радио про любовь к родине. Бабушка тихонько подпевала вокалисту, а я ловил себя на мысли, что не знаю, кто это. Кто-то из совсем дремучих времен…

В памяти взрослого осталось, что и модный «Кар-Мен», и «Депеш Мод», не говоря о любимцах Ильи «Дайр Стрейтс» — для наших детей будет чем-то из дремучих дедовских времен. И как же радовался Илья, когда нам было за сорок, если подростки разбирались в старом роке!

Позавтракав, мы с Борей помогли Каюку накормить скотину, выкопали бабушке два ведра картошки, а после скакали по абрикосовому дереву с сачками, собирали плоды, чтобы передать в Москву поездом.

Очень медитативное занятие! Охотясь на абрикосы, я пытался придумать новый источник дохода. Из быстрого и безотказного на ум приходил только сетевой маркетинг, та же косметика. Наташка в Москве, может выбирать красивое, модное и передавать сюда, я найду дистрибьютеров, чтобы ходили по магазинам, предприятиям и предлагали, как я когда-то предлагал кофе. За лето, в теории, можно заработать пару тысяч долларов — и мне, и тому, кого будут кормить ноги.

Одна подруга меня-взрослого таким промышляла в начале нулевых. Покупала на оптовом рынке, продавала под видом таможенного конфиската. За три года купила квартиру и машину. Как потом развивался ее бизнес, не знаю. Скорее всего, заглох.

Наташка мне сможет помогать только в августе. Сейчас у нее заботы, связанные с поступлением. И снова есть время, чтобы подумать и расслабиться.

В Николаевку мы с Борей поехали на машине Толика. Помогли выгрузить продукты и отнесли их Веронике, на заднее сиденье и в багажник поставив коробки с готовыми пирожными. Толик уехал забирать Лидию и на обратном пути — Лику, а я отправился на базу, в тайне надеясь, что Любка пасется где-то рядом, ждет, когда мы появимся. Ощущение было, как когда на последние деньги купил дорогущий лотерейный билет, зная, что велика вероятность как крупного выигрыша, так и полного провала.

Еще одна ассоциация родилась, пока топал на базу и думал о Любке — киндер-сюрприз. Ожидание приятного сюрприза, когда разбираешь шоколадное яйцо, даже если ты взрослый. Кстати, классная идея — такие сладкие сюрпризы. Нужно поговорить с Вероникой, можно ли делать что-то подобное. Наверняка можно, и уверен, что придумка будет пользоваться спросом. Можно не только в своих кондитерских продавать, но и развозить по магазинам. Не помню, есть ли на рынке что-то похожее. Если нет, стоит попробовать.

Жил себе не тужил, а тут, как деньги понадобились, так фантазия встала на дыбы и понеслась галопом.

Все наши, кроме Ильи и Яна, до вечера работали на рынке, потому я был уверен, что удастся поговорить с Любкой наедине и провести свое исследование, и никто нам не помешает. Если, конечно, ее мамаша не запрягла огород пахать… то есть копать, он у них большой.

Я ошибся: Любка нас не поджидала возле дома Ильи, как в прошлый раз. Господи, неужели она поумнела? Неужели даже такое возможно⁈ Интуиция подсказывала, что все куда банальнее: она занята домашними делами.

— Пойдем купаться! — предложил Боря.

Почему бы и нет? В конце концов, должен же у меня быть выходной!

Мы заглянули к Илье, и вместе с ним и Яном пошли на море, захватив Навуходоносора — Борин надувной матрас.

— А давайте — на дичку? — предложил я.

— Там заход совсем плохой, — возразил Илья.

— Зато канализация в море не впадает, — парировал я.

— А у нас впадает? — вытаращил глаза Ян. — И где она там?

— В середине пляжа. Все гадят в ручеек, он несет воды в море, — объяснил я. — Потому в августе там так воняет.

— Офигеть, — выдохнул Ян. — Да, пойдем на дичку, неохота в таком купаться. А чего ты сразу не сказал?

— Сегодня только узнал. А раньше думал — неправда, — пожал плечами я.

Прибрежная полоса в окрестностях Николаевки делилась на два полукруглых залива мысом и холмом, где находился дом Лихолетовой и Райко. Оба пляжа считались дикими. Спасатели нигде не работали, буйков не было, но люди предпочитали купаться, где рыбацкий причал, потому что там удобнее заход. На другом пляже, том, что напротив платана за пустырем и на который я имел виды, на поверхность выходила скальная порода, похожая на гребни драконов, колючие и скользкие, и войти в воду можно было не везде, и только если по воде заползать на животе.

Мне интересно было представить, как там облагородить берег и возможно ли это в принципе.

Пустырь представлял собой каменистый участок, заваленный мусором, поросший бурьяном и чахлым терновником. Местные особо не утруждались и сбрасывали мусор в огромную воронку, оставшуюся со времен войны. Причем привозили сюда его грузовиками. Весной и осенью воронка наполнялась водой, которая превращалась в мутную черную жижу, где квакали лягушки. Летом болотце пересыхало, а лягушки мутировали и уходили в общежитие, где вливались в ряды местных алкашей, не вызывая подозрений. Единственное, что скрадывало замусоренность — заросли хвоща в человеческий рост. Ну и растительность вдоль речки была живописной.

Трудно представить тут элитный коттеджный поселок. В этой реальности облагораживать место предстоит мне. Я рассчитывал заполучить участки на другом конце пустыря, почти четверть площади. Здесь будет чужая земля, и разводить активность нельзя, значит, въезд в гостиницу поначалу будет с той стороны, чтобы отдыхающие не видели этого раздрая.

Речка вывела нас к морю, Боря, Илья и Ян разделись и ломанулись в воду, я подал им матрас, на который они взгромоздились и поплыли, а сам прошелся вдоль берега, вошел по колено в воду, представил песок. Цвет воды изменится с сероватого на лазурный.

Тут довольно плавный заход, и, если появится песок, место будет пользоваться популярностью у мамочек с детьми. Вот там, где обрыв, можно сделать подпорную стену, на краю поставить кафешку. Красиво будет! Золотой песочек, зонтики, шезлонги и обязательно — свободная полоса пляжа для тех, у кого нет возможности заплатить за шезлонг. Думаю, в выходные весь город будет здесь. Обязательно найму охранников, чтобы гоняли тех, кто нарушает правила. А правила — никаких магнитофонов, алкоголя и сигарет.

Зимой песок останется лишь местами, его придется завозить каждый сезон. Зато как будет прекрасно!

Оживив воображением мечты, я плюхнулся в воду и догнал матрас.

Следующим летом это невзрачное место должно преобразиться!

Постепенно насущное вытеснило мысли о прекрасном далёко, я вспомнил, что обещал рассказывать Илье о смещении времени на таймере. Потому плюхнулся в воду с матраса и, пока младшие не видят, кивком пригласил его. Он понял и последовал за мной.

Когда оказались одни, я сказал:

— Время сдвинулось на неделю.

— Всего? — удивился Илья.

— Еще я вручил подарок. Тебя в списке не оказалось, но было пустое место. Попытался тебя вписать — не дали. Получилось вписать лишь Желткову. Так что наблюдаем за ней.

— А кто еще в списке был? — спросил Илья.

— Бузя, Лихолетова и московский парнишка, познакомлю тебя с ним. Я вписал Желткову, и подарок распределился ей.

— Не скажу, что это самая достойная кандидатура, — сделал вывод Илья. — Но очень любопытно, что в ней откроется.

— У Наташи эмпатия, — принялся я рассуждать вслух, неторопливо гребя к берегу. — У Тима физические способности. Скорее всего, и Желткова станет сильной и ловкой. На тренировке посмотрим.

— Придется до завтра ждать. Прикинь, если она поумнеет?

— Это можно проверить уже сегодня, если она придет.

Вопреки ожиданиям, в обед Желткова не пришла, и мы отправились на мой участок — Илья хотел посмотреть, как продвигается стройка. Боря и Ян остались, им интереснее было поиграть на компьютере.

Илья поделился:

— В «Науке и жизни», отец выписывает, я вычитал, что в Москве можно подключиться к интернету. Это как? Что там, в этом интернете?

— Это такая огромная библиотека и хранилище фильмов, музыки и статей, — объяснил я так, чтобы не вдаваться в детали.

Видя, что Илья не понимает, я объяснил:

— Вот у тебя стоит компьютер, ты можешь сохранить какой-то файл, и он будет там храниться в… нематериальном виде. Ты делаешь запрос, и информация выводится на экран. Так же с песнями и фильмами. Так вот, представь, что где-то стоят огромные компы, и там много всего хранится. Находясь здесь, ты подключаешься к ним, стоящим где угодно, и берешь информацию, которая тебе необходима.

— Любую? — удивился Илья.

— Которая туда загружена.

— Здорово. А у нас так еще нельзя? Интересно попробовать.

— Через два года и к нам доберется прогресс, — сказал я. — Наверное. Может, чуть позже или раньше.

В прошлой жизни все это тремя годами позднее (относительно сегодняшнего дня) мне рассказывал Илья, который поехал домой, а там чудо — Леонид Эдуардович к сети подключился. Тогда это нам казалось фантастикой, а экраны заполонили фильмы про таинственных хакеров — те самые фильмы, где от вирусов загорались мониторы компов. В то время себе немногие представляли, как что работает.

Взрослый я был так себе пользователем, видимо, из-за того, что комп у меня появился поздно. Но и сейчас не особо горел желанием разбираться в этой области и вникать в детали. Если бы был программистом, занялся бы прогрессорством, а так…

Каждый сверчок должен знать свой шесток.

Собственно, а что я могу с имеющимся компом провернуть? Там же памяти с гулькин нос. Скачать красивые фотографии и заказать из них календари? Музыку записывать на кассеты? Так достаточно Илюхиного двухкассетника. Наташка в Москве, может накупить кассет, мы перепишем, сделаем красивые обложки в той же типографии, и пусть Мановар продает.

По сравнению с кондитерской, это принесет копейки, а суеты создаст на миллион.

На участок мы с Ильей прибыли как раз к обеду, когда Сергей и алтанбаевцы работали, а его молодая и красивая (в кавычках) жена Светлана жарила сосиски на костре, повернувшись ко входу затылком с тоненьким перегидрольным хвостиком. Отекшая, с синяками под глазами, заморенная, она напоминала алкоголичку, несмотря на лечение.

— Мужчины, пять минут и к столу, — просипела она, обернулась и на миг оторопела, увидев нас.

— Здрасьте, — кивнул я.

— Привет, хозяин! — расплылась в улыбке она.

Сергей оторвался от работы, вокруг импровизированного стола собрались алтанбаевцы. Егор подошел ко мне и спросил:

— Наташа уже уехала?

— Да, ночью, — ответил я и поймал на себе вопрошающий взгляд Светланы.

Егор кивнул — равнодушно, как мне показалось. Долго убиваться по Наташке он не будет. У него под окнами стоит очередь из местных оторв. Эта не согласна? Не беда, другая постель согреет.

Потирая мокрые после мытья руки, Сергей воскликнул:

— Павел! Добро пожаловать к столу!

На столе были рис в котелке, жареные сосиски и овощи. Сергей тоже смотрел на меня требовательно, и я вспомнил, что он просил устроить его жену на работу помощницей кондитера.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я у нее.

Светлана пожала плечами.

— Нормально, только как-то пусто. Но врач сказал, что еще месяц будет накатывать тоска и… желание употребить. Или желание умереть. Нужно продержаться, вот я и держусь.

Пару дней назад я Веронике намекнул, что есть помощница, она обрадовалась. Вот только справится ли Светлана? Видно, что она с абстинентным синдромом пока не очень справляется. Если нет… ну, нет так нет.

— Сергей говорил, что вы хотите на работу…

Она приложила руку к груди.

— Хочу. Ты прости, что на сестру твою напала. Пьяная я была. Теперь понимаю, что вела себя, как ненормальная…

Видно было, что ей стыдно, потому я ее поддержал:

— Вы были больны. Наташа не держит на вас зла. Как отобедаем, представлю вас Веронике. А пожить можете здесь, чтобы издалека не ездить. Электричество обещают подвести через две недели.

Сергей воспрянул, сказал:

— Твоя квартира практически готова, осталось линолеум постелить да двери поставить. Идем покажу!

Мы с Ильей вошли в помещение. Друг провел рукой по идеально гладкой стене, огляделся. Я прошел в будущую кухню, где Сергей сделал разводку труб. Здесь на полу уже лежала плитка.

— Все практически готово, осталась мебель и линолеум в комнатах.

— Идеально, — оценил его работу я и предложил: — Живите пока здесь, у нас жилье есть до ноября. Пока живете, не торопясь делайте комнаты на вторых этажах. Как только они будут готовы, так мы сразу и переедем.

То, что Сергей тут поселится — идеальный вариант, меньше вероятность ограбления.

Я выглянул в окно, наблюдая, как проголодавшиеся алтанбаевцы уплетают обед за обе щеки.

— Штукатурили вы или парни? — поинтересовался я.

— Они упражнялись в гараже, как мы и договаривались, — сказал он. — набивали руку. Наиболее способным оказался вон тот тощий армянчик, вот уж дотошный тип! Большая комната — его работа. Остальным пока рано доверять чистовую отделку.

— Пусть штукатурят спортзал в цоколе большого дома, — предложил я, подумав, что скоро будет много работы, и мне понадобится толковая бригада.

В прошлой жизни не довелось мне построить дом, в этой я почти справился, хотя мне нет и шестнадцати. Еще немного, и можно сказать, что я стал мужчиной на треть. Осталось посадить дерево, что несложно, и воспитать сына. Но с этим придется повременить.

А вот экипировать строительную бригаду придется, но это уже после того, как решится вопрос с землей на пустыре.

К нам заглянула Светлана, улыбнулась.

— Я готова!

Переминавшийся с ноги на ногу Илья чувствовал себя лишним, потому сказал:

— Я подожду тебя здесь.

Вероника Лялина зашивалась на работе. Утром она пекла пирожные, после обеда бегала по инстанциям, вечером делала заготовки на утро, и так каждый день. У нее не было ни одного выходного, потому помощница ей жизненно необходима, и она обрадовалась, когда я сказал ей, что есть желающая, да еще и повар.

Однако, увидев Светлану, Вероника аж позеленела от разочарования. Я рассказывал, что придет женщина с профильным образованием, которая страдала от алкогольной зависимости, но завязала, и это не вызвало вопросов. Но, видимо, Вероника рассчитывала увидеть человека не столь потрепанного.

Взрослые меняются с трудом — это правило работает в девяноста процентах из ста. Потому, освободившись из тюрьмы, сидельцы снова идет на преступление. Им не оставляют выбора, и такие, как Влад, работавший на деда, который загремел в тюрьму по глупости, обречены.

Светлана сразу все поняла и проговорила:

— Я понимаю, что сейчас не в лучшей форме. Все наладится, я обещаю не сорваться.

Вероника устало кивнула и посмотрела на меня недобро.

— Она не сорвется, — поручился я за Светлану, потому что был уверен: закодированные мной отказываются от алкоголя если не навсегда, то очень надолго, и Каналья тому пример.

Было видно, что Вероника очень хочет включить заднюю, но ей неловко.

— Возьмите на испытательный срок, — без особой уверенности попросила Светлана.

Это показалось Веронике хорошим выходом, и она кивнула.

— Ладно.

— Если не сработаемся, я уйду, — обреченно проговорила Светлана. — Я повар и могу быть полезной. Семь лет работала в столовой, три года — в ресторане.

— Испытательный срок — две недели, — припечатала Вероника и вроде бы успокоилась. — Зарплата… — Она посмотрел на меня и робко предложила: — Две тысячи за неполный день.

Светлана улыбнулась и сказала:

— Я готова приступить прямо сейчас. Вводный день — бесплатно.

Вероника, которая была в медицинском халате, придирчиво осмотрела ее.

— Нужен рабочий халат и головной убор. Приступаешь с завтрашнего дня.

Светлана не уходила, ждала меня, но мне нужно было поговорить с Вероникой, и я дал понять, что она тут лишняя:

— У нас конфиденциальный разговор.

— Поняла. Удаляюсь, до завтра.

Когда она ушла, Вероника выкатила условие:

— Поверю тебе, что она ничего не украдет. Но если вдруг… не обижайся, хорошо? Снисхождения не будет.

Оказывается, эта маленькая женщина умеет быть жесткой, и это хорошо.

— Конечно. Как продвигается оформление фирмы?

— Ужасно. Очень медленно. Гоняют, как почтальона — туда-сюда, туда-сюда.

— Я предлагаю взять в штат юриста, чтобы он бегал и оформлял все документы. Оплата труда сдельная. Иначе вы себя загоните.

Раньше она всегда возражала, когда я предлагал нечто, подразумевающее дополнительные траты, теперь же поняла, что я прав, и лишь кивнула, даже не спросила, во сколько нам это обойдется.

— Ты прав, — сказала она поле полуминутного молчания. — Нам предстоит расширение, аренда земли и связанная с этим беготня. Я просто не потяну.

— Как и все расходы, делим пятьдесят на пятьдесят, — предложил я.

— Мне неловко… и так все расходы на тебе…

Я просто сказал:

— Ваш труд бесценен. Без вас ничего не было бы. Нужно научиться правильно оценивать свою работу.

— У тебя есть на примете юрист? — закинула удочку она.

Я мотнул головой.

— Нет. Но, может, у Анны, она ведь и сама юрист?

— Да, но специализируется на другом.

— У нее должны быть знакомые, пусть поспрашивает, согласится ли кто-то заниматься нашими бумажками. У меня ведь еще автомастерская, там уже все оформлено, но мы не знаем всех тонкостей, и предстоит еще много незабываемых минут в очередях.

— Хорошая идея, — улыбнулась Вероника. — Спрошу у Анюты. Дианочка у нее такая беспокойная, никак ей не отлучиться. И днем, и ночью плачет.

— Держитесь. Скоро будет легче.

Вероника лишь тяжело вздохнула.

— Грех жаловаться. Мы ведь голодали, волосы на голове шевелились при мысли, как себя хотя бы прокормить! Не говоря о том, чтобы одеться и обуться. Думала с Дианой сидеть, пока Аня на работу выйдет. Лика, умничка, на рынок пошла… А теперь у нас все есть! Все, и даже больше — как я могу жаловаться?

Не сдержавшись, она меня обняла. Отстранившись, продолжила:

— Как все просто оказалось! Деньги под ногами лежат — наклонись и возьми, а мы придумываем оправдания своему бездействию. Убеждаем себя, что ничего не получится.

— Все получилось! Дальше будет лучше и, надеюсь, проще.

Расстались мы, довольные друг другом. Я поспешил на стройку, и мы с Ильей пешком отправились на базу — мимо кладбища, мимо домика Веры, покойного Мороза и Карасей, по мостику, перекинутому через еще одну речку, и вдоль частных домов.

Мир пах шелковицей, морем и инжиром. Я шагал, вдыхая воздух полной грудью и думая, что сейчас пора светлячков, а в этой части поселка их особенно много. Они сбиваются в стайки и парят, и кажется, что сам мир подмигивает, убеждая, что все будет хорошо.

Вопреки моим ожиданиям, сегодня Любка не пришла на базу — никто не знал почему. Так что мой вопрос, что в ней изменилось, придется отложить до завтра, на тренировке точно все станет ясно.

Наш путь лежал мимо Гаечкиного дома. Ее будто кто-то готовил к встрече с нами, и она подметала в маленьком дворике у порога.

Ощутив мой взгляд, Саша повернула голову.

— Привет! — помахал ей я, надеясь, что Гаечка перебесилась.

Девушка сама не знала, как реагировать, и застыла, опершись на самодельную метлу. Очень тонкий момент, когда неправильное движение или взгляд может все испортить. Но чаши весов ее сомнений Илья качнул в нашу сторону.

— Седлай ее, полетели! — махнул рукой он, и Саша робко улыбнулась.

