Прошло уже два месяца с тех пор, как наша семейная жизнь изменилась до неузнаваемости. Что касается детей, то Катерина приняла их всей душой. Казалось, заботой о них она пыталась заполнить ту пустоту, что образовалась между нами. Саша и Шура, почувствовав её искренность, ответили Кате детской непосредственностью и любовью, — видимо, им так не хватало тепла и внимания Констанции. Даже Дмитрий, ощутив бремя ответственности старшего брата, опекал их не меньше Катерины.

Наши же отношения стали иными. Я постоянно чувствовал, что под пеплом сгоревшего негодования всё ещё тлеет неугомонный уголёк обиды. Внешне всё выглядело благопристойно: мы разговаривали, ужинали вместе, обсуждали дела детей. Со стороны могло показаться, что буря утихла и в дом наконец вернулись мир и покой. Но в мелочах — в скупой улыбке, в беглом взгляде, в намеренной небрежности жеста — Катерина неуклонно держала дистанцию, не позволяя перейти некую незримую черту.

Что ж, выходило, я приобрёл детей, но потерял жену. Надеюсь, не навсегда. Получил то, что заслужил. Впрочем, я был готов к такому повороту и старался спокойно принимать эти новые правила.

Так мы и жили. Мне даже подумалось, что большинство семейных пар существуют подобным образом, а то и хуже. Возможно, новая реальность моей жизни просто пришла в соответствие со стандартами этого времени — тихим, цивилизованным, равнодушным, прикрытым фасадом обыденности.

Как-то раз, в отсутствие Петра, старый граф попросил Катерину зайти к нему в кабинет.

— Что случилось, дедушка? — Катя вошла, держа на руках Шуру.

— Катя, мне нужно серьёзно поговорить с тобой.

Катерина передала капризничавшую Шуру Варваре, но девочка неохотно отпускала её.

— Я слушаю, дедушка. Впрочем, догадываюсь: ты хочешь поговорить о наших отношениях с Петром. — Губы её дрогнули в горькой усмешке.

— Нет, Катя. Я хочу поговорить о тебе. Чувствую, что близок конец моего пути, и мне важно знать, с чем ты останешься, когда меня не станет.

— Не говори так…

— Выслушай до конца. — Его голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Я вижу, как твоя обида и гордыня разрушают вашу жизнь — ту самую, которой я так радовался, глядя со стороны. Ты оттолкнула Петра, вместо того чтобы понять его. Да, он оступился, но лишь раз, я в этом уверен. Неужели ты готова пожертвовать семейным счастьем ради удовлетворения своей гордости? Оглянись, Катя! Разве ты не видишь, как живёт свет? В пустоте и лицемерии. Так ты потеряешь Петра. Я не защищаю его, но подумай о своём будущем. Вы расстанетесь, поверь. Он не станет жить той жизнью, которую ты ему уготовила. Он заберёт детей и уйдёт. Сможет — Пётр не из тех, кто позволит собой пренебрегать. Помни, ты сама выбрала его, несмотря ни на что. Он оставит тебе всё состояние, будет помогать, если понадобится… но детей заберёт. И если уйдёт — уже не вернётся. Ты молода, красива, богата — поклонники найдутся. Но это всё мишура. А самое страшное… ты никогда не сможешь забыть Петра. Слишком глубоко он вошёл в твою душу. Я не вправе указывать, как тебе жить. Ты вольна поступать так, как сочтёшь нужным. Я лишь прошу — хорошо подумай, прежде чем сделать решительный шаг. Тебе сейчас, кажется, будто твой мир рухнул. Нет, Катенька, он даже не треснул — он лишь пошатнулся. И только от тебя зависит, устоять ему или пасть окончательно.

Я должен был сказать тебе это. Ты — единственное, что жизнь оставила мне от всей нашей семьи. А Пётр… Он стал не просто твоим мужем. Он стал моей надеждой на продолжение рода. Даже если он уйдёт, отказавшись от моего наследства, Пётр навсегда останется князем.

Граф тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла, будто силы внезапно оставили его.

Катерина сидела глубоко задумавшись. Затем молча встала и вышла из кабинета.

Резиденция ГРУ. Гурово. Кабинет начальника ГРУ, генерал-лейтенанта князя Иванова-Васильева.

— Здравия желаю ваше высокопревосходительство!

Как всегда, безупречно одетый, приветствовал меня генерал-майор Леднёв.

— Алексей Дмитриевич, мы договорились, сиятельства вполне достаточно. Вы когда-нибудь язык сломаете этим высокопревосходительством. Впрочем, там ломаться нечему. Что у вас?

— Получил подробную докладную от подполковника Шувалова. Прошу вас обратить внимание на его обеспокоенность сложившимся положением на сегодня. Согласно вашему распоряжению я нашёл кандидата на торгового представителя связанного с хлопком. Это его досье. Получено разрешение Адмиралтейства на использование двух шлюпов из состава Черноморского флота для транспортировки купленного хлопка. Признаться, ваше сиятельство, не ожидал столь скорого решения данного вопроса. Если не секрет, поделитесь?

— Какие секреты? — я откинулся в кресле. — Идея моя, а силу ей придал адмирал Лазарев. Флоту — практика для экипажей и пополнение казны, Адмиралтейству — свой процент. Все в выгоде.

— Гениально в своей простоте, — после паузы констатировал Леднёв.

— Простота — признак гения, Алексей Дмитриевич. Но ключ — в исполнителе. Что с помещением для лечебницы?

— Есть вариант. Усадьба Голубовка. Солидное, крепкое здание. Сейчас числится за имущественным отделом Императорской Канцелярии. Согласны продать. Цена смешная.

— Алексей Дмитриевич! — мой голос стал твёрже. — Напоминаю: все наши коммерческие проекты — частные. Государственная копейка в них не участвует. Мы лишь… направляем их течение. Кстати, настоятельно советую вам войти в хлопковое дело долей. Прибыль гарантирована. Пока главный вкладчик — я, но скоро места могут закончиться.

Леднёв замер, в глазах мелькнул быстрый расчет.

— Заманчиво, ваше сиятельство. У меня есть двенадцать тысяч.

— Отлично. Значит, вам теперь вдвойне интересно найти человека, который будет пускать в оборот наши деньги.

— Понял. Личная заинтересованность как стимул к оперативности. Остроумно, ваше сиятельство.

— Действуйте быстрее с представительством. Агент должен сам определить все вопросы на месте. И главное, — я пристально посмотрел на подчинённого, — служебный долг всегда выше личной выгоды. Всегда.

— Несомненно, ваше сиятельство. Разрешите присутствовать при разговоре с кандидатом?

— Пожалуйста. Пригласите его.

Раскрыл папку. Бумага шуршала в тишине кабинета.

Кудельников Макар Иванович. Вахмистр. 30 лет. Православный. Холост. Из купеческого сословия, младший сын. Характеристики: умен, находчив, инициативен. Имеет награды: Георгиевский крест, медаль «За храбрость».

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — Чётко, по-уставному, отчеканил вошедший вахмистр в форме отряда ССО. Леднёв, войдя следом, встал в стороне, внимательно наблюдая.

— Здравствуй, Макар Иванович. Не ошибся с именем?

— Никак нет, ваше сиятельство. Вахмистр Кудельников Макар Иванович, первый взвод роты ССО.

— Присаживайся. Разговор будет серьёзный. Расскажи мне о себе. Коротко.

Макар сел на край стула, выпрямив спину.

— Да что интересного-то, ваше сиятельство. Из купеческого сословия. Отец из лавочников в купцы второй гильдии выбился. В семье, кроме меня, старшая сестра да двое братьев. После кончины родителя — мне тогда восемнадцать стукнуло — начался, как водится, дележ. Скончался он скоропостижно, завещания не оставил, одни только слова… — На лице Макара мелькнула старая обида. — А кому слова нужны? Подавай бумагу. Старшие братья дело отца и поделили, а мне… — Он нахмурился и замолчал, будто вновь ощутив давнюю горечь и несправедливость. — Ну да ладно. Спасибо, хоть грамоте отец меня выучил. Мыкался по мелким конторам приказчиком, а тут — набор в жандармы для грамотных. Я плюнул на всё и согласился. Экзамен выдержал, получил унтер-офицера. А потом объявили набор в спец команду. Вот уже третий год служу.

— Крест за армянское дело? — уточнил я.

— Так точно, ваше сиятельство.

— А чем конкретно отец торговал?

— Разным, но в основном тканями. Мануфактурой.

— Скажи, Макар, разбираешься ли ты в тканях? В ткацком деле? Во всём, что с ним связано?

Глаза вахмистра оживились.

— А как же, ваше сиятельство! Отец с малых лет приучал. В тканях я собаку съел. И в поставках, и в закупках сырья — могу ответ держать.

— Как думаешь, выгодное ли дело — поставлять хлопок прямо из Египта и продавать его нашим фабрикантам?

Макар на мгновение задумался, оценивая вопрос уже не как солдат, а как прирождённый торговец.

— Тут многое учитывать надо, ваше сиятельство. Первое — цена закупки на месте. Второе — качество сырца. Третье — фрахт и пошлины. Если всё сойдётся — выгода будет немалая, в этом можно не сомневаться.

— А как нынче дела у братьев твоих? — поинтересовался, как бы между прочим.

По лицу Макара скользнула кривая усмешка.

— После того дележа скатились в третью гильдию. А средний брат и оттуда вылетел — одна лавчонка маленькая осталась. Не по их уму дело-то оказалось.

— Вахмистр Кудельников, — я пристально посмотрел на него. — Хочу доверить вам дело особой важности.

Кудельников выпрямился, собравшись всем телом и духом.

— Для этого вам придётся уволиться и покинуть службу в ССО.

— Как покинуть, ваше сиятельство? — Вахмистр не смог скрыть растерянности.

— Вы назначаетесь полномочным представителем торговой компании… — я на секунду запнулся, подбирая название, — компании «Русский хлопок».

Я начал подробно излагать суть предприятия, которое ему предстояло возглавить. Кудельников слушал, не проронив ни слова, а потом задал несколько точных, дельных вопросов — о логистике, ценах, контрагентах. По ним я окончательно убедился: человек разбирается в деле не понаслышке.

— Даю вам сутки на размышление, — сказал я, когда вопросы иссякли.

— Разрешите уточнить, ваше сиятельство… какой объём поставок планируется в первую партию?

— На тридцать-сорок тысяч золотых рублей.

— Ого… — лицо вахмистра стало серьёзным, почти суровым. — Дело и впрямь серьёзное.

— Более чем серьёзное. А теперь — самое главное. Помимо коммерции, ты должен будешь организовать надёжный канал для передачи секретных донесений и способствовать сбору информации, поступающей из Османской империи. Всё ясно?

— Так точно, ваше сиятельство.

— Прекрасно. Завтра жду от вас план действий. Все организационные вопросы будете согласовывать с генералом Леднёвым. — Я перевёл взгляд на Алексея Дмитриевича. — Вам, со своей стороны, необходимо в кратчайшие сроки подготовить встречу первой партии: склады, реализацию, всё остальное. На этом всё. Свободны.

Текущие дела сыпались одно за другим, каждое требовало начальственного решения. Среди них заявка Гаврилова неожиданно напомнила мне о ключевой проблеме — поиске качественной бумаги для банкнот. Перспективы были блестящими: «французские» билеты в Александрии принимали по ставке один к двум. Этот факт получил недавнее подтверждение: контрольная проверка прошла идеально в двух банках и даже в филиале братьев Бломбергов, где купюры не только обменяли на рубли, но и взяли приличную сумму, тщательно проверив. Ни единой претензии. Моисей, надо отдать ему должное, поработал виртуозно, искусно состарив купюры. Понимая, какие горизонты это открывает, я твёрдо решил сосредоточиться на поиске подходящей бумаги.

Подробно изучил доклад подполковника Шувалова. Номинально он мне не подчинялся, но в неофициальном порядке регулярно присылал обстоятельные сводки о положении дел на Кавказе. Зная о моём влиянии, он, видимо, рассчитывал, что его донесения будут внимательно изучены, а в случае необходимости — последуют и конкретные меры.

Сведения, однако, оказались тревожными. Князь Воронцов, командующий Кавказским корпусом, подогреваемый чьим-то влиянием из Генерального штаба, задумал грандиозную операцию. Его план состоял в том, чтобы жестоко усмирить и максимально ликвидировать непримиримых горцев, а также нанести превентивные удары по сопредельным османским территориям. Шувалов особо подчёркивал, что этим планам активно содействуют и оказывают протекцию именно из недр Генерального штаба.

— Неужели второй Ермолов прорисовывается. Топором, сапогом и штыком. Да нужно уделить внимание этому вопросу.

Как только в семейном кругу окончился ужин, к нам с визитом пожаловал князь Юсупов. Мы прошли в кабинет графа, где в камине уже потрескивали берёзовые поленья, отгоняя сырость от постоянно мёрзнувшего графа.

— Пётр Алексеевич! — начал князь, едва мы уселись. — Времени с тех пор, как уехала Констанция, прошло достаточно. Прежде всего — моя искренняя благодарность вам и вашему дому. Прошу, помните: я считаю себя в неоплатном долгу перед вашим семейством. И, прошу, не возражайте, — он мягко, но решительно поднял руку, предвосхищая мои слова. — Уверен, настанет день, когда я смогу вернуть его сполна. Будьте в этом уверены.

Он помолчал, а затем продолжил уже другим, более собранным тоном:

— Но есть и другое дело, крайне важное и деликатное. Оно поручено мне моей дочерью.

Князь достал из портфеля большой конверт из плотной бумаги, перевязанный шелковой тесьмой.

— Это её распоряжения и завещание, составленное на случай непредвиденных обстоятельств, — тихо произнёс Юсупов, положив пакет на стол между нами.

— Помилуйте, князь, но к чему подобная предосторожность? — невольно вырвалось у меня. — Княгиня молода и, насколько мне известно, здорова. Мне это видится излишней мрачностью на будущее.

— Пётр Алексеевич, — голос Юсупова стал сухим и деловым, — таково желание Констанции. Вследствие того… щекотливого положения, в котором она оказалась, её возвращение в Россию в обозримом будущем не предвидится. И своим душеприказчиком на родине она назначила именно вас. Вы — единственный, в чьей честности и рассудительности она не сомневается. И я полностью разделяю её уверенность в том, что вы распорядитесь всем строго согласно её воле.

Под его спокойным, но твёрдым взглядом я взял тяжёлый пакет, развязал тесьму. Внутри лежали аккуратно переписанные документы. Я стал знакомиться с их содержанием. Имущественное положение Констанции Борисовны было изложено с казённой чёткостью. В её полной собственности находились два имения. Именно их, и ничего более, она и делила между детьми: сыну Александру — одно, дочери Александре — другое. Дополнительно, все фамильные украшения и драгоценности отходили Александре. И на этом — всё.

Я поднял глаза от бумаг. Слухи о несметных богатствах княгини Оболенской, которые так усердно перетирали в светских гостиных, оказывались пустым звуком, сильно преувеличенными. Земли были хорошими, усадьбы — крепкими, но масштабы состояния ни в коей мере не соответствовали созданной молвой легенде.

— Позвольте спросить, князь, — обратился я к гостю, — а где же фамильное имущество князей Оболенских? Оно не упомянуто.

На лице Юсупова мелькнула тень чего-то похожего на брезгливость и сожаление одновременно.

— Пётр Алексеевич, забудьте о нём и никогда не вспоминайте. Их главная усадьба и земли были заложены и перезаложены мужем Констанции ещё до их свадьбы. Процесс идёт. В скором времени всё это отойдёт кредиторам и будет пущено с молотка. А те два поместья, что указаны в завещании… — он сделал небольшую паузу, — это мой личный подарок дочери, оформленный на неё. Они находятся под моим присмотром, так что можете не волноваться об их сохранности.

Он откинулся в кресле, и в тишине кабинета, нарушаемой лишь потрескиванием огня, его фигура казалась особенно уставшей.

— Получается, её нынешняя жизнь обеспечивается доходами с этих имений? — уточнил я.

— Именно так, Пётр Алексеевич, — кивнул Юсупов. — Однако я также перевёл на её имя в Лионский банк сумму, достаточную для спокойной жизни в Париже. Дом, в котором она проживала, принадлежит её брату Константину, как и небольшое поместье неподалёку — тоже мой старый подарок. — Он помолчал, а затем спросил с оттенком нечастой для него неуверенности: — Надеюсь, Пётр Алексеевич, вы позволите мне… видеться с внуками?

— Борис Николаевич, — мягко ответил я, — вы — их дед. Вы всегда будете для них желанным гостем. Это даже не обсуждается.

На его лице на мгновение мелькнуло выражение глубокого облегчения. Он кивнул, словно сбросив с плеч последнюю тяжесть, и его осанка вновь стала безупречно-светской.

— Князь, зная вашу проницательность и деловую хватку, — продолжил я, видя эту перемену, — хочу предложить вам участие в одном перспективном предприятии.

— Я весь внимание, — оживился Юсупов, и во взгляде его вспыхнул привычный, цепкий интерес.

Я кратко изложил суть проекта «Российский хлопок». Надо отдать князю должное — он схватывал на лету. Его вопросы касались не общих понятий, а самой сути.

— Каковы предполагаемые обороты? И каковы ваши дальнейшие шаги? — последовали его уточнения.

Я назвал цифры и раскрыл план действий на ближайший год. Юсупов слушал, не перебивая, лишь слегка постукивая пальцем по ручке кресла.

— Что ж, предприятие выглядит весьма разумно, — заключил он, когда я закончил. — На какую сумму вы рассчитываете в качестве моего первоначального вложения?

— Полагаю, пятидесяти тысяч рублей будет достаточно для старта, — ответил я. — И, если вы согласны, мне потребуется не только ваше участие, но и рекомендация надежного стряпчего, который мог бы сопровождать все сделки от нашего имени.

— Договорились, Пётр Алексеевич, — князь легко встал, давая понять, что визит подошёл к концу. Пожимая мне руку, он добавил с чуть усталой, но искренней улыбкой: — И на будущее прошу — не забывайте меня, если подобные идеи вновь посетят вас. Мне думается, с вами можно иметь дело.

Неожиданное повеление явиться к императору на приватную аудиенцию застало меня врасплох. Помимо воли сердце сжалось от тревоги. Жизнь научила: от встреч с самодержцем, особенно приватных, радости ждать не приходится.

В назначенный час, преодолевая внутреннее напряжение, я прибыл в Зимний дворец. Меня принял адъютант его величества, Лоренц, — любезно и с подчёркнутым уважением к моему нынешнему статусу, что лишь усилило моё беспокойство.

— Здравствуйте, ваше сиятельство. Предупреждаю: у его величества — великий князь Михаил Павлович, — тихо, с намёком сообщил Лоренц. — Проходите, вас ожидают.

Как ни странно, Михаила Павловича, младшего брата государя, я встречал впервые. Мои знания о нём были скудны: придворные пересуды да обрывочные воспоминания — артиллерия, инженерные войска. Жалкие крохи для понимания человека, столь близкого к престолу.

Опустив тонкости дворцового этикета, я, следуя простому уставу, сделал шаг и отчеканил:

— Здравия желаю, ваше величество! Здравия желаю, ваше императорское высочество!

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич. — Тихо ответил император, давая понять мне, что беседа будет не официальной.

— Михаил, это тот человек о котором я тебе говорил.

— Император не посчитал нужным представить меня подразумевая, что Михаил знает обо мне достаточно. Почувствовал на себе изучающий взгляд великого князя Михаила.

— Сей генерал отмечен вашим величеством куда больше чем я. — Усмехнулся Михаил.

В свою очередь я быстрым, оценивающим взглядом окинул брата императора. Он казался преждевременно состарившимся, мрачным, лицо его было слегка одутловатым, с заметными мешками под глазами. Но в его облике впечатлял не упадок, а энергия — взгляд был прямым и жёстким.

— Михаил, поверь мне, все его ордена заслужены честно, не щадя живота.

— Я не сомневаюсь, ваше величество, наслышан о его деяниях, — отозвался великий князь, и его взгляд, холодный и острый, снова уколол меня. — Слышал, ваше сиятельство, что вы и сочинительством песен занимаетесь? — В вопросе прозвучала лёгкая ирония.