Воцарилось молчание, когда никто не знал, что говорить. Саша решилась первой.

— На улице жарко. У меня компот есть холодный, хотите?

— Хотим! — радостно кивнул я.

Думал, она дольше дуться будет, и придется проводить с ней беседу, но нет. Видимо, взвесила все «за» и «против» и решила, что не стоит разбивать голову назло главврачу. Метнулась в дом, вынесла два запотевших стакана с вишневым компотом.

— Ка-айф! — проговорил Илья, отхлебнув. — Спасибо, ты настоящий друг.

Гаечка посмотрела на меня с вызовом и сказала:

— Паш, я ходила в редакцию, они хотят этот материал. Ну, про Тимофея и бандитов. Они в него зубами вцепились. А моя кураторша сразу на телевидение позвонила, те тоже хотят.

— Круто! — оценил я. — Отличная работа, это бесценно. Вечером подумаем, что говорить и писать, потому что не все можно.

Гаечка кивнула.

— Спасибо! — уронил я перед тем, как уйти.

Ну вот, вопрос решился сам собой, правда, непонятно, во что может вылиться противостояние Гаечки и Желтковой. Если Саша не смирилась с Любкой, а затаилась, то будет вынашивать планы, как избавиться от конкурентки. Сашка-то умная, как показал сегодняшний день, даже слишком умная для пятнадцати лет.

В десять утра позвонила бабушка, доложила, что дед с Наташей доехали и упали спать. Ну и славно. Надеюсь, вечером будут подробности.

Томиться ожиданием, что же получила Любка, долго не пришлось. В полдень мне позвонил Илья и сказал, что Желткова ошивается возле его дома, караулит, когда кто-то придет на базу. Значит, не поумнела. Жаль. Если бы отрастила нейронные связи, то взяла бы в расчет, что ребята обычно до вечера работают, а значит, нечего на базе ловить в такую рань.

Но раз она охотится на меня, почему бы этим не воспользоваться? Прошли сутки, дар уже должен был проявиться, если это не физические возможности. Ну а как она справляется с нагрузкой, будет видно на тренировке.

Потому я попросил Илью за Любкой понаблюдать и, если она вздумает уходить, задержать ее.

Ничего не говоря Боре, который, как обычно, рисовал в кабинете, я спустил «Карпа» и помчался в Николаевку, планируя заскочить к Веронике узнать, насколько сложно делать киндер-сюрпризы. Может, в Москве они и есть, но в нашем городе я их не видел.

Ну и над начинкой для них думал. Производить игрушки мы не можем, то, что будет находиться внутри, должно изготавливаться из пищевой пластмассы. Достать такие игрушки нереально. Проще купить готовое и дополнительно упаковать, чтобы не взаимодействовало с шоколадом. Вопрос, что это будут за фигурки.

Нужно запустить Наташку на Черкизон, и пусть посмотрит, какие есть тематические фигурки. Хорошо бы заполучить крошечных динозавриков или ниндзя-черепах, и пусть детвора собирает, как девчонки помладше собирают наклейки «Барби» в журнал.

Голову припекало даже через шлем. Лето в зените. Влажный зной обволакивает, два шага сделал — уже мокрый. Так что я примчался на базу, изрядно вспотев.

Заслышав мотор моего мопеда, Любка вышла на видное место, помахала рукой. Я остановился возле нее, снял шлем.

— Привет. Почему ты вчера не пришла?

Я задавал прямые вопросы, уверенный, что она все равно не сложит два и два. Так и случилось. Любка потупилась, покатала камешек носком босоножки.

— Поросята заболели. Съели что-то не то, я их лечила.

— Понятно. Как ты себя вчера чувствовала? Было ли что-то необычное?

— Не я заболела, а поросята. Люди звериными болезнями не болеют, — ответила она, думая, что я беспокоюсь о ее здоровье.

Значит, ничего необычного. Или она просто не поняла? Я решил схитрить:

— Прочитал в газете, что были вспышки на солнце, а это влияет на все живое и на людей. Я спать не мог, появилось много сил. Так много, что казалось, горы сверну. Илья по секрету сказал, что у него были озарения.

— Это как? — насторожилась она.

— Когда что-то не понимаешь или не замечаешь и вдруг начинаешь осмысливать и замечать. Что-то такое у тебя было?

Она задумалась. Думала, наверное, минуту, я аж заскучал.

— Ну-у… нет. Но поросята поболели. Может, из-за этого? Из-за солнечных пятен?

Ничего не заметила. Впрочем, и Наташка с Тимофеем не сразу обратили внимание на перемены.

— Ты сейчас куда? Я в подвал пришла, а там закрыто.

— Потому что мы собираемся вечерами, ребята работают. Приходи вечером, днем не надо.

— А ты? — упрямо вскинула голову она. — Ты же пришел днем.

— Мы с Ильей будем физику изучать, — сказал я, рассчитывая, что она навяжется, и я проверю ее когнитивные функции.

Не ошибся.

— А можно с вами?

Ей все равно, что делать, лишь бы кто-то был рядом, и она чувствовала, что наконец не одна, у нее есть компания, пусть все, что она может — просто сидеть, вперившись в учебник, и молчать, и смотреть, как другие учатся.

Когда говорили с Ильей по телефону, он сам предложил пригласить ее домой и протестировать. Но для приличия я спросил:

— Ты уверена, что тебе это будет интересно?

— Будет! — расплылась в улыбке она и аж засияла.

У меня был запасной ключ, и я покатил Карпа в подвал. Любка поплелась следом, благоговейно глядя на мопед. Наконец не выдержала, попросила:

— Покатай меня, пожалуйста.

Я остановился, повернулся к ней.

— Люба, ты же в платье. Будет… неприлично. Это раз. Два, это же мопед, а не мотоцикл. Он двоих еле-еле везет.

Наташкино платье она уже заносила. Неужели и по дому в нем ходит? Заперев Карпа, я направился к Илье, поглядывая на Любку и силясь разглядеть в ней перемены к лучшему. Все было так же, как и раньше, ничего в ней не изменилось.

Илья ждал меня и Любу — в кухне на столе стояли три чашки чая, на блюдце лежала булочка с маком, порезанная на тонкие ломтики. Любка поздоровалась с Ильей и прошлепала на кухню. Поймав вопросительный взгляд друга, я пожал плечами и покачал головой — непонятно, мол.

— Это мне? — спросила Любка, жадно глядя на булочку.

Илья тяжело вздохнул.

— Это точно не интеллект, — прошептал он мне.

— Что? — переспросила Люба.

Ее не насторожило, что чашек три — что значило, ее тут уже ждали. А если ждали — возможны варианты, и не все могут закончиться для нее хорошо.

— Сладкое для всех, — терпеливо объяснил Илья и не удержался от нравоучения: — Люба, только не обижайся, хорошо? И запомни, что я тебе скажу. Когда ты приходишь в гости пусть даже к другу, нельзя без спроса хватать со стола еду и намекать, что тебя нужно покормить. Даже спрашивать нельзя, можно ли ее взять, это неприлично. Хозяин должен пригласить к столу, и когда все рассядутся, только тогда можно есть. Но — неторопливо, даже если ты голодная.

Любка потупилась, покраснела, отчего веснушки проступили ярче, но не возражала, мотала на ус. Какая же она дикая! Наверное, ее мамашу никто в гости не приглашает, и бедная девочка не знает, как себя вести.

— Давай повторим с начала, — продолжал Илья. — Вот ты заходишь ко мне. Давай.

Желткова вышла за дверь, потом переступила порог и остолбенела, беспомощно хлопая глазами. Бедная девочка, как в первый раз вышла в люди.

— Дальше здороваешься, спрашиваешь, как дела. Потом я приглашаю к столу. Идем, Люба.

Она последовала за ним, уселась, ожидая, когда и я войду. К булочке она потянулась, только когда мы с Ильей взяли чашки. Второклассница и бывшая бродяжка Света и то понимает, что можно и что нельзя.

Наблюдая, с каким трудом Люба сдерживается, чтобы не съесть всю булочку, Илья смекнул, что она голодная, и предложил:

— У меня есть суп гороховый, с мясом. Будете?

Есть не хотелось, но он это предложил не мне, Любку следовало накормить, и я согласился. Она — тоже. В предвкушении удовольствия она шумно сглатывала слюну, ерзала, крутила в руках ложку. Илья и себе налил немного супа. Дождавшись, пока мы начнем, Люба активно заработала ложкой, звеня о тарелку. Не хлюпает и не чавкает, уже спасибо.

— Ты завтракала сегодня? — спросил я, когда Люба расправилась с обедом.

— Ага! Кабачок пожарила и яйцо сварила. Хлеба нету. Мама уехала, а денег не оставила. Не смотрите так! Мы не нищие, у мамы много денег. Сто тысяч, вот!

Любка отставила тарелку и замолчала.

Илья продолжил менторским тоном:

— Люба, когда кто-то тебя чем-то угощает, даже если тебе не понравилось, нужно говорить спасибо. Также надо благодарить, когда кто-то тебе помогает. Например, открывает перед тобой дверь или помогает донести тяжелое.

Покраснев, Желткова сказала:

— Спасибо! Мне понравилось, правда.

Илья собрал тарелки, сложил в раковину. Из зала выглянул Ян, увидел Любку и сразу же спрятался, зато выпустил кота. Маклауд, хитрец такой, очень любил гостей. Он знал, что у гостя можно выпросить еду, потому потрусил к Любке и принялся о нее тереться.

— Ой, а что у него с ушами, и почему он такой несчастный? — Любка сразу же посадила кота себе на колени, и он вытянулся, подставляя живот.

— Это редкая порода, шотландская вислоухая, — объяснил Илья. — Отцу подарили. Зовут Маклауд.

— Как зовут? — удивилась Любка.

— Маклауд. «Горца» смотрела? Дункан Маклауд был бессмертным, они друг другу головы рубили, ну и остаться должен был один бессмертный.

— Не смотрела, — качнула головой Любка, но Илья любил рассказывать про кота, и его не остановило ее непонимание.

— Как вы яхту назовете, так она и поплывет. Коты живут мало, в среднем двенадцать лет. Но некоторые счастливцы доживают да двадцати. Надеюсь, имя ему поможет жить дольше.

Любка чесала кота с наслаждением.

— Хороший котик! Красивый котик! Жалко, что ты не кошка, я б взяла такого котенка. Смешной.

— Он мячик может приносить, как собака, — похвастался Илья. — И его никто не учил. Жутко умный.

Позволив ей вдоволь потискать Маклауда, Илья сказал:

— Ну что, готовы? Физика, десятый класс. Специально уже сейчас, в июне, учебник взял, — он скосил глаза на Любу.

Она не удивлялась тому, что мы добровольно, в свободное время учим нудную физику, приняла правила.

Мы переместились в гостиную. Любка постаралась сесть на диван поближе ко мне, сжав колени. Я открыл пустую тетрадь в клеточку с таблицей умножения на обложке. Илья покосился на таблицу и спросил:

— Люба, а ты знаешь таблицу умножения?

— Я учила! — без особой уверенности проговорила она.

— Трижды три, — сказал Илья. — Сколько будет три, умноженное на три?

— Э-э-э… де… девять.

Илья кивнул.

— Правильно. Семью шесть.

— Э-э… Сорок? Нет? Сейчас… двадцать восемь!

Мы с Ильей переглянулись, и он устроил Желтковой маленький экзамен. Любка помнила умножение на три и два. Четыре — выборочно. Пять — помнила. Шесть — выборочно, но скорее нет, чем да.

Я смотрел на нее, и до меня доходила жуткая вещь. А ведь она не одна такая! Сколько их, взрослых и относительно взрослых, которые не удосужились выучить таблицу умножения? Допустим, Любка просто не может ее запомнить. Но готов поспорить, что Фадеева, Заславский, Карась попросту не стали утруждаться. Вот если отловить на улице сто человек, сколько из них помнят таблицу умножения?

— Люба, пока мы занимаемся, тебе задание выучить умножение на семь. — Илья протянул ей тетрадь.

Через полчаса Люба выучила и рассказала нам, но я заподозрил неладное, спросил умножение на три, а когда вернулись к умножению на семь, она уже ничего не помнила.

Так мы выяснили, что когнитивные функции у Любы не улучшились. Ее эмоции мне не передавались, психического давления никто не чувствовал — значит, она не псионик. Остались физические качества, такие как сила, ловкость, скорость. Тренировка покажет.

Люба упорно зубрила умножение на семь, вокруг вился Маклауд, терся вибриссами, бодал девушку, будто бы уговаривал не расстраиваться.

Я ловил себя на мысли, что Любка вроде бы простая, как дважды два, но я совершенно не понимаю, что происходит у нее в голове. Наверняка она о чем-то мечтает. О чем? Обо мне — это очевидно. А еще? Чтобы ее любили — наверное. А что ей нравится делать? Как она проводит досуг? Я даже представить не мог. Говорят, все девчонки мечтают выйти замуж по любви. Что-то подсказывало — не в Любкином случае.

Если прямо спросить, она может закрыться, потому я поделился своей мечтой, что мне хочется иметь свою гостиницу, общаться с людьми, организовывать их досуг, смотреть, как они радуются.

— А мне хотелось бы парусник, — признался Илья. — Чтобы ходить в кругосветку, ездить везде, как Дроздов или Кусто. Высаживаться на необитаемых островах, попасть в Новую Зеландию и увидеть киви.

Вот это неожиданно!

Люба с радостью поддержала беседу на тему, кто о чем мечтает:

— А мне хотелось бы лошадь. Но мама никогда не разрешит ее завести.

Мы с Ильей округлили глаза.

— Почему именно лошадь? — удивился Илья.

— Они очень умные, большие и красивые. Я как-то каталась на лошади, все помню. Так классно было! Думала — страшно, а нет. — Подумав немного, Любка продолжила: — А еще лучше — целую конеферму. Ну, где коней выращивают, чтобы они бегали наперегонки. — Ее глаза заблестели. — И быть скакуньей. Скакать на лошади по кругу. Обгонять всех.

— Необычно, — оценил Илья.

С нами она просидела до вечера, по простоте душевной рассказала все о себе, о матери, брате, о соседях, авансом пригласила нас на день рождения шестнадцатого июля.

С ней было тяжело, как с маленьким ребенком. Есть вопрос, помогающий психиатрам идентифицировать умственно отсталого, и я задал его Любке.

— Люба, а чем отличается птица от самолета?

— Птица живая, самолет нет, — ответила она.

Умственно отсталые начинают искать отличия, упуская главное. Значит, она просто глупенькая. Ай-кью у нее, как у Смита из «Чужих» — восемьдесят пять.

Скорее всего, сегодня на тренировке она покажет нам кузькину мать.

Мы с Ильей и Яном пришли на базу первыми, взяли магнитофон и включили его. Теперь уже не стесняясь, Любка ходила по залу разинув рот и разглядывая Борины рисунки. Илья шептал мне на ухо:

— Ну вообще, смотришь на человека, и можно предположить, что в нем откроется. Но в ней… я не могу ничего увидеть.

— В Тиме тоже никто не мог увидеть талант, — возразил я. — Посмотрим.

Ненадолго пришлось выйти, чтобы Любка переоделась. Сегодня у нас борьба, а значит — рыжий богатырь Нага Амзанович. Забавно получилось, что русский парень Антон Елисеевич на кавказца, причем весьма агрессивного, похож гораздо больше этого добряка-абхазца.

Начали собираться наши. Тимофей чувствовал себя как рыба в воде, правда, держался ближе к тем, кого знал раньше, но к остальным относился без опаски.

— Паша, — крикнул он. — Как доехал Шевкет Эдемович?

— Доехали. Отсыпаются. Подробностей пока нет.

Гаечка пришла вместе с Алисой, девчонки поздоровались со всеми, а Любку, сидящую на диване, демонстративно не заметили. Мало того, Саша встала спиной к дивану так, что ее зад едва не ткнулся Любке в лицо. Замечание ей никто сделать не успел — она повернулась, будто случайно так вышло.

Нага Амзанович пришел вместе с Рамилем, Димонами и Памфиловым, заметил Любку, улыбнулся:

— У нас новенькие? Смело, девонька, очень смело.

— Меня зовут Люба, — представилась она.

Последним ворвался Райко, переобулся, увидел Желткову и аж закашлялся.

— Любка, беги пока не поздно. Я уже месяц хожу и не могу втянуться, ты вообще ляжешь.

— Не лягу, — вздернула подбородок она.

— Ага, не ляжет она, — проворчал Минаев.

Никогда я не ждал тренировку с таким нетерпением — предвкушал чудо. Сейчас Любка как проявится!

— Будет очень тяжело, — предупредила ее Лихолетова.

Для Раи каждая тренировка была пыткой, но она терпела, мужественно преодолевая трудности.

— Я справлюсь, — пообещала Любка.

— Время! — объявил Нага, и мы построились на матах.

Тренер обратился к новенькой:

— Люба, они правы, будет тяжело, ребята уже давно занимаются и втянулись, привыкли к нагрузке. Потому, если почувствуешь, что не тянешь, выполняй упражнения в своем темпе. Потом будет практика. Не расстраивайся, что не получается. Мало у кого получается сразу.

Какой же Нага тактичный, сопереживающий. Не то что Антон: «Шнелле, шнелле, швайне! Упал, отжался».

Любка встала между Лихолетовой и Гаечкой. Нага дунул в свисток. Понеслась! Девчонки бежали первыми, и я отлично видел Любку. Она ловила на лету, что надо делать, и у нее получалось все легко и гармонично. Впрочем, у недалеких людей часто так, они ближе к природе, что ли. Однако на физкультуре она такого рвения не проявляла, была деревянной и зажатой. Что это, пробуждающийся талант, или она просто почувствовала себя в безопасности и расслабилась?

Растяжка у нее была… как у Буратино. Любка не могла достать пола пальцами рук, не согнув колени, ее спина при этом выгибалась коромыслом.

Все мои иллюзии рассеялись, когда началась силовая. Любка легла на выпрыгиваниях с отжиманиями. Причем в прямом смысле слова легла — уткнулась лицом в маты, с улыбкой поглядывая на старающихся одноклассников. Она даже не вспотела, ей просто стало тяжело.

Вспомнилось, как пыхтел Тимофей. Отжимался, а живот свисал до пола. Обливался потом, задыхался, но не сдавался. Девочки, Гаечка с Алисой, тоже рвали жилы, чтобы не выглядеть рахитными на фоне парней. Даже ленивая Лихолетова старалась, ну, или изображала деятельность.

Второе упражнение, гусиный шаг от стенки до стенки, Любка выполнила, но один подход. Села, хихикая над корячившимися одноклассниками. Нага косился на нее неодобрительно, но силовую не прекращал.

И так все упражнения: только становилось трудно, Любка прекращала движение. После силовой, когда раскрасневшиеся мы побежали пить воду, Нага сел рядом с Любой на маты и что-то заговорил. Я догадывался, о чем разговор, но все равно подошел. Нага рассказывал, что без труда не выловить рыбку из пруда, и надо стараться, чтобы добиться результата. Любка слушала, раскрыв рот. Пообещала исправиться.

Надежда таяла. Может, конечно, талант не проявляется, потому что ей мешают лень и мозги, точнее, малое их количество, и она себя покажет на упражнениях посложнее.

Однако я ошибся. На узкоспециальных упражнениях, например, «креветочке», включающей в себя ягодичный мостик, вышагивание из такой позиции и махи, она делала, извиваясь, как червяк. Отрабатывая приемы, когда ее поставили в пару с Лихолетовой, тоже себя никак не проявила.

Илья поглядывал на меня с сожалением, а мне было чертовски обидно, что я зря потратил подарок на человека, который им никогда не воспользуется. Никогда не буду никого заносить в список, кроме Ильи, потому что пообещал ему. Мирозданию виднее, кто наиболее полезный и кого туда вносить.

После тренировки ко мне подошла Гаечка, отвела в сторону.

— Нужно поговорить про интервью Тимофея. И вообще — про этот случай и расширение. — Она покосилась на счастливую Любку с неодобрением. — Но без нее. Там будут… деликатные моменты, а она все по селу разнесет, потому что дура. Ну и без Райко.

Помолчав немного, Гаечка продолжила:

— С ней Зая пыталась дружить в прошлом году. Рассказала, что ей Явкин нравится, на следующий день это знали все, включая Явкина, потому что с ним дружил Любкин брат. Так-то. Потому я была против нее: она не соображает, что можно говорить, чего нельзя. Теперь нам придется думать над каждым своим словом.

Гаечка была права. По недалекости своей Любка могла натворить дел, и все то, что не для огласки, при ней обсуждать нельзя. Например — план по расширению бойцовского клуба. Потому, когда тренировка закончилась, мы с Ильей решили выпроводить ее, а потом собраться заново. Уже на этом этапе я понял, что совершил ошибку, подпустив Желткову слишком близко. Но Любка выбрала такое время, что оттолкнуть ее — все равно, что лишить шанса стать полноценным членом общества.

Сразу после тренировки я подозвал Любку, Илья менторским тоном сказал:

— Люба. Теперь ты — часть нашего клана, и должна произнести клятву верности. Если нарушишь ее, будешь изгнана навеки.

Димоны за Любкиной спиной заулыбались, глядя, как Памфилов корчит рожи. Н-да, с пафосом перебор, но Любка не понимает, смотрит благоговейно.

— Повторяй за мной, — все так же назидательно говорил Илья, и его речь напоминала пародию на фильмы про тайные сообщества. — Я, Любовь Желткова, торжественно клянусь соблюдать принципы бойцовского клуба.

Желткова повторила таким серьезным голосом, что Гаечка выбежала, зажав рот рукой.

— Не пить, не курить, честно трудиться и заниматься спортом, почитать членов клуба, как свою семью, и ни в коем случае никому не рассказывать, чем мы здесь занимаемся.

Любка повторила.

— Никому не говорить о том, кто состоит в клубе. Не рассказывать о привычках, семье, планах твоих друзей.

Люба снова повторила.

Илья посчитал, что этого достаточно, и замолчал, а Памфилов не удержался от колкости:

— Теперь надо выдать удостоверение.

Кабанов покраснел, силясь не засмеяться.

Подмигнув Илье, я сказал:

— Ну все, поехал я к маме.

Все тоже засобирались, и у всех образовались дела дома. На самом деле нет, просто нужно было, чтобы Люба ушла. Если кто-то смекалистый попытается выведать у нее информацию, она все выболтает, так что лучше ей просто ничего не знать.

Только мы начали расходиться, как наверху клацнула дверь, донеслись торопливые шаги, и в зал, едва не столкнувшись с Нагой Амзатовичем, ворвался папаша Пети Райко по прозвищу Корм. Нага кивнул ему и поспешил к лестнице, а мужчина, перебирая короткими ножками, гневно сверкая очками и лысиной, устремился к сыну, который сидел на краю мата и переобувался.

В помещение непереносимо завоняло гнилью.

Увидев родителя, Петя подобрался и встал. Он полностью повторял мать, был высоким и тонким, в отличие от круглого пузатенького папаши.

— Вот ты где, — проворчал Корм, оглядел зал. — Притон, значит.

— Па, прекрати, какой притон⁈ — возмутился Петя.

— Какой-какой⁈ Вот такой! — Корм раскинул руки. — Девки, алкоголь. Так и знал, что ты куда-нибудь вляпаешься. А ну живо дыхни!

Петюня шагнул к нему и дыхнул.

— Ну? Мы тут спортом занимаемся, можешь понюхать.

Он сунул Корму под нос потную подмышку. Памфилов и Гаечка сложились от смеха.

— Совсем охамел? — проорал Корм, дал сыну затрещину… точнее, попытался, но Петя поставил блок.

— А ну быстро пошел домой! Я тебе покажу, как в притоны ходить!

— Не пойду, — выпятил грудь Петя. — Мы ничего плохого не делаем.

Корм накрутил себя до предела, злость требовала выхода, он уставился почему-то на Тимофея — видимо, потому что он самый большой, и разразился гневной тирадой:

— Был нормальный парень, а теперь что? Хамит. Грубит. Не говорит, куда уходит.

— Па, не позорь, — пробормотал Петя, краснея.

— Я тебе попозорю! Я тебе так опозорю, мало не покажется! Всем вам пусто будет! — взъярился Корм. — Устроили притон!

— Не притон, а спортзал, — сказал Петя.

— Заткнись и слушай. Быстро пошел домой! И чтобы сюда ни ногой.

В знак протеста Петя плюхнулся на маты и скрестил ноги.

— А то что?

— Закрою вашу богадельню! — брызнул слюной Корм.

Я мог бы вмешаться, но понимал, что это бесполезно. Корм уже решил, что тут притон, и убедить его невозможно. Если внушать что-то, даже если случайно получится, можно и убить его. Я не был готов взять на себя его смерть, потому молчал. По-хорошему не получится, потому что он — гнилушка, а они бесятся, если оказываются рядом со мной.

Все обалдело молчали. Не выдержала Любка, шагнула к нему и выкрикнула:

— Вы неправы! Мы ничего плохого не…

Корм замахнулся. Петя выступил вперед, заслоняя Люку, и опять выставил блок. Схватил отца за руку.

— Уходи. Мы ничего плохого не делаем.

Корм дернулся, как червяк на крючке, сдулся и прошипел, освобождая руку.

— Так, значит? Значит, так? — прошипел он, окидывая базу ненавидящим взглядом. — На отца руку поднимаешь? Если ты не прекратишь ходить в этот притон, я его закрою. Так и знайте!

— Если ты это сделаешь, то ты мне не отец, — отчеканил Петя.

— Да? Ладно. Никаких карманных расходов! Домой можешь не возвращаться! Все слышали? У меня хватит ресурса прикрыть ваш… лупанарий!

Развернувшись, он зашагал к выходу, гордо вздернув подбородок. Хлопнула входная дверь. Кабанов грязно выругался, сжав кулаки, и вызверился на Райко.

— Ты сделал нам проблемы.

— Он себе проблемы сделал, — вступился я за Петю. — Он молодец. Такое могло случиться с каждым. Сын за отца не отвечает.

— Да, — кивнул Тимофей.

Меня распирала гордость за Петю. Он нашел в себе силы отказаться от благ и дать отпор разбушевавшемуся родителю-гнилушке.

— Он может закрыть базу? — растерянно проговорила Гаечка.

— Пусть только попробует, — прошипел Петя, укладывая сменную обувь в пакет. — Не посмеет. Если он попытается, будет война. Моя — с ним.

Кабанов сказал:

— Ты извини, конечно, но он у тебя гнида…

Гаечка его перебила, ее глаза метали молнии.

— Да мы так сделаем, что никто его хлеб покупать не будет в поселке! У Пашки, вон, пекарня есть. Будет хлеб печь, а мы всем расскажем, чтобы у Корма не покупали! Козел какой, а?

— Извините, — проговорила Петя виновато, — у вас из-за меня могут быть проблемы. Если вдруг… если вдруг он пойдет на это, я перестану сюда ходить.

Илья молчал — видимо, перебирал варианты, как Корм может нам нагадить. Написать заявление, что тут притон? Заплатить ментам, чтобы они нас разогнали? Не хотелось бы, чтобы у Леонида Эдуардовича были проблемы, он ведь отвечает за подвал.

Мне же было тревожно, но радостно, потому что на наших глазах крыса и подлец стал человеком.

— Мы собирались по домам, — проговорил я. — Петя, можешь остаться здесь.

— Спасибо, — буркнул он. — Но мне лучше сейчас уйти.

Жизнь так складывается, что мы все — костяк будущей организации (если, конечно, моим смелым планам суждено воплотиться в жизнь). Нам придется обсуждать управление и многие другие вещи, не предназначенные для посторонних ушей.

Райко не присутствовал на таких собраниях, но теперь парень доказал, что ему можно доверять. Потому, когда мы в восемь вечера снова собрались, уже без Любы, я предложил, поднимая руку:

— Голосуем за то, чтобы принять Райко в клуб. Он доказал лояльность.

— Не факт, что не передумает, — не согласился Илья.

Каюк сказал:

— А давайте его примем, как это… без него. И пока ничего не скажем, посмотрим, как дальше пойдет.

Все проголосовали единогласно.

После этого Лихолетова с грустью в голосе сказала:

— Любка не приживется. С вами сложно, а ей так вдвойне.

Я заметил, что она сказала не «с нами», а «с вами» — ей тоже было тяжело, она не чувствовала себя частью целого, но честно старалась соответствовать.

— И что ты предлагаешь? — поинтересовался Илья, усаживаясь на диван.

Рая вздохнула и почесала голову. Все непроизвольно начали чесаться.

— Ну… пока не знаю.

— Давайте обсудим, что делать дальше, — потер руки Тимофей. — Мне нужно будет дать интервью?

— Да, — сказал я, — и у нас довольно сложная задача: как выставить тебя героем и сделать так, чтобы твои показания не отличались от тех, что ты давал милиции. Нужно это хорошенько проработать, чтобы ты сам себе не навредил.

— Да понятно, — махнул рукой он, — надо придумать, как рассказать о нашей организации так, чтобы всем захотелось в нее вступить. Кстати, что вы́бегала ваша учительница? Надо знать, на что рассчитывать, а уже отсюда плясать. Ну, будет она помогать или нет.

— А на фига это вообще надо? — спросил Кабанов. — Разве нам плохо? Зачем какие-то лишние люди? Вон одна Сратосфера появилась, и уже проблемы. Райко пустили — проблем в три раза больше.

За Петю вступился Илья:

— С каждым могут случиться… проблемы. В том числе с тобой.

— Здесь чужих больше не будет, — пообещал я. — Петя заслужил, я считаю. Примем кого-то, только если появится крутой чувак, которого вы все хором позовете. А организация… в смысле зачем нам много людей… я уже много раз говорил, что талантливые ровесники вырастут талантливыми взрослыми. Адвокатами, врачами, судьями. И все они будут стараться жить по совести — разве плохо? Мы ведь сами так делаем — и получается, правда?

Если бы у друзей был опыт взрослого, они сказали бы: «Да кто им позволит? У судей и генералов свои дети есть». Но друзья восприняли мои слова на ура, с юношеским максимализмом. Ведь не просто так революции поддерживают студенты, у которых нет негативного опыта и которые уверены, что можно изменить мир к лучшему. А потом революция пожирает своих детей и самых преданных адептов, и к власти приходят серые, черные или коричневые.

— Так что с интервью? — направил нас в правильное русло Тимофей. — Когда? И что можно говорить?

— Надо сгонять к Илоне Анатольевне, удостовериться, что она нас поддержит, — сказал я, — и уже исходя из этого разрабатывать план. Саша, когда они хотят Тимофея?

Гаечка пожала плечами.

— Да хоть сейчас. Лучше не затягивать.

— Значит, к Илоне? — спросил Памфилов. — Полным составом, или посылаем парламентеров?

Илья посмотрел на часы.

— Начало девятого, уже поздно. У нее же семья. Давайте мы с Пашей сходим, а вы нас тут подождете?

— Чего это? — возмутился Памфилов, которого одолевала жажда деятельности.

Пришлось объяснять:

— Потому что у нее семья, муж, дети. Она не может посвящать нам все свое время. Представь, смотрит она с мужем телевизор, и тут вваливается толпа старшеклассников — кому это понравится?

— Тогда давайте скорее туда и назад, — предложила Лихолетова. — А мы подождем. Пойдут Паша, Илья, Саша как ответственная за журналистов.

Возвращались мы в полдесятого и несли в массы новые термины, понятия, а главное — надежду. Я подозревал, что Илона воспылает желанием изменить мир к лучшему, но недооценил ее рвение. Она все узнала, оббежала сотни инстанций, и в итоге пришла к тому, что у нас будет некоммерческая организация, кратко — НКО, а если точнее — общественное движение, направленное на личностный рост и достижение результатов в профессиональной деятельности мирными способами.

В общем, ерундовина, которая ни на что серьезное не претендует, в политике не участвует, а помогает одиноким и потерянным обрести себя.

Если (или когда) о нас заговорят, какой-нибудь зажравшийся дядя наверняка начнет копать, чтобы понять, кто же за нами стоит, какой олигарх пытается продвигать свои интересы под столь благовидным предлогом… Хотелось бы мне посмотреть на его лицо.

Главное — успеть заявить о себе до того, как люди глобально разочаруются во всех обещаниях и лозунгах и уверуют в то, что перемены могут быть только к худшему, просто одна преступная группировка, сытая и зажравшаяся, сменится другой, голодной и борзой.

Если все получится, нас попытаются задавить в зародыше. Соратники продадутся и станут врагами — именно так случилось у хорошего знакомого. Он создал общественное движение регионального масштаба, вывез на харизме. Как это логично предположить, их попытались задействовать в предвыборной гонке, предложив хорошие деньги. Соучредители продались, приятель опустил руки. Общественное движение осталось только в памяти активистов.

Мне все это предстоит. Готовься, Пашка!

От Илоны на базу было семь минут хода, пока шли, Илья сказал:

— Лагерь.

— Что — лагерь? — не понял я, Гаечка тоже покосилась с недоумением.

Илья помолчал немного, формулируя мысль, и выдал:

— Если мы хотим, чтобы наша философия распространилась, нам нужны люди в столице, так? Так. И вот столица приехала к нам. Пусть это только один район, но дело за малым. Что, если рассказать о нас в лагере? Ну, не знаю. Поговорить с дрэком, чтобы посадил их перед телевизором и показал интервью Тимофея.

Я понял его мысль.

— А потом бросим клич, что ищем единомышленников? Спорт, учеба и все такое?

— Ну да. И показательное выступление, где мы покажем бой. Точнее, Тим покажет, и все офигеют, а ты выступишь, расскажешь, что надо жить правильно и всякое такое.

Я задумался, и остро захотелось остановить время в этом моменте, когда еще ничего не сделано, жизнь светла и относительно беззаботна. Но мне дали понять, что нужно двигать время на таймере, а для этого имеющихся сил и средств недостаточно, нужно ступить за предел.

Мысли Ильи подхватила Гаечка:

— Кто хочет, можно было бы подработать… скажем, вожатым у мелкоты.

Дальше я додумал сам: идея-то хорошая! Общайся с детьми, перетаскивай их на светлую сторону — главное, завоевать авторитет. У каждой ячейки будет свой куратор. Гаечка могла бы помогать девчонкам расти над собой. Любку приставить к самым маленьким… Точнее, нет. Кто-то будет общаться с малышами, а Любка — помогать ему.

Так, стоп. Это все вилами по воде писано. Сперва нужно поговорить с директором. Илона пообещала его подготовить, а мне остается предложить собрать лагерь и усадить перед телевизором… проектором или что есть в школе. Если ничего нет, можно где-то взять телик в аренду, и пусть проникнутся.

— Я мог бы поработать вожатым у мелкоты, — вызвался Илья.

Еще не будучи вовлеченным, он готов был работать на будущее, чтобы время на таймере сдвинулось. Я скрипнул зубами, потому что ну несправедливо же! Я вписал бесталанную Желткову в список и вручил ей подарок, а Илью, который готов работать, вписать не позволили.

— Было бы круто, — сказал я. — Скорее бы Лехи приезжали. Те, о которых я рассказывал. Им наша идея точно понравится.

Открытым остается вопрос, можно ли в современном мире протащить в масс-медиа идею на голом энтузиазме? Можно ли зажечь умы? Выстоим ли мы против давления?

Если бы не мои способности, которые развиваются, ответ однозначен: нет. Но кто знает, на что я буду способен через год? А через два? Раньше точно заявить о себе получится разве что на уровне района.

Когда мы пришли на базу, наши расселись по местам и раскрыли рты. Говорил в основном я, Илья перехватывал, Гаечка с удовольствием делегировала полномочия.

Когда мы закончили, Памфилов спросил:

— То есть, чтобы оформить общественную организацию, хоть она и не будет зарабатывать, нужно пройти все круги бюрократического ада?

Я кивнул.

— Да, и это займет недели, если не месяцы. Но поскольку время веселое и никому ни до кого нет дела, то прямо сейчас можно считать, что наша организация уже существует — это сама Илона предложила.

Тимофей кивнул.

— Ага. Значит, вы пришли к тому, что ваш директор соберет московский лагерь под телевизором, когда меня будут показывать? Они посмотрят, а потом выйду я и расскажу, что у нас тренировки, мы друг другу помогаем и дальше в том же духе? И что они могут с нами дружить, если хотят?

— Типа того, — кивнула Гаечка.

— Я заплачу Наге Азматовичу… то есть Амзановичу, чтобы он проводил дополнительные тренировки.

Алиса сморщила нос и выдала:

— Да, лучше он, Антон резкий, как понос.

Илья проговорил без особой радости:

— А я буду у них вожатым, у какого-то отряда, если дрэк согласится, конечно.

— Ой, да куда он денется, — громогласно заявила Лихолетова.

— Так а с текстом что? — растерянно спросил Тимофей. — Как оно вообще будет выглядеть, мое интервью?

Потерев лоб, я сказал больше для Гаечки:

— В идеале и статья, и телепередача должна начинаться с рассказа о том, как важно оставаться людьми и помогать друг другу. Потом — история Тимофея.

Гаечка помотала головой.

— Нет, мне говорили, что так нельзя. Это в книгах нормально, а в газетах сперва сенсация, потом суть.

Тимофей предложил:

— Толстый мальчик предотвращает преступление.

Гаечка радостно подпрыгнула:

— Вот оно: «Толстяк-десятиклассник против рецидивистов».

— Жиртрест против мафии, — пошутил Памфилов. — Толстяк-оборотень. Новая жизнь толстяка. От лоха к вершинам…

— Ден, тебя несет, — осадила его Лихолетова.

Я посоветовал Гаечке:

— Саша, выясни у своих, как лучше подать материал, уточни по датам. Тимофей прав, он описал, как должно быть в идеале, как получится — пока непонятно. Чтобы более-менее прояснилось, мне нужно поговорить с директором. И вообще, пока одни белые пятна, надеюсь, завтра-послезавтра появится ясность, и мы все вместе устроим мозгоштурм, как поэффективнее подать информацию. Саша, — я посмотрел на Гаечку в упор, она аж смутилась. — Очень рад, что ты с нами, ты нам очень нужна. Спасибо тебе за мудрость.

Глаза девушки распахнулись, она приоткрыла рот и начала покрываться красными пятнами, пока они не слились в темно-красный румянец. И руки, и лицо, и даже уши у нее покраснели. Но было видно, что она не ожидала, и ей чертовски приятно, что ее талант высоко ценят.

Мечты о гостинице и песчаном пляже разбавились мыслями о московских ребятах, которых нужно обратить, так сказать, в свою веру. Это капля в море, но все начинали с малого.

«Господи, куда ты лезешь?» — проскрежетал противный голос того, кому определяют место на левом плече.

Разве есть более действенный способ сдвинуть время на таймере?

Вспомнилось письмо с приглашением в физмат класс. Нет, никуда я не пойду, это решено.

Буду гнуть свою линию. Даже если не получится идеально все организовать и продвинуть тему с преобразившимся толстяком, я уверен, что двигаюсь в правильном направлении, и надо продолжать.

Вторая смена ехала к нам двумя волнами: первая волна, младшая и средняя школа, должна была прибыть сегодня, первого июля утром, на дополнительном поезде, минуя Украину. Он шел почти двое суток, зато пассажиры избегали вымогательств пограничников. А поскольку толпа детей ехала без родителей, к сопровождающим могли придраться и даже всех высадить.