— Так точно, ваше императорское высочество. В свободное от службы время, — ответил я сухо, намеренно придерживаясь уставного тона.

Император, заметив зарождающуюся напряжённость, мягко, но властно вмешался:

— Довольно, Михаил.

Он сделал паузу и продолжил уже иным, приглушённым и печальным тоном:

— Пётр Алексеевич, вы прекрасно знаете, какое горе посетило нашу семью. Моя племянница, дочь Михаила, преждевременно покинули нас.

Эффект был мгновенным. Вся язвительность, вся надменность разом покинули Михаила Павловича. Плечи его сникли, словно под невидимой тяжестью, а лицо, лишь сейчас, исказилось подлинным, безутешным страданием. Это было простое человеческое горе, срывающее все придворные маски.

— Примите мои искренние соболезнования, ваше императорское высочество, — тихо, но искренне сказал я.

— Состояние здоровья нашего брата вызывает сильное беспокойство, — продолжил император, возвращая разговор в официальное русло, но с новой, тревожной нотой. — Пётр Алексеевич, я знаю, кто является истинным… чудотворцем случившихся перемен с моей супругой и графом Бенкендорфом.

Михаил с удивлением, смешанным с недоверием, уставился на меня.

— Так вы ещё и врачеватель, ко всему прочему? — в его голосе теперь звучало не презрение, а растерянное изумление.

— Да, Михаил, не удивляйся, — мягко, почти по-семейному заключил император. — Признаюсь тебе, что и я, по настоянию Фике, стараюсь строго следовать рекомендациям Петра Алексеевича.

— И что же вы можете сказать о моём здоровье, уважаемый доктор? — в голосе Михаила вновь зазвучала привычная ирония. — К вашему сведению, я буквально недавно лечился в Германии, у самых известных тамошних светил.

— Ну и как, помогло? — не удержался я от усмешки. — Денег, наверное, содрали с вас, как с великого князя.

— Всё-таки странно, — не унимался Михаил Павлович, игнорируя мой вопрос. — Вы — боевой генерал, и вдруг занимаетесь врачеванием. Откуда сие умение?

— Вас какой ответ интересует? — спокойно ответил я. — Приличествующий дворцовому этикету, или всё как есть — прямо и честно, по-военному?

— Мы с вами люди военные, — отрезал великий князь. — Говорите как есть.

— Хорошо. Судя по всему, ваше императорское высочество, главные ваши проблемы — здесь и здесь, — я слегка коснулся пальцем своего виска, а затем груди. — Головные боли, звон в ушах, мушки перед глазами. Особенно когда нервничаете или гневаетесь. Сердце колотится, будто хочет вырваться, в висках стучит, а в пальцах порой возникает неприятное онемение. В тяжёлые моменты — приливы крови к лицу и даже носовые кровотечения. Ваше германское лечение, — я позволил себе бросить оценивающий взгляд на его одутловатое лицо и мутные глаза, — судя по всему, не принесло облегчения. Продолжать или достаточно?

Наступила тишина. Вся надменность словно вытекла из Михаила Павловича. Он медленно откинулся в кресле, его взгляд, ещё недавно жесткий и ироничный, стал рассеянным и озадаченным.

— Пожалуй… достаточно, — наконец выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучала не насмешка, а глубокая усталость и смутная тревога.

Николай, не отрываясь, следил за нашим разговором, и в его взгляде читалась напряжённая тревога.

— Пётр Алексеевич, что всё это значит? Скажите прямо: вы можете помочь Михаилу?

По сути, я только что описал Михаилу Павловичу гипертоническую болезнь в самой запущенной стадии. Дальше — лишь вопрос времени: инсульт или инфаркт.

— Если говорить о последствиях, ваше величество, то далее грозит либо удар сердечный, либо апоплексический. И, судя по всему, это может случиться в любой момент.

Слова повисли в воздухе тяжёлым звоном. Император, будто подавившись, резко кашлянул в кулак. Лицо Михаила Павловича стало восковым, бескровным.

— Прошу прощения, не хотел пугать, — тут же смягчил я тон. — Но когда это произойдёт — не в моей власти судить. Может, завтра, а может, через пять лет. Это решает один лишь Всевышний.

— И что же, неужели ничего нельзя предпринять, Пётр Алексеевич? — в голосе императора прозвучала редкая, почти отчаянная неуверенность.

— Как совершенно справедливо заметил его императорское высочество, я — не дипломированный доктор и лечить не умею, за неимением соответствующего образования. Мои познания… иного свойства.

— Но вы же помогли Бенкендорфу! Вы облегчили страдания императрицы! — Николай Павлович говорил теперь с горячностью, отчеканивая каждое слово. — Мне не раз докладывали, как вы врачевали раны солдат в лазаретах, и с каким успехом. Главный лекарь Преображенского полка лично отзывался о ваших методах с величайшим почтением и даже перенимал их. Я не сомневаюсь, что вы можете помочь и моему брату.

В голосе императора звучала неподдельная, почти отеческая нежность и забота о младшем брате. Я и не подозревал, что Николай питает к нему столь глубокую привязанность.

— Ваше императорское величество, я не лечу, — мягко, но твёрдо возразил я. — Главный лекарь в этом деле — сам великий князь Михаил Павлович. Я могу лишь рекомендовать тот или иной образ жизни, опираясь на опыт, почерпнутый из народной мудрости. Если его императорское высочество сам возжелает укрепить своё здоровье, я составлю подробные рекомендации. В противном случае любое начинание будет бессмысленным.

Император и я перевели взгляд на Михаила Павловича. Тот заметно смутился, его взгляд забегал, ища опоры.

— Михаил, — голос Николая прозвучал без привычной строгости, но с непререкаемой силой. — Я настаиваю. Более того — я приказываю тебе прислушаться к советам Петра Алексеевича и следовать им неукоснительно. Столько времени, сколько потребуется.

— Хорошо, Николай, — Михаил, сдавленно вздохнув, опустил голову в покорном жесте. Официальный тон растаял, оставив лишь усталую покорность. — Я исполню всё, что ты прикажешь.

— Вот и славно, Михаил, — в голосе императора, наконец, послышались тёплые, одобрительные ноты. Он перевёл взгляд на меня. — Так что же нужно в первую очередь, Пётр Алексеевич?

— Первое и главное — непременная смена обстановки, — начал я, методично перечисляя пункты на пальцах. — Лечебный курс в первый год: три недели через каждые три месяца. Затем — дважды в год. Далее — по самочувствию. Основа всего — неукоснительное соблюдение предписаний. Режим дня, диета… И самое, пожалуй, трудное — оберегать свой покой, по возможности избегать волнений. Хотя бы стараться, — добавил я, глядя прямо на Михаила Павловича. — Поверьте, ничего сверхсложного. Нужны лишь ваше желание и терпение. Результат непременно будет. И даже микстуры, обещаю, окажутся не горькими, — я позволил себе лёгкую, ободряющую усмешку.

— В таком случае, могу я предложить Петергоф? — живо откликнулся император, и в его вопросе чувствовалась искренняя забота. — Надеюсь, соседство со мной и Фике не будет тебя слишком обременять, Михаил? К тому же мы не будем находиться там постоянно, — император вопросительно посмотрел на меня, словно ища подтверждения.

— Вполне подходит, — согласился я

— Благодарю вас, Пётр Алексеевич, — с теплотой в голосе произнес Николай Павлович. — За то, что не отказали в нашей просьбе. Завтра же Михаил прибудет в Петергоф и будет ожидать вас.

— Ваше сиятельство, — после короткой паузы негромко, почти смущённо спросил великий князь. — Позволено ли будет… чтобы со мной находилась жена?

Я почувствовал, как в воздухе на мгновение повисло напряжённое ожидание.

— Нет, ваше императорское высочество. Но прошу не тревожиться, — поспешил я добавить, видя тень разочарования на его лице. — Уже через месяц откроется специальная лечебница для дам. Она будет оборудована со всем удобством и комфортом. Попасть туда, впрочем, будет весьма непросто: всего семь мест, а лечение и уход — дорогие. Но даю вам слово: ваша супруга будет в числе первых пациенток. Уверяю вас, она останется довольна.

— Что за лечебница? — мгновенно заинтересовался император, его брови удивлённо приподнялись. — Я ничего о таком не слышал.

— Она организуется под личным покровительством моей супруги, Екатерины Николаевны, — с лёгкой улыбкой объяснил я. — После чудесного преображения её императорского величества многие дамы высшего света горят желанием обрести подобную свежесть и молодость. Это начинание призвано помочь им — разумно и с пользой для здоровья. Не удивлюсь если через некоторое время из цивилизованной Европы потянуться к нам варварам за красотой и молодостью.

— Вы уверены в этом? — с сомнением спросил Михаил.

— Уверен, ваше императорское высочество.

Жизнь Констанции в Париже началась с уединения в отцовском поместье, расположенном в сорока верстах от столицы. Несмотря на то, что старый замок был перестроен в красивую усадьбу, это было настоящее захолустье: лишь дом да скромный парк. Выдержав неделю однообразия, Констанция решительно уехала в Париж.

Её пристанищем стал дом княгини Ливен, которая с радостью приняла молодую женщину. Представив Констанцию парижскому свету как свою дальнюю родственницу, княгиня ввела её в самое сердце великосветской жизни.

Позднее Констанция узнала, что её знакомство с попутчицей, Дарьей Христофоровной, и эта совместная поездка во Францию не были случайностью — всё устроил князь Иванов-Васильев, который и просил княгиню Ливен взять Констанцию под своё покровительство. Долгая дорога сблизила женщин, чему немало способствовал лёгкий и открытый характер Дарьи Христофоровны.

— Констанция, в том, что ты станешь новой звездой парижского света, нет никаких сомнений, — сказала Дарья Христофоровна, когда они устроились на ночлег в одной из дорожных гостиниц. — И не спорь со мной, — остановила она попытку Констанции возразить.

— Ты молода, красива и, что самое важное, умна. Но неопытна. А потому можешь стать легкой добычей для светских охотников. Эти свирепые трутни сразу слетятся, почуяв лакомый трофей. Ты входишь в страшный мир, живующий по своим законам, — мир без жалости и сочувствия. Если в России у тебя было покровительство, то здесь ты одна. Будь осмотрительна в каждом слове и поступке. Всегда знай, кто перед тобой, каково его положение и влияние. Ты обеспечена и можешь жить в своё удовольствие. Но скажи, — голос Дарьи Христофоровны понизился, — кто тот англичанин, что так упорно за тобой ухаживал в Петербурге? Он уже просил твоей руки и сердца?

— Майлок Эмерстон. Да, он просил меня стать его женой и уехать в Англию, — тихо ответила Констанция.

— Эмерстон… Эмерстон… — задумчиво протянула Дарья Христофоровна. — Уж не сын ли Оливера Эмерстона?

— Да, его отец — Оливер Эмерстон.

— Вот как! — воскликнула Дарья. — Это серьёзно, дорогая. Оливер Эмерстон — весьма влиятельная фигура в Форин-офисе, министерстве иностранных дел. Он заместитель министра. Это не просто богатый клан, это настоящая сила, оппозиция в правительстве.

Констанция и сама прекрасно знала все подробности о семействе Эмерстонов. Князь Иванов-Васильев подготовил её основательно, снабдив обширным досье и даже проработав возможные сценарии вхождения в английское общество через Майлока. Её удивила такая осведомлённость княгини в английских делах. Князь о самой Ливен ничего не рассказывал, но за время знакомства Констанция стала догадываться о её настоящей жизни. А после того как она увидела, кто бывает в её салоне, всё окончательно встало на свои места. Стало понятно, кем на самом деле была сестра всесильного графа Бенкендорфа.

То краткое время, что Констанция провела с князем Ивановым-Васильевым, было заполнено долгими беседами. Она внимательно слушала его наставления. Он описывал возможные ситуации, просил её найти решения и предложить варианты действий. Констанция так увлеклась этими разговорами, что незаметно для неё отступили и хандра, и грусть от разлуки с детьми, оставленными на попечение отца. Для неё Франция становилась не просто новой жизнью, а генеральной репетицией перед главной пьесой.

— В том, что Мэйлок в ближайшее время появится в Париже, можно не сомневаться, — уверенно заявил князь Иванов-Васильев.

— Пётр Алексеевич, почему вы так в этом уверены?

— Потому, Констанция, что такую женщину, как вы, просто забыть невозможно. Судя по действиям, Мэйлок настроен решительно, а потому я советую вам не соглашаться сразу ехать с ним в Англию. Ссылайтесь на то, что в действительности он сейчас не обладает ничем. Все богатства семьи находятся под контролем отца и старшего брата. Одно дело — содержать одного Мэйлока, и совсем другое — содержать вас. А вы, знаете ли, очень дорого обходитесь.

— А если он рассчитывает на моё состояние и богатства моего отца?

— Констанция, какой же вывод следует из этого?

— Перед нами очередной искатель приключений, охотник за богатой вдовушкой. — Усмехнулась Констанция.

— Замечательно. Такие искатели вам, конечно, не нужны. Но отваживать Мэйлока следует постепенно. Вы можете позволить себе снять приличное жильё и жить так, как сочтёте нужным. В этом ваша сила — в полной самодостаточности.

Приезд княгини Констанции Оболенской стал новостью, решительно отодвинувшей всё остальное на задний план. Зал замер, зачарованный ее появлением.

— Дороти, откуда это чудо? — воскликнул Франсуа Гизо, смешивая в голосе изумление и восторг.

Его взгляд был прикован к княгине, которая в такт музыке кружилась в вихре вальса с маркизом де Брюеном. Тот изящно поддерживал партнершу, и его глаза, полные не скрываемого восхищения, не отрывались от ее лица.

— Кажется, наш маркиз готов проглотить эту красавицу целиком, — с ехидцей заметил Гизо.

— Франсуа, видел бы ты себя со стороны, — рассмеялась княгиня Ливен. — Твой взгляд ничем не уступает его взгляду. Вот только маркиз, в отличие от тебя, молод и красив.

— Зачем же так жестоко, Дороти? Ты ранишь меня, — вздохнул Гизо, не в силах отвернуться от танцующей пары. — И, как всегда, права. Мне ли, старому и потускневшему, соперничать с маркизом? Боюсь, твоя прелестная родственница падет жертвой его обаяния.

— Констанция — вдова и вполне обеспечена. Она — внебрачная, но признанная дочь князя Юсупова, — понизив голос, сообщила Ливен. — Дома у нее случились… небольшие неприятности. Отец счел за лучшее отправить ее за границу, подальше от бдительного ока государя.

— Она навлекла на себя высочайшее неудовольствие? — оживился Гизо, в его глазах вспыхнул профессиональный и личный интерес.

— Увы. По молодости и наивности она допустила в своем салоне некоторые вольные разговоры. Ты же знаешь, как император относится к малейшему дуновению вольнодумства.

— Неужели и сама княгиня замешана в этом?

— Боже сохрани! — отмахнулась Ливен. — Она просто предоставила свою гостиную, а кто-то из гостей — свое остроумие. Нашелся бдительный доброжелатель, донес. Князь Юсупов действовал быстро.

— Князь Юсупов… — задумчиво, растягивая слова, произнес Гизо, и в его тоне звучало бездонное уважение к силе и влиянию этого имени.

— Дороти, что ты намерена предпринять в отношении княгини Оболенской?

— Я? Ничего, — холодно отрезала Ливен. — Она взрослая девушка и вольна сама решать свою судьбу. Впрочем, сомневаюсь, что она надолго задержится в моём доме. Констанция терпеть не может нравоучений и малейшего посягательства на свою свободу. А я, в свою очередь, не выношу, когда в моих стенах что-то идёт не по моим правилам.

Всеобщее внимание мужчин было для Констанции живительным эликсиром. Их откровенное восхищение поднимало её ввысь, словно на незримых крыльях, заставляя парить. Она двигалась легко и плавно, а каждый её жест, каждый поворот головы гипнотически притягивал взгляды, будто она и вправду была редкой бабочкой, чей полёт нельзя упустить.

«Вот она, настоящая жизнь», — ликовало что-то внутри неё. Яркий свет, дробившийся в хрустальных подвесках люстр, кружащиеся в вихре вальса пары, всеобщее оживление и сладостные звуки оркестра — всё это наполняло Констанцию силой, упоительной и головокружительной. Она пила этот миг большими глотками, чувствуя, как её озаряет изнутри.

Поручик Александр Сергеевич Струев, скрывавшийся под скромной фамилией Пушнов, числился мелкопоместным дворянином, искренне уверовавшим в путь прогресса и социальных перемен — но исключительно мирный их вариант, через просвещение. Он мастерски вжился в роль добродушного, несколько неуверенного в себе социалиста-идеалиста. В его новой революционной среде к нему относились со снисходительной усмешкой, но при этом весьма ценили: у Александра всегда можно было занять денег, а потом, с легким сердцем, забыть о долге. Сам он, краснея и запинаясь, изредка осмеливался напомнить о занятом, но тут же подвергался дружному и возмущенному укору со стороны товарищей по борьбе за светлое будущее. Его обвиняли в мещанском сквалыжничестве, недостойной настоящего революционера, что каждый раз повергало Александра в глубочайший конфуз. Таковы были нравы этой братии.

Струев с холодным, аналитическим интересом наблюдал за кипением страстей: мелкими дрязгами, ссорами из-за пустяков, а иногда и громкими идеологическими скандалами. Он болтался между группировками и кружками, тщательно сохраняя нейтралитет и ни к кому не примыкая.

Именно тогда от командира поступило деликатное поручение: сблизиться с набирающим огромную популярность среди германских и французских радикалов Карлом Марксом. Попытка не увенчалась особым успехом, но в процессе, Александр, к своему изумлению, узнал от приятеля-немца, социал-демократа, неприятную деталь. Оказалось, Маркс откровенно недолюбливает русских и Россию в целом, считая её оплотом варварства и тьмы. По его мнению, народ, прозябающий в рабском труде и под гнетом царизма, не способен воспринять передовые идеи, а государство это навеки застряло в феодальном болоте, не имея шансов перейти к капитализму, не говоря уже о социализме.

Это высокомерное пренебрежение больно задело Александра, пробудив в нем глухое, неожиданное для него самого чувство оскорбленной национальной гордости.

Вскоре через доверенное лицо — княгиню Ливен — Струев получил «приличный багаж»: солидную сумму в банкнотах, серебро, немного золота и три бутылки превосходного французского вина. Две из них, как было объяснено, имели особый «букет» — добавку медленно действующего яда, симптомы отравления проявляются лишь через сутки и похожи на последствия сердечного удара. Обнаружить его почти невозможно.

Приказ от командира был ясен и лаконичен: ликвидировать Маркса. Операцию требовалось провести чисто, без суеты, выждав идеальный момент.

Отложив в сторону маску робкого идеалиста, Александр Сергеевич со всей обстоятельностью военного человека приступил к подготовке. Холодный расчет в его душе теперь вступал в сложное противоборство с глубоко запрятанной, но жгучей обидой, превращая предстоящее дело не просто в службу, но и в акт личного, пусть и тайного, удовлетворения.

И словно в подтверждение правильности избранного пути пришло ещё одно приятное известие: поручик Струев Александр Сергеевич награждён орденом Святой Анны третьей степени с мечами. С чем его и поздравил командир, чьё поздравление звучало как тихое, но недвусмысленное напутствие перед боем.

Зимний дворец. Кабинет начальника Третьего отделения генерала Бенкендорфа.

Поздним вечером, готовясь ко сну, я лежал в кровати и наблюдал за Катериной. Она сидела в кресле у столика, полураздетая, и неспешно перебирала какие-то записи, погруженная в чтение. Свет свечей легко колебался, отбрасывая призрачные тени. В этом дрожащем сиянии ее образ казался нереальным, будто видение из другого мира. Часто ловлю себя на мысли, что я не просто рад — я счастлив своим попаданием именно в эту эпоху. Девятнадцатый век. Век удивительной красоты и блеска. Здесь женщины по-настоящему женственны, а мужчины — мужественны, или, по крайней мере, всеми силами стремятся быть таковыми.