Вторая волна должна была прибыть второго июля, завтра, и в ее составе ехал Чума, которого тетка все-таки отпустила. Жутко интересно было посмотреть, что из него выросло, мы больше полугода не виделись, только по телефону разговаривали. Иллюзий, что он превратился в подобие Тимофея, я не питал, но надеялся, что стал похож на нормального человека.

Игорь-боксер тоже хотел, но отец увез его за границу, кажется, в Болгарию, так что все мои приятели будут в августе: и Лекс-Крепыш, и Алекс-Мажор, длинный и прыщавый Олег, сын мента, и маленький Егор-азиат, я так и не понял, кто он по национальности.

Еще сегодня должен приехать директор московской школы, отец Лекса, Валентин Николаевич Поддубный и, чтобы нашему плану по расширению ничего не мешало, следовало заручиться его поддержкой. Надеюсь, Лекс рассказывал обо мне, а сегодня еще и Илона Анатольевна слово замолвит. Ну а что, спортивные секции всегда есть в летних лагерях, почему бы не занять детей чем-то полезным?

Сегодня отца Лекса я трогать не стал, пусть в себя придет после длительной поездки, завтра с утра загляну в лагерь, меня ему представит Илона, а после я повидаю Чумакова.

Как говорится, без приключений жизнь скучна. Да и вообще нет ее без развития — как этого многие не понимают? Жизненный путь — наклонная плоскость, причем весьма скользкая. Идти наверх всегда тяжело, потому что в горку, но как только остановился, начинаешь сползать.

2 июля 1994 г., суббота

И дрэк, и Илона одобрили мой план: показывать боевики дня три, потом мы проведем запретную тренировку на спортплощадке, и только после этого дрэк покажет интервью с героем-Тимофеем.

Но и Валентин Николаевич должен был сыграть свою роль.

Нам поставили единственное условие: хорошенько отдраить заброшенный кинотеатр.

Да, в Николаевке был кинотеатр. Он находился не в дворце культуры, а в отдельно стоящем здании, в бывшей конюшне. Три года назад туда еще привозили фильмы, в основном отечественные и индийские. Лет десять назад, при Союзе, повела нас с Наташей мама на ужастики, шли два фильма подряд. Толком не помню, о чем там. Первый — как морской монстр топил суда и жрал людей. Единственный кадр на ум приходит — девушку смыло за борт, ее хватают за руки, а вытаскивают половину тела.

На этом моменте Наташка сползла под стул и закрыла глаза, а я мужественно терпел; если боялся смотреть, зажмуривался, но не прятался. Мне было пять лет, Наташке семь. Каждый раз, когда наступал напряженный момент, Наташка с криком «О-ой» сползала под стул. Позади сидели мальчишки и не фильм смотрели, а с нее смеялись: «Гля, ща опять спрячется».

Второй фильм — «Легенда о динозавре», тоже страшный. Минут через десять после начала Наташка попросилась в туалет, мама отвела ее в кусты, ну и меня взяла. Наташка в травке присела и сидела со спущенными штанами очень долго. Как выяснилось, ей страшно было возвращаться, мама нас пожалела и повела домой.

Там же я, еще будучи младшим школьником, посмотрел «Звездные войны» — переживал до трясучки. «Вия» помню и японский мультик про убивающую газировку и огромного краба. Так мне запомнился «Корабль-призрак».

В начале девяностых кинотеатр закрылся, здание начало разваливаться. Я думал, что там все растащили, но оказалось, все сохранилось: и стулья, и экран, и проектор. Илона Анатольевна, узнав, что интервью с Тимофеем мы собираемся использовать как козырь для того, чтобы наставлять на путь истинный московских детей, совершила несколько набегов на директора и заразила его энтузиазмом. Ну и должна была поговорить с Валентином Николаевичем, отцом Лекса-крепыша.

Уборка кинотеатра планировалась в час дня.

Но мне предстояло ответственное дело: переговоры, потому приехал я в десять утра, когда дети уже позавтракали, собирались на море с воспитателями, а Валентин Николаевич перевел дух между завтраком и прибытием второй смены, в составе которой бывший одноклассник, гопник и токсикоман Чума, он же Юрка Чумаков — если можно так сказать, жертва моего внушения.

Закрыв Карпа на базе, я толокся в школьном дворе, вглядывался в лица москвичей, хотя отлично понимал, что старших еще не привезли.

А вон Илона Анатольевна спешит, тропится. Увидела меня на пороге школы, помахала рукой и, не останавливаясь, позвала меня приглашающим жестом.

— Идем, я о тебе сказала, Валентин Николаевич ждет, у него мало времени, надо вторую смену принимать.

Мы протиснулись в школу, кишащую детьми, и зашли в директорский кабинет, где отчетливо пахло коньячком и копченой колбасой. Стол секретаря был отодвинут, вокруг — расставлены стулья, много стульев. Видимо, вчера взрослые устроили посиделки, знакомились и заседали по поздней ночи.

— Сейчас он придет, подожди.

Только я собрался сесть, как дверь распахнулась, вошел наш дрэк и светловолосый мужчина средних лет, с массивным подбородком, квадратным лицом и мощными руками. Он был не толстым, не накачанным, а просто кряжистым, как дуб. Лекс-крепыш вырастет, станет таким же.

— Павел! — расплылся в улыбке Валентин Николаевич, и на его щеках прорезались морщины. Когда-то там были ямочки. Сложно представить их на таком монументальном лице! — Леша столько о тебе рассказывал, теперь хоть в живую тебя увижу.

— Это наш Павел, — вставил свои пять копеек дрэк, — финансовый гений и будущий новый русский. Автор идеи летнего лагеря.

— Я знаю, он с моим сыном дружит. Очень приятно, Паша. Илона Анатольевна сказала, у тебя ко мне есть дело. — Он покосился на дрэка. — Пытался выпытать вчера — не сказали, представляешь?

— А чего мы будем вмешиваться, — проворчал дрэк. — Это ваши дела.

Начал я издалека, рассказал про друзей, о том, как поехал в Москву спасать исчезнувшего деда и познакомился с парнями — дрэк аж глаза распахнул, он не слышал этой истории. Похвалил их за неравнодушие и наконец представил свой план по вовлечению московских школьников в нормальную правильную жизнь.

— Мы проведем тренировку на спортплощадке, — завершил рассказ я. — То есть эффектно выступим, чтобы они загорелись желанием присоединиться после просмотре боевиков. Нужно, чтобы вы запретили детям туда ходить и смотреть, но так запретили, чтобы им стало вдвойне интересно, и они пошли. Сами же понимаете, как сладок запретный плод.

— Понял. А дальше мне Илона Анатольевна рассказала. Были сомнения, что ребята заинтересуются, теперь же понимаю — могут. Интересная задумка, хорошая. А спортивный лагерь можешь организовать? На море? — Его глаза заблестели.

Наверное, он заскучал по далеким советским временам, по пионерлагерям и зарницам, палаткам и кострам, по ощущению, что жизнь беззаботна, пахнет летом и морем. Ему захотелось, чтобы и его ученики познали, каково это, но в первую очередь, чтобы это познал его сын.

— Хорошая идея, я подумаю.

Он кивнул.

— А я запрещу, но разрешу смотреть вашу тренировку, чтобы ребята заинтересовались. Спасибо, Паша.

Я скосил глаза на директора, который был чем-то недоволен и тарабанил пальцами по столешнице. Что ему за вожжа под хвост попала?

— Координировать действия будем через меня, — вызвалась Илона Анатольевна и добавила: — Я буду подменять воспитателей, которые контролируют старших. Интересно за нашим Юрой понаблюдать.

А уж мне как интересно понаблюдать!

Потому на базу я не пошел, остался в школьном дворе ждать автобус, который привезет ребят с вокзала, в том числе Чумакова.

Автобус с детьми прибыл через полчаса, я зашагал навстречу текущему навстречу потоку.

На Любку внушение толком не подействовало. Точнее, подействовало, но без эффекта. Чума не учился, нормально не развивался, убивал мозг как мог. Вполне возможно, что я придумал его волшебное преображение. Ну ничего, сейчас посмотрим…

Стартовала наша уборочно-спасательная операция в школе. В засаде сидел Чумаков и ждал, пока все соберутся.

Разбившись по кучкам, белые и пока растерянные северные гости, заполонившие двор, с интересом косились на смуглых аборигенов, то есть нас.

У них наступила незабываемая пора морских купаний, новых знакомств, приключений, страшилок на ночь в темной комнате. Надеюсь, мы с ними подружимся. По себе десятилетнему помню, как круто было познакомиться с кем-то из другого региона, а потом хвастаться одноклассникам, что у меня друг, скажем, из Москвы. Чем дальше дом иногороднего приятеля, тем лучше. Вообще замечательно, если он из какого-то удаленного малоизвестного города, например, Тынды.

Ну а поскольку суббота — отличный день, чтобы поторговать на рынке, перед уборкой я предложил друзьям посредничество Наташки за десять процентов от суммы, которую планировалось вкладывать. Димоны пожадничали и надулись, девчонки приняли новость с энтузиазмом — это ж теперь косметикой можно торговать и всякими модными вещами! Дед в моде не разбирался, потому приходилось довольствоваться тем, что есть, а теперь — совсем другое дело! Слушая их, и Димоны согласились отстегивать Наташке малый процент.

Прежде чем приступить, я приготовил одноклассникам сюрприз в виде Чумы и ждал опаздывающих Лихолетову и Райко. Когда они прибежали, я оглядел собравшихся и проговорил:

— Друзья! У меня для вас сюрприз, надеюсь, приятный. Встречайте — Юра!

Все это время Чума наблюдал за нами из-за темного стекла и вышел из школы, когда я махнул рукой, приглашая его.

Наши вытянули шеи, когда вдруг на пороге появился высокий парень с отросшим чубом и выбритыми висками, широкоплечий, в яркой футболке и шортах с пальмами, с рюкзаком, перекинутым через плечо.

— Это кто? — вытаращила глаза Лихолетова.

А вот Памфилов одноклассника узнал, воскликнул:

— О-о-о… О-чу-меть! Чумандос! Ну ты ваще!

Чума улыбнулся, демонстрируя блестящие брекеты на отбеленных зубах.

— Чумаков? — прищурилась Гаечка и отступила на шаг.

— Представляю вам Юрия Чумакова, — торжественно произнес я. — Улучшенная версия!

— Офигеть! — Памфилов полез обниматься, похлопал Чуму по спине. — Не узнал бы. Богатым будешь!

С радостным криком на Чуме повис Каюк. Пошел Чума по рукам. Он не смущался, радостно скалился. Я наблюдал за ним и отмечал, что у него остались повадки… волчьи, что ли: поворачиваться всем корпусом, бычиться, отпускать странные междометья. Но все равно земля и небо в сравнении с тем, каким он был.

Димоны и девчонки держались на расстоянии — помнили, как он весь класс третировал. Любка и вовсе попятилась.

— Познакомься, Юра, это Тимофей, — представил я бывшего толстяка и нынешнего героя.

Парни пожали друг другу руки, и Чума подошел к Любке, которая пятилась от него по старой памяти.

— А ты вчера приехала, да? — не узнал Чума Любку, принял за москвичку. — Как тебя зовут?

В его глазах читался неподдельный интерес.

— Люба, — хрипнула она, коснулась пальцами протянутой руки и сразу же отдернула их.

Мне подумалось, что, если верить приметам, у нас в компании уже трое богатых: Любка, Тимофей и Чума — те, кто изменился до неузнаваемости.

— Это ж наша Люба, не узнал, что ли? — усмехнулся Памфилов и хитро прищурился.

Чума шагнул к оцепеневшей Любе, просканировал ее взглядом, оттопырив губу. Видимо, он мысленно перебирал известных ему Люб и не находил соответствия.

— Ну же, — подсказал ему я, — наша одноклассница Люба.

Удивленный возглас потряс окрестности:

— Желтизна⁈

Любка выдала умное ругательство, коим Чуму обзывала Баранова:

— Чумной бубон!

— Ой да ладно! — оскалился он и восторженно проговорил: — Какая ты красивая! Просто обалдеть!

И сгреб ее в объятиях — Любка аж крякнула.

— Ты тоже ничего, — оценила его преображение Лихолетова и покосилась на Тимофея — он ей явно нравился.

Голос свирепой технички Валентины будто окатил нас холодной водой.

— Эй, молодежь! Сколько вас ждать? Идемте, я вам инвентарь выдам.

— Вы ща куда? — просил Чума.

— Кинозал мыть, — ответил я, — чтобы вы в лагере не скучали, и вам было где фильмы смотреть.

— Давай с нами! — пригласил его Каюк.

Чума поправил рюкзак и развел руками.

— Мне типа нельзя. Ща вещи надо раскладывать, заселяться, то-се. Вечером, короче, смогу.

Мы вошли в школу, Чума — за нами, тараторя:

— Как пацаны? Крючок, Алтанбай?

— Работают на стройке, деньгу заколачивают, — сказал я. — И Заславский с ними.

— А… хорошо. Привет им передай и скажи, что Чума приехал.

Дойдя до галереи, мы разделились: Чума пошел по ней в сторону спортзала, мы — к подсобке вслед за Валентиной. Она выдала три веника Димонам и Кабанову, швабру Любке и Рае, ведра с водой мне, Илье, Райко. Ян, Каюк, Боря и Алиса получили тряпки. Мановар остался ни с чем и расстроился.

Памфилову досталась самодельная дворничья метла. Во дворе он стукнул ею, как Гендальф — посохом.

— Отряд Мойдодыра готов! Выдвигаемся. Ать-два! Ать-два!

Памфилов возглавлял шествие, остальные шли следом, в кармане моих джинсов позвякивали ключи.

Я поглядывал на друзей и понимал, что для них это все игра. Они играют в тамплиерский орден, им это ново и интересно. Как и я, они чувствуют, как прогибается ткань мироздания, как их ноги замешивают ткань новой реальности, будто тесто. Наверное, что-то похожее чувствуют студенты, которые вышли на площадь за все хорошее против всего плохого.

Мы — камни брошенные в воду, и уже разбегаются круги.

Здание кинотеатра совсем обветшало и нуждалось в капремонте: кое-где отвалилась штукатурка, синяя краска на входной двери запузырилась и отошла, решетки на окнах все были ржавыми. Я смахнул паутину с множеством упокоенных мошек и вставил ключ в замочную скважину, говоря:

— Надеюсь, замок не проржавел и откроется.

— Только бы крыша не протекала, — грустно сказала Гаечка.

Щелк! Замок поддался без труда, в лицо дохнуло прохладой и сыростью.

Памфилов стукнул посохом и перекрестился.

— Фу, как в склепе. Осторожно! Вдруг там Дракула.

Нащупав выключатель, я включил свет. Гаечка вошла внутрь и распахнула тяжелые темно-зеленые шторы, чихнула от многолетней пыли.

Еще вчера меня мучило беспокойство, что имущество частично разворовано, и детям придется сидеть на полу, но нет, красные откидные стулья на месте. Двенадцать рядов, в каждом двадцать мест. Да сюда весь поток влезет!

Планировалось шесть отрядов, по одному на определенный возраст, с шестого по одиннадцатый класс.

Все мои московские друзья уже выпустились и готовились к вступительным экзаменам, они прибудут только в августе и самостоятельно. Алекс-мажор обещал нагрянуть в середине июля, но это вилами по воде писано.

Пол был дощатым, очень пыльным. Рассохшиеся доски поскрипывали под ногами. Разруха и запустение. Рая Лихолетова по-хозяйски обошла помещение, заглянула в каморку.

— О, тут кран и ведро… Блин, перекрыто, воды нет.

— Будем из школы таскать, — вздохнул Памфилов, потрогал носком кеда мумифицированный трупик мыши-землеройки.

— От голода сдохла, — сделал вывод Ян. — Я про них недавно читал! У них бешеный обмен веществ, им надо съедать больше собственного веса, иначе они подыхают.

— Давайте уже начнем, — вздохнула Любка и забрала веник у Кабанова.

— Зал такой огромный, — тоскливо проговорила Гаечка. — И между рядами неудобно мыть и подметать.

Она подняла-опустила спинку кресла, чихнула.

— Фу, ну и пылище! Тут задохнуться можно. Давайте я пылесос принесу, это же стыд какой-то!

Она вела себя достойно, не третировала и не подкалывала Любку, смирилась и делала вид, что ее нет. Илья поставил магнитофон на подоконник, включил «Агату Кристи»: «Давай вечером с тобой встретимся».

Командование взяла Лихолетова, разделила зал на квадраты, поставила мойдодыровых воинов на позиции: один метет, другой следом пол моет. Памфилов снимает паутину. Младшие — Боря, Ян, Каюк — протирают подоконники, батареи, подлокотники.

Сама она взяла в углу стопку газет, тряпку и сказала:

— Я буду окна мыть. Дверь не закрывать! Пусть помещение проветривается. — Рая распахнула все окна.

Мне подумалось, что из нее получится идеальная жена — из тех, что и коня, и слона. Памфилов еще раз стукнул по полу посохом и распорядился:

— Ать-два, к уборке пр-риступить!

Мы с ним стояли на ведрах, бегали в школу за водой, потому что имеющаяся становилась коричневой после первого ополаскивания тряпки. Свирепая техничка Валентина нам радостно помогала: отдавала заранее заготовленные ведра с водой.

После второй ходки я услышал в кинотеатре ревущий трактор. Точнее, если бы туда загнали трактор, звучал бы он именно так. На деле оказалось, что это Гаечка приволокла пылесос «Ракета» и принялась пылесосить мягкие стулья, заплесневелые и пыльные.

Работа кипела. Лихолетова мыла стекла тряпкой, а натирала газетами. Тимофей стоял рядом, на случай если она начнет падать. Девчонки вымыли половину зала. Я отправился протирать мягкий экран, который тоже знатно запылился. Илья выключил магнитофон, потому что пылесос ревел громче, и мы по очереди жалели, что в комплекте к нему не продаются наушники.

Вода пришла в негодность в очередной раз, и мы с Райко, который сменил Памфилова на ведрах, рванули наполнять их. Двор к тому времени опустел — начался обед, и гости отправились в столовую, двор пересекала лишь единственная пожилая женщина в длинном пестром платье.

Валентина уже наполнила ведра, и я подхватил два, Петя Райко — еще два, и потащили их к кинотеатру. Ощутив направленный на меня требовательный взгляд, такой, что хотелось почесать между лопаток, я запрокинул голову и увидел за окном учительской наблюдающего за нами директора.

Показалось, что он растерялся, отшатнулся, но снова прильнул к стеклу и помахал мне рукой.

Что-то с ним сегодня не то.

— Смотрю и глазам своим не верю, — проговорил Геннадий, переведя взгляд с мальчишек за окном, тащащих ведра, на учительницу английского, которая вызвалась подрабатывать воспитателем пионерлагеря в июле и августе.

Илона выглянула в окно, проводила взглядом мальчиков.

— Ну замечательно же ведь, не скамейки в подворотнях ломают, а делом заняты.

Директор встал рядом.

— Вот и я не верю. Что тут не так?

— Да все так, Гена, успокойся и радуйся.

— Да какой там «все так»! Ты вспомни, какие скандалы нам устраивал Райко, отказываясь дежурить и прикасаться к тряпке во время дежурства, типа он — аристократ доморощенный. А теперь посмотри. Чем они его шантажируют?

— Ничем, он выглядит вполне довольным, я по вашему совету за ним понаблюдала, нет там никакого насилия и шантажа.

Пожевав губами, дрэк признался:

— Володька Райко приходил, жаловался, что Петр от рук отбился, как будто в секту вступил, из дома все тащит, не слушается. Просил присмотреть за ним.

Илона Анатольевна насторожилась, задумалась, и лицо ее побелело.

— Я бы с осторожностью относилась к Владимиру, это очень подлый человек. Потеряв влияние на сына, он может просто наговаривать на Мартынова — мстить за то, что он теперь у Пети в авторитете. Ты вспомни, как он цены на хлеб ломил, когда к нам дороги завалило.

— Ну сама посуди, — продолжил рассуждать Геннадий, — дети изменились, весь класс как подменили, кроме некоторых отстающих. Даже Райко за тряпку взялся! Держатся вместе, довольно замкнуты, у них стали появляться дорогие вещи. Откуда? Кто за этим стоит?

— Гена, эти дети работают на рынке, торгуют всякой мелочевкой. Пашка их снабжает и прибыль им оставляет, насколько я знаю.

Директор хмыкнул.

— То есть, ты утверждаешь, что за всем этим движением стоит подросток? Мартынов?

Геннадий прошелся по пустой учительской, потер подбородок.

— Я вижу все признаки секты, куда пытаются втянуть наших детей. И московских детей, видишь, какую деятельность развели, чтобы заманить приезжих в свою сеть.

Илона улыбнулась.

— Да нет же! Ты дуешь на воду, они просто играют, им интересно.

— То есть ты веришь, что один подросток способен подмять под себя целый класс? — прищурился Геннадий. — А вспомни, как они против Джусихи протестовали! Вся школа бастовала перед администрацией. Попробуй-ка организовать такой протест, и чтобы все пришли. Не каждому взрослому под силу, а мальчишка — смог!

— Заметь, идею с лагерем он тебе подкинул, — улыбнулась Илона.

— Потому что закулисник хочет подобраться к московским детям! — уверил ее Геннадий. — надо за их шайкой-лейкой понаблюдать, лишним это точно не будет. Вдруг у нас под носом зарождается зловредное движение типа! Сегодня они учатся драться, а завтра — «Аум Синрикё»!

— Я и так наблюдаю, — сказала Илона дрогнувшим голосов, потому что поняла: роль закулисника предстоит играть ей. Не так, закулисник, если он есть, будет прятаться в ее тени, ведь она согласилась быть лицом общественной организации.

Сделалось жутко. Чем это все обернется? У нее ведь семья, девочки…

И правда, может ли один подросток так кардинально все поменять? Это и педагогическому коллективу не под силу, не то что пятнадцатилетнему парнишке. А может, в том и дело? Против взрослых подростки бунтуют, учитель для многих — все равно что жандарм, а тут ровесник своим примером показывает, как нужно. И у него получается!

В мае был замкнутый толстячок, а осенью пришел… Воин? Да, именно — воин, и дети в рот ему заглядывают. Главное, и не запугивает ведь никого! Что же с ним случилось такое?

— Ага, допустила такую возможность? — обрадовался Геннадий.

После многих лет обмана, когда рушился мир, который она строила, Илоне безумно хотелось, чтобы то, во что она позволила себе поверить, оказалось настоящим. Что, если и правда ребята своими силами все делают, и нет никакой мощной организации?

— Ладно, допустим, ты прав, — сказала она. — Но зачем этой организации, если она — не монашеский орден, помогать всем без разбора? Смотри, Пашка пригрел Юрку, у бабушки своей поселил, подобрал трех сирот, устроил, можно сказать, дом им обеспечил. С дурной Любкой, вон, носится, прибыль не забирает у друзей, хотя мог бы делить пополам. Вере нашей помог. Да не просто отремонтировал ее дом — заново отстроил.

— Да Пашку тем летом самого как подменили, — сказал директор. — Если бы не позитивные изменения, сказал бы, что в него кто-то вселился.

— Детям свойственно взрослеть. Он почти мужчина, и, когда встал вопрос, за кого ты — за белых или за черных, сделал правильный выбор. Если бы я была верующей, то усмотрела бы в его действиях не одержимость, а Божий промысел.

Директор хмыкнул и поднял руки, будто бы сдаваясь.

— Ты не подумай, я ничего против них не замышляю, просто Володька Райко чуть не плакал, вот я и задумался. Так бежишь, бежишь и не замечаешь вокруг себя странностей, присмотрелся — а ведь и правда что-то тут не так.

— Ладно, — проговорила Илона, наблюдая, как ласточка кормит сидящих на проводах птенцов. — Допустим, организация существует. Но злоумышленникам не нужны положительные дети! Я же вижу только позитивные изменения…

Еще раз хмыкнув, директор вспомнил, что проиграл Мартынову в споре, что Алтанбаев никогда не станет человеком. А поди ж ты! И сам Егорка работает, и еще толпа шантрапы, по которой тюрьма плакала. Вот как ему это удается?

Илона так и стояла у окна, опершись на подоконник, кивнула на улицу.

— Вон, возвращаются наши тимуровцы.

Геннадий Константинович посмотрел сверху на свой любимый класс и в очередной раз в них усомнился:

— Дети — это всегда бунт, всякие сатанисты, панки, металлисты, то есть то, что бросает вызов обществу. Всем детям нравится волк-хулиган из «Ну, погоди!», а не правильный паренек зайчик.

— А вдруг заяц — девочка? — решила Илона разрядить обстановку.

Директор крякнул, затрясся в хохоте, но очень сдержанно.

— Н-да, а я-то думал… Теперь ясно, чего волк за ним гоняется. То есть за ней.

Ребята на пороге школы возвращали Валентине инвентарь. Во дворе строился самый младший отряд перед походом на море. На лицах детей читалось предвкушение, ожидание чуда.

— Что должно случиться, чтобы подростки добровольно вызвались работать, ничего не прося взамен? — продолжил рассуждать директор. — Тут и сектой их не заманишь. Волшебство, не иначе. Можно было бы предположить, что они хотят смотреть фильмы вместе с москвичами. Так у Каретникова и Райко видеомагнитофоны. В общем, тайна за семью печатями. На всякий случай пригляди за ними, хорошо?

Илона все не хотела с ним соглашаться:

— Гена, ну сам посуди, если за ними стоят преступники, зачем было меня в классные звать? Они не могли не понимать, что я буду вникать в их проблемы!

— Илона, — покачал головой он и сказал не без иронии. — Мне тоже хочется верить, что Мартынов — будущий вождь народов, но все-таки…

Она кивнула.

— А вдруг это и есть протест? — предположила Илона. — Ты посмотри, какую моду нам насаждают! Вот они и протестуют, стараются быть положительными вопреки современным веяниям.

— Ну и идеалиста ты! — грустно улыбнулся Геннадий.

— Я присмотрюсь к ребятам, — пообещала Илона. — Как теперь не присмотреться-то? Главное, чтобы Райко на них заявление в милицию не написал, а то ведь и нас затаскают, и ребятам лето испортят.

— Идем принимать работу, — сказал директор.

— Думается мне, что все будет идеально, — предположила Илона.

Она не ошиблась.

Расхаживая по вылизанному до блеска деревенскому кинотеатру, директор выглядел недовольным и как-то подозрительно на меня косился, будто в чем-то нас подозревал. Илона же буквально светилась от счастья

— А какие фильмы будут? — поинтересовался у него Илья. — Это ж пленку надо специальную заказывать.

Видимо, вопрос был деликатным. Скорее всего, какой-то знакомый директора присвоил нечто государственное, а именно — кинопленки, но готов поделиться, потому дрэк ответил:

— Где надо, там и достану. Какие фильмы… какие-то старые китайские и японские. Вы главное интервью ваше предоставьте. Которого еще нет.

Вспомнилась «Легенда о динозавре», которую я так и не посмотрел.

— Оно во вторник, — сказал Тимофей. — А в газете обо мне должны в понедельник написать.

— Все будет, мы не подведем, — уверил его Илья. — В среду принесу видеокассету, или даже во вторник вечером.

— А про Шаолинь можете достать? — чуть ли не взмолился Тимофей. — Так хочется пересмотреть!

— Поищу, — проворчал директор, — но не обещаю.

Мне тоже хотелось пересмотреть про Шаолинь. Пять лет назад так меня захватила эта тема, что я воображал себя шаолиньским монахом, впрочем, как и многие советские мальчишки. Даже кирпичи пытался бить — не получилось, естественно.

— Китайские и японские — то, что надо, — поддержал его я.

— А индийские будут? — спросила Любка. — Они такие хорошие!

Памфилов захохотал, Алиса фыркнула, а Гаечка посмотрела… с сочувствием, что ли. И правда, откуда Любке знать, что мы замыслили заполучить новых адептов, и для этого нам нужны фильмы с мотивирующими драками?

— Будут только боевики, — объяснил ей Илья. — Не для нас, для москвичей.

— А зачем им боевики? — искренне удивилась она.

— Чтобы спортом занимались и росли развитыми, — ответил я.

Директор ворчливым тоном сказал:

— Значит, планирую сеанс с интервью на вечер среды, ориентировочно полвосьмого.

— Спасибо, — поблагодарил его я.

— Рано благодарить… как бы вы беды мне не наделали, — проворчал он. — Ввязался тут с вами, а во что ввязался… Кстати, когда вы на спортплощадку придете мастер-класс показывать?

— В понедельник в шесть и в среду в шесть, перед сеансом.

— Договорились.

Тяжело вздыхая и качая головой, он удалился, с нами осталась Илона Анатольевна.

— Вы такие молодцы, — похвалила нас англичанка, и мы пошли на базу — все равно торговать было поздно: четыре вечера, а в шесть рынок закрывается.

Естественно, Люба поплелась за нами. В подвале Гаечка, видимо, решила изгнать ее английским. Я сразу ее задумку разгадал, потому что фразы на английском для Желтковой так же непонятны, как заклинания, но не подействовало. Любка просто смотрела на нас, разинув рот. На диван рядом с ней села Лихолетова, поерзала, пораздувала ноздри, а потом что-то сказала Любке. Увела ее в сторонку и принялась то ли отчитывать ее, то ли настойчиво советовать. Обе поглядывали на меня. Чем больше Рая говорила, тем сильнее Любка краснела.

Сделавшись пунцовой, она кивнула и вылетела, ни с кем не попрощавшись.

— Вот хамло, — сделала вывод Алиса.

Я попытался объяснить:

— Она просто не понимает. Так бывает, да. Если ей объяснить, она будет это делать.

— Будет, ага, — прогорлопанила Лихолетова и махнула рукой. — В кране воды нет, видите ли. Так ни у кого нет! Но мы же моемся и не воняем. Да не смотрите так, я ее не оскорбляла, просто сказала, что пахнет, и надо мыться чаще, и что… — Она виновато посмотрела на меня. — Если не будет мыться, ее мальчики не полюбят. Я ей в прошлый раз сказала, что от нее пахнет — похоже, без толку.

Рамиль уточнил:

— Так что, бокс у нас в понедельник на школьной спортплощадке, чтобы москвичи смотрели? Я не хочу, я не клоун.

— Не приходи, — пожал плечами я. — Но это для блага дела нужно. Достаточно меня, Ильи и Тимофея.

Я, конечно, покривил душой, ведь чем больше людей попадет под мое влияние, тем лучше. Что я могу прямо там свалиться, другой вопрос. Но мне не оставили выбора, похоже, время с мертвой точки можно сдвинуть только так, массовыми воздействиями. Ну не могу я жить спокойно, зная, что на моем веку случится ядерная катастрофа, которую я могу предотвратить… но не могу! Такой вот парадокс.

— Я тоже пойду, — поддержал меня Ян.

— И я! — вызвался Каюк, который делал успехи в спорте.

В итоге представление согласились давать все, даже Рамиль передумал. У Гаечка так вообще глаза загорелись:

— Ух ты, это я с Алисой буду имитировать выступление на ринге? Вау!

— Бои в грязи, — отшутился Памфилов.

Мы немного поперешучивались, Илья принес приставку, и ребята залипли. Интересно, у Любки получилось бы играть? Наверное, не с первого раза.

Мы с Ильей уселись на маты, скрестив ноги. Ян утащил Тимофея играть в шахматы, и мы смогли поговорить о том, что волновало обоих.

— Все-таки Любка безнадежна, — вздохнул Илья.

— Может, еще не проявилась, — предположил я. — Она не тормоз, она медленный газ.

— Нет, блин, она… — Он процитировал надпись на морском ремонтном кране: — «Тихий ход, не швартоваться»

Немного помолчав, Илья спросил:

— Я тут подумал… Вот мы устраиваем это представление для московских школьников. Допустим, они заинтересуются, допустим, мы подружимся, а дальше что? Закончится смена, уедут они в свою Москву… Думаю, очень немногие будут продолжать занятия и развиваться. Их поддерживать надо, подталкивать.

— Я им внушу программу развития. Тимофея же — не надо, — возразил я. — Сам, все сам. Но я понял, к чему ты клонишь: мы не сможем нормально поддерживать связь и контролировать их. Ты забываешь про моих московских друзей. Они сами организовали ДНД, патрулировали район, гопоту гоняли. Их очень беспокоило, что мир превращается в заплеванную помойку. Думаю, они смогут организовать спортзал, потому что сами тренируются. И тренера найти смогут, я расскажу им, как и что, и мое внушение не пропадет.

— А-а-а… ну тогда ладно.

Снова воцарилось молчание, которое нарушил я и прошептал:

— Знаешь, что я заметил? В списках, кому вручить дар, нет взрослых, только подростки. Гнилушки-взрослые не меняются, а мрут, в то время как у молодежи есть шанс измениться, смотри, Петюня какой стал.

— Печально, — резюмировал Илья и выдал: — Слушай, кажется, я понял. Ты говорил, что в твоем разуме жил взрослый. Потом он исчез. Может, потому и исчез, что надо, чтобы ты развивался, рос вместе с миром — только тогда можно что-то изменить.

— Тоже такие мысли были. Я ведь не стану таким, как он, у меня свой путь. Знаний полно, а опыт только чужой. Мне предстоит заработать собственный, и кое в чем я его… то есть себя обскакал. То, до чего он дошел к тридцати, спотыкаясь и набивая шишки, я знаю в свои пятнадцать. И я уверен, что это наше движение качнет чаши весов, время побежит вперед.

К нам подошел Тимофей, уселся, так же скрестив ноги по-турецки, правда, растяжка у него была получше, и получилось, как у йога.

— Так а че говорить-то журналистам? Саша текст придумала? А то мы набросали его, а как и что, непонятно.

— Са-аш, — прокричал я, и Гаечка подошла. — Покажи Тиму текст. И который для газеты, и тот, что для телика.

— Блин, я не взяла. Давай завтра, а? — предложила она. — Ну или когда там? Все равно у него интервью не завтра.

— Только не забудь, хорошо? — попросил ее Тим, Гаечка кивнула.

Я смотрел на них и ощущал то самое родство душ, и понимал, что ни в какую гимназию я переходить не буду. Своих не бросаем! А подвинуть время на таймере можно и другим способом.

Вечером я поехал к Веронике. Телефона у Лялиных не было, потому или они звонили, или я заезжал — все равно ведь мотаюсь туда-сюда мимо них.

Вероника буквально жила в цеху, и, когда я к ней приехал, сказала, что Светлана ее вполне устраивает: звезд с неба не хватает, но работы не чурается. Ну и славно.

Сказав это, Вероника продемонстрировала шоколадное яйцо размером с кулак.

— Такое? — спросила она, я кивнул, осмотрел его со всех сторон.

— Идеально! Надо с оберткой что-то придумать. Ясно, что заворачивать будем вручную, но… Но можно в типографии напечатать на фольге!

— И что? Ты вообще уверен, что такая глупость пойдет? — усомнилась Вероника в разработках западных коллег.

— Еще как! За границей вовсю идет, и у нас пойдет. Года два есть, пока аналогом все не завалят конкуренты.

— И что ты напечатаешь на фольге? — спросила Вероника.

— Имена, — улыбнулся я. — Саш и Наташ будет много, как Дим, Лен и Ань — потому что имена популярные. А вот Павла печатать я бы не рискнул.

— Ну, посмотрим, — задумчиво протянула она.

Помолчав немного, добавила:

— Я поговорила с Аней насчет юриста, она поспрашивает у девочек. Было бы неплохо его найти перед тем, как мне одобрят заявку на аренду земли. Я написала три заявки, те, что мы с тобой обсуждали еще в июне. Какую-то да одобрят. Спасибо Ане, похлопотала, и денег ушел минимум.

— И вы ничего не сказали про деньги? — возмутился я.

Улыбнувшись, Вероника завертела головой.

— Где деньги? Какие деньги? Не было ничего. — А потом уже серьезно добавила: — Паш, успокойся, там копейки. Это мой маленький вклад в развитие общего дела, я иначе не могу, чувствую себя ущербной. Хочется быть полезной и материально, а то что ты на себе все тащишь. Если бы ты меня не убедил тогда, ничего бы этого не было.

— Когда должен быть ответ по аренде? — спросил я.

— На днях, — улыбнулась она. — Я позвоню.

Как все неплохо складывается. Затянулось немного с оформлением, я рассчитывал на второй павильон к июлю, но получится к августу. Раз все уже почти решено, чтобы не затягивать, нужно заказать второй павильон уже в ближайшие дни, там же, где и в прошлый раз.

Это дополнительные траты, но деньги быстро отобьются. Что касалось выделения земли, я настаивал на участках, близких к остановкам, где большой пассажиропоток, Вероника — на курортной части в расчете на отдыхающих. В идеале бы совместить наши желания и открыть точку на Ленина, там, где остановка и выход на набережную.

Возвращаясь домой, я думал о том, что каждый раз одно и то же: я предлагаю что-то новое, все упираются, не желая не то что рисковать, даже попробовать, заранее уверенные, что все равно ничего не получится — значит, нечего напрягаться. Надо отдать должное Веронике, она становится более гибкой, расстраивается, но спорит уже не так яростно, как поначалу.

Только Каналья меня понимает!

Через десять дней надо определиться, за сколько участков на пустыре вносить аванс. Голова пухла от мыслей и бизнес-планов. Заработать за год десять тысяч долларов — это не шутки. Допустим, павильоны будут приносить триста тысяч в день. Это сто тридцать баксов. Я уселся на кровать, достал ежедневник и записал это. Умножил 130 на количество дней в месяце, получил… почти четыре тысячи! В месяц. Ладно, допустим, тысяча уйдет на текущие расходы, все равно получается много!

До нового года шесть месяцев. Восемнадцать, е-мое! Прибыль с автомастерской я не считаю, все пойдет на постройку ангаров, подключение и все прочее.

То есть в июле я уйду в минус, но это необходимые траты для того, чтобы получить больше.

Зашевелился червячок сомнений: а если не получится? Где брать деньги?

Хлеб. Корм вон себе какой дом отгрохал. Продавать хлеб можно в павильонах, чтобы с Райко не воевать и не создавать ему конкуренцию. Посмотрим.

Что мне было действительно интересно — проверить, пойдут ли шоколадные яйца с сюрпризом. Да, такая вот глупость, но любопытно до чертиков.

Домой я приехал в шесть вечера. Боря еще был на базе, и я остался дома один, набрал деда. Тот сразу же ответил, мы перекинулись парой слов, я поделился своей задумкой создать общественное движение нормальных людей, он одобрил, позвал к трубке Наташку.

— Але, — донесся знакомый бодрый голосок. — Я нормально. Даже хорошо! Мне тут нравится, как-то сразу Москву полюбила. Завтра понесу сдавать документы в ГИТИС, экзамены в конце июля, надо следить. Сегодня дедушке помогала на рынке, пять штук заработала, прикинь! Завтра на Черкизон — чисто так, пошататься, прицениться. Ну ты там что, со своими поговорил насчет товара?

— Они согласны и даже рады, — ответил я.

— Ну и отлично. Ты их успокой, что должно даже дешевле получиться, чем когда дедушка возил. Ему некогда было, что схватил, то и его, а я буду рыскать, искать остатки.

— С тобой Мановар хотел связаться насчет кассет и музыки, — вспомнил я. — Но за таким надо не на Черкизон, а на Горбушку.

— А где это?

— Спроси у деда, он знает.