Можно, конечно, ссылаться на дух времени, особенности эпохи — наговорить целую гору умных слов. Но это не более чем удобная теория. Истина же — в конкретном опыте: за все годы в двадцать первом веке я лишь дважды видел ту самую, вневременную красоту, где грация естественна, а женственность дышит одухотворённостью. И пусть говорят: «На вкус и цвет…». Это — заблуждение. Есть красота абсолютная, как закон природы. Её безошибочно узнает взгляд любого, даже отпетого уличного хулигана, который, забыв обо всём, молча и потрясённо проводит её глазами.

Париж.

Поручик Александр Сергеевич Струев, он же Пушнов, пребывал в изрядном затруднении. Приказ о ликвидации Карла Маркса пока оставался невыполнимым. Командир требовал провести операцию чисто, без единого следа, который мог бы указать на причастность спецслужб Российской империи. Промучившись несколько дней в поисках решения, он решил привлечь к делу месье Мери.

Он не смог уехать в Россию, как планировал ранее, из-за серьезной болезни своей подруги Жанет Сурье. Оправдываясь перед самим собой тем обстоятельством, что Жанет — основа его существования в России, он отложил выезд. К счастью, она шла на поправку и уже не выглядела умирающей.

Поручик не боялся посвящать Мери в детали операции. Предыдущие совместные дела накрепко связали того с месье Смирновым, и он пользовался полным доверием. Вникнув в суть задачи, Мери взял неделю на размышление и наружное наблюдение за объектом. За это время удалось установить: Маркс периодически встречается со своими соратниками и почти каждую пятницу навещает свою пассию — Люсьену Мартинье, даму полусвета, достаточно дорогую куртизанку.

Узнав об этом, Струев решил завербовать ее и уговорить отравить Маркса. Выслушав поручика, Мери покачал головой:

— Александер, я думаю, это плохая идея. Во-первых, уговорить ее совершить подобное… э… сложная задача. Во-вторых, это обойдется очень дорого, если она вообще согласится. И в-третьих: она будет знать вас. По здравому размышлению, после дела пришлось бы убирать и ее. А полиция сразу заподозрит эту шлюху. Нет, это не выход.

— Что же тогда делать? Самому ликвидировать его во время прогулки? — с досадой произнес Струев.

— Ну зачем же самому? — хитро улыбнулся Мери. — В Париже полно всякого отребья, которое за вполне умеренную плату зарежет кого угодно.

— И вы можете найти такого, кто гарантированно выполнит договор?

— Думаю, да, месье Пушнов. Так мне заняться этим делом?

— Да, Мери, работайте. Об оплате всех услуг, включая ваши, мы договоримся позже.

Мери воспрял духом. Неожиданная болезнь Жанет накануне их отъезда в Россию разрушила все радужные планы, которые он строил на спокойную и обеспеченную старость. Жанет болела тяжело, и в какой-то момент Мери всерьез опасался, что потеряет ее. К счастью, она смогла побороть недуг и пошла на поправку. Но восемь месяцев болезни истощили все их финансовые запасы — включая деньги, оставленные месье Смирновым на дорогу. Вернувшись в квартиру, где они жили с Жанет, он застал ее за приготовлением ужина. — Жанет, зачем ты взялась за готовку? Ты еще слаба, доктор велел тебе больше спать и не напрягаться, — заворчал Мартен, осторожно усаживая ее на кровать. — Мартен, сядь пожалуйста, — она мягко потянула его за рукав. — Я прекрасно понимаю, что моя болезнь лишила тебя будущего. Мне так горько от этого осознания. Ты потратил все свои сбережения на меня, потерял возможность уехать в Россию. Я уже почти поправилась, и если у тебя осталась хоть какая-то надежда на будущее — оставь меня и поезжай. Не думай обо мне. Я справлюсь. Она смотрела на Мери, и слезы текли по ее лицу. — Никто не сделал для меня столько, сколько ты, Мартен. Я никогда этого не забуду. К моему великому сожалению, мне нечем тебя отблагодарить. Жанет с нежностью гладила его седые виски.

Мери повернулся, а Жанет и приобняв её тихо сказал.

— Никогда не говори так. Ты поправишся окончательно и мы вместе поедем в Петербург. Поверь мне всё будет хорошо и мы обязательно откроем дамское ателье мадам Сурье или Мери? Как тебе нравится больше?

— Мне всё равно Мартен! — засмеялась Жанет сквозь слёзы.

Поздним вечером Мери зашел в дешёвый кабак на окраине своего бывшего участка и устроился в углу грязного зала. Тяжёлый дух немытых тел, дешёвого прокисшего вина и прочей отвратительной вони в первую минуту буквально придавил его к стулу, вызвав подкатывающую тошноту. Справившись с первым впечатлением, он незаметно оглядел присутствующих. Того, кого искал, среди них не было.

Лишь далеко за полночь в кабак вошёл невысокий худощавый мужчина неопределённого возраста, одетый в поношенную одежду безработного мастерового. Заметив Мери и его едва уловимый жест, он направился к столику и присел напротив.

— Здравствуй, Весельчак, — тихо поздоровался Мери. — Давно не виделись.

— Здравствуйте, месье Мери. Слышал, вы отошли от дел?

— Да, Весельчак. Со службой покончено. Теперь работаю на себя. А у тебя как дела?

— Да так, — усмехнулся Весельчак. — Старею помаленьку. — Он выдержал паузу и, взглянув на собеседника, добавил: — А что, есть работа?

— Пока не знаю. Работа есть, но вот раздумываю, стоит ли доверять её тебе. Заказчик, понимаешь ли, требовательный. Я должен быть уверен в человеке на все сто.

— Мери, вы же меня знаете, — в голосе Весельчака зазвучала серьёзность. — Или я уже не подхожу, или дело слишком сложное?

— В том-то и штука, что дело нехитрое. Главное — чётко, по инструкции и без проколов. А платят за него очень хорошо. Мои посреднические — десять процентов, как обычно.

— Мери, не тяните. Говорите, что за дело и сколько готовы платить?

— Тысяча франков бумагой и двадцать золотых.

В глазах Весельчака мелькнул алчный огонёк, но он промолчал, ожидая продолжения.

— Нужно заколоть одного человека. Быстро и наверняка. Подойти, удар стилетом в сердце — и всё. Никакой возни, никакой грязи. Чтоб даже пикнуть не успел.

Весельчак, едва сдерживая нетерпение, всё же осторожно спросил:

— Кто он? Знатный или большая шишка?

— Немецкий эмигрант. — Мери понизил голос. — Но он смущает народ. Живёт на подаяния рабочих да бедноты, толкает их на бунт. Опять хочет королевскую власть свергнуть. Понимаешь? Чтобы снова по Франции революции пошли, как уже бывало. Так что дело не только простое, но и, можно сказать, благородное. Для порядка.

— Охрана есть? — коротко спросил Весельчак.

— Никого. Ходит один. У него есть любовница, мы знаем её адрес. По пятницам он всегда там бывает.

Весельчак помолчал, обдумывая, затем кивнул:

— Я берусь.

— Смотри, Весельчак. Чисто и быстро. Чтобы комар носу не подточил.

— Понял, Мери. — Весельчак уже перешёл на деловой тон. — Показывайте клиента и готовьте деньги. Половина вперёд.

— Получишь пятьсот франков аванса. Остальную бумагу и золото — когда дело будет сделано.

Проинструктировав Весельчака и обговорив все детали, Мери получил деньги и вместе с исполнителем отправился на «примерку» клиента. Они выследили Маркса во время его обычной прогулки и проводили его взглядами добрых полчаса. Весельчак запомнил лицо, походку, особые приметы и пообещал быть в пятницу на месте ровно в назначенный час.

Вечером в пятницу Весельчак уже ждал в тени подворотни напротив нужного дома. Информация подтвердилась: клиент наверху, у любовницы. Оставалось только ждать.

Маркс вышел из подъезда после десяти. Мери, наблюдавший с противоположной стороны улицы, сразу узнал его: тяжёлая походка, густая бородка, потёртое пальто. Сомнений не было — тот самый.

Маркс остановился на тротуаре, оглядывая пустынную улицу в поисках свободного экипажа. В этот миг от стены отделилась тень и беззвучно метнулась к нему. Короткое мгновение — и тень прильнула к спине жертвы. Мери увидел, как рука Весельчака дважды взметнулась и опустилась: короткие, хлёсткие удары в сердце.

Маркс рухнул как подкошенный, даже не вскрикнув. Весельчак быстро, но без суеты обшарил карманы упавшего тела и через секунду растворился в темноте переулка.

— Дело сделано, — одними губами прошептал Мери.

Он простоял в тени ещё минут двадцать, вглядываясь в неподвижную фигуру на тротуаре. Тело не шевелилось. Убедившись, что всё кончено, Мери бесшумно скользнул прочь, растворившись в ночном городе.

Так нелепо и глупо оборвалась жизнь Карла Генриха Маркса — основоположника учения, которому ещё только предстояло завоевать умы. А вместе с ним исчезла и возможность появления «Манифеста Коммунистической партии», и «Капитала», и всего того, что должно было родиться в соавторстве с Фридрихом Энгельсом.

Какой стала новая реальность без этих книг и идей — неведомо никому. Но у истории больше не будет того пути, который мы знаем.

Через день по революционным кругам Парижа разлетелась страшная весть: Карл Маркс убит ударом ножа близ дома куртизанки, которую посещал. Полиция, осмотрев место преступления и не обнаружив ничего, что указывало бы на политический след, быстро склонилась к версии банального уличного ограбления. Тем более, что карманы убитого были пусты. Дело было закрыто, не успев толком начаться.

Революционные эмигранты, близкие к Марксу, пытались требовать более тщательного расследования, но в парижском департаменте полиции их встретили с ледяной вежливостью: «Сделано всё возможное, месье. В Париже, к сожалению, такое случается». Больше никто не желал ворошить эту историю.

Среди немногих, кто откликнулся на призыв помочь семье погибшего вернуться на родину, в Берлин, оказался и Александр Пушной. Не привлекая к себе внимания, он внёс пятьсот франков — ровно столько, сколько несколькими днями ранее неизвестный получил в качестве аванса за одну тёмную сделку в дешёвом кабаке на окраине Парижа.

Встреча состоялась через неделю. Пушной принял Мери в своей скромной квартире, жестом указал на кресло и без лишних слов выложил на стол пачку банкнот и увесистый мешочек с монетами.

— Мери, я доволен вашей работой, — сказал Пушной, придвигая деньги к собеседнику. — Вы оказали неоценимую помощь в выполнении важного поручения.

Мери взглянул на вознаграждение, но не спешил брать деньги. Он заметно смущался, подбирая слова.

— Благодарю вас, месье Александер… Позволите спросить? — Мери выдержал паузу. — Жанет через месяц окончательно поправится, и мы сможем отправиться в Петербург. Предложение месье Смирнова… Оно ещё в силе?

Пушной понимающе кивнул. Он ожидал этого вопроса.

— Я подробно сообщил ему обо всех обстоятельствах проведённой операции и о вашем личном участии. Думаю, он не изменил своего намерения. — Пушной говорил спокойно, но Мери чувствовал в его тоне некоторую неуверенность. — Я прекрасно понимаю, что вы много потратили на лечение Жанет. Этих премиальных вам хватит месяца на три, если жить скромно. Предлагаю дождаться ответа из Петербурга. Если возникнет нужда — обращайтесь, непременно помогу.

Мери поднялся, бережно взял со стола деньги и низко поклонился:

— Благодарю вас, месье Александер.

— До свидания, Мери. И берегите Жанет.

Мери вышел из квартиры Пушного на тихую вечернюю улицу. Деньги, что он держал под плащом, при разумных тратах могли обеспечить их с Жанет на добрых пять месяцев. Теперь оставалось только ждать и надеяться, что месье Смирноф в далёком Петербурге не потерял интереса к человеку, который помог решить щекотливые вопросы тихо и чисто. И что минувшие события не сделали его имя слишком опасным для покровителей.

Констанция наслаждалась жизнью. Непрерывная вереница балов, вечеров и прочих светских увеселений захватила её целиком, не оставляя времени для скуки или раздумий. По совету княгини Ливен она сняла небольшой — по петербургским меркам — дом. Двухэтажный, с восемью комнатами, прислугой и выездом. Всё это удовольствие обходилось в сто рублей золотом ежемесячно.

Она вежливо, но твёрдо отказала нескольким кавалерам, предлагавшим свои дома и усадьбы для совместного проживания. Особенно настойчив был маркиз Алоиз де Брюен. Его особняк, больше похожий на небольшой дворец, не произвёл на Констанцию ровным счётом никакого впечатления.

На одном из балов Франсуа Гизо, наблюдая за очередной попыткой маркиза сблизиться с русской княгиней, негромко заметил:

— Алоиз, поверьте, ваш дворец не произвёл впечатления на княгиню Оболенскую. Вы просто не видели её особняк в Петербурге, где она жила прежде. — Он сделал глоток вина и добавил с едва заметной усмешкой: — Эта женщина — дорогое удовольствие. Очень дорогое. Не всякий мужчина в Париже способен обеспечить княгине жизнь, к которой она привыкла.

Маркиз помрачнел, но спорить не стал — Гизо знал, о чём говорил. Весь парижский свет был в курсе всех подробностей касательно княгини Оболенской. На одном из балов в Версале на неё обратил внимание король французов Луи-Филипп I и высказался весьма лестно о красоте русской гостьи, задумчиво наблюдая за кружащейся в танце Констанцией.

— Франсуа, надеюсь, Филипп не наделает глупостей относительно княгини? — тихо спросила княгиня Ливен, заметив пристальное внимание монарха.

— Трудно сказать, Доротея. Ты же видишь, какое впечатление производит княгиня Оболенская на мужчин. Филипп такой же, как все, и ничто человеческое ему не чуждо.

— Франсуа! — встревожилась княгиня Ливен. — Зная Филиппа, прошу тебя, напомни ему, чья дочь княгиня Оболенская. И она вовсе не молчаливая фрейлина его двора, которая беспрекословно исполнит любой каприз монарха. К чему нам скандальные происшествия, выставляющие французский двор в дурном свете?

— Прошу тебя, Доротея, ты слишком мрачно представляешь себе Филиппа. Хотя некоторые опасения у меня имеются. Хорошо, я намекну ему, кто отец княгини Оболенской и каким влиянием он пользуется при дворе вашего императора.

Пластуновка. Штаб пластунской бригады.

Князь Андрей, командир бригады, с тоской перебирал бумаги, накопившиеся за неделю. Канцелярская возня изрядно утомляла боевого офицера, но на Кавказе, как назло, воевать приходилось не только с горцами, но и с кипами предписаний.

— Командир, нарочный из Пятигорска! — четко доложил вестовой, появляясь на пороге.

Следом вошел запылённый гонец, протягивая запечатанный пакет:

— Вам, ваше сиятельство. Срочное.

Андрей сломал сургучную печать. Взгляд скользнул по казённым строкам, и лицо его сделалось жёстче.

Приказ гласил: немедленно выступать к Черноморскому побережью, форсированным маршем через дальний перевал. Цель — подавление мятежа черкесов. Далее страшная новость: Александровский пост полностью уничтожен, гарнизон и селяне проживающие в окресностях вырезан до единого человека. К месту событий уже выдвигается десант — четыре роты при двух орудиях. Андрею предписывалось соединиться с ними и оказать всевозможное содействие в востановлении поста.

— Дежурный, командиров всех подразделений срочно в штаб.

Все командиры быстро собрались в штабе. Андрей коротко довёл приказ. После краткой паузы начальник штаба есаул Лермонтов тихо спросил.

— Четыре роты и два орудия? Как-то не серьёзно. Горцев соберётся по первому призыву не менее двух тысяч, если не больше. Мы будем добираться до перевала пять дней при самом лучшем исходе. При спуске, у подножья, крупное селение. Если мятеж охватил всё побережье совсем становится не весело.

— Какие ещё мнения? — спросил Андрей по очереди смотря на подчинёных.

— Прав Михаил Юрьич, — вздохнул Трофим. — Мы то, как ни говори, пройдёмся по тылам, но вот отряд, что усмирять горцев пойдёт уж больно слабоват. Пока мы дойдём до них всяко может случится. Навалятся скопом и раскатают их подчистую. Останемся мы одни. Так то не страшно, только гонять горцев по всему побережью не дело. Тогда выступать всей бригадой. Только это ещё неделя пока всех подтянем.

— Верно мыслите… — Андрей сцепил пальцы в замок, хрустнув костяшками. Решение нужно было принимать сейчас. — Однако приказ следует выполнять. В рейд выступает весь первый батальон, разведка и стрелковая сотня.

Он обернулся к артиллеристу:

— Суворкин, что у нас с артиллерией?

— В сотнях по два гранатомёта, бригадная батарея — пять единиц, — браво отрапортовал тот.

— Бери двойной запас зарядов. — Андрей перевел взгляд на Лермонтова, в глазах которого уже загорелся азарт. — Михаил Юрьич, остаёшься за старшего.

Лицо Лермонтова омрачилось:

— Андрей Владимирович, помилуйте! Такое дело, а я при бумагах?

Андрей выдержал паузу, испытующе глядя на есаула. Тот был горяч, но толков. И в бою пригодился бы больше, чем в штабе.

— Добро, уговорил. — Князь перевел взгляд на зампотыла. — Егор Лукич, тогда ты за хозяина. Примешь базу.

Фомин, кряжистый служака, понимающий, что молодость уходит на передовую, лишь согласно склонил голову:

— Слушаюсь, командир.

— В караул поставишь старших воспитанников. — Андрей уже повернулся к оружейникам: — Тихон, Илья, вы с нами. Мастерскую приспособить к походу. Доктор, готовьте свою службу — выступаете сразу за оружейниками.

— Андрей Владимирович, прошу дополнительно ткани на бинты, — обратился Жданович.

— Анисим, выдели. — Андрей обвел взглядом собравшихся. — Общая готовность к выходу завтра в девять утра. Кубанские сотни догонят нас на марше. Всё, господа, готовиться к рейду.

Штаб быстро опустел. Остались лишь свои.

— Командир, дозволь и мне с вами, — осторожно попросил Саня Малой. Хотя «малым» его звали уже по привычке: Александр Воробьёв, младший урядник, писарь бригадной канцелярии, был награждён Георгиевской медалью за храбрость и давно доказал, что годен не только к перу.

— Ладно, готовься, — вздохнул Андрей.

— Вот всегда так, командир! — немедленно возмутился хорунжий Александр Бедовый, начальник той самой канцелярии. — Ему можно, а мне почему нет?

— Потому что ты начальник канцелярии, — отрезал Андрей. — Вот и занимайся прямыми обязанностями. И не задавай глупых вопросов.

Бедовый обиженно засопел, но спорить не посмел.

— Всё равно не могу понять, — задумчиво проговорил Лермонтов, когда страсти утихли, — какой умник в штабе отправил четыре роты на усмирение черкесов? Пятьсот штыков при двух орудиях — это не подмога, это жертва.

— Нужно попросить у хаджи Али хороших проводников, — пропустил философствования Андрей, возвращая разговор в практическое русло.

Утром сотни и вспомогательные подразделения, расквартированные на базе, выступили в рейд. Вся Пластуновка вышла провожать своих. К вечеру отряд встал лагерем у селения хаджи Али.

Андрей, оставив распоряжения, отправился навестить тестя с тёщей.

— Ассалам алейкум, уважаемый хаджи Али.

— Ваалейкум ассалам, Андрей, — старейшина поднялся навстречу, и они обнялись, как родные.

Через некоторое время, когда по обычаю были поданы чай и лёгкое угощение, Али заговорил первым. Он внимательно посмотрел на зятя:

— Твой поход будет не простым, Андрей. Черкесы побережья — хорошие воины, и их немало. До нас дошли слухи: нападение на пост возглавил Мухарби из рода Аргаховых. Родовое селение его — Гунчар. Он убых.

Али сделал паузу, словно давая время осмыслить услышанное.

— Убыхи испокон веку славятся воинским умением. Это не пахари, не скотоводы — это волки. Они часто совершали набеги, уводили людей в рабство: либо в Турцию увозили, либо здесь перекупщикам сбывали. — Старик покачал головой. — Убыхи, натухайцы, шапсуги… Они издавна жили много богаче других. Много рабов в хозяйстве держали, торговлю широкую вели, потому и оружие у них всегда лучше. А главное — они многочисленны. Одной силой их не взять.

— Ты идёшь малым отрядом, Андрей. — Хаджи Али говорил негромко. — Справишься ли? И главное — зачем? Ради чего?

Андрей открыл было рот, но старик остановил его жестом.

— Я знаю, что скажешь: приказ. Но ты мой зять, я хочу понять твою душу. Если Мухарби поднимет всех, они раздавят вас, как волки давят заблудившегося путника. А с ним пойдёт Анзор Дышеков из Джаба. Он женат на сестре Мухарби, и для него это не просто родство — это кровь.

Андрей выдержал паузу, собираясь с мыслями. Перед тестем можно было не играть роль, но и слабость показывать нельзя.

— У меня приказ, отец. — Он впервые назвал его так не по имени, и Али чуть приметно дрогнул бровью.

— Оказать содействие отряду, что идёт к Александровскому посту. Восстановить его. Я должен выполнить этот приказ. Это моя служба и моя честь.

— Это я понимаю, — кивнул Али.

— Но ты прав и в другом. Воевать со всеми черкесами побережья я не собираюсь. Мне нужно только одно: дойти и соединиться с отрядом. Для этого мне нужны проводники. Такие, что знают каждый камень в тех местах.

Хаджи Али медленно огладил бороду. В глазах старика мелькнуло одобрение: князь не горячился, не хорохорился, а думал как воин.

— Хорошо, — наконец вымолвил он. — С тобой пойдут двое. Лучших из моих людей. Они выведут тебя кратчайшей дорогой и не подведут.

Дверь в комнату открылась, впустив вечернюю прохладу и широкоплечего молодого мужчину в черкеске.

— Здравствуй, командир. — Азамат перешагнул порог, сверкнув улыбкой. Он числился хорунжим в бригаде Андрея и водил сотню, набранную из здешних селений. — Я с конной полусотней иду с тобой. Без меня вы там заблудитесь.

— Садись, — кивнул Андрей на свободное место, но Азамат остался стоять, — не до чая сейчас.

— Хорошо, пойдёшь в разведку к Косте. Он будет старшим.

— Слушаюсь. — Азамат коротко склонил голову. — Когда выступаем?

— С рассветом. Проводников ко мне.

Когда хорунжий вышел, хаджи Али посмотрел на зятя долгим взглядом:

— Береги его. И себя береги. Азамат — хороший воин, но он молод и горяч. Мухарби — тоже хороший воин. Очень хороший. Помни об этом Андрей.

— Да, отец. — Андрей встал и вышел из комнаты.

Лагерь батальона был разбит по всем правилам: охранение выставлено, костры зажжены с умом, чтобы не светить позиции. У штабного фургона Андрея уже ждали командиры сотен, комбат Сухин и Лермонтов.

— Ситуация, господа, складывается не лучшим образом, — начал Андрей без предисловий. — Наша задача: поддержать отряд, идущий к Александровскому посту, и обеспечить восстановление укреплений. Одним батальоном горцев нам не осилить — слишком их много, да и боезапас ограничен.

Он обвёл взглядом офицеров.

— Михаил Юрьич, ты оказался прав. Ждём две сотни второго батальона. С ними подойдёт и пополнение боезапаса: гранаты к мортиркам и ручные. — Андрей повернулся к оружейникам: — Будьте готовы принять патроны и распределить по сотням немедленно, как только подойдёт обоз.

— Враг нам противостоит серьёзный. Поэтому без лишней храбрости — только расчёт и быстрота. Вопросы? Вопросов нет. Все свободны.

Простояв сутки у гостеприимного хаджи Али, отряд наконец тронулся в сторону хребта. Дорога вилась серпантином, поднимаясь всё выше. На третий день пути их настигли кубанцы — две сотни, присланные вдогон. Сотники, чуть запыхавшиеся после быстрой езды, доложились по форме. Андрей с Лермонтовым окинули взглядом строй: молодцы как на подбор, обмундированы ладно, лица свежие, кони в фурах не заезжены.

— Славно, — кивнул князь. — Михаил Юрьич, введи людей в курс.

Лермонтов, не тратя лишних слов, коротко обрисовал задачу и противника.

На шестой день, когда колонна уже упиралась в начало перевальной тропы, сзади донеслось гиканье и дробный перестук копыт. Оглянулись — колонну нагоняли две сотни второго батальона.

Есаул Веселов, погрузневший, но удивительно ловкий в седле, подлетел к штабному фургону:

— Здравия, командир! — рявкнул он так, что в ближайшем лесу птицы всполошились. — Две сотни в полном порядке, по штату, без отстающих! — И тут же, понизив голос до заговорщицкого: — А то я уж, грешным делом, подумал, что вы нас стороной обнести решили. Мы там на базе с тоски чуть не помираем!

Трофим, сидевший на спокойном жеребце, крякнул и сплюнул:

— Ну всё, пропали горцы. Теперь у них и шансу нету — сам есаул Веселов объявился.

— И не сомневайся, Трофим! — Веселов довольно осклабился. — Застоялись мы без дела, как кони в стойле. Три месяца — всего две шайки конокрадов и перехватили. Разве ж это служба? Так, баловство одно.

— Ладно, господа офицеры, приступим к делу. Азамат вместе с проводниками набросали примерную карту: здесь селения, здесь дороги.

План действий такой. Идти на соединение с основным отрядом смысла не вижу. Торчать там и ждать, пока горцы нас атакуют, — гиблое дело. Поступим иначе.

Трофим, ты с двумя сотнями идёшь в авангарде. Спуститесь, пройдёте версту и блокируешь селение у подножья. Азамат, сколько там дворов?

— Семь десятков, может, чуть больше.

— Задача ясна, Трофим? Блокируешь и ждёшь, пока весь отряд не спустится с перевала. Короткий привал — и форсированным маршем выступаем к селению Гунчар. Это родовое гнездо Мухарби Аргахова. Азамат, что по Гунчару?

— Селение большое: не меньше двухсот пятидесяти дворов. Две сторожевые башни. Выставят до пяти сотен воинов. До него быстрым ходом — два дня. Правее, в дне пути, селение Болук. Там Анзор Дышеков, около ста дворов. Он родственник Мухарби, непременно придёт на помощь.

— Значит так: главная цель — Гунчар и его хозяин. В переговоры без меня не вступать. Мне нужна голова Мухарби. Идём двумя колоннами. Михаил, ты со вторым батальоном держишь левый фланг. Интервал — полверсты. Мухарби придётся делить силы. Если повезёт, мы или вы продавим врага и зайдём во фланг.

И всегда помните про тыл. Скорее всего, Анзор пропустит нас мимо себя, а потом попытается ударить в спину. Уясните: черкесы побережья — не пастухи и не земледельцы. Это прирождённые воины, и они знаю с какой стороны браться за оружие.

Константин, твоя сотня замыкает колонну — ты в арьергарде. Всё. Всем отдыхать. Дело нам предстоит серьёзное.

Андрей Сомов и Константин сидели у костра первой сотни.

— Слушай, Костя, а что у тебя с Марьяной? — спросил Андрей.

— Да всё хорошо. Слава Богу, — улыбнулся Костя.

— Я не о том. Дворянство её подтвердилось?

— Командир сказал, бумаги выправят, но Марьяне надо самой в Елисаветград ехать, чтобы всё окончательно уладить.

— И надо же, как оно бывает… Ни за что не подумаешь. Мать в рабынях, сама в чужой семье росла… — Андрей вздохнул и подкинул ветку в огонь.

— А ты чего, Андрей? Слышал я, Ангелину у тебя Васька Гольцов отбил?

— Да брось ты, отбил! — Андрей аж вспыхнул. — Это я от неё еле отбился! Распустила слух по всей станице, будто я за ней ухаживал, замуж звал, а она, видите ли, отказала.

— Что, врёт?

— А то нет? И так ко мне, и этак. Натерпелся я от неё — сил нет. Сказал прямо: не сладится у нас, Ангелина. Вот она и обиделась.

— Так ты у нас, выходит, первый парень на всю станицу и Пластуновку? — усмехнулся Константин. — Девки, небось, тайком вздыхают?

— Есть такое дело! — самодовольно улыбнулся Андрей, но тут же посерьёзнел. — А знаешь, Костя, о чём я часто вспоминаю?

Константин выжидательно глянул на него.

— Батя в кадетский корпус определял, а я обиделся — ни в какую. Не поеду, и всё. Дурной был. А тут командир как раз в станицу приехал. Это он меня уговорил. И знаешь, чем взял? Я тогда на батю злой был, как щеня. А командир мне картинку нарисовал: вот я в офицерском чине, поболее батиного выслужил, приезжаю в станицу, а он предо мной навытяжку стоит, а я его распекаю за неустроенность. — Андрей мечтательно прищурился на огонь. — И ведь всё к тому и идёт. Мне двадцать, я уже сотник, орден имею. К батиным годам точно есаулом буду. Как он тогда сказал, так всё и случается. Ох, не зря его горцы Шайтаном кличут. Я как увидел его в первом бою так обомлел, пятерых походя завалил. Казаки тогда глазам своим не поверили, что уж про нас, мальцов говорить.

— Так ты лично видел тот первый бой командира?

— Видел, Костя. Под забором лежал и в щеку глядел. Страху натерпелся в ту ночь. Ладно будя. Завтра засветло вставать. Давай спать укладываться.

Отряд поднялся затемно, ещё до рассвета. Полевые кухни управились с горячим завтраком. Разведка Кости Рыбина и полусотня Азамата ушли ещё вчера.

С первыми лучами солнца колонна двинулась на перевал. Шли ходко, без задержек. Только в двух местах дорогу сильно разбило — с фургонами пришлось повозиться, вытаскивали на руках. К вечеру одолели вершину и, начав спуск, встали на ночлег, растянувшись по тракту почти на версту. Лишь Трофим с первой сотней и стрелковая полусотня Романа ушли дальше: они продолжили медленно, на ощупь, спускаться в темноте, чтобы к утру выйти на назначенный рубеж.

К рассвету Трофим и Андрей с первой сотней вышли к селению и перекрыли подходы к перевалу. Роман с полусотней встал на левом фланге, прикрывая от возможной вылазки из аула. Командир не ставил задачи блокировать селение полностью — только обозначить присутствие и ждать. Расположились на отдых, но оружие держали под рукой.

Вскоре со стороны аула показались всадники. Держась на почтительном расстоянии, они пытались разглядеть, кто пожаловал с перевала. Долго кружили вокруг лагеря, примечали, считали — и наконец скрылись в селении. По суете, что поднялась в ауле, стало ясно: распознали, с кем имеют дело.

Спустя какое-то время от селения подъехали двое.

— Эй, русский, не стреляй! Говорить хотим!

Азамат стоял рядом с Трофимом. Тот молча махнул рукой — подъезжайте. Всадники приблизились.

— Зачем пришёл на нашу землю, русский? — спросил тот, что помоложе, с вызовом.

— Мне приказали — я пришёл, — спокойно ответил Трофим. — А ты со своими сиди тихо в селении. Тогда и мы вас не тронем.

— Ты не можешь говорить мне, что делать! — вспылил горец. — Это наша земля. Уходи, пока живой.

— Всё сказал. Больше говорить не о чем. — Трофим развернулся и, не спеша, пошёл к своему фургону — завтрак, видать, остыл.

Горец сплюнул сквозь зубы и вдруг узнал стоявшего поодаль Азамата.

— Ты черкес, Азамат, сын хаджи Али. Я узнал тебя. — В голосе его появилась брезгливость. — Предатели вы. Служите русским, как собаки, за подачку.

Азамат побелел. Рука сама легла на кинжал.

— Закрой свой поганый рот, сын шакала. Ещё слово — язык вырежу.

— Ты? Мне? — горец деланно рассмеялся. — Ты без хозяйской команды и шагу ступить не смеешь.

Трофим и Андрей понимали по-черкесски. Андрей шагнул вперёд, встал рядом с Азаматом.

— Ты даже не шакал, — негромко сказал он. — Ты грязный хвост шакала. Убирайся в своё селение, пока уши целы.

— Неверный, ты ответишь за свои слова! — рванулся было горец, но старший спутник дёрнул его за рукав.

— Довольно, Агдаш. Поехали. Нас ждут.

Даже не попрощавшись, они развернули коней и ускакали в аул.

Азамат стоял, не сводя глаз с удаляющихся всадников. Андрей положил руку ему на плечо.

— Пойдём, Азамат. Плюнь. Он нарочно тебя заводил.

— Командир никогда не прощал оскорблений, — глухо ответил Азамат. — Врагам головы резал. Я этого запомнил.

— И правильно. — Андрей усмехнулся. — На обратном пути заедем — уши ему отрежешь. Если командир позволит.

Азамат покосился на него, и в его губах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

К вечеру стали подходить спускавшиеся подразделения. Лагерь перенесли на версту дальше от аула. Выставили охранения и быстро поужинав легли спать.

— Всё спокойно местные не противились. Да куда им. — Доложил Трофим.

— Отправили гонцов известить о нас. Видели их. В ту сторону куда мы следуем ушло трое.

Отряд быстрым маршем шёл к цели. Мухарби, конечно, уже знал, что они идут на Гунчар. Разведка Кости Рыбина не только засекла лазутчиков, но и сумела одного захватить. Раненого притащили к князю Андрею. Азамат встал рядом, готовый переводить.

Пленный молчал. Смотрел исподлобья, с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг него плавился. На все вопросы — ни слова. Лишь когда взгляд его упал на Азамата, губы скривились в презрительной усмешке.

— Если ты черкес, то ты позор нашего народа. — Голос его хрипел от потери крови, но слова падали тяжело. — Больше я ничего не скажу.

Андрей ждал, что Азамат взорвётся. Тот был горяч, обид не прощал. Но Азамат, к удивлению князя, ответил с бледным лицом, голос его был холоден и спокоен:

— Я видел деяния ваших славных воинов. В детстве видел. И позже. Когда вы нападали на мирные селения. Когда резали стариков — за то, что они не годятся в рабы. Когда убивали женщин — за то, что они слишком стары, чтобы родить новых рабов. Когда выбрасывали на камни младенцев — потому что с ними возни много, а проку мало.

Он шагнул ближе к пленному.

— И это вы называете доблестью? Я не хочу быть одним народом с такими, как вы. Для вас нет разницы — черкес, кабардинец, аварец. Для вас есть только одно: как заработать денег на человеческом горе.

Азамат плюнул пленному в лицо.

— Я, Азамат, сын князя хаджи Али из рода Баташевых. Если останешься в живых — всегда можешь меня найти.

Он развернулся и отошёл от фургона, не оглядываясь.

Костя Рыбин проводил его взглядом, потом перевёл глаза на Андрея:

— Допросить как следует?

Андрей поморщился, глядя на пленного:

— Да что он может знать? Хотя… попробуй. Только отведите подальше. Пленные нам не нужны.

Костя коротко кивнул своим. Двое пластунов подхватили лазутчика под руки и поволокли в сторону, туда, где ветер шумел в сухой траве. Пленный не сопротивлялся — только смотрел на них всё с той же ненавистью, пока они не скрылись из виду.

— Жёстко он его, — негромко сказал кто-то из пластунов.

— А ты думал, — отозвались из фургона. — Азамат — он баташевский. Те породу знаешь как блюдут!

Мухарби не стал ждать, пока враг подойдёт ближе. Под его началом собралось две тысячи конных воинов и около трёх сотен пеших. Ещё пять сотен ожидали приказа Анзора. Можно было выступать. Лазутчики донесли: до врага полдня пути.

— Выступаем!

Воины двинулись налегке, не обременяя себя обозом.

— Хазрет, — подозвал Мухарби своего ближайшего помощника. Тот пришпорил коня и пристроился рядом.

— Лазутчики говорят, русские идут двумя отрядами. Тот, что справа, вдвое меньше. Возьмёшь пять сотен конных и атакуешь его. Твоя задача — не дать им соединиться с главными силами. Я ударю по большому отряду. Мы должны окружить их, чтобы никто не ушёл. В плен не брать, пока не сложат оружие. Ты понял меня, Хазрет?

— Всё исполню, Мухарби.

— Будь достоин своего рода.

— Пщи!.. — раздался крик подскакавшего лазутчика. — Русские на подходе!

Мухарби приказал готовиться к атаке. Тут же от Анзора прибыл гонец: его отряд вступит в бой, как только завяжется сражение. Всё было готово. Оставалось лишь одно — разгромить врага.

Всадники возвращались к Гунчару неохотно, словно стыдясь своего поражения. Хазрет, спешившись у дома старейшин, перешагнул порог и замер, ожидая, пока старейшины первыми нарушат молчание.

— Ассалям алейкум, — голос его дрогнул.

Четверо старцев сидели неподвижно, лишь глаза их, выцветшие от времени, с тревогой впились в него.

— Говори, Хазрет. Аллах все видит, мы должны знать правду, — проскрипел самый старый, Алим-бек.

— Мы проиграли. Мухарби и Анзор пали шахидами. Нас осталось меньше шести сотен, и много раненых.

Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Старики молчали, лишь руки их, лежавшие на посохах, слегка подрагивали выдавая напряжение.

— Как это случилось? — наконец выдохнул Алим-бек. — Мухарби не проигрывал битв.

— Уважаемый, это были не те русские, с которыми мы бились раньше. — Хазрет поднял глаза, в которых горела злость пополам с уважением. — Их называют выкормышами Шайтан Ивана. Они носят иную одежду, их ружья стреляют как молнии — три выстрела на наш один. А еще у них есть ручные бомбометы. Еще до того, как мы сошлись в сабельной рубке, они осыпали нас мелкими бомбами. Передняя шеренга полегла, даже не доскакав до укреплений.

Старейшины переглянулись.

— Но мы не сломлены! — Хазрет шагнул вперед, сжимая кулаки. — Мы пригнали триста лошадей павших. К завтрашнему дню соберем тысячу воинов и ударим снова!

— Нет, — голос Алим-бека, некогда гремевший на весь аул, теперь звучал тихо, но твердо. — Ты не слышишь себя, Хазрет? Ты говоришь о них как о равных нам. Таких врагов не берут числом. Если русские придут к Гунчару, мы должны встретить их стенами, а не грудью. Где Нарби?

Хазрет опустил голову.

— Он уехал к ним. За телом отца.

Алим-бек медленно поднялся, опираясь на посох. Лицо его посерело.

— Единственный сын Мухарби — в руках у русских? Ты понимаешь, что натворил, несчастный? Теперь они потребуют выкуп. Или обменяют его на наши головы.

— Я пытался его остановить, уважаемый… — прошептал Хазрет.

— Поздно. — Алим-бек отвернулся к окну, за которым сгущались сумерки. — Теперь остается только ждать.

— Я послал лазутчиков чтобы следить за русским.

— Хоть что-то сделал умное. — Сухо отрезал Алим бек.

Александрия.

Петербург. Ресторация Бушуева.

В закрытом малом зале я принимал прусского посла графа фон Швелера, фон Кляйна и Отто фон Бисмарка. Стол ломился от яств — не чета официальным фуршетам у государя, здесь всё было иначе, по-домашнему щедро, с размахом. Осетрина и белорыбица, уха, настоянная на дичи, мясная нарезка, солёные грузди и рыжики, мочёная брусника — всего и не перечесть. Три подачи сменяли одна другую. Вино лилось рекой, десерт поражал изыском. Я заказал всё лучшее, что было в ресторации, и хозяин, Иван Бушуев, то и дело заглядывал в зал, лично осведомляясь о моём удовольствии. Чутьё подсказывало мне, что он знает больше, чем должен был. Всё в стиле «a la russe» — с душой, но без лишнего лоска.

На пруссаков было больно смотреть: они сидели перед этим изобилием, словно дети перед горой сластей, не зная, за что хвататься. Глаза разбегались, руки тянулись то к одному, то к другому.