— Ладно. Короче, я поняла, что не пропаду и без денег не останусь. Будни буду учиться, в выходные — собирать товар. Чтобы его передать, дед обещал меня возить… Паш, а что там мама? Когда Квазипуп приезжает? А то она вчера звонила, волновалась, что он пропал или кого-то себе завел.

— Вроде в понедельник собирается выезжать, я уточню. У меня к тебе важное дело. Нужны маленькие пластмассовые игрушки-миниатюрки. Динозавры, ниндзя-черепахи, куклы, машинки. Размер — чтобы полностью помещались в кулак и не были хрупкими. Посмотришь?

— Конечно посмотрю.

— Окей. Ладно. Только не забудь с мамой поговорить, что-то боязно за нее. А, еще вопрос. Желткова. Я ее два дня собирала на выпускной, красила. Она как? Не заросла грязью?

— Воспитываем, — ответил я уклончиво и отогнал мысли о таланте, который, похоже, в Любке умер.

Наташка и не думала смолкать, поделилась, что нашла человека, который занимается ее дикцией и говорит, что все у нее нормально. Я попросил найти другого, потому что есть «специалисты», которые вводят в заблуждение и гладят по головке, лишь бы платили, потому что если правду сказать, клиент обидится. По себе помню: несмотря на то, что занимался самообразованием, старался говорить правильно, не «гэкал», коренные москвичи быстренько вычисляли во мне понаеха. Как они говорили, по мягкому южному произношению. От акцента очень сложно избавиться, а для дикторов, телеведущих и актеров это необходимо.

Болтали мы минут десять, пока дед не прогнал ее от телефона.

Все-таки она по нам скучает, несмотря на занятость.

Как назло, в понедельник было настоящее пекло. Утром я съездил к армянам-контейнероделам, заказал точно такой же павильон, как в прошлый раз. Обещали его изготовить к следующему понедельнику и даже раньше. Меня там помнили, уверили, что теперь обойдется без задержек.

К обеду жара усилилась — а нам надо было устроить показательное выступление для москвичей на школьной спортплощадке. Потому Желткову от занятий отстранили, чтобы не портила нам картинку. Младшие изъявили желание участвовать.

Что касается программы, Нага и Антон вчера собрались вместе и придумали тренировку, в которой собрали акробатические трюки и всякие зрелищные упражнения. В идеале для этого нужен был дед с его у-шу, за неимением оного, мы просто собрались в воскресенье и отрабатывали выпады, удары так, чтобы это смотрелось эффектно, да под тяжелый рок. Мановар так вдохновился, что у него все получалось гораздо лучше, чем обычно, он просто летал.

Нага построил нас в две шеренги, и мы одновременно, на счет, должны были сделать выпад и дважды ударить воздух кулаками. Получилось что-то типа танца из последовательности упражнений. Репетировали силовую мы часа два. После силовой планировался показательный бой. Меня поставили в пару с Ильей, Рамиля — с Каюком, Мановара — с Кабановым, Димонов — друг с другом, Тимофея — с Памфиловым, потому что они были самыми высокими. Новеньких: Райко и Желткову, от показательного выступления отстранили, как и Лихолетову — Рая сама об этом попросила. Даже женский бой планировался: Гаечка против Алисы. Весовые категории у них были разные, но Гаечка похудела, а Алиса вытянулась и раздалась в плечах. Так что смотрелись соперницы гармонично.

После интервью на телевидении Тимофей одеревенел, впал в прострацию и отказался участвовать в показательном выступлении, оправдывая это тем, что он не клоун. А поскольку он наш козырь и исполнитель акробатических трюков, пришлось проводить сеанс психотерапии — я изрядно перенервничал, убеждая его, и чувствовал себя опустошенным.

И вот подошло время.

Мы взяли экипировку: лапы, перчатки, капы — и отправились на спортплощадку в обход школы. Планировалось выступить с шести до семи, перед ужином, чтобы потом дети пошли есть, и мы таинственным образом растворились в закате — знакомиться и общаться пока не время, на это будет четверг.

В воскресенье дети посмотрели первый фильм, сегодня после ужина планировался второй — что там показывали, я не знал. Но на пляже я видел мелкоту, которая дралась на палках, замирая в странных позах. Хорошо, значит, эффект есть.

Ну и Чума, которого я вчера водил на участок к Алтанбаеву, получил задание интриговать детей, рассказывать, какие у него друзья крутые, один даже бандитов задержал, проткнув левым мизинцем, вот, про него написали. И сегодня он будет на площадке тренироваться, айда смотреть! К тому момента школа должна быть завалена газетами со статьей о подвиге Тимофея.

В общем, все шло по плану, и когда мы прибыли на площадку, то тут, то там мелькали детские макушки в засаде. Естественно, их никто не гонял, но они думали, что нарушают дисциплину, и прятались. Наверняка кто-то стоял на стреме, высматривал, не идут ли воспитатели.

Да, манипуляция, да немного нечестная. Но если ребят просто погнать на тренировку, они будут воспринимать это как очередную обязаловку и насилие, а если сами захотят, да еще пробьются через запрет, тогда станут выкладываться по полной.

Ну и началась тренировка, которую мы долго репетировали, чтобы получилось эффектно. Выполняя упражнения, размахивая руками и ногами, я поглядывал на покосившиеся бетонные секции забора, откуда выглядывали любопытствующие. Только вчера они смотрели сказки про китайских героев, а сегодня нечто похожее видят воочию.

В условленное время появилась Илона Анатольевна и погнала детей на ужин, но одни ушли, на их место явились другие, которые смотрели уже показательные бои.

Потом донесся ор дрэка, он загнал самых смелых в столовую, и мы продолжали тренироваться в спокойном темпе, а ровно в семь разошлись по домам.

Завтра выйдет интервью с Тимофеем, в среду дети снова увидят нас, а после — интервью с Тимофеем, и в четверг можно вербовать сторонников. Посмотрим, какова будет эффективность моего плана. Надеюсь, мы не зря готовились целую неделю.

Почему всегда так: когда задумка парит высоко, о ней мечтается так сладко, но, стоит ей приблизиться, и начинают одолевать сомнения — а действительно ли все так? А потяну ли? А не поднимут ли меня на смех?

Мы занимаемся рискованной самодеятельностью, все делаем на коленке: и общественную организацию, и киндер-сюрпризы, и авторемонтную мастерскую. Меня-взрослого коллеги бы уже подняли на смех: куда ты лезешь с таким стартовым капиталом, а главное — зачем? Но в девяностые слишком важен фактор удачи.

Сейчас еще слишком много доверчивых советских граждан, на которых паразитируют все кому не лень. Каждый пытается обмануть, обобрать. Но пока еще люди готовы обманываться. Вон, обманутые вкладчики «МММ» до сих пор в Москве бурлят и бастуют, требуют, чтобы Мавроди выдвигался в президенты.

Мне незачем обманывать людей, и все равно послезнание останавливает. Если бы взрослый не ушел, он бы точно не ввязался ни во что подобное.

Интервью Тимофея мы решили посмотреть все вместе у Ильи, когда его родители были на работе. Они отбывали последние деньки, после чего планировали уехать в горы с палаткой на целую неделю.

Тимофей съездил на телевидение и теперь вместе с нами ждал выхода передачи в эфир.

В гостиной стало не протолкнуться. Не пришли только Любка и Райко — по неизвестной причине, Каюк — помогал бабушке собирать абрикосы, Мановар — торговал. Пожалуй, он единственный ждал с нетерпением, когда Наташка пришлет ему партию кассет, которые он запросил. Попробует развиваться в этом направлении.

Илья поставил видеокассету на запись, интервью началось. Видно было, что Тим растерян и зажат, но держался молодцом, люди обычно сильнее пугались камер. Он говорил тест, как мы написали, слово в слово, и вдруг начал меня хвалить.

— Кто тебя просил⁈ — воскликнул я, и Тим, сидящий на полу, втянул голову в плечи, как черепаха, а потом расправил плечи и возразил:

— Я обязан сказать то, что думаю, там и про Шевкета Эдемовича будет. Как я еще могу вас поблагодарить?

Виноватым он себя не чувствовал, а, можно сказать, передал мне привет в «Поле чудес», чтобы вся страна слышала. Ну, допустим, не вся страна, а один город, но все равно жест широкий. Нужно потом у Ильи эту кассету выкупить, деду показать, он переживал за Тимофея, как за родного.

Дальше пошел текст без самодеятельности, если не считать благодарность моему деду. Ну и завершилось все Гаечкиным адресом — Саша вызвалась взять на себя роль координатора и обрабатывать корреспонденцию.

Илья согласился посуетиться с арендой спортзала в Южном районе для тренировки местных ребят, Нага Амзатович и Антон Елисеевич согласились помочь — естественно, за деньги. Две тысячи — за часовую тренировку. Тренировать ущемленную молодежь они согласились начать в сентябре, во вторник, четверг, субботу. Что нашей будет именно ущемленная молодежь и «омеги» коллективов, я не сомневался, на них и рассчитывался спич Тимофея, причем провернуть все надо в ближайшее время, пока подвиг Тимофея на слуху.

Пока нам предстояли москвичи, сколько их захочет записаться в наш клуб — пока загадка. Если что, тренировать молодежь будем мы сами, чтобы между нами сложились доверительные отношения. Рамиль как узнал, что так можно — колесом по полу прошелся, так ему хотелось попробовать себя в роли тренера или что-нибудь возглавить.

Дальнейшее развитие общественной организации я видел так (без учета москвичей): мы находим спортзал, Илона его арендует, Гаечка, которая у нас координатор, называет адрес, куда обращаться, мы с Ильей встречаем новеньких и морально готовим их к будущим достижениям. Программу времяпровождения тоже надо придумать. В идеале — объединить ребят общей целью. Причем рабочие места я им создать не смогу, как своим. Просто замучаюсь контролировать и распределять товар, ни на что другое времени не останется. Однако материальное благополучие — мощный стимул, чтобы остаться, когда появятся сомнения, или если вдруг обиделись.

Ну а цель будет такая: «Вернуться в школу обновленным». Чтобы не узнали одноклассники, а те, кто не ценил, начали уважать. Да, это мощный стимул.

С планированием определились. Правда, у меня на повестке еще подключение света на участке, со следующей среды начнут устанавливать столбы и тянуть кабель; нужно заказать второй павильон для кондитерской — такой же, как возле рынка, и начать строить ангары для автомастерской. Там главное первый поставить, а дальше можно — потихоньку.

Каналья собрался отправить туда Алишера за главного, а самому остаться в гараже, в прикормленном месте, пока не продастся дом. себе оставить Сергея и взять одного помощника, и еще одного — Алишеру, а лучше двоих, чтобы у сотрудников были полноценные выходные. Но это обретет актуальность не раньше середины августа.

— Все хорошо, но что такое спортивный лагерь? — спросил Илья, которому я пересказал разговор с отцом Лекса, спохватился, что никто ничего об этом не знает, и поправился: — Приезжий директор хочет, чтобы мы устроили спортивный лагерь москвичам.

— Это можно, — потер руки я. — На косе, где море и песок! Представьте: палатки, море, ночные купания, тренировки рано утром и вечером, когда солнце садится. Напрягся — и сразу в воду пш-ш-ш! А ночью — чтобы обязательно костер и плов на огне.

— С крабами и рапанами! — мечтательно продолжила Гаечка.

— И море светится, — мечтательно протянула Алиса.

— Только надо обеспечить регулярный подвоз воды, — спустил нас на землю Илья. — Там же ни родника… ничего! А пить будет хотеться, и чаю с кофе. Да просто смыть соль с кожи.

— Об этом директор пусть думает. Машина у него есть, емкости тоже должны найтись. Идея — его.

— И то верно, — прогудел Димон Чабанов.

Памфилов потер руки.

— Сам с удовольствием там пожил бы! А женские бои в грязи будут? Там вроде лиманы недалеко.

— Комары сожрут, — сморщила нос Лихолетова. — Мы с родителями как-то туда поехали, еле выжили. Во-от такие кабаны с волосатыми носами! И всю ночь — бзю, бзю, бзю!

— Это ж москвичи, — улыбнулся я, — у них у всех дачи есть за городом. По сравнению с их птеродактилями наши комарики — так, тля.

Ян вставил свои пять копеек:

— Когда бездомным был, меня заедали, хоть…

Договорить ему не дал телефонный звонок. В прихожую отправился Илья, снял трубку, замолчал.

— Паш! — крикнул Илья. — Тебя.

— Кто? — удивился я, шагая к нему.

— Квазипуп, — сказал он, прикрыв телефонную трубку рукой, и протянул ее мне.

Что ему нужно? Почему он звонит сюда?

— Да? — поднеся телефонную трубку к уху, спросил я настороженно.

— Вы где? Скорее домой, — выпалил отчим. — Тут… органы опеки.

Захотелось выругаться, но я сдержался. Отец-таки вышел на тропу войны, хочет либо выселить мать и забрать половину квартиры, либо собирается ей просто нервы потрепать.

— Хорошо. Пять минут — и мы дома, — я положил трубку и крикнул: — Боря! Собирайся, поехали.

Со слов мамы, Квазипуп вернулся сегодня ночью, устал, решил отоспаться и на работу не поехал. И вот, пожалуйста. Может, они каждый день ходили, но мама возвращается поздно, а нам там делать нечего.

— Что там? — высунул голову из зала Боря.

— Отец натравил на мать органы опеки, обвиняя ее в плохом обращении с детьми, — сказал я всем. — Так что нам нужно показаться дома. Вы спускайтесь на базу, я к вечеру приду.

— Вот козел, — вздохнул Борис и поплелся за мной.

Квазипупа он ненавидел больше отца, потому что отцовские выходки забылись, а Квазипуп появился недавно, и все ощущения свеженькие.

— Че им надо? — спросил Боря, зевая, пока мы шли забирать Карпа, запертого в подвале.

— Я ж рассказывал, отец угрожал матери, что лишит ее родительских прав, когда она собралась подать на раздел имущества. Отказался забрать дачу в качестве откупных, заявил, что все будем делить пополам.

Когда остановились перед дверью на базу, где заперт Карп, я его проинструктировал:

— Мы живем с мамой и отчимом, нас никто не обижает. Понял? Возможно, попечитель материально заряжена, и будет пытаться сбить тебя с толку. Как только почувствуешь такое, жалуйся, что отец бил, обижал и алименты не платит.

Боря вяло кивнул. Пришлось немного его напугать:

— Если проколешься, и они поймут, что мы живем отдельно, мать лишат родительских прав, а мы пойдем в детдом. Это очень серьезно. Ну, или к отцу нас припишут, что хуже детдома.

Глаза Бори округлились, и он мелко закивал — подействовало. Мы поехали на мопеде вдвоем. Бедный Карп чихал и еле полз, но справлялся. Пора его в гараж загнать на ТО, а то встанет в самый неподходящий момент.

Меня тревожил тупоголовый Квазипуп. Только бы у мамы хватило ума проинструктировать его, что говорить, а что — нет. Он ведь лишнее может сболтнуть по простоте душевной!

Домой мы приехали за несколько минут, взбежали по лестнице, и я вдруг понял, что ключ не взял! Если дверь закрыта, будет понятно, что ключа у нас нет, а значит… Впрочем, выкручусь.

Но она оказалась открытой. Мы влетели в прихожую. Я разулся и протопал на кухню, откуда доносились голоса, поздоровался, изучая тетеньку-инспектора. Было ей около пятидесяти. Полная, ухоженная, на голове то ли блондинистый парик, то ли свои волосы такие странные. Вид она имела усталый и недовольный.

Тетушка просканировала нас взглядом, заглянула в папку, лежащую на столе.

— Я Павел, это мой младший брат Борис, — представил нас я. — К сожалению, вы зря потратили свое время, мне очень жаль. Наш отец — человек… своеобразный. Запугивает маму лишением родительских прав, если она подаст на алименты. Да, он их не платит уже год, и такая же ситуация со второй семьей.

— Простите, а где ваша мама? — поинтересовалась попечитель, имени которой я не знал.

— На работе, где ж ей еще быть. Она медсестра в частной клинике, — я подмигнул встревоженному Квазипупу. — Зарплата у нее хорошая, стабильная. Василий Алексеевич тоже работает. Чудо, что вы кого-то застали дома.

Повисла пауза, я требовательно смотрел на Квазипупа, пытаясь понять, что он говорил, дабы не было расхождений в показаниях. Ведь возможен вариант, что мама побоялась ему рассказывать о той встрече с отцом, а до него просто не доходит, что нельзя говорить, где мы живем на самом деле.

— Но почему я не застала дома вас? Заявитель утверждает, что сожитель Ольги Николаевны выжил вас из дома.

Фу-ух, меня аж пот прошиб. Не проболтался отчим!

— Так лето же! Море, каникулы. Кто ж в квартире будет сидеть? — развел руками я.

Она поднялась, прошествовала в гостиную.

— Покажите ваши спальные места.

Я уселся на свою кровать-бутерброд, Боря — на диван.

— Вот они, — я открыл ящик стола. — Тут мы уроки делаем, вот тетради. Учебники нам еще не выдали, потому их нет. Вот шкаф с нашей одеждой. — Я распахнул дверцу шифоньера.

— А где еще одна девочка? — устало поинтересовалась инспекторша. — Ваша сестра.

— Наталья? Она выпустилась из школы и поехала поступать с Москву. Точнее, ее дедушка увез. Пожалуйста, не надо мотать нервы нашей маме! Даже если у отца получится забрать нас через суд, мы к нему не пойдем, потому что он… страдает вспышками гнева.

— Бьет нас… точнее, бил, — подключился Борис. — А Наташу чуть до смерти не забил, когда она поздно пришла! Еле спасли. У нее все лицо было синее.

Тетка шевельнула бровями и поджала губы. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, на чьей она стороне, но заявление надо отработать.

— Заявитель утверждает, что Василий Алексеевич поднимает на вас руку. Борис несколько раз из-за этого убегал из дома.

— Неправда! — весьма убедительно выкрикнул Боря, так его испугала перспектива жизни у отца или в детском доме.

— Бывает, ворчит, к порядку призывает, — усмехнулся я, — но не более.

Тетка еще раз обошла комнату, задержалась возле распахнутого шкафа — там и правда были наши вещи. Но те, которые мы не носили.

— Извините за беспокойство, — крикнула она, к ней вышел набыченный Квазипуп, шевельнул усами.

— Ничего страшного. Это ваша работа.

Тетушка забрала папку из кухни и принялась обуваться, но я не отпустил ее.

— Извините, а можно нам ознакомиться с заполненным актом, который вы наверняка уже составили?

Недовольство сменилось удивлением, тетушка молча достала документ из папки, я его прочитал и вернул.

— Спасибо.

Думал, отчим или мама там должны расписаться, но нет, требовалась только подпись инспекторши.

— Можно вас проводить? — навязался я.

Тетка посмотрела уже с ужасом, но кивнула.

Мы вышли в знойный июльский день. По небу носились ласточки, чернели ягоды на верхушке черешни с обломанными ветками, желтела алыча.

— Я понимаю, что это все странно. Роман Мартынов — капитан убойного отдела, почти герой. Сложно заподозрить этого на вид порядочного человека в том, что дома он ведет себя, как зверь. Просто поверьте, что это так. Я — заинтересованная сторона, мне незачем лгать.

— Так у него четверо детей? — ужаснулась неравнодушная, как оказалось, женщина. — Не трое?

— Пятнадцатого февраля у нас появилась сводная сестра. Отец поднял руку на беременную жену, и ребенок родился недоношенным. Такие дела. Я понимаю, что вы обязаны разобраться, когда появляются такие заявления. Просто не будущее имейте в виду.

— Спасибо, — кивнула она.

Мы немного постояли на остановке, и она села в подъехавший автобус, а я отправился в квартиру к Квазипупу, наверняка у него много вопросов. Да и мне интересно, как он съездил, он теперь наш родственник поневоле. Пусть мы и люди из разных миров, но с ним правильнее поддерживать добрососедские отношения. Если не иметь совместных дел и делить нечего, чудить он не должен.