— Ваше сиятельство, — проговорил посол, с заметным трудом откидываясь на спинку стула и промокая салфеткой вспотевший лоб, — я всегда восхищался богатством русской кухни, но сегодняшний ужин превзошёл все ожидания. — Он запил сказанное добрым глотком рейнского, словно стараясь утихомирить неуёмный аппетит.

— Согласен с вами, — подхватил фон Кляйн, который и не думал останавливаться и продолжал пробовать кушанья из бесчисленных тарелок, расставленных на столе. — Давненько мне не доводилось так вкусно ужинать.

Отто фон Бисмарк, заметно раскрасневшийся от вина и сытости, поднял бокал:

— Россия меня просто очаровала, ваше сиятельство. Признаться, мы в Пруссии имеем о вашей стране представление… несколько иное. — Он чуть запнулся, подбирая слова, и твёрдо закончил: — За вас, ваше сиятельство. Прозит.

— Прозит! — дружно отозвались остальные.

— Благодарю вас, господа, — я слегка наклонил голову. — Надеюсь, сей скромный ужин смог вас порадовать.

— Скромный? — Бисмарк усмехнулся, обводя рукой стол. — У нас такое называют пиром.

— Я всегда восхищался мужеством и стойкостью прусских гренадер, — заметил я, возвращая разговор в нужное русло. — Именно потому и попросил передать их в моё подчинение.

— Да-да! — оживился фон Бисмарк. — Генерал Роттен не раз подчёркивал этот факт. Поверьте, он очень хотел отправиться в поездку со мной, но дела задержали. А как он рассказывает о вашей знаменитой атаке, решившей исход сражения! — Посол сделал многозначительную паузу. — И что удивительно, господа, генерал до сих пор не может взять в толк: как вам, ваше сиятельство, удалось поднять в атаку обозников и нестроевых османов? Мало того — заставить их драться так, как они никогда не дрались. А мы-то с вами знаем, чего стоят османские воины, да ещё нестроевые…

Бисмарк, подавшись вперёд, с интересом уставился на меня, ожидая ответа.

— Генерал Роттен несколько искажает факты, — усмехнулся я, отставляя бокал. — Обозников и нестроевых там была малая часть. Остальные — солдаты из разбитых подразделений, которых я просто собрал в кулак в нужный момент.

— Всё равно, ваше сиятельство. — Бисмарк упрямо качнул головой, и в этом движении вдруг показалась та самая знаменитая бисмарковская твёрдость, которая потом потрясёт Европу. — Генерал Роттен — боевой генерал, его оценки никогда не были льстивыми. Он вообще не из тех, кто раздаёт комплименты. И я отчётливо слышал в его словах о вас искреннее уважение. — Бисмарк помедлил. — Многие его не любят за прямоту и отсутствие такта, но именно таким людям я привык верить.

— Смею заверить, ваше сиятельство, Отто прав в оценке Роттена. — Фон Кляйн отложил вилку и промокнул губы салфеткой. — Мне доводилось с ним сталкиваться, и тем удивительнее было слышать от него столь лестный отзыв. До нас дошли слухи, что он буквально вынудил его величество наградить вас орденом. — Кляйн рассмеялся, и смех его прозвучал удивительно добродушно для человека с таким цепким взглядом. Я знал, кто на самом деле фон Кляйн.

— Господа, что мы всё обо мне да обо мне. — Я повернулся к Бисмарку, с интересом разглядывая этого ещё никому не известного дипломата, в котором, однако, уже угадывался будущий железный канцлер. — Отто, будьте добры, расскажите о себе. Признаться честно, вы почему-то меня заинтересовали. Есть в вас нечто такое… — Я задумчиво повёл рукой, — что заставляет присмотреться внимательнее. Харизма, быть может?

Бисмарк прямо сомлел от моих слов. Впрочем, сомлел — не то слово: он заметно смутился, но в этом смущении не было и тени слабости, скорее удивление человека, который не привык, чтобы в нём видели нечто большее, чем он сам в себе различает.

— Слышать от вас подобное, ваше сиятельство, конечно, лестно, — ответил он, чуть помедлив, — но вы глубоко ошибаетесь. Я вполне заурядная личность. — Он обвёл рукой стол, словно приглашая взглянуть на разительный контраст. — Мы с вами почти ровесники, но посмотрите: вы — генерал-лейтенант, украшены орденами, близки к императору… А кто я? Пытался сделать военную карьеру в егерях — не сложилось. Вот и обретаюсь теперь на дипломатической службе, на третьих ролях. — Бисмарк вздохнул, и в этом вздохе послышалась неподдельная горечь человека, чувствующего в себе силы, но не находящего им применения.

Я поймал себя на мысли, что его слова — не кокетство. Он действительно так думал. И от этого становилось ещё интереснее. Стоило вплотную заняться им. Повлиять на формирование его взгляда на Россию и подтолкнуть его к пониманию, что союз с нами куда выгоднее, чем противостояние.

Ужин подошёл к концу, гости откланялись, и вскоре карета с прусскими дипломатами покатила по ночному Петербургу в сторону посольства. За окнами мелькали редкие фонари да тени прохожих, спешащих укрыться от промозглой невской сырости.

— Михаэль, каково ваше впечатление о князе? — нарушил молчание фон Швелер, поправляя съехавший набок галстук. Сытость и выпитое вино делали своё дело, но взгляд посла оставался цепким.

Фон Кляйн, сидевший напротив, задумчиво забарабанил пальцами по крышке табакерки, которую вертел в руках.

— Одним словом не скажешь, ваше сиятельство. Но одно могу утверждать с уверенностью: умён, влиятелен и… — он сделал паузу, — опасен. Если он станет нашим врагом, мы этого не заметим, пока не станет слишком поздно.

— А вот Отто наш князь решительно очаровал. — Посол позволил себе лёгкую усмешку. — Признайтесь, вы и сами ему искренне симпатизируете. Хотя, сказать по правде, — фон Швелер вздохнул, отводя взгляд к окну, за которым проплывали очертания спящего города, — мне он тоже пришёлся по душе. Есть в этих русских то, чего нам, пруссакам, недостаёт. Хлебосольства, душевности… Не чета нам, скучным и предсказуемым.

— Легко быть хлебосольным, когда ты богат, — хмыкнул Кляйн, щёлкая крышкой табакерки. — Этот ужин для него — копейки, а для меня — пиршество на моё месячное жалованье.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил уже серьёзнее:

— По моим сведениям, он из мелких безземельных дворян, москвич. Пробился сам. Добился признания при дворе, женился на внебрачной дочери императора — и получил за ней весьма солидное приданое. В последнее время набрал большой вес. Пользуется доверием государя и, что ещё важнее, самого Бенкендорфа. — Кляйн понизил голос, хотя в карете, кроме них, никого не было. — Вы ведь знаете, ваше сиятельство, что Нессельроде подал в отставку? Поговаривают, не без участия шефа жандармов.

— Знаю. — Фон Швелер кивнул. — Его сменил Горчаков. Фигура в дипломатическом корпусе известная, вполне предсказуемая. В целом он придерживается линии Нессельроде, стало быть, находится под сильным влиянием австрийцев и французов.

Посол на мгновение задумался, потом резко повернулся к собеседнику, и в полумраке кареты блеснули его глаза:

— А что, Михаэль… Не попробовать ли нам склонить князя на нашу сторону? Отто ему явно симпатизирует. Пусть сблизится, намекнёт, что Пруссия — более верный союзник, чем Австрия или Франция. При дворе и без того полно сторонников Парижа, Лондона и Вены. А наших — почти нет. Такой человек, как он, мог бы стать для нас бесценным приобретением.

Кляйн перевёл задумчивый взгляд на Отто, словно оценивая его. Бисмарк всю дорогу хранил молчание, погружённый в свои мысли. Он пока с трудом ориентировался в хитросплетениях петербургского двора, но фигура князя — человека, который был почти ровесником, но стоял неизмеримо выше, — засела в нём занозой. Не обидой, нет. Чем-то иным, чему он ещё не нашёл названия. То ли завистью, то ли внезапно проснувшимся честолюбием. В карете было темно, только редкие фонари бросали внутрь жёлтые полосы, выхватывая из мрака то чью-то руку, то край плаща. И в этой тишине особенно отчётливо слышался цокот копыт по булыжной мостовой.

— Кто я такой, чтобы князь позволил мне приблизиться к нему? — горько усмехнулся Бисмарк, и в голосе его прозвучала такая неподдельная горечь, что Кляйн даже приподнял бровь. — Так, мелкий чиновник посольства. Ничтожество.

— Ну, не скажите, Отто. — В тоне Кляйна проскользнула едва уловимая ирония, та самая, столичная, которой он владел в совершенстве. — Князь, кажется, пророчил вам великое будущее. Чуть ли не харизму в вас разглядел.

Даже в полумраке кареты было заметно, как вспыхнуло лицо Бисмарка. Он резко повернулся к Кляйну, и тот, кажется, пожалел о своей шутке — слишком явной была реакция.

— Вы зря иронизируете, Михаэль, — вмешался фон Швелер, и голос его прозвучал неожиданно жёстко. — Никто не знает, какое будущее нас ждёт. Может статься, что все мы — и вы, и я — окажемся в подчинении у Отто. И тогда вы пожалеете, что позволили себе сегодня эту вольность.

Кляйн поперхнулся воздухом, но возражать не посмел. Посол редко повышал голос, но когда повышал — спорить с ним было себе дороже.

— Довольно, господа. — Фон Швелер откинулся на спинку сиденья, и тон его смягчился, утратив прежнюю жёсткость. — Интересы Пруссии превыше всего. Отто… — он повернулся к Бисмарку, и в голосе посла неожиданно проступила отеческая забота, словно перед ним сидел не мелкий чиновник, а родной племянник, — если вам удастся сблизиться с князем и хоть что-то до него донести — я лично буду ходатайствовать о награждении вас орденом Короны четвёртой степени.

Кляйн, до этого момента сохранявший на лице выражение снисходительной иронии, с неподдельным удивлением уставился на посла. Брови его поползли вверх, и даже в полумраке кареты стало заметно, как вытянулось его лицо. Такой поворот явно не входил в его расчёты. Орден — пусть даже четвёртой степени — для человека, который ещё вчера был никем? Это уже не просто аванс, это серьёзная ставка.

— Но… что я должен донести до князя? — Бисмарк, кажется, был удивлён не меньше Кляйна. Он даже подался вперёд, и в слабом свете уличного фонаря, скользнувшем по его лицу, было видно, как в глазах у него зажглось что-то похожее на надежду, смешанную с недоверием.

— Самое важное, Отто. — Фон Швелер говорил медленно, взвешивая каждое слово, словно уже сейчас, в этой карете, вершил большую политику. — То, что Пруссия желает видеть в Россию не просто соседа, а друга и союзника. Все наши прежние разногласия, вся эта вековая вражда, противостояние — ни к чему хорошему нас не привели. Пора искать почву для сближения. Пока не поздно. Пока другие не опередили нас.

— Но… — Бисмарк на мгновение запнулся, подбирая слова, и выпалил то, что, видимо, вертелось у него на языке всю дорогу: — Почему мы не можем предложить союз и добрые отношения напрямую — императору Российской империи? Зачем эти сложности, эти… окольные пути через князя?

Фон Швелер и Кляйн переглянулись. В этом коротком обмене взглядами читалось всё: и снисхождение к молодости собеседника, и усталость от необходимости объяснять прописные истины.

— Почему? — переспросил посол и усмехнулся, но усмешка вышла не злой, скорее грустной. — Можем, конечно. Можем напрямую. Но тогда, Отто, во всей Европе поднимется такой вой, такое возмущение, что даже страшно представить. Франция завопит о предательстве, Англия начнёт плести интриги, Австрия ударится в истерику… Нас разорвут на куски, не дав сказать и слова. Политика, мой дорогой, делается не на балах и не на приёмах у монархов. Политика делается в тишине кабинетов, за закрытыми дверями, в разговорах с нужными людьми. Князь — один из таких людей. Может быть, самый важный сейчас.

Посол помолчал и добавил совсем тихо, почти шёпотом:

— Я очень надеюсь на вас, Отто. Не подведите.

Карета качнулась на ухабе, и где-то впереди, за поворотом, блеснули огни посольства. Бисмарк молчал, глядя в темноту за окном. Сердце его колотилось где-то у горла. Он ещё не знал, что этот разговор станет поворотным в его судьбе, но уже чувствовал: жизнь разделилась на «до» и «после».

Наше сближение с Бисмарком произошло естественным образом. Пара светских раутов, ничего не значащие беседы, обмен любезностями — достаточный фундамент для следующего шага. Я снял охотничий домик на два дня и пригласил Отто пострелять дичь. К самому процессу я равнодушен: не вижу смысла убивать живность ради забавы. Но Бисмарк, как выяснилось, оказался заядлым охотником. Мы настреляли зайцев, птицы и завалили небольшого кабана-подсвинка.

Его, однако, заметно смущали мои люди. Бойцы охраны, молчаливые, с тяжелыми, недобрыми взглядами, явно выбивались из картины идиллического отдыха.

— Ваше сиятельство, ваша охрана производит неизгладимое впечатление, — не выдержал Бисмарк. — Где вы отыскали таких головорезов? На Кавказе?

— Можно и так сказать, Отто. Надеюсь, охота вас не разочаровала?

— Всё превосходно, ваше сиятельство, — довольно улыбнулся он. Ужин из свежей дичи под хорошее вино сделал свое дело: Бисмарк расслабился, откинувшись в кресле.

Я выдержал паузу, давая ему насладиться моментом, и спросил в упор, но с улыбкой:

— А теперь, Отто, рассказывайте честно: что на самом деле заставляет вас столь увлеченно искать моего общества? Только не говорите, что причина исключительно в преклонении перед моими воинскими талантами и успехами по службе. Мы здесь одни, и можем быть откровенны.

Бисмарк слегка смутился, но глаз не отвел.

— А что, если это правда, ваше сиятельство? Трудно не восхищаться вами, особенно если сравнивать мою скромную службу с вашими свершениями.

— Полноте, Отто, не смущайтесь. Хотите, я сам расскажу, какое поручение вы получили от посла? Помимо, разумеется, приятных встреч и дружеских бесед.

— Буду весьма признателен, — настороженно, но с любопытством ответил он.

— Не могу утверждать наверняка, но суть, полагаю, такова. Вы, пользуясь моей некоторой симпатией, должны сблизиться со мной и мягко склонить к мысли, что у России нет в Европе друга надежнее, чем Прусское королевство. А я, в свою очередь, должен стать проводником этой идеи при императорском дворе. Все остальное — лишь производное от этой задачи.

Лицо Бисмарка омрачилось тенью разочарования.

— Неужели это настолько очевидно, ваше сиятельство?

— Не расстраивайтесь, мой друг. Я ни на секунду не сомневаюсь, что ваши дружеские чувства ко мне искренние. Надеюсь, я не ошибаюсь?

— Конечно, ваше сиятельство! Ни на минуту не сомневайтесь в моей искренности, — с жаром воскликнул Бисмарк.

— Вот и славно. Тогда примите это не как наставление, а как дружеский совет. Прежде чем добиваться чего-то от оппонента, подумайте, Отто: а что вы можете ему предложить? — Я посмотрел на него серьезно, без тени улыбки.

Бисмарк задумался, нахмурив лоб. В свете камина его лицо казалось маской, но глаза выдавали напряженную работу мысли.

— Граф фон Швелер просил донести до вас мысль, что времена вражды и противостояния безвозвратно ушли. Настала эпоха поиска компромиссов и точек соприкосновения. В нашей конфронтации нет ни малейшей пользы.

— Прекрасно, Отто, — я позволил себе легкую улыбку, но взгляд оставался холодным. — А теперь ответьте мне: это мнение графа, или же за этим стоят король и те силы, которые действительно желают прочного взаимопонимания между нашими странами? Вы должны уяснить одну простую вещь. Союз России и Пруссии — это кошмарный сон для Парижа, Вены и Лондона. Наши потенциалы огромны. Любое политическое сближение между нами мгновенно изменит расстановку сил в Европе, и далеко не всем это придется по вкусу. Проще сказать — никому не понравится. — Я сделал паузу, давая возможность Отто осмыслить сказанное. — Я хочу знать, кто стоит за желанием графа фон Швелера и, главное, какая в этом польза России. Можете доложить своему начальству, что вы сделали всё, что было в ваших возможностях.

Бисмарк побледнел, но виду не подал. Только желваки заходили на скулах.

— Что будет дальше, ваше сиятельство? — В его голосе впервые за вечер проскользнула неприкрытая тревога.

Я поднялся, давая понять, что разговор переходит в иную плоскость, и положил руку ему на плечо.

— Ничего особенного, мой друг. Мы останемся просто друзьями. — Я смотрел на него сверху вниз, и в моем голосе не было угрозы, лишь дружеская констатация факта. — Остальное зависит не от вас. А от тех, кто посмелее графа Швелера и кто действительно готов говорить о выгоде, а не о высоких материях.

Бисмарк медленно кивнул, принимая правила игры. Охота закончилась. Начиналась большая политика.

Вечером в моем доме — вернее, в доме графа Васильева — собрался совет. Помимо нас с графом присутствовал Валерий Ильич Седов.

Я подробно изложил свой разговор с Бисмарком, попросил графа и Седова провести первичный, краткий анализ складывающейся ситуации: выделить положительные и отрицательные стороны.

Немного подумав, слово взял Седов.

— В настоящий момент в Австрии фактически безраздельно правит министр иностранных дел, канцлер князь Клеменс Меттерних. Это консерватор крайнего толка, оказавший огромное влияние на формирование европейской политики после наполеоновских войн. Он организатор Венского конгресса, ярый враг любых революционных и национальных движений. Кроме того, он непримиримый противник Пруссии в борьбе за доминирование над германскими государствами. В свое время Александр Первый был горячим поклонником его идей о незыблемости имперского устройства.

— Да, я бы сказал, даже чересчур восторженным почитателем. — Добавил граф Васильев. — Под влияние его идей попали не только император Александр, но и значительная часть нашего дипломатического корпуса. Однако таланта у него не отнять. Чего только стоит тот факт, что он сумел убедить европейские державы не препятствовать османам в подавлении греческого восстания, сыграв на их страхе перед восстаниями славян на Балканах. Меттерних — искусный дипломат, имеет обширные связи практически во всех европейских государствах. Естественно, даже разговоры о нашем сближении с Пруссией вызовут крайне негативную реакцию со стороны Австрии, и не только её. Франция будет всячески препятствовать этому.

— Про Англию и говорить не стоит, — задумчиво подытожил я. — Ну и какие преференции получим мы, сблизившись с Пруссией?

— Думаю, Пруссия — более надёжная сторона. По многим вопросам у нас схожие взгляды на европейскую политику, ну и самое важное — серьёзный противовес Австрии. К тому же, как показывает практика, Австрия способна легко предать ради собственной выгоды. Сейчас, кстати, австрийский посол активно склоняет Горчакова активизировать наши действия против осман: помочь им в Валахии в случае возникновения конфликта с турками.

— То есть в очередной раз заключить с ними союз? — заключил я. — И как Горчаков отреагировал на усилия австрийцев?

— Пока ничего определённого, но сведения доведены до императора.

— Государь ждёт доклад аналитического центра. Валерий Ильич, вы подготовили справки по Австрии и Пруссии?

— Так точно, Пётр Алексеевич. Но прогнозы, признаться, сомнительны: слишком мало данных по экономике Прусского королевства.

— Благодарю. Дмитрий Борисович, а что наш Горчаков?

— Сложно сказать. Назначение застало его врасплох, но он быстро вошёл в дела. Утвердил Штокса послом в Константинополь, Гришина — консулом в Александрию. Те уже, полагаю, на местах. А главное — по его инициативе в Иностранной коллегии полная ревизия. Такой переполох поднял в нашем тихом болотце!

Инициатива проверки была моя. Я убедил Бенкендорфа, а тот — государя: при смене министра, мол, сам бог велел подвести итог его беспорочной службы. Куликов со своими орлами тихо вошли в финансовый отдел — и сразу столько интересного накопали… Непосредственно дипломатической службы, понятно, не касались.

— Начальник финансового отдела, кстати, внезапно занемог и не кажет носу на службу, — хмыкнул граф Васильев.

— Дмитрий Борисович, а ваш отчёт по восточному отделу нас не удивит?

— Помилуйте, ваше сиятельство! — граф изобразил обиду. — При мне отчётность велась образцовая. Все нарушения — в письменном виде, в двух экземплярах. Как вы нас учили, Пётр Алексеевич: без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек. Валерий Ильич, вы только вдумайтесь! Какая ёмкость мысли! — он от души рассмеялся.

— Полностью с вами согласен, Дмитрий Борисович, — улыбнулся Седов.

— Да, Пётр Алексеевич, имел беседу с Горчаковым. Александр Михайлович узнав о моём прошении об отставке просил повременить и поработать некоторое время.

— Думаю надо пойти ему навстречу, Борис Дмитриевич. Валерий Ильич, надеюсь работа в центре не обременяет вас?

— Нет, ваше сиятельство, нисколько.

— Замечательно. Пока оставляем всё в прежнем виде.

Зимний дворец. Кабинет императора Николая I.

Раннее утро. Император Николай Павлович сидел за массивным столом. Перед ним стоял, источая медовую учтивость, австрийский посол Карл фон Фикельмонт. Чуть поодаль, застыли цесаревич Александр, шеф жандармов Бенкендорф и министр иностранных дел Горчаков. Они присутствуют здесь как молчаливые свидетели и их внимание было приковано к разговору.

Фикельмонт заканчил свою пространную речь. Из его витиеватых фраз следовало главное: император Фердинанд, ссылаясь на договор, подписанный в Мюнхенгреце в 1833 году, взывает к России о помощи. Революционный призрак вновь бродит по лоскутной империи Габсбургов.

Николай слушал молча. «Видно, дела в Австрии и впрямь дрянь, — мелькнуло в его голове, — если бедняга Фердинанд так суетится. Интересно, что там намудрил наш „дорогой друг“ Меттерних? Наверняка опять мерещится заговор в каждой тени».

Когда посол умолк, император заговорил. В его голосе звучала подчёркнутая любезность, за которой угадывалась холодное спокойствие.

— Надеюсь, здоровье его величества императора Фердинанда в полном порядке? Я наслышан о его… скажем так, ангельском терпении и редкой душевной мягкости.

Фикельмонт, уловив скрытый намёк, осторожно склонил голову:

— О да, Ваше Величество. Государь пребывает в здравии, но… бремя забот тяготит его. Именно эти заботы и тревога о будущем спокойствии вверенных ему народов привели меня к вашему величеству.

Николай пристально, в упор, посмотрел на посла. Взгляд его стал тяжелее, холоднее.

— Тревога о спокойствии? В Австрии, где порядок наведён столь твёрдой, столь… решительной рукой князя Меттерниха? Вы говорите загадками, граф.

Фикельмонт тяжело вздохнул, признавая всю пикантность ситуации.

— Увы, государь. Тени сгущаются даже там, где, казалось бы, царит незыблемый порядок. Князь Меттерних, верный страж трона, делает всё возможное. Но брожение умов проникает повсюду. Дух революции, та самая гидра, о которой мы говорили ещё в Теплице, поднимает голову не только в Париже или Брюсселе. Она шепчет свои лживые речи ремесленникам в Вене, смущает студентов в Праге и, что всего горше, находит отклик у дворян в Пеште и Милане. Князь Меттерних видит опасность, но…

Николай резко поднялся, жестом оборвав посла, и подошёл к огромной карте Европы, занимающей половину стены. Он провёл пальцем по границам Австрийской империи.

— Но его хвалёной полиции и бесконечных конгрессов, выходит, недостаточно? — бросил он через плечо. — Я всегда говорил: либерализм — это болезнь, и лечить её нужно железом и кровью. И всё же я удивлён. Князь Меттерних всегда казался мне человеком, который видит врага на версту и душит его в зародыше. В чём же дело? Неужели его система, построенная на хитросплетениях и тонких интригах, даёт трещину перед лицом грубого, топорного бунта?

Посол смутился от такой прямоты, но сохранил достоинство.

— Князь Меттерних действует с величайшей осмотрительностью, как того требуют обстоятельства. Но ноша становится непомерной. Наш добрый император Фердинанд, движимый христианским милосердием, быть может, не столь твёрд, как требует наш суровый век. Он более склонен прощать, чем карать. И в этой ситуации… Вена обращает взоры к Петербургу. Император Фердинанд, памятуя о братских узах Священного союза, вверяет себя Вашей дружбе и мудрости. Он просит совета и поддержки.

Николай медленно повернулся от карты. На его губах играла едва заметная усмешка — смесь превосходства и раздражения.

— Передайте императору Фердинанду: я всегда помню о долге монарха перед Богом и престолом. Я готов поддержать его, ибо падение любого трона в Европе ослабляет все прочие. — Он сделал паузу. — Но передайте также и князю Меттерниху: с революцией не договариваются. Её не задабривают обещаниями. Её давят. Сразу. Как только она смеет поднять голову. Если позволить черни думать, что она может диктовать свою волю, Вена падёт быстрее, чем он напишет очередную изящную декларацию.

Фикельмонт, почувствовав в этих словах не только угрозу врагам, но и поддержку, встрепенулся:

— Ваше Величество, ваши слова — бальзам на сердце моего государя. Князь Меттерних именно этого и опасается: что мягкость императора может быть превратно истолкована. Не будет ли Россия столь великодушна, чтобы своим авторитетом…

— Авторитетом? — резко перебил Николай, и в его голосе зазвенел сдерживаемый гнев. — У меня есть армия, граф. И она, слава Богу, лучшая в мире. Если дело дойдёт до открытого мятежа, если вашему императору потребуются не советы, а штыки, чтобы удержать корону на голове — пусть только позовёт. Я пришлю ему сто тысяч верных солдат. Я не позволю, чтобы эту гидру, которую мы загнали в клетку в 1815-м, выпустили на волю из-за чьей-то нерешительности.

Посол низко склонился в поклоне.

— Великодушие Вашего Величества не знает границ. Вена этого не забудет.

Николай усмехнулся, возвращаясь к столу. Он взял в руки бронзовое пресс-папье в виде орла, повертел его и бросил будто невзначай:

— Надеюсь, Вена запомнит это и в следующий раз, когда соберётся строить козни против нас на Балканах.

Фикельмонт замер, не зная, как реагировать на столь откровенный выпад.

— Шучу, граф, шучу. — Император махнул рукой, но глаза его оставались холодны. — Ступайте. Передайте императору Фердинанду: пусть правит сам, а не подписывает бумажки, которые подсовывает ему канцлер. А князю Меттерниху скажите, что бумажные заборы от пожара не спасают. Нужна стена из стали. И русская сталь всегда готова прийти на помощь истинным монархам. Прощайте.

Посол с поклоном попятился к двери и исчез. Николай Павлович проводил его взглядом, полным холодного презрения. Как только дверь закрылась, он повернулся к присутствующим.

— Ну что, господа? Слышали? — голос его зазвучал громко, уже без дипломатических полутонов. — Этот старый лис Меттерних прощупывает нас. Фердинанд слаб и болен, Австрия трещит по всем швам, а они всё норовят играть первую скрипку в европейском концерте! Пока им нужен наш штык, они будут рассыпаться в любезностях. Но помяните моё слово, Александр Михайлович, — обратился он к Горчакову, — как только опасность минует, они же первые нас и предадут. Таковы Габсбурги. Их политика — вечная благодарность только до того момента, пока это им выгодно. Однако пока… — Николай сжал руку в кулак и опустил его на стол, — пока мы хозяева положения. И Вена должна усвоить: без нашей воли в Европе не устоит ни один трон.

Цесаревич Александр задумчиво смотрел на отца, Бенкендорф одобрительно кивнул, а Горчаков, склонив голову, прятал понимающую улыбку: урок Вене был преподан, но цена этому уроку ещё объявится.

Пластуновка. Штаб бригады.

Бригада вернулась на базу. Попытка заслона у начала дороги на перевал была подавлена быстро и решительно. Гранатомёты сделали своё дело, а короткий штурм первой сотни добил ошеломлённых горцев. Разведка Кости ушла в преследование, но отступавшие словно сквозь землю провалились: через полчаса погони Костя понял, что на чужих тропах их просто заводят в ловушку, и приказал своим отойти. Они встали кордоном, прикрывая бойцов, которые уже разбирали завал.

Рейд можно было бы назвать успешным. Если бы не потери.

Для кого-то соотношение один к семи — повод для рапорта о победе. Для Андрея — ком в горле, который не пропихнуть.

Он сидел в штабе, хмурый, усталый до звона в висках, и принимал доклады. Командиры подразделений сухо докладывали цифры, и каждый раз Андрей внутренне сжимался, словно ждал удара. Больше всех потеряла четвёртая сотня первого батальона. Сотник и половина личного состава. Да, сотня зелёная, первый год службы, и черкесские абреки с побережья — это вам не мирные горцы. Но легче от этого не становилось.

«При Петре пластуны таких потерь не несли», — сверлила мысль, от которой на душе становилось совсем паскудно.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Егор Лукич, сидевший у окна, шумно вздохнул, поскрёб щетину на подбородке и поднялся.

— Ты это, командир… не кори себя. — Голос у него был низкий, прокуренный, усталый. — Война — она слабых не любит. Без потерь не бывает. А черкесы с побережья — это тебе не пастухи с крестьянами. Волчары обстрелянные.

— Да знаю я всё, Егор Лукич. — Андрей потёр ладонью лицо, словно пытаясь стереть с него гримасу усталости. — Знаю. А всё равно… кошки на душе скребут. Значит, не додумал. Не предусмотрел. Не уберёг.

— Андрей Владимирович. — Михаил поднялся из-за стола, подошёл ближе. — Прав Егор Лукич. Напрасно вы себя изводите. Другого выхода у нас не было.

— Как не было, Миша? — Андрей вскинул на него глаза, и в них блеснула глухая досада. — Приказ был идти на соединение с десантом. Восстанавливать Александровский пост. А я повёл бригаду на Мухарби. Самовольно. По сути — подставил людей.

Михаил покачал головой, усмехнулся краем губ — незло, скорее устало.

— И чем бы это кончилось, если б мы попёрлись по приказу? Простояли бы неизвестно сколько у поста. Помогли бы десанту окопаться. А черкесы тем временем собрали бы силы и лупили бы нас каждый день. Фураж, боезапас — всё бы израсходовали. А обратно? Морем только эвакуация. Сидеть и ждать, когда придут суда, под пулями. — Он помолчал, давая Андрею осмыслить. — Я уверен: мы поступили верно. Ударили первыми. Наломали дров в их стане так, что они теперь долго зализывать раны будут. Десанту дали время на укрепление. А соотношение… — Михаил махнул рукой. — Оно всегда так, когда новички в деле. Это не оправдание, это — жизнь.

Андрей молчал, глядя в стол. Егор Лукич переглянулся с Михаилом и тяжело опустился обратно на табурет.

— Брось уныние, командир, — тихо, но твёрдо сказал Михаил. — Не время. Ты должен быть уверенным и твёрдым. Бойцы смотрят на тебя.

Андрей поднял голову, посмотрел на него долгим взглядом, потом перевёл глаза на Егора Лукича. Молча кивнул.

— Иди, Миша. Я в порядке.

Михаил вышел. В штабе стало совсем тихо. Егор Лукич закурил трубку.

Всех раненых разместили в казарме стрелковой полусотни Романа. Легкораненые, получив помощь, разъехались по своим сотням, а тяжелые остались под присмотром доктора. Степан пошёл на поправку, но самостоятельно передвигался только с костылем, который раздобыл для него побратим Байсар.

— Ну как ты, брат? — Байсар присел на нары и выложил перед Степаном на лепешку увесистую колбасу из конины. — Держи. Это тебе.

— Байсар, ну чего ты? Нас и так неплохо кормят, — замялся Степан, отводя руку.

— Слюшай, когда колбаса лишней была? — Байсар широко улыбнулся, но тут же нахмурился. — Сотник злой ходит. На построении сегодня ругал нас на пух и на прах: говорит, потери большие из-за лени нашей. Теперь гоняет, сил нет. Особенно на полосе препятствий.

— Да уж, — с сочувствием отозвался Степан. — Сам-то он на ней как уж скользит. Попробуй за ним угнаться.

Байсар вздохнул и виновато посмотрел на друга:

— Сотник мне отпуск дал, на десять дней. Я хотел, чтобы ты со мной к брату на свадьбу поехал. Он тебя сам приглашал.

Степан тепло улыбнулся в ответ:

— Ты о чём, конечно поезжай, Байсар. Я ещё на твоей свадьбе отгуляю, вот это будет праздник!

— Ну, это дело савсем далеко, — рассмеялся Байсар, и в его глазах заплясали чертики. — Ладно, пойду я, собираться надо. Завтра с утра выдвигаюсь. Старшина коня на двоих выделил, на наши паи в хабаре. Я тебе потом обязательно отдам деньгами.

— Байсар, ты это серьёзно? Обидеть меня хочешь? — Степан даже приподнялся на локте, нахмурившись. — Лучше подари коня брату от нас двоих. Так и сделай.

Байсар довольно хлопнул друга по плечу:

— Я так и хотел.

— Вот и ладно, — Степан откинулся обратно, довольно жуя колбасу. — Давай, иди уже. Счастливого пути.

Степан проводил взглядом друга и только тогда заметил, что всё это время их разговор внимательно слушали. На соседних нарах, старательно делая вид, что дремлет, лежал парнишка лет десяти. Слишком старательно — уши так и дёргались, выдавая его с головой.

— Эй, на соседних нарах! — окликнул Степан добродушно. — Чего уши развесил? Подслушивать нехорошо.

Мальчишка вздрогнул, но тут же насупился:

— Ничего я не развесил.

— Ладно, не серчай. — Степан приподнялся на локте, разглядывая пацана. — Ты из каких будешь? И как звать?

— Арсан я. Гребенский.

— Чечен, что ли? — удивился Степан.

— Наполовину, — в голосе мальчишки послышалась обида. — Мать у меня чеченка была… Воспитанник я.

— Сирота, значит, — Степан посмотрел на него с участием. — А чего тут лежишь? От службы прячешься аль приболел?

— Не прячусь! — Арсан даже привстал от возбуждения и тут же поморщился — видно, задел ушибленное место. — Я сам пришёл, в воспитанники проситься. Из дому сбег.

— Так ты, выходит, не сирота? — Степан совсем запутался.

— Я из Урусовки, — начал рассказывать Арсан, и слова потекли рекой, будто он только и ждал, с кем поделиться. — Батя с мамкой на ярмарку уехали и пропали. Мне тогда три года всего и было. Дядя, брат отца, к себе забрал, растил как родного. А год назад узнал я, что в пластунской бригаде сирот на воспитание берут. Ну и захотелось мне в пластуны. Дядьке сказал, а он отругал меня и говорит: «Какой же ты сирота, когда у тебя семья есть?»

— Что, обижал тебя дядька? — насторожился Степан.

— Да нет, что вы! — горячо возразил Арсан. — Они меня как родного любили. Только я упёртый: собрался и сбег. Ну вестимо, споймал меня дядька, всыпал как следует. Я притаился, переждал малость — и опять сбег. Только на сей раз в обратную сторону подался, от Пластуновки.

— И что, добежал? — поинтересовался кто-то из раненых, тоже прислушивавшийся к разговору.

— Да куда там! — Арсан махнул рукой. — Всё равно споймал. Я тогда ему прямо сказал: хоть убей, а всё одно сбегу и пластуном стану. Дядька поглядел на меня, повздыхал, да и привёз сам в Пластуновку.

По казарме прокатился одобрительный гул. Кто-то хлопнул ладонью по нарам:

— Ну молодца! Наш человек! Знатный пластун будет!

Степан тоже улыбнулся, не скрывая симпатии к упрямому пацану:

— Ладно, бегун, колбасу хочешь?

Глаза у Арсана вспыхнули, но он сдержался и только солидно кивнул. Получив добрый кусок конской колбасы с лепёшкой, он в два счета отправил их в рот и довольно облизнулся.

— И куда в тебя столько лезет? — изумился Степан. — Вроде только-только обедали все вместе.

Арсан смущённо пожал плечами, но глаза его смеялись: мол, а чего такого, расту я!

— Ну и как тебе тут служится, Арсан? — Степан с интересом разглядывал мальчишку.

— Да вроде ничего, — Арсан важно пожал плечами, но тут же добавил с обидой: — Только десятник у меня шибко строгий.

— Это кто ж такой? Я там, поди, всех знаю, — насторожился Степан.

— Лука. — Арсан понизил голос и покосился в сторону двери. — Въедливый такой, всё ему не так. Мы его меж собой Спиногрызом кличем.

Степан открыл было рот, чтобы подтвердить: «Это ж Лукашка!» — но вовремя прикусил язык. Чуть не подорвал авторитет товарища перед новобранцем.

— Лука? — переспросил он, делая вид, что припоминает. — А, Лука! Как же, знаю. Мы с ним из одной станицы. — Степан хитро прищурился: — Есть за ним такое, не спорю. Только не въедливый он, Арсан, а строгий. Командир потому что. Командиры, они все такие. Вон слыхал, как наш сотник лютует?

Арсан кивнул, и Степан продолжил, уже серьёзнее:

— То-то же. А иначе, Арсан, никак нельзя. Если дисциплина хромает да бойцы не обучены как следует, это всегда бедой обернётся. Оттого и потери у нас большие. Служба, брат, она терпеть не любит, когда к ней спустя рукава относятся.

Он вздохнул, и Арсан, помолчав, спросил тихо:

— Так вы поэтому… ну, ранены? И другие тоже? Что плохо службу справляли?

Степан глянул на него, потом переглянулся с соседями по нарам и вдруг рассмеялся — громко, открыто. Смех подхватили и другие раненые, кто ещё не спал.

— Выходит, что так! — отсмеявшись, сказал Степан. — Ладно, Арсан, запоминай: вот оклемаемся мы тут все — и возьмёмся за учёбу с таким усердием, что ни один спиногрыз не придерётся!

— Ага, — довольно кивнул мальчишка, и глаза его заблестели.

Париж, ювелирный дом 'Ван Клииф и Альперс’Майлок Эмерстон стоял перед массивной дубовой дверью с позолоченной табличкой. Сердце колотилось от волнения, но он заставил себя дышать ровно. Решение принято, отступать некуда. Он сжал в кармане бархатный мешочек — треть того, что хранила заветная шкатулка. Если сделка сорвётся, если его обманут… Нет, об этом лучше не думать.Его встретили с безупречной вежливостью, проводили по мраморной лестнице в кабинет, отделанный тёмным деревом. За массивным столом поднимается элегантный седой господин.

— Здравствуйте, месье…? — Глава дома, Саломон Альперс, вопросительно приподнял бровь, разглядывая посетителя.

— Моё имя не имеет значения, — Майлок выдержал паузу, придав голосу значительность, которую не чувствовал.Альперс понимающе кивнул. В его деле анонимность клиентов была делом привычным.

— Чем обязан, месье?

— Я хочу продать камни, — Майлок говорил спокойно, глядя прямо в глаза ювелиру. — Инкогнито. Надеюсь, это возможно?

— Вне всяких сомнений. — Альперс развёл руками, словно приглашая к доверию.

Майлок вынул мешочек и бережно, словно это было нечто хрупкое, передал его через стол. Альперс принял его с церемонной осторожностью, медленно развязал шёлковый шнурок и высыпал содержимое на ладонь. В тот же миг кабинет словно вспыхнул. Рубины, сапфиры, изумруды — крупные, чистой воды, разного цвета и размера — заиграли в лучах послеполуденного солнца, зажгли на стенах разноцветные зайчики. Альперс замер, не в силах отвести взгляд от этой магии. Он осторожно перебирал камни длинными холёными пальцами, и лицо его, обычно непроницаемое, выдавало истинное восхищение.Наконец, словно очнувшись, он так же бережно ссыпал их обратно.

— Мои эксперты должны осмотреть их, месье.

— Разумеется. — Голос Майлока был твёрд. — Но здесь. И в моём присутствии.