Вспомнилось, как он хотел развести меня на деньги, и идти перехотелось, но я переступил через себя — а вдруг это его пытались развести? И ведь не проверишь никак.

Поднявшись в квартиру и у усевшись в кухне напротив отчима, я спросил:

— Мама успела вам рассказать, что она встречалась с отцом…

— Зачем ей с ним встречаться? Я запретил! — налился кровью он.

— У них есть совместно нажитое имущество, в том числе дача. Она хотела предложить отдать ему дачу как откупные и отказаться от алиментов.

— Он и так их у сраку засунув! — продолжил белениться отчим.

Видя это, Боря ретировался в гостиную.

— По закону ему принадлежит половина квартиры и половина дачи, но есть обязательства перед нами, — терпеливо объяснил я. — Мы можем соглашаться или нет, но по закону это так. Он в любой момент может прийти сюда жить и будет прав.

Отчим ударил кулаком по столу — подпрыгнула чашка, расплескав недопитый чай — и заходил туда-сюда по крошечной кухне.

— Мама предложила решить все мирно, он не согласен и пригрозил ей лишить ее родительских прав, потому что мы не живем дома.

— Это она сказала, — проговорил отчим, глядя в окно. — Но почему промолчала, что встречалась с ним? Почему скрыла? Он мог покалечить…

— Я был с ней в тот момент. У вас болеет отец, она не хотела вас расстраивать, боялась провокации. Не сердитесь на нее.

Квазипуп продолжал раздувать ноздри, как взъярившийся бык. Посопел-посопел, а потом спросил беспомощно:

— Зачем же семья, если двое друг другу не доверяют?

Пришлось остаться и долго убеждать его, что не стоит из-за такого ссориться и тем более не стоит воевать с отцом в открытую, угрожать, бросаться на него с кулаками, потому что он только этого и ждет. Внушения не было, однако Квазипуп послушался, а потом долго рассказывал об отце, что большую часть времени он адекватный, только два дня заговаривался и не узнавал внуков. Присмотр ему нужен, постоянный уход — нет, он в состоянии себя обслуживать.

Выслушав его, мы с Борей отправились на базу готовиться к тренировке. Сегодня у нас было показательное выступление, а завтра — еще одно и общение с заинтересованными ребятами из Москвы.

Сегодня на тренировку мы взяли отстающих, всех, кроме Любки, которая, несмотря на слова тренера, работать отказывалась, а потому портила общую картину. Райко, в которого никто не верил, подтянулся и догнал Лихолетову, хотя все еще уступал даже Каюку, но сегодня он опять не пришел, никого не предупредив. Дома его заперли, что ли? Нужно будет узнать.

Я смотрел на своих бойцов и думал, как же тренировки повлияли на ребят! Они подтянулись, спины держали ровно, появилась уверенность во взгляде. А ведь в прошлом году это были аутсайдеры, с которыми никто не считался, и дворовая шпана загнала их под плинтус!

Как и в прошлый раз, мы зашли на спортплощадку со стороны виноградников — типа не хотели, чтобы нас видели москвичи. Но по спортплощадке уже бродили толпы. Завидев нас, гости рассредоточились. Кто в кустах сирени засел, кто — спрятался за забором.

Только один парень двинулся к нам разболтанной походкой, с ним еще двое. Это был Чума. Видимо, он решил выпендриться перед своими, показать, что с крутыми бойцами дружбу водит. Пара парней остановилась метрах в пяти от нас, Юрка направился к нам, сверкая брекетами. Пожал руку Наге с таким видом, будто это его лучший друг. Вторым осчастливил Тимофея, а сам на москвичей поглядывает, хвост пистолетом, грудь колесом.

— Харэ понтоваться, — пресек я его попытки самоутвердиться. — Дрэк наорет. Все завтра.

— Иди, не мешай, а? — Нага так на него посмотрел, что Чума попятился, а сам бодро и самоуверенно заявил:

— До завтра, пацаны!

Гаечка покрутила пальцем у виска и шепнула:

— Вот дебил! — И посмотрела на меня жалобно. — Поговори с ним, чтобы не лез.

— Поговорю, — пообещал я. — Он нам нужен, а мы нужны ему.

— Я против Чумы в клубе, — прошипела Гаечка. — Желтковой за глаза хватит. Одни проблемы от нее.

— Никто не собирается его звать в клуб, — успокоил их я. — Он нам бесплатную рекламу делает, неужели не понятно? Да и вообще, мне нравится, каким он стал. Да, есть неприятные моменты, но был ведь вообще конченным.

— Чума здорово изменился, — сказал Кабанов. — Его прям не узнать. Но в клубе ему не место.

После Желтковой они боялись, что я возьму еще кого-то, кто сильно недотягивает.

— Народ, было голосование. Большинство проголосовало «за» Желткову, все честно, никаких подтасовок. Я сам против Чумакова в клубе, и на базе его не будет. Но если захочет заниматься и соответствовать нашим требованиям, то останется на общих основаниях.

— Давайте заниматься. Строимся! — распорядился Нага Амзатович.

Младшие москвичи так обнаглели, что столпились при входе на площадку и в открытую глазели. Поначалу это напрягало, но постепенно я отпустил ситуацию и на зрителей больше не смотрел.

Выпад — шумный выдох, удар-удар — выдох. Мах — выдох. Элементарные движения на счет, но как же слаженно смотрится! Точно тренировка ниндзя-космодесантников. Я представил себя на месте гостей, заинтригованным, подогретым фильмами о героях-каратистах. Хотелось бы мне оказаться среди ребят, которые занимаются на спортплощадке опасными и запрещенными боевыми искусствами?

Ну конечно! Потому что, во-первых, круто, во-вторых — нельзя! А что нельзя, то все для взрослых, а значит, круто.

Зеваки все прибывали, пока не раздался залихватский свист — кто-то стоял на стреме и заметил приближающегося взрослого. Зрители кинулись врассыпную, как цыплята от коршуна. Оп! И нет их, словно в невидимость ушли.

Появился наш директор с Валентином Николаевичем, остановился на почтительном расстоянии от нас. Все упражнения сегодня были образцово-показательные, из положения стоя, и я все видел, как директоры вытянули шеи, как изредка переговариваются. Жаль, издали не видно выражения лица Поддубного.

До конца директоры не досмотрели, ушли на ужин, а мы, как повелось, исчезли в семь, а когда на спортплощадке собрались зеваки, там уже никого не было. После нашей тренировки дрэк должен был подогревать москвичей интервью с Тимофеем, и завтра вечером, надеюсь, начнется паломничество, и мы отберем несколько групп.

Я надеялся, что хотя бы половина парней, человек тридцать, заинтересуется тренировками, а дальше присмотримся к ребятам, разобьем их по группам и будем заниматься. Возможно, какие-то соревнования устроим, чтобы больше сдружились.

Правда, фокус получится только с младшими. Наши ровесники поначалу слушать нас не будут. Ну, посмотрим, завтрашний день покажет.

Еще завтра я планировал заказать второй павильон у армян, встретиться с Вероникой Лялиной и посмотреть на юриста, которого она нашла. Точнее, Анна нашла. Кажется мне, что с арендой земли тоже Анна похлопотала, она хваткая, у нее должны быть связи в администрации.

Ну а сегодня мы вернулись на базу, где оставили Любку осваивать приставку. У нее ничего не получалось, Марио под ее управлением постоянно погибал. Судя по красному носу и глазам, ее это очень расстроило.

— Ну, как тебе? — спросил Ян, усаживаясь рядом.

— Ужасно! — хлюпнула носом она. — Не получается!

Любка швырнула джойстик на диван и скрестила руки, но успокаивать ее никто не стал. Каюк уселся рядом, подвинул ее задницей и начал партию с нуля.

Гаечка мерила шагами помещение и потирала подбородок — думала. Наконец спросила жалобно:

— Паш, ты точно Чуму не позовешь?

— Да точно, успокойся ты, — пообещал я.

— А почему? — удивилась Любка.

— Потому что так надо, — припечатал я. — Точнее, не надо. Ему рано к нам.

Она самодовольно улыбнулась.

— А давайте Лику Лялину позовем? — ляпнул Памфилов, но его предложение осталось без ответа, потому что в подвал вошел Леонид Эдуардович.

Все с ним вразнобой поздоровались, Илья напрягся, и я ощутил некое напряжение между ними.

— Паша, Илья, идемте в квартиру, есть разговор. — Леонид Эдуардович посмотрел на собравшихся и добавил: — Не переживайте, они скоро вернутся.

Когда дверь подвала захлопнулась за нашими спинами, Илья спросил:

— Па, что случилось?

Каретников-старший проводил взглядом маленькую девочку на трехколесном велосипеде, которая пыталась задавить купающихся в пыли воробьев. Птицы, не будь дурными, быстро переместились дальше, но почему-то не улетали, будто дразнили ее.

— Идем домой. Разговор может затянуться, — сказал Каретников-старший, и мы побрели следом, переглядываясь и не понимая, что случилось.

В квартире Илья повторил вопрос:

— Па, что случилось?

Из кухни позвала тетя Лора:

— Дети, чай готов. С печеньем.

— Ма, потом, — отмахнулся Илья и вслед за отцом прошагал в гостиную.

Леонид Эдуардович кивнул на диван и сам уселся, сказал:

— Не буду ходить вокруг да около, просто будьте осторожны с Райко.

— А что? — удивился Илья.

— Ко мне подходил его отец, Володя, чуть ли не умолял о своем сыне. Он уверен, что его втянули в секту.

— Ты знаешь, нет никакой секты, — с нажимом проговорил Илья. — Ты все видишь, мы всегда у тебя на виду.

— Я-то знаю, — вздохнул он. — Володька рассказывал, что его сын уверяет, что вы рисуете тайные знаки, у вас откуда-то куча денег. Платят сектанты, чтобы вы привлекали других детей. Но вы почему-то не пускаете в секту посторонних и связаны обетом молчания. Кто нарушит обет молчания, тот умрет, как умер Борецкий.

Илья аж икнул. Мотнул головой.

— Мы никогда с Бариком не дружили! Какой бред! Ты же знаешь, его завалило, когда он грабил брошенные дома. Па, только не говори, что ты в это все веришь!

— Петя не стал бы такое про нас рассказывать, — вступился я за Райко. — Ему с нами нравится, зачем стрелять себе в ногу?

— Конечно я не верю, — успокоил нас Леонид Эдуардович. — Просто рассказываю, какие ходят слухи. Если на них наложить ваши планы относительно москвичей, слухи становятся более осязаемыми. Так что поостерегитесь и не совершайте неосторожных действий. Откуда-то Володька знает о вас, он имена всех твоих друзей знает и наверняка поработал с их родителями. Ну а что утечка информации есть, это факт. Слишком уж он осведомлен. Кто ему доносит, как не Петя?

— Петька не мог такое болтать, — поддержал меня Илья. — Корм это сам все придумал!

Кому это выгодно? Я сложил два и два. Корм — гнилушка, они меня на дух не переносят. Вот он и забеспокоился, что сын не идет по его стопам, связался с плохой компанией, вышел из-под контроля. Скорее всего, Корм попытается отвадить от нас Петю — судя по отсутствию оного, весьма успешно.

— Корм нас специально оговорил, — предположил я и усмехнулся.

Ситуация абсурдней некуда: бизнесмен воюет с подростками. Чтобы вернуть сына на путь истинный, он не остановится, пока не уничтожит нас. Или я сгущаю краски?

Не поленился же Каретникова обработать… Вспомнилось странное поведение директора… Черт, он наверняка и учителям с три короба наплел! Устроил против нас крестовый поход. Что он еще может? Может заявление в милицию написать, что там-то собирается секта. Или что подростки устроили притон.

Кулаки сжались. «Ибо не ведают, что творят». Он даже не догадывается, что своей выходкой приближает апокалипсис… Или догадывается? Или в том миссия гнилушек: максимально загадить мир, чтобы все полетело в тартарары. Они — что-то типа раковых клеток, которые, убивая больной организм, гибнут сами.

Если дрэк поверит Корму, ничего у меня не получится.

— Крыса! — воскликнул Илья. — Зачем? Кому мы мешаем? Наоборот, делаем хорошо, помогаем людям, а Корм вставляет палки в колеса. Паша, давай с ним поговорим? Или ты поговори.

Он знал про внушение и выделил интонацией последнее слово. Понял, что сболтнул лишнего, и побледнел. Друг редко нервничал, сейчас же нелепость ситуации выбила его из колеи. И он превратился в вострубившего слона.

— Вот такая крыса, — сказал Каретников. — Так что имейте в виду и будьте осторожны.

— Спасибо, — проговорил я, поднялся и пожал руку Леонида Эдуардовича, прощаясь. — Мы будем осторожными.

По ступеням я спускался не торопясь. Сзади сопел Илья, которого известие раскатало.

— Почему так? — рассуждал он. — Мы же плохого не делаем, только хорошее, а они гадят. Чем мы ему помешали?

— Своим существованием, — ответил я, опираясь на послезнание. — Так часто бывает, мы кому-то делаем больно самим фактом своего существования, потому что не вписываемся в картину мира. Все, что не вписывается — чужеродное, опасное и подлежит уничтожению. Разум засыпает, просыпаются инстинкты, а уж им совесть оправдание найдет еще и как! Любую подлость, любую низость и глупость можно оправдать. Даже вот эту войну против… против детей.

Навстречу поднималась соседка Ильи, и я ненадолго смолк. Продолжил уже на улице:

— Это только начало, Илья. Мы еще даже не высовывались. Дальше — веселее. Любое действие, даже самое благое, вызывает противодействие.

— Интересно, что он нам может сделать и как далеко пойти? — задал риторический вопрос Илья. — Может, с Петюней поговорить, чтобы не злил батю?

— Проблема в том, что Петя больше не хочет плескаться в гное. Поступки отца ему воняют. Корм чувствует, что потерял авторитет, и пытается вернуть все, как было, любыми средствами. Для таких людей знаешь, что правильно?

Илья ничего не сказал, ждал развития мысли.

— То, что хорошо им. И неважно, какими средствами это достигнуто, оправдано все, даже чья-то смерть.

Вспомнились гнилушки— Барик, Джусиха, Мороз… и сделалось неприятно, потому что получаются двойные стандарты. Так, стоп. Не я их убил, не я желал им смерти. Выходит, встав перед выбором, они выбрали гной и самоуничтожились…

Судя по заданному вопросу, Илья думал о чем-то подобном:

— Если Корм будет тебе мешать, он умрет? Или тебе надо воздействовать на человека, только тогда он умрет? А бывало такое, что не умирал?

— Я не знаю. Никому смерти я не желал… мало того, мне очень жаль, что так получилось…

И тут вдруг вспомнилось, что не все гнилушки-взрослые умерли. Была еще Крюкова, заведующая гинекологией, которая исправилась. Или у нее временное просветление перед смертью? Надо позвонить в отделение, узнать, жива ли она. Если жива, это дает надежду.

Илья подумал и сделал вывод:

— Тебе не надо себя винить, это не твой выбор, а их. Это как когда ты стоишь на рельсах, а на тебя несется поезд. Они не захотели отойти в сторону.

— Час от часу не легче, — сказал я, открывая дверь. — Жаль, что Райко ушел. Надо с ним все-таки поговорить. Не подумай, я ни в чем его не подозреваю. Просто следует перекрыть источник информации.

Пожалуй, впервые мой опыт противоречил опыту меня-взрослого. Он не верил никаким политикам и общественным деятелям и считал, что за любым их действием стоит корысть и закулисные игроки, которые организацию пестуют, а потом будут доить, преследуя свои интересы, всегда корыстные.

Энтузиастов устраняют на начальном этапе, как сейчас пытаются устранить меня, очернить, обвинить бог весть в чем. А что, если и правда удавалось пробиться не наверх, хотя бы на региональном уровне, кому-то, кто действительно хотел, как лучше, и душой болел за благое дело? А потом появлялись такие Райко, у которых власть и ресурс, начинали лить дерьмо, и люди верили, и готовы были линчевать вчерашних кумиров. Главное, и силовиков привлекать не надо, расскажи людям, что вот он, злодей, ату его! И толпа радостно побежит рвать гада.

Так было всегда: сегодня слава, завтра эшафот. Если тебе дадут высунуть нос и заявить о себе, то лишь потому, что уже прикидывают, как тебя поиметь.

Наверх всплывает гниль. Миром правит дьявол и слуги его: педофилы, убийцы, рвачи, извращенцы. Имя им легион. И тут вдруг я. Смогу ли я им что-то противопоставить?

Юрка смотрел, как тренируются пацаны, и чувствовал себя самым счастливым пацаном на свете. После вонючей Москвы, где одни павлины, он наконец вернулся туда, где море, где кореша и никто его не достает. Но главное — ему доверили настоящую миссию! Тайную. Нужно было подружиться с москвичами и подговаривать их бегать смотреть на бои Марта. А там было на что посмотреть, сам засматривался.

Только показывали «Кулак ярости» с Брюсом Ли, и мастерство казалось недосягаемым. Хотелось быть таким же, чтобы «кия!» — и все лежат! Тогда в школе никто не посмел бы над ним насмехаться. И вот Март показывает мастер-класс. Правда, это больше похоже на тренировки спецназа, но все равно крутяк! Особенно круто дрался Тимофей, кореш Марта откуда-то издалека.

В группе Марта были девки, Гайка и мелкая Алиска. Алиска выросла, красивая стала. И Гайка больше не здоровая кобыла, симпатичная такая. А Лихолетова как была толстухой, так и осталась. Вот только нет ее на тренировках, и Желтковой нет…

Да какая она Желткова! Та вонючая была, страшная, зашуганная, а эта красивая и не воняет. Отказывался разум принимать очевидное…

На плечи легли чьи-то руки — Юрка вздрогнул, вскочил. Перед ним стояла Илона Анатольевна.

Мелкие москвичи бросились врассыпную.

— Ребята, — хлопнув в ладоши, прокричала она, — время ужина. Вам же запретили мешать!

Юрка скосил глаза на прячущихся за душевыми девчонок, которые шли сюда, да заметили воспитательницу и разбежались.

Во вторник утром объявили, что сегодня будет японский фильм «Телохранитель» про то, как крутой чувак-самурай мочил бандитов. Даже дрэк и второй начальник пришли смотреть, сели в первом ряду. И девчонки были, и мелкота.

Когда фильм закончился, встала Илона Анатольевна и сказала, что послезавтра мы посмотрим про то, как десятиклассник победил двух бандитов, и напомнила, что ни в коем случае нельзя смотреть, как тот чувак тренируется, потому что это его смущает.

Ну как после такого не пойти и не посмотреть на крутого чувака? Все и правда пошли. Точнее, бегали украдкой, отсиживались в кустах, пока дрэк всех гонял, вопил, как недорезанный. Юрка и сам сходил, как раз на начало тренировки попал, когда этот Тимофей кувыркался и показывал всякие чудеса. Любы опять не было. Юрка предположил, что просто она стесняется, когда столько народу глазеет.

Юрка и сам на бокс ходил, а потом пришлось бросить из-за экзаменов. Но на боксе ногами не дерутся, а эти и руками, и ногами, как каратисты, машут. И Тим на шпагат садится не хуже Ван Дамма.

Тогда же, вечером вторника, к Юрке пришел Март, спросил, как обстановка. Юрка сказал, что все по плану, и кивнул на школьный двор, где мелочь устроила бои на палках.

— Готовы, кароч, смотреть. Половина к вам в секцию так точно запишется. Ну, и я. Алтанбай ходит, а че, я рыжий, что ли?

— А девчонки? — поинтересовался Март. — Московские девчонки интересуются?

— Ну, да. Они ныкаются, зырят. Но не все. Многие просто хотят с крутым пацаном замутить. Слышь, а дрэк точно нам разрешит? А то орет, гоняет нас.