— Хорошо, месье. — Альперс коротко поклонился. — Только предупреждаю: осмотр займёт время. Прикажете чаю?

Майлок кивнул, стараясь не выдать нетерпения. Альперс вызвал секретаря, и вскоре в кабинет вошли трое, сосредоточенные люди с небольшими деревянными ящиками. Они уселись за отдельный стол, получили мешочек и приступили к работе.Время тянулось невыносимо медленно. Майлок дважды прикладывался к чашке с чаем, заел пирожным, но вкуса не чувствовал. Он смотрел, как эксперты перешептываются, передают друг другу лупы, взвешивают камни на крошечных весах, рассматривают их под ярким светом. Каждая минута длилась вечность. Прошло больше двух часов. Наконец Альперс, посовещавшись с экспертами вполголоса, отпустил их кивком. На столе, на чёрном бархате, лежали аккуратные кучки — камни были рассортированы по видам и, кажется, по качеству. Альперс откашлялся, и Майлок почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Что же, месье, позвольте подвести итог, — голос ювелира звучал ровно, но в глазах поблёскивал живой интерес. — Скажу сразу: камни отменного качества. Некоторые экземпляры, — он указал на горстку крупных изумрудов, — просто восхитительны, редкость по нынешним временам. Однако прошу учитывать: это так называемые «дикие» камни, неогранённые. После огранки они заметно потеряют в размерах.

Майлок кивнул, сцепив руки под столом, чтобы не выдать дрожи.

— Общая стоимость ваших камней, — Альперс сделал паузу, — составляет сто сорок две тысячи золотых франков.

Майлок внутренне поморщился. Он ожидал большего.— Месье, будьте любезны, озвучьте сумму в золотых соверенах, — попросил он как можно спокойнее.

Альперс быстро прикинул в уме: — При нынешнем курсе… один к двадцати пяти… приблизительно пять тысяч семьсот соверенов.

— Это не та сумма, на которую я рассчитывал, — Майлок позволил себе нахмуриться. Он понимал: здесь принято торговаться. — Других вариантов не будет?

Альперс задумчиво пожевал губами, снова скользнул взглядом по камням.— Хорошо. Как исключение — для такого клиента. — Он сделал паузу, словно решаясь на жертву. — Окончательный вариант: шесть тысяч соверенов. Это моё последнее слово.

Майлок выдохнул. Невидимая пружина внутри чуть ослабла.

— Десять тысяч соверенов, — твёрдо сказал Майлок, глядя прямо в глаза ювелиру. — И ни пенсом меньше.

Альперс замер. На его лице отразилась сложная гамма чувств: удивление, сожаление, деловой расчёт. Он снова посмотрел на рассыпанные камни, словно прикидывая что-то в уме.

— Месье, — наконец выдохнул он, — вы, безусловно, знаете цену своим сокровищам. Но поймите и меня: дом должен заработать на огранке, на продаже… Это огромный риск.

Майлок молчал, давая ювелиру возможность высказаться.

— Восемь тысяч пятьсот, — Альперс назвал сумму с видом человека, совершающего над собой усилие. — Это абсолютный предел. Больше я предложить не могу, даже ради такого исключительного клиента.

Майлок выдержал паузу. В голове мелькнула мысль: можно ли выторговать ещё? Но что-то подсказывало — этот человек своего не уступит. Да и разница не настолько существенна, чтобы рисковать сделкой.

— Хорошо, — кивнул он, стараясь не выдать облегчения. — Я согласен.

Альперс довольно потёр руки, но тут же спохватился, возвращая деловой тон: — Прекрасно. Куда перевести средства? — На этот счёт, в Лондонский банк. — Майлок протянул заранее приготовленную карточку. — В Париже есть их филиал? — Естественно, месье. Всё будет исполнено в лучшем виде.— И ещё, — Майлок поднялся, чувствуя, как от пережитого напряжения слегка кружится голова. — Приготовьте мне десять тысяч франков. Частью банковскими билетами, частью золотом. Наличными.

— Как пожелаете, месье. — Альперс склонил голову, пряча довольную улыбку. Сделка вышла отменная, и камни стоили куда дороже, но клиент, кажется, остался доволен, а это главное. — За деньгами можете зайти завтра к полудню. Все документы будут готовы.

Майлок кивнул и направился к двери. Он машинально опустил руку в карман — там было пусто. Мешочек, который ещё утром оттягивал сукно, теперь остался на столе ювелира. Странное чувство — смесь потери и освобождения.Он вышел на парижскую улицу, вдохнул сырой воздух и позволил себе наконец улыбнуться. Да, возможно, он продешевил. Возможно, эти камни стоили дороже. Но найти другого покупателя, способного выложить такую сумму сразу, было бы непросто. А главное — теперь у него есть деньги. Достаточно, чтобы купить дом в Лондоне. Достаточно, чтобы предложить княгине будущее. Майлок зашагал по мокрой мостовой, и в душе его впервые за долгое время поселился покой.

Княгиня Оболенская, еще не вполне оправившись после ночного бала у графа Шодельона, завтракала в неге и покое. Домашний восточный наряд лишь подчеркивал ее томное изящество, а на губах играла улыбка — она мысленно возвращалась к вчерашнему вечеру.

Этот свободный наряд произвел впечатление и на княгиню Ливен: она немедленно заказала себе точную копию. Удобство и оригинальность покроя настолько пришлись ей по вкусу, что она стала появляться в нем повсюду где позволяли рамки приличия. Даже Франсуа, известный ценитель, одобрил ее новый стиль.

Легкий завтрак был прерван докладом горничной о визите сэра Эмерстона. Майлок провел в Париже уже более двух месяцев и, верный слову, не докучал ей своим обществом. За это время он лишь дважды удостоился приглашения на ее скромные вечера. Круг гостей разрастался с каждым днем. Вся парижская аристократия — и юные повесы, и маститые вельможи — искала случая попасть в этот нарождающийся салон.

— Проси, — вздохнула Констанция.

— Доброе утро, Констанция. — Вошёл элегантно одетый Майлок. Сразу бросалось в глаза его хорошо пошитый костюм у дорогого мастера.

— Интересно, — мелькнуло в голове у Констанции. — У Майлока появились средства чтобы позволить себе такое одеяние.

— Доброе утро, Майлок. — Княгиня одарила гостя улыбкой.

— Констанция, — голос его звучал ровно и уверенно, без тени сомнения, — я приглашаю вас погостить у меня.

— Не кажется ли вам, Майлок, что приглашать меня в дом вашего семейства несколько опрометчиво? — осведомилась она с легкой иронией.

— Вы превратно истолковали мои слова, ваше сиятельство. Я зову вас в свой дом. — Он чуть подался вперед. — Слово чести, вам будут созданы все условия, и, смею надеяться, пребывание в Лондоне придется вам по вкусу. И разумеется, вы вольны уехать в любой момент, если найдете мое общество тягостным. Впрочем, позвольте мечтать, что этот день настанет не скоро.

— Майлок, вы действительно уверены, что хотите этого? — прищурилась княгиня.

— Ваше сиятельство, — он выдержал паузу, — неужели вам самой не любопытно ступить на землю, где родилась ваша матушка?

Улыбка тотчас сошла с лица Констанции.

— Моя мать, Майлок, не жаловала воспоминаний об Англии. Причины, поверьте, были серьезны.

— Я неловко выразился и прошу прощения, если невольно доставил вам неприятности. — Майлок склонил голову в почтительном поклоне. — Но умоляю вас, не спешите с отказом. Позвольте мне уверить вас: я вполне в состоянии обеспечить вашему сиятельству достойный прием в Лондоне. И обещаю не прекословить, если вы решите, что мое общество вам в тягость.

Уловив мимолетное сомнение в ее взгляде, он счел за благо не давить, но и не отступать, дав понять, что его предложение более чем серьезно.

— Хорошо Майлок, я обещаю подумать.

Эмерстон не мог скрыть своей радости.

Майлок отправил срочное письмо в адвокатскую контору Смолвиля, услугами которой пользовалась семейство Эмерстонов с поручением купить солидный дом в чистой части города. Стоимость покупки не должна превышать полутора тысяч соверенов и подготовить его к проживанию. Он очень надеялся, что княгиня Оболенская примет его предложение.

Констанция дала своё согласие лишь спустя неделю.

— Майлок, я согласна некоторое время погостить у вас, — произнесла она с расстановкой, — но с одним непременным условием. Никаких разговоров о замужестве. И уж тем более прошу никому не сообщать, что я ваша невеста. Просто гостья.

— Можете не сомневаться. Даю вам слово.

Морское путешествие оказалось на удивление необременительным, и Лондон встретил Констанцию солнечным днём. На пристани их уже ждали и сразу повезли в дом Майлока. Поначалу княгиня с любопытством вглядывалась в уличную жизнь, но вскоре любопытство сменилось сначала недоумением, а затем и откровенным потрясением. Нищета и убожество трущоб, мимо которых лежал их путь, поразили её до глубины души. Однако самым страшным оказался запах — густое, невыносимое зловоние, которое, казалось, пропитало всё вокруг. Оно было настолько плотным, что к горлу подступала тошнота, и только когда экипаж въехал в чистые, богатые кварталы, где селилась аристократия, стало возможно дышать, не прижимая к носу надушенный платок.

Дом Майлока Констанции понравился. Небольшой двухэтажный особняк с тремя спальнями, кабинетом и просторной столовой. Прислуги всего пятеро: две горничных, кухарка, сторож-рабочий и конюх. Конечно, дом не шёл ни в какое сравнение с особняком, в котором проживала Констанция, но для холостяка, каким был Майлок, дом казался очень милым и уютным.

— Майлок, объясните мне ради бога, — спросила она, едва переступив порог, — что это за ужасное зловоние на улицах? Я никогда не видела ничего подобного.

— Всё просто, Констанция, — с сожалением ответил он. — Сточные воды текут прямо по открытым канавам и попадают в Темзу. Это бич нашего города.

— Боже, как там вообще можно жить? — она содрогнулась, вспомнив увиденное.

Первым делом княгиня потребовала горячую ванну. Невозможность как следует вымыться за дни путешествия тяготила её необычайно. Ванна оказалась небольшой и горячую воду грели на кухне. Констанции пришлось мыться не меньше трёх часов. Эта почти маниакальная тяга к чистоте была для неё самой в новинку. Раньше Констанция, как и многие в её кругу, не придавала особого значения ежедневным омовениям. Но тесное общение с князем Ивановым-Васильевым, а особенно пребывание во Франции, открыли ей глаза. Тяжёлый, приторный дух немытых тел, который её спутники и особенно дамы так старательно пытались заглушить галлонами духов, теперь вызывал у неё лишь раздражение и брезгливость. Даже просвещённая княгиня Ливен не слишком жаловала водные процедуры. Что уж говорить о простолюдинах. И вот теперь Лондон, который она ожидала увидеть столицей мира, жестоко разочаровал её. Повсеместное зловоние в порту и в районах бедноты буквально ошеломило её, вызвав почти физическое страдание. Лишь в фешенебельных кварталах, подобных тому, где жил Майлок, можно было, наконец, вздохнуть полной грудью.

Княгиня довольно быстро взяла в привычку требовать от Майлока частых омовений, что приводило его в совершенное смущение.

— Поймите, Майлок, — терпеливо втолковывала она, — в грязном теле и нестираной одежде заводятся мелкие паразиты, невидимые глазу. Вши, блохи и прочая мерзость. А они, в свою очередь, могут вызвать страшные болезни. Да и грязная вода, которую пьют в городе, — верный путь к расстройству живота, а то и к смерти.

— Констанция, откуда вы знаете о таких вещах? — изумлённо поднимал брови Майлок. Её осведомлённость в вопросах, которые приличные дамы обычно обходят стороной, всякий раз заставала его врасплох. — Насколько я помню, доктора, напротив, не советуют часто мыться. Они утверждают, что вода смывает защитный жировой слой с кожи и открывает дорогу болезням.

— Майлок, — перебила она тоном, не терпящим возражений, — я не намерена делить ложе с грязным человеком. Это исключено. Майлок смешался, покраснел, но спорить не решился.

— Хорошо, Констанция, — сдался он после паузы. — Я буду регулярно совершать омовение

— С мыльным раствором! — отчеканила княгиня.

— Хорошо, — вздохнул он, пряча улыбку. — С мыльным раствором. Но ваше варварское истязание себя в горячей комнате, эту паровую пытку, которую вы называете баней, — тут я умываю руки. Этого я выполнять решительно отказываюсь.

— Я и не настаиваю, Майлок, — Констанция вдруг звонко рассмеялась, сверкнув глазами. — Да у вас здесь, кажется, и помещений таких сроду не водилось.

Весь лондонский свет был взбудоражен известием: Майлок Эмерстон, младший сын сэра Оливера Эмерстона, не только купил собственный дом, но и привёз в Англию загадочную русскую княгиню. Сама по себе покупка особняка никого не удивила — семейство Эмерстонов было достаточно состоятельным, чтобы позволить младшему сыну подобную роскошь. Но таинственная красавица из далёкой России пробудила самое жгучее любопытство.

Кто она? Откуда? Что за отношения связывают её с Майлоком? Эти вопросы обсуждались во всех гостиных, обрастая самыми невероятными подробностями.

Надо заметить, что сам Майлок Эмерстон был почти незнаком высшему свету Лондона. Многолетняя служба в отдалённых провинциях империи не способствовала его известности в столичных кругах — в отличие от его блистательного отца и старшего брата, чьи имена всегда были на слуху. И тем сильнее было всеобщее недоумение: каким образом этот малоизвестный чиновник умудрился вывезти из России женщину, способную затмить самых прославленных столичных красавиц?

Оливер Эмерстон был наслышан о княгине Оболенской, но лично знаком не был. Однако приобретение дома Майлоком заинтриговало его не меньше, чем приезд знатной особы. Выделяемые сыну средства и его жалованье никак не позволяли такой роскоши. Он послал за Майлоком, прося навестить его.

— Здравствуй, отец, — сказал Майлок, входя в кабинет.

— Здравствуй, сын, — ответил отец и жестом пригласил его сесть в кресло напротив. — Ты прекрасно выглядишь. Не хочешь поделиться со мной новостями?

— Что тебя интересует, отец?

— На какие средства ты купил дом?

— Я привёз гостью, а тебя волнует моё материальное положение? — усмехнулся Майлок. — Купил на те средства, что скопил за годы службы.

— А чем тебя не устраивает наш дом? Мы бы приняли твою княгиню.

— Отец, все эти годы я никогда ни о чём тебя не просил. Тех денег, что ты мне выделял, едва хватало на мундир и платье, которое я носил годами, экономя на всём. Ты всегда говорил мне, что хорошее платье, хороший дом, хорошее питание — слишком большая роскошь для меня. Мне доставался лишь минимум. О моём наследстве ты тоже никогда не заговаривал. Я никогда не спрашивал. Княгиня — женщина с большими запросами. Если бы я привёз её в наш дом, она бы тотчас стала свидетельницей моей несостоятельности. Взрослый мужчина, вынужденный клянчить у отца деньги, чтобы обеспечить женщине привычный ей комфорт… Кто я после этого?

Я люблю эту женщину. Всем сердцем и душой. И хочу, чтобы она стала моей навсегда. Да, у меня есть средства — не так много, как хотелось бы, но я добьюсь своего.

Оливер Эмерстон с удивлением смотрел на младшего сына.

— Что ж, Майлок, ты меня удивил. Ты не прав, когда говоришь, что я мало уделял тебе внимания. Свою часть наследства ты, разумеется, получишь — после моей смерти, как и твой брат. Но я искренне рад, что ты состоялся как мужчина. Теперь я могу не сомневаться в твоём будущем. Я распоряжусь перевести тебе три тысячи соверенов. И хочу предупредить: у тебя в распоряжении полгода, может, чуть больше. Тебя ждёт новое назначение. Будем считать, что этого времени достаточно, чтобы завоевать внимание княгини и осуществить задуманное. Надеюсь, ты представишь нас своей гостье до того, как она выйдет в свет. Думаю, ей не помешает узнать кое-что об особенностях жизни при дворе её величества.

— Конечно, отец. А где мама?

— В загородном доме. Но не переживай, скоро примчится. Столько новостей, связанных с тобой — она ни за что не пропустит. — Оливер усмехнулся.

Майлок давно привык к снисходительности, с которой отец говорил о матери. Не красавица, не блещущая умом, добрая и отходчивая — она всегда была для него скорее удачным приобретением, нежели любимой женой. Её покойный отец, заместитель министра финансов, обладал немалым весом в правительстве и в своё время оказал зятю протекцию. Отец всегда помнил об этом долге, но любви и тепла к супруге не приобрёл.

Годы сделали своё дело: мать располнела, обрюзгла и окончательно перестала интересовать мужа. Она же, словно заключив с собой молчаливую сделку, смотрела сквозь пальцы на его интрижки, прощая невнимание и холодность. Или делала вид, что прощает. Майлок так и не научился различать, но неизменно с любовью относился к матери.

— Почему княгиня оказалась в Париже? — спросил Оливер.

— Она вызвала крайнее неудовольствие государя. Ему донесли, что в её салоне звучат вольные речи и позволяют себе выражать недовольство правлением. Ты сам знаешь отношение императора Николая к подобным вещам. Отец княгини поспешил отправить её за границу. У него во Франции немалое поместье с обширными виноградниками.

— Она что же, якобинка?

— Ну что ты, отец. Просто в её салоне бывали люди слишком свободных взглядов. С некоторыми из них я знаком.

— Так вот с чем связана твоя поездка в Париж! Опасаешься, что французы уведут её у тебя? — усмехнулся Оливер.

— Ты зря иронизируешь, отец, — вздохнул Майлок. — Трудно устоять перед очарованием княгини.

— Ну-ну, Майлок… Ты же смог уговорить её совершить этот визит. Остальное приложится. Завтра я жду вас на семейный ужин. — С намёком сказал Оливер. Всё будет скромно, по деловому.

Майлок знал нелюбовь отца к пышным и богатым приёмомам. В этом сказывалась его скупость и трудная молодость. Молодой отпрыск обедневшего дворянского рода добивался успеха всеми силами и средствами, не всегда законными. Но в результате смог занять высокое положение и стать влиятельной особой.

Следующим вечером Майлок и Констанция приехали в дом семейства Эмерстонов.

Взгляд Констанции скользнул по лицам встречающих, отмечая каждую деталь с той легкой, почти неуловимой отстраненностью, которая свойственна людям, с детства привыкшим к протоколу светских приемов. Оливер Эмерстон держался с достоинством, его легкое рукопожатие было изысканным, а взгляд — цепким, оценивающим, но при этом вполне доброжелательным. Он явно искал в ней черты, которые могли бы рассказать о характере женщины, решившейся приехать в Англию и, судя по всему, занявшей мысли его младшего сына.

Амалия Эмерстон, мать семейства, напротив, казалась воплощением нервозности. Полные руки с заметными венами теребили край кружевного платка. Она улыбнулась Констанции с той натянутой любезностью, за которой скрывалась тревога хозяйки дома, боящейся не соответствовать статусу титулованной гостьи. Её взгляд быстро пробежал по простому, но безупречно сидящему платью княгини, по меховому плащу, не броским украшениям, и в глубине её глаз мелькнуло что-то похожее на облегчение — гостья не явилась в бриллиантах, не собиралась затмевать окружающих, но при этом выглядела настолько безупречно, что Амалия вдруг остро ощутила собственную провинциальную простоту и убогость.

Но самым ярким впечатлением, безусловно, был Ричард. Он буквально пожирал Констанцию глазами. В отличие от сдержанного, несколько чопорного Майлока, Ричард излучал энергию, граничащую с напором. Загорелое до бронзового оттенка лицо, светлая, выгоревшая на индийском солнце шевелюра и живые, блестящие глаза делали его похожим на авантюриста из романов. Он был полной противоположностью брату — шире в плечах, громче, непосредственнее.

— Княгиня, — голос Ричарда, чуть хрипловатый, прозвучал с такой теплотой, словно он знал её всю жизнь. Он шагнул вперёд, почти опередив отца, и склонился в глубоком, но исполненном достоинства поклоне. — Прибыть из жаркой Индии и найти в промозглом Лондоне такое сияние… Это судьба, не иначе.

Майлок едва заметно поморщился. Он знал этот тон брата — тон охотника, увидевшего редкую дичь.

— Ричард, ты только с дороги, — мягко, но с укором вмешался Оливер Эмерстон, бросая на младшего сына предостерегающий взгляд. — Не смущай нашу гостью своей колониальной пылкостью. Прошу вас, княгиня, чувствуйте себя как дома. Мы ценим, что вы согласились провести этот вечер с нашим семейством.

Он сделал приглашающий жест в сторону гостиной, обставленной с той основательной, немного тяжеловесной роскошью, которая была так характерна для богатых английских домов. В камине весело потрескивал огонь, на столиках были расставлены вазы с цветами, а в воздухе витал аромат воска и свежезаваренного чая.

Констанция, в ответ на порыв Ричарда, лишь чуть заметно изогнула бровь. Её взгляд, скользнув по нему, остановился на Майлоке, словно ища у него подтверждения: «Это твой брат? Серьёзно?». Но вслух она произнесла лишь светским тоном:

— Благодарю, мистер Эмерстон. Ваш дом кажется очень уютным. А путешествия из дальних стран всегда обостряют чувства, не так ли, мистер Ричард? — Она перевела на него спокойный, чуть насмешливый взгляд. — Полагаю, впечатления от Англии после Индии должны быть особенно яркими.

Ричард воспринял это как вызов и приглашение к диалогу. Его глаза загорелись ещё сильнее.

— О, поверьте, княгиня, Англия сегодня превзошла все мои ожидания, — с жаром ответил он, не сводя с неё восхищённого взгляда.

Майлок, чувствуя, что ситуация начинает ускользать от привычного ему контроля, кашлянул и подошёл ближе к Констанции, становясь чуть позади неё, но достаточно близко, чтобы обозначить своё положение.

— Брат только что вернулся, мы сами не ждали, — пояснил он Констанции негромко, будто извиняясь за бестактность Ричарда. — Надеюсь, его импровизации не нарушат вашего комфорта.

Амалия Эмерстон, наконец обретя дар речи, засуетилась:

— Прошу вас, княгиня, присаживайтесь ближе к камину. Сейчас подадут чай. Майлок, дорогой, помоги гостье с плащом. Ричард, отойди, не дыши так громко! — последняя фраза была произнесена с полуискренней, полушутливой строгостью, которая, впрочем, не возымела на Ричарда никакого действия.

Констанция, грациозно позволив Майлоку помочь ей снять меховой плащ, осталась в своём простом, но изысканном платье, которое мягко облегало её фигуру. Она прошла к указанному креслу и села, выпрямив спину, но без излишней чопорности, с той естественной грацией, которая даётся лишь воспитанием с пелёнок. Взгляд её упал на небольшой столик у камина, где стоял миниатюрный портрет в серебряной рамке. Молодая девушка, светловолосая, с мягкими чертами лица, очень похожая на Оливера Эмерстона.

— Ваша дочь? — спросила Констанция, глядя на Амалию, и в её голосе впервые зазвучала искренняя, не протокольная заинтересованность. Это был искусный ход — дать хозяйке дома возможность заговорить о близком, чтобы снять напряжение.

Лицо Амалии просветлело.

— Да, это наша Эвелин. К сожалению, сегодня она не смогла быть с нами, у неё лёгкая простуда. Мы так хотели, чтобы вы познакомились…

Разговор начал обретать более спокойное русло. Но стоило Констанции перевести взгляд, она снова встречалась глазами с Ричардом, который, устроившись в кресле напротив, не скрываясь, рассматривал её с откровенным, мужским интересом, словно Майлока и вовсе не существовало в комнате.

Отец, заметив растущее напряжение на лице младшего сына и откровенно хищный блеск в глазах старшего, счёл нужным вмешаться. Он поднялся с кресла и положил руку на плечо Ричарда с отеческой строгостью.

— Ричард, мы готовы были списать твою пылкость на усталость с дороги, но ты начинаешь злоупотреблять нашим снисхождением, — голос Оливера Эмерстона звучал мягко, но в нём чувствовалась та непререкаемая властность, которая не терпит возражений. — Два года в Индии не могут служить вечным оправданием. Будь любезен, вспомни, что ты в Англии, в гостиной своих родителей, и перед тобой не местная торговка, а знатная гостья.

Ричард ничуть не смутился. Напротив, он откинулся в кресле с видом человека, которого только что похвалили, и с неподдельным восхищением уставился на Констанцию.

— Простите великодушно, ваше сиятельство. Отец совершенно прав: варвары, с которыми я два года общался, напрочь избавили меня от этого прокрустова ложа светских манер", — он говорил громко, с вызовом, но при этом с такой открытой, мальчишеской улыбкой, что на него невозможно было сердиться. — Но, клянусь честью, дело не только в Индии. Просто ваша красота, княгиня… она словно тропическое солнце после английской зимы — ослепляет и лишает последних остатков разума и воспитания.

Констанция выслушала эту тираду с непроницаемым лицом, лишь уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку. Она перевела взгляд на Оливера Эмерстона и произнесла с лёгким наклоном головы:

— Мистер Эмерстон, прошу вас, не корите сына. Искренность, даже излишне пылкая, куда приятнее наигранной холодности. К тому же, — она на мгновение задержала взгляд на Ричарде, — комплименты от путешественника, только что вернувшегося из далёких краёв, звучат гораздо интереснее, чем дежурные любезности, заученные в лондонских гостиных.

Ричард просиял так, словно получил высшую награду. Майлок, стоящий у камина, напряжённо молчал, и только побелевшие костяшки пальцев, сжимающие чайную чашку, выдавали его истинное отношение к происходящему.

Тишина уютной столовой, где уже расставили приборы и приглушённо звенели серебряные крышки супниц, была нарушена появлением дворецкого. Харрисон, служивший Эмерстонам ещё со времён женитьбы Оливера, прокашлялся и торжественно объявил:

— Их сиятельства виконт и виконтесса Чесвилд.

Майлок, уже взявшийся за спинку стула, чтобы усадить Констанцию, замер. Ричард, напротив, подался вперёд с живым интересом. Амалия всплеснула руками, но радость на её лице быстро сменилась недоумением.

В столовую вошли двое. Первой — молодая женщина, которую Констанция мгновенно узнала: та самая светловолосая девушка с миниатюры в гостиной. Только сейчас Эвелин Чесвилд не выглядела больной: щёки её разрумянились, а серые глаза блестели живым, пытливым огоньком. Следом за ней, чуть прихрамывая, словно старая рана давала о себе знать, следовал высокий, молодой мужчина в безупречно подогнанном мундире лейтенанта флота. Тёмные волосы, коротко стриженные по-военному, строгое, даже суровое лицо и удивительно спокойные, голубые глаза.

— Эвелин? — Амалия приподнялась с места, в голосе её звучала искренняя тревога. — Ты сказалась больной… Я посылала записку с утра, и твоя горничная ответила, что ты не встаёшь.

— Мама, — Эвелин подошла к матери и легко коснулась губами её щеки, — лёгкое недомогание не повод пропустить знакомство с той, о ком говорят во всех салонах Лондона. К тому же, — она лукаво обернулась на мужа, — Эван получил увольнение на берег только сегодня утром. Я не могла не привезти его.

— Ричард! — воскликнула Эвелин, и всё её напускное спокойствие вмиг улетучилось. Она бросилась к старшему брату с такой искренней радостью, что Констанции на мгновение стало любопытно: а обнимала ли она так же Майлока когда-нибудь? — Ты приехал! Почему мне не написал? Я бы встретила в порту!

— Хотел сделать сюрприз, сестрёнка, — Ричард подхватил её и легко крутанул в воздухе, словно она всё ещё была маленькой девочкой. — И, кажется, это мне сделали сюрприз. Эван, старина! — Он протянул руку виконту, и тот пожал её с твёрдостью, выдающей немалую физическую силу.

— Ричард, — кивнул Эван Чесвилд. Голос у него оказался низким, чуть хрипловатым, словно он привык перекрикивать ветер на палубе.

Майлок, чувствуя, что церемония знакомства начинает затягиваться, выступил вперёд и мягко, но настойчиво взял ситуацию в свои руки. Он подошёл к Констанции, которая с безупречным спокойствием наблюдала за этой семейной сценой, и жестом указал на сестру с мужем.

— Позвольте представить, — голос Майлока приобрёл ту официальную торжественность, которая бывает у людей, гордящихся своим знакомством. — Её сиятельство княгиня Оболенская, Констанция Борисовна. Моя… гостья и друг семьи отныне.

Он сделал паузу, и Констанция уловила в ней лёгкую заминку перед словом «гостья». Эвелин тут же перевела на неё внимательный, изучающий взгляд. Этот взгляд не был враждебным, но в нём чувствовалась та же цепкость, что и у Майлока, и даже у отца семейства. Эвелин оценивала её.

— А это, — продолжил Майлок, — моя сестра, Эвелин Чесвилд, и её супруг, лейтенант флота, виконт Эван Чесвилд. Естественно, наша Эвелин у нас теперь виконтесса.

— Очень приятно, ваше сиятельство, — Эвелин сделала изящный книксен, но глаза её при этом продолжали внимательно изучать лицо Констанции, её платье, украшения, осанку. — Майлок писал о вас с таким восхищением, что я просто не могла остаться в стороне. Надеюсь, вы простите наше вторжение.

— Напротив, леди Чесвилд, — Констанция слегка наклонила голову, — вторжением это назвать трудно. Это ваш дом, ваша семья. Я здесь гостья и рада познакомиться со всеми.

Она улыбнулась и Эвелин заняла место напротив, устроившись так, чтобы иметь возможность наблюдать за гостьей и одновременно поддерживать разговор. Эван сел рядом с женой, но его взгляд… Констанция не могла не заметить: он старательно отводил глаза, смотрел на скатерть, на приборы, на жену, на братьев, но каждые несколько секунд его взгляд невольно возвращался к ней. Не с тем откровенным восхищением, как у Ричарда, а с каким-то другим, более сложным чувством. В нём были и любопытство, и настороженность, и что-то ещё, чего Констанция не могла сразу определить.

Ричард, усаживаясь, перехватил этот взгляд зятя и усмехнулся.

— Эван, ты бы поаккуратнее с глазами, — негромко, но так, чтобы слышала только часть стола, произнёс он. — А то Майлок ещё приревнует гостью к тебе, а мне с ним потом разбирайся.

Эван вспыхнул и уставился в тарелку с таким видом, словно там было написано расписание морских приливов. Эвелин, сидящая рядом, не проронила ни слова, но её пальцы на мгновение сжали салфетку чуть сильнее, чем следовало.

Оливер Эмерстон, чувствуя, что атмосфера начинает накаляться, поднял бокал:

— Дорогие мои, предлагаю выпить за встречу. За то, что наш дом сегодня полон. За Ричарда, который наконец вернулся из своих Индий. За Эвелин и Эвана, которые почтили нас своим присутствием. И, конечно, — он повернулся к Констанции с тёплой улыбкой, — за нашу прекрасную гостью, княгиню Оболенскую. Добро пожаловать в Англию и в наш дом, ваше сиятельство.

Констанция подняла бокал и сделала маленький глоток, чувствуя на себе сразу четыре взгляда: восхищённый Ричарда, сдержанно-изучающий Эвелин, напряжённо-влюблённый Майлока и этот странный, ускользающий, но такой пронзительный взгляд голубых глаз лейтенанта, который снова, вопреки своей воле, искал её лицо.

Ужин прошёл чинно, даже чопорно. Слышался лишь тихий звон столового серебра о фарфор и приглушённые просьбы передать то или иное блюдо. Оливер Эмерстон, как истинный глава семейства, поддерживал лёгкую беседу с Констанцией о погоде, о Лондоне, о последних театральных премьерах — темы безопасные, нейтральные, не требующие душевной близости. Ричард несколько раз порывался вставить слово, но под строгим взглядом отца оседал обратно на стул и мрачнел лицом. Майлок сидел рядом с Констанцией, изредка касаясь её взглядом, но больше молчал, наслаждаясь уже тем, что она здесь, рядом с ним, за одним столом с его семьёй. Эван Чесвилд так и просидел весь ужин, глядя в тарелку, словно там разворачивались морские сражения, в которых он участвовал. И только Эвелин нет-нет да и поглядывала на гостью с тем же цепким, изучающим интересом, что и в начале вечера.

Но когда подали чай — тонкий, ароматный, с бергамотовой ноткой, как любят в английских домах, — и горничная расставила на столе вазочки с десертом: засахаренные фрукты, бисквитное пирожное, крохотные эклеры с заварным кремом, — атмосфера неуловимо переменилась. Все словно выдохнули. Оливер откинулся на спинку стула, позволив себе расслабиться и расстегнуть нижнюю пуговицу жилета. Амалия, до этого напряжённо следившая, всё ли подано как надо, впервые за вечер улыбнулась по-настоящему. Ричард тут же оживился и пододвинулся ближе к столу, с интересом оглядывая десерт.

Именно в этот момент, когда тишина сменилась лёгким, непринуждённым гулом, Эвелин подняла глаза на Констанцию и спросила с той прямотой, которая выдавала в ней истинную дочь Оливера Эмерстона:

— Ваше сиятельство, Майлок говорил, что ваша матушка — чистокровная англичанка?

Констанция, как раз подносившая чашку к губам, замерла на мгновение. Майлок, сидевший рядом, открыл было рот, чтобы что-то добавить, пояснить, смягчить возможную бестактность сестры, но Констанция остановила его одним едва заметным движением руки — лёгким, почти невесомым жестом, который, однако, был исполнен такой властной грации, что Майлок мгновенно замолчал и откинулся обратно на спинку стула.

— Да, это так, — спокойно ответила Констанция, поставив чашку на блюдце. — Моя мать, графиня Елизавета Муравина, родом из Англии. В девичестве она была баронессой Кэролин Марией Олистер.

Она произнесла эти имена с лёгким, едва уловимым акцентом — так, как говорят люди, выросшие в двуязычной среде, но давно уже избравшие для себя один главный язык. В её голосе не было ни гордости, ни стеснения — только простая констатация факта.

— Как интересно! — Эвелин подалась вперёд, и в её глазах загорелся тот самый огонёк, который Констанция уже научилась распознавать у этой семьи — огонёк искреннего, почти детского любопытства. — Наверное, ей было очень тяжело на чужбине? Вдали от родины, от семьи? Я иногда думаю… — она запнулась, бросив быстрый взгляд на Эвана, — если бы мне пришлось уехать из Англии, я бы, наверное, умерла от тоски.

— Вовсе нет, — ответ Констанции прозвучал твёрдо, даже чуть резче, чем она, возможно, хотела. Она снова взяла чашку, но не отпила, а просто держала её в руках, словно ища опору в тёплом фарфоре. — Моя мать была счастлива в России. И, — она сделала паузу, позволяя следующим словам прозвучать с особой весомостью, — она не любила вспоминать Англию.

В столовой повисла тишина. Даже Ричард, который уже тянулся за эклером, замер с протянутой рукой. Эвелин моргнула, явно не ожидая такого ответа. Амалия растерянно переглянулась с мужем. И только Майлок смотрел на Констанцию с каким-то новым, глубоким пониманием — словно сейчас, в эти несколько фраз, она открыла ему нечто важное, о чём прежде умалчивала.

Эван Чесвилд впервые за весь вечер поднял глаза и встретился взглядом с Констанцией. В его голубых глазах не было вопроса — только тихое, спокойное принятие. Он понимал. Он, моряк, годами живущий вдали от дома, возможно, понимал это лучше других.

— Простите, — тихо сказала Эвелин, и в её голосе впервые зазвучала искренняя, неподдельная мягкость. — Я не хотела… не хотела бередить старое.

— Ничего, леди Чесвилд, — Констанция слегка улыбнулась, и улыбка эта смягчила её лицо, сделав его почти уязвимым. — Это было давно. Мать выбрала свою судьбу и никогда о ней не жалела. Возможно, это и есть главное счастье — не жалеть о сделанном выборе.

Ричард, не выдержав напряжения, кашлянул и громко произнёс:

— Что ж, за выбор! Предлагаю тост за мудрых женщин, которые знают, чего хотят, и за мужчин, которые умеют этот выбор оценить.

Он поднял свою чайную чашку с таким видом, словно в ней был как минимум коньяк. Оливер Эмерстон фыркнул, пряча улыбку, Амалия покачала головой, а Эвелин, наконец, рассмеялась — легко и искренне, сбрасывая напряжение.

Констанция поднесла чашку к губам, пряча за фарфоровым краем свою улыбку. Взгляд её на мгновение встретился со взглядом Майлока — и в этом коротком безмолвном диалоге было больше тепла, чем во всех словах, произнесённых за этот вечер.

На следующее утро, едва позавтракав, Оливер Эмерстон жестом пригласил старшего сына следовать за собой. Они прошли через холл, миновали гостиную и скрылись за тяжёлой дубовой дверью кабинета — святая святых главы семейства, куда даже прислуга входила только по особому зову.

Оливер опустился в своё кожаное кресло с высокой спинкой и указал Ричарду на стул напротив. Несколько мгновений он внимательно вглядывался в лицо сына, словно за те два года, что они не виделись, на нём могли появиться морщины, способные рассказать больше любых отчётов. Наконец он заговорил, и голос его звучал ровно, без лишних эмоций — так говорят люди, привыкшие отделять семейные дела от деловых.

— Ричард, поведай мне о наших делах в Индии. И, — он сделал короткую паузу, — твой столь неожиданный визит связан с ними? Говори всё как есть, без прикрас.

Ричард откинулся на спинку стула, но тут же подался вперёд, положив локти на стол. В его позе чувствовалась та нервная энергия, которую он тщетно пытался сдерживать весь вчерашний вечер.

— Дела в компании идут превосходно, отец. Лучше, чем мы смели надеяться. Я привёз очередную партию золота — всё, как обычно, через надёжных людей, с двойным конвоем до самого порта.

Оливер кивнул, но взгляд его оставался выжидающим — он чувствовал, что это лишь прелюдия.

— Проблема в другом, — продолжил Ричард, понизив голос. — На севере Индии, рядом с нашим месторождением, началось брожение среди местных. Пока это не бунт, но пахнет порохом. Участились нападения на наши форты и посты — мелкие, разрозненные, но слишком частые, чтобы быть случайностью. Туземцы собираются в отряды, идут слухи о каком-то пророке, который призывает сбросить англичан в море.

Он провёл рукой по лицу, словно стирая усталость.

— У Вест-Индской компании не хватает сил контролировать ситуацию. Местные колониальные войска… — Ричард пренебрежительно махнул рукой. — Ненадёжны. Сипахи смотрят на нас с такой ненавистью, что я сплю с пистолетом под подушкой. Правление компании отправило меня, чтобы я пролоббировал отправку дополнительных войск. Нам нужны ирландцы, шотландцы — те, кто не будет брататься с местными и держать язык за зубами. Компания готова платить им жалованье из своего кармана, сверх королевского. Учитывая доходы, которые Индия приносит империи, — Ричард многозначительно поднял брови, — усилить наши позиции там — вопрос государственной важности.

Он замолчал и, бросив быстрый взгляд на дверь, наклонился ещё ближе к отцу:

— Я вывез наши накопления. На всякий случай.

Оливер не шелохнулся. Только пальцы, лежащие на полированной поверхности стола, чуть заметно дрогнули.

— Сколько?

— Тридцать восемь тысяч соверенов. Ещё десять оставил на расходы — подкупить нужных людей, если понадобится. Всё надёжно спрятано, доставлено в целости.

Короткий кивок Оливера был красноречивее любых похвал. Он откинулся в кресле и несколько мгновений смотрел в окно, где серое лондонское небо тяжело нависало над крышами.

— Правление, посылая тебя, надеется на моё содействие, — произнёс он наконец. Это был не вопрос, а утверждение.

— Да, отец. Они помнят, как ты помог с поставками в прошлый кризис.

— Я смогу помочь, — Оливер перевёл взгляд обратно на сына. — У меня есть связи в Военном