— Разрешит, не переживай, — пообещал Март и удалился.

Юрка не очень верил, что после всего дрэк их пустит тренироваться. Но если Март прав, будет круто! Тогда он, Юрка, будет считаться крутым, и на него точно обратит внимание какая-нибудь девушка. И у него будет девушка, как у Семена. Причем не одна обратит, а две или даже три, он ведь крутой, с каратистами дружит. Он и сам так сможет ногами махать! И выберет себе самую красивую, с сиськами третьего размера… Но не Лихолетову, нет, а вот такую, как Подберезная Инка была. Да и Алиска сойдет. Красивая стала, недаром ее в рабство продать хотели.

Потому вечером, когда воспитатели ушли, он рассказал про Марта, как тот девок спас из рабства, и что тот Март — его кореш, он завтра будет на тренировке. Лохматый такой, высокий, смуглый. Он и в Москву к Юрке приезжал.

— Ой, что ты заливаешь, — растягивая «а», проговорил кто-то с кровати с краю.

— Зуб даю, так и было! И есть, Март — мой братюня. И ваще, если я захочу, они меня хоть завтра тренироваться возьмут.

Теперь уже другой пацан пробасил:

— Хорош жужжать. Спать охота.

— Балабол, — отозвались тонким голосом.

— Слышь ты, — воскликнул Юрка. — За базар ответишь? Я реально его кореш, мы в одном классе учились.

— Чак Норрис не твой кореш? — продолжал издеваться тонкоголосый.

Послышались смешки. Юрка не успел перезнакомиться с парнями и еще не запомнил, кто где спит, потому не знал, кому утром бить морду.

— Брюс Ли, — сказал кто-то третий, и тут дверь распахнулась и зашла воспетка. Все сразу притихли, потому что всех предупредили: за самоволку, там, или драку или другое нарушение порядка — сразу домой. Потому что всем желающим сюда приехать не хватило мест. Ну а че — жратвы валом, море рядом, че еще надо?

— А ну затихли!

Это была Нина Игоревна — высокая, коротко стриженная, как мужик, альбиноска с белыми глазами. Пацаны рассказывали, что они ночью светятся, как у кота.

Заснуть Юрка долго не мог, ворочался, злился, страстно желал, чтобы поскорее наступила среда. Хотелось вскочить, встряхнуть неверующих, взять на слабо, но было нельзя. Скоро они сами все увидят и зауважают, и извинятся.

Три дня: воскресенье, понедельник и вторник после ужина показывали фильмы про каратистов. А в среду, после того, как Юрка перед москвичами зарисовался, Марту и Тиму руки пожал, вместо фильма его группу собрали в кабинете, где на учительском столе стояла видеодвойка — точно такая, как у Юркиной тетки Алки.

О, как он поначалу тетку ненавидел, сбегал от нее, обзывался. А потом привык, и стало казаться, что тетка-то неплохая, строгая, но справедливая, относилась к нему лучше, чем родная мать. Кормила вкусно, крутые шмотки покупала, и вот она уже не Алка-задолбалка, а Алла Васильевна.

Отряд Юрки замер. Двенадцать парней и семь девушек вперились в экран, думая, что будет какой-то крутой современный фильм — боевик, а может, и триллер типа «Чужих». Воспетка, Нина Игоревна, ходила по классу, жуя жвачку — бледная, страшная, как вампир.

Юрка запомнил только четверых из отряда, самых ярких своих ровесников: черноволосый паренек со сросшейся бровью — Самир, коротко стриженный толстяк, похожий на тесто — Ваня. Девушек ярких было только две. В не совсем приятном смысле слова. В смысле — запоминающихся. Карина Пятихатко — огромная бабища, на вид лет тридцати, Юрка прозвал ее Пятитонкой, и дочь Нины-вампирки Леночка, такая же белая, будто бы прозрачная, с водянистыми глазами и проступающими под волосами венами. Юрка так был шокирован, что забыл имена нормальных девушек, а там была красивая восточная красавица — высокая, грудь большая, талия тонкая, и еще одна темноволосая, фигуристая. Остальные так себе.

Наконец включили кассету и, к удивлению и разочарованию собравшихся, там вместо «Чужих» были очень даже свои.

В студии сидела молоденькая светловолосая ведущая и Тимофей, сцепивший пальцы.

— Вот он! — Юрка аж на стуле подпрыгнул. — Тимоха! А я говорил. Вы ж его на площадке видели, да?

— Тихо, — шикнул дрэк.

— Здравствуйте, дорогие зрители, — улыбнулась блондинка-ведущая. — С вами снова я, Ольга Ольховская, и наша еженедельная программа «Герои нашего времени». Сегодня у нас самый настоящий герой! Тимофей Горгоцкий.

— Тимоха! — радостно улыбнулся Юрка.

— Этот парень тут занимается! Я его узнала, — сказала симпатичная темноволосая девушка.

Тимофей встал и неловко поклонился зрителям, а когда садился на свой стул, чуть мимо него не промахнулся. Естественно, никакого монтажа никто не сделал — уровень телеканала не тот.

— Этот парень закончил десятый класс, перешел в одиннадцатый, приехал в гости к друзьям… Давайте Тимофей сам расскажет.

Глядя вбок, скрестив ноги, Тимофей отчеканил:

— Меня бабушка воспитывает. Она заболела, и чтобы достать денег на лечение, продала дачу, куда мы приезжали на лето. Эту дачу купил мой друг Пашка Мартынов, вот это он герой, а не я. Купил, значит, и поселил там женщину, которая усыновила троих сирот. Я к ним ночевать напросился, потому что люблю это место. Ночую, значит, в гамаке. Комары кусают, шакалы воют. А тут вдруг слышу — пес их лает. У них огромный пес, кавказец. Ну, я думал, лает на шакалов, и давай дальше спать. Но на всякий случай положил арматуру возле гамака. И вдруг — лай, грохот, я вскочил — и смотреть, что там. А там воры с дубинками, два человека, ну, я с одним сцепился, бац его, а второго пес повалит и рвет, и к горлу уже подлезает. Я этого отпустил, и, пока он валялся, давай пса оттаскивать, а то ж насмерть загрызет. Ну, этот второй — прыг на забор, а пес на него как бросится, стянул с забора и давай валять. Тут уже хозяйка выбежала, пса оттащили, милицию вызвали.

— И выяснилось, что эти двое убили соседку, чтобы ограбить ее, — закончила мысль журналистка.

— Да.

— И пса могли забить дубинками, а потом и до женщины с детьми добраться.

— Скорее всего, так и было бы, — подтвердил Тимоха.

— То есть ты не побоялся и спас им жизнь?

Тимофей засмущался и развел руками.

— Ну, каждый бы так поступил.

— Расскажи о себе, Тимофей. Как ты учишься, что любишь.

Он начал издалека, что совсем недавно был толстым и трусливым, и никогда так не поступил бы, но в прошлом году познакомился с ребятами, которые его поддержали, взяли в компанию, и он стал заниматься боксом. Потом уехал, но продолжил заниматься, похудел, перестал быть трусом, а с ребятами теми поддерживал связь, вот, приехал, а компания стала больше. Поблагодарил Илону Анатольевну за помощь в создании движения «Прогрессоры» и закончил так:

— Я раньше был трусливым и замкнутым. Мне казалось, что жестокий мир ненавидит меня, а потом я встретил ребят: Пашу, Илью, двух Дим, Сашу и Алису. Они сами были такими, как я, не находили понимания с ровесниками, но объединились и мне помогли. Я теперь уверен, что самое главное — понимать, что ты не один, всегда есть друзья, которые поддержат. Вот.

— Прогрессоры? — удивилась ведущая. — Впервые слышу.

— Нас пока немного. Но мы знаем, сколько наших ровесников чувствуют себя брошенными и никому не нужными, какими были мы совсем недавно. Мы хотим помочь им. Бесплатно. Просто потому, что так правильно.

— Прогрессоры, значит. А есть ли у вас девиз?

— Конечно. Поступай по совести и будь человеком. Потому что, если каждый будет поступать по совести, представляете, как здорово будет жить?

Потом Тимофей показал фотографии, каким он был толстяком. Ваня-тесто аж весь завибрировал.

Март рассказывал, бабка Тимохе фотографии автобусом передавала, чтобы успеть ко вторнику. Конечно, его не узнать. Вон какой громила! О том, что он профессиональный боксер с наградами, Тим тоже умолчал. Март говорил, что нельзя такое афишировать, потому что менты могут наехать: с рукопашников особый спрос.

В завершении Тимофей обратился к детям, которые его смотрят:

— Что я хочу сказать? Если ты чувствуешь, что одинок, просто знай: дело в тебе. Ответь себе на единственный вопрос: готов ли ты меняться? Если да, — вперед, изучай популярную музыку, дружи с авторитетами, если нет… Терпи. И ты станешь шишкой на ровном месте: известным спортсменом, или актером, или напишешь книгу. Но можно поступить проще: напиши нам. Мы — сообщество одиноких и талантливых, которые отказываются жить по воровским законам. Мы — нормальные люди и ищем таких же.

Сказал, как врезал! А дальше — адрес. Гайчучкин адрес.

Юрка считал, что он дружит с этими ребятами, но даже ему хотелось написать Гайчук.

— Видите, какие парни живут в этом поселке! — назидательным тоном проговорила Нина Игоревна.

— Это ж они тренируются на спортплощадке? — спросила брюнетка, которая нравилась Юрке, только он собрался ответить утвердительно, девушка закончила: — А вы нас гоняете оттуда! Даже посмотреть не даете.

Игоревна с дрэком переглянулись, и он проворчал:

— Вы хотите тренироваться?

— Да просто познакомиться, — заинтересовался Ванька-тесто.

— Я поговорю с ребятами. Если они не против… не знаю, что получится. Вдруг получится.

— Чего не получится? — воскликнул Самир. — Он сам сказал, что им можно писать! Мы хотим, да!

Девчонки заулыбались, запереглядывались. Когда отряд вышел из кабинета, и их сменили восьмиклассники, все обступили Юрку, раздувшегося от гордости.

— Реально они твои друзья? — все еще не верил Самир.

— Зуб даю! — расплылся в улыбке Юрка. — Пятитонка видела. А вы все завтра посмотрите.

Планы съездить к армянам-контейнероделам накрылись медным тазом, потому что рано утром позвонил Петя Райко и похоронным голосом назначил нам с Ильей встречу.

И вот я, Петя и Илья сидим возле обрыва на холме, недалеко от дома Корма, глядя на тихое утреннее море, на чаек, что поймали восходящий воздушный поток и парили. Это была территория Райко, потому мы спрятались за недостроем и наслаждались морским пейзажем.

В среду вечером, после разговора с Леонидом Эдуардовичем, мы с Ильей не ходили к Пете, чтобы не злить дракона, то есть Корма. Илья попытался позвонить Пете в расчете, что приятель подойдет к телефону, но трубку брала мать, и мы не звали Петю, чтобы не провоцировать скандал. Так что решили разговор отложить. И вот Петя позвонил сам!

Ну а у меня дома случилась маленькая трагедия: мама с Квазипупом разругалась вдрызг, уехала к бабушке и рыдала в трубку, что это невыносимо, он обвинил ее во всех смертных грехах, вещи собирает, а она без него жить не может, умрет от тоски.

Реакция деревенского мужика на безобидное и легко объяснимое происшествие показалась мне странной. Впрочем, иногда Квазипуп вел себя, как истеричная дама, обижался на мелочи.

Так я ей и сказал, но предупредил, что отпустить его может не сразу.

Мама же была безутешна в своем горе, а мне все больше казалось, что у отчима корыстный интерес. Узнав, что поживиться не получится, он поспешил паковать вещи, чтобы спастись бегством и оставить маму наедине с проблемами. Он на готовое прошел и на них не подписывался. В эту же гипотезу ложилось его к нам отношение: потихоньку сделать нашу жизнь невыносимой и выжить одного за другим. Наташка взрослая уже, сама уйдет, мне самое место в техникуме, а Боря пусть слушается!

Сегодня-завтра его намерения станут ясными. Хоть мне Квазипуп не нравился, мать я отлично понимал и искренне желал, чтобы все у них разрешилось. Она сама должна принять решение о разрыве. Когда мужчина бросает женщину, особенно если это внезапно, она долго болеет, а некоторые так и не могут оправиться до конца.

Петя Райко, гнилушка, которому удалось избавиться от гнили, внимательно слушал Илью, молчал, и взгляд его наливался свинцом, с каждым словом становился все тяжелее, и тяжелее, и тяжелее. Он не перебивал, не пытался вставить свои пять копеек.

— Вы меня обвиняете? — обреченно спросил Петя, когда Илья высказался. — Что я слил информацию…

— Нет, — примирительно вскинул руки я, — просто ты должен знать все, что творит твой отец, потому что это и тебя касается. Но поскольку касается всех, мы должны вместе решить, что делать дальше, и разработать план противодействия.

Петя сцепил пальцы так, что побелели костяшки.

— Я говорил, что мне лучше пока не приходить к вам. Отец будет пасти.

— Ему больше делать нечего, кроме как тебя пасти? — удивился Илья.

— Его сильно перекосило, — скривился Петя. — Он если упрется — фиг его с места сдвинешь. Чингачгук на тропе войны. Проще притупить его бдительность, чем воевать, уж поверьте.

— А ты? — спросил я. — Что собираешься делать?

Дернув щекой, Петя сказал:

— Да пошел он со своими дебильными запретами! Я уеду из дома. Не скажу куда.

— Он в розыск тебя объявит, — сказал я. — В первую очередь пойдут к нам, всех перетряхнут — и нас, и наших родителей. Если виновного нет, таким людям нужно найти козла отпущения. Отгадай, кто им станет?

Внутри клокотала злость. Если Корм начнет мне мешать, я ведь могу и не сдержаться, сделать ему внушение. И его размажет по рельсам несущийся поезд.

— Мне кажется, правильнее действовать на опережение, — предположил я. — Мы прямо сейчас пойдем к директору и Илоне и все им расскажем, попросим помощи.

Райко криво усмехнулся.

— Всем плевать. У кого деньги, тот и прав. Поверьте, отец гнусный человек, он играет нечестно, лучше с ним не связываться.

Воцарилось молчание, которое нарушил Петя:

— У него торговые точки в Николаевке и на Южном, ну, вы знаете. На Южном чувак один появился, поставил хлебный ларек. Я слышал, как отец рвал и метал, матери жаловался, обещал расправиться с конкурентом, если он не уберется. Через месяц я случайно узнал, что тот ларек сгорел. — Петя передернул плечами. — А еще через месяц дошли слухи, что он сгорел вместе с хозяином. Вот и делайте выводы.

— Что-то слышал такое, — вспомнил Илья. — Года два назад, да?

Петя кивнул.

Меня разбил нервный смех.

— Ты думаешь, что он пойдет на преступление и перестреляет… детей?

Райко пожал плечами.

— Нагадит, это точно. У него деньги есть, он сможет.

— Какая гнида! — воскликнул Илья. — Прости, Петь.

— А ведь я гордился им, — покаялся Райко. — Считал, что батя крутой, умеет решать проблемы и добиваться своего. Тьфу.

Собрав гравий, Петя по одному камешку принялся кидать в море и наконец сказал:

— Уеду на хрен. Как отучусь в школе — рвану подальше. Пусть сам в своем дерьме барахтается, я больше не хочу. И еще. — Он поднялся. — Думаю, батя уже всем учителям в уши нассал. Так что поздно.

Мы с Ильей тоже встали.

— Петь, идем к дрэку, ты нужен как свидетель.

— А потом я типа помирюсь с батей. Увы, тренировки придется прекратить. Но я обязательно вернусь.

Мы направились к школе окольными путями, чтобы не столкнуться с Кормом. Все молчали, каждый думал о своем. Молчание нарушил Петя:

— Кажется, я знаю, откуда утечка информации. Мать. Я с ней всем делился, про вас много рассказывал, думал, она за меня, а она сливала все отцу.

В его голосе было столько боли, что аж мне передалось. Наташка, наверное, уже выла от отчаянья.

— И ладно бы ерундой страдал, — рассуждал Петя. — Так наоборот! У меня появились друзья, я занялся спортом — что не так? Как вообще можно в этом усмотреть плохое?

— Перемены в тебе его пугают, — объяснил я. — Ты стал ему чужим, вышел из-под контроля, вот он и бесится.

— Давайте все-таки сгоняем к директору, — предложил Илья.

Я вспомнил странности в его поведении и согласился.

— Я с вами! — вызвался Райко. — Это же из-за меня все, мне и отвечать.

Директора и Илону Анатольевну мы нашли в учительской. С ними были незнакомая коротко стриженная альбиноска и Валентин Николаевич. Все обернулись к открывшейся двери.

Если я не хочу брать ответственность за смерть Корма, можно ведь действовать иначе.

— Здравствуйте, — промямлил Петя и покосился на незнакомую женщину. — Геннадий Константинович, Илона Анатольевна, у нас к вам срочное дело.

Дрэк нахмурился, Илона забеспокоилась.

— Что случилось? Проходите, расскажите.

— Мне, пожалуй, пора, — сказала альбиноска и поспешила на выход.

Поддубный кивнул мне и тоже удалился.

Директор смотрел недовольно, мне даже показалось, что с ненавистью.

— В чем дело? Все обговорили: в пять тренировка. В шесть — ваш выход. Что опять?

— Мой отец, — сказал Петя. — Мы с ним поссорились, он посчитал, что ребята на меня плохо влияют, и запретил с ними общаться. Я не послушался. Теперь он поливает их грязью и грозится… создать проблемы. Если он с вами разговаривал, знайте: он наговаривает, не верьте ему. Это все.

Я наблюдал за дрэком, готовый внушать, если он не поверит нам.

Петя замолчал. Директор тоже молчал, посмотрел на Илону Анатольевну, которая горько усмехнулась:

— Вот оно в чем дело. Спасибо, Петя, что предупредил.

И с вызовом уставилась на директора, поджавшего губы, продолжила:

— Не переживайте, мы все видим. Видим, какие вы молодцы, и полностью на вашей стороне.

— Все в силе, — повторил директор, но уже другим тоном. — Думаю, работы у вас прибавится! Расчет верный, москвичи очень заинтересовались. Вы подготовились?

— Всегда готов! — козырнул я и улыбнулся. — А вы?

— Все по плану, — отчиталась Илона Анатольевна. — Приветственную речь придумала, я ж у вас главная взрослая. Дальше все так же? Дети уже в курсе, что я у вас главная. И в курсе, что вы берете только достойных. — Она мне подмигнула.

На самом деле мы будем брать всех. Как показала практика, молодые гнилушки, попав в правильную среду, выравниваются и становятся нормальными людьми, как Петя Райко.

— Вот наш кодекс, чтобы все официально.

Я достал из рюкзака альбомный лист с основными тезисами и еще один. Илона прочитала и кивнула, я отдал ей второй лист.

— Вот клятва.

— Это еще зачем? — насторожился дрэк.

Я знал, что этот вопрос прозвучит, и подготовил ответ, но меня опередила Илона Анатольевна:

— Как зачем? Это ж интересно. Таинство! И пионеры давали клятву, и скауты.

«И тамплиеры с масонами», — подумал я.

Ознакомившись с заготовками, Илона отдала их директору, то пошевелил надбровными валиками и кивнул.

Когда мы вышли, из-за закрытой двери донеслось:

— Господи, какая низость, Гена! А я говорила… Володька…

Неужели так просто? И внушать не пришлось, чтобы нам верили. Я глянул на свое отражение в черных стеклах: с моих губ не сходила улыбка.

Сколько раз я засыпал, надеясь попасть в белую комнату! Столько всего хорошего сделал — и все без толку. Теперь же был уверен, этой ночью все изменится, потому что я перешел на следующую ступень развития.

Следующая книга: https://author.today/work/568680

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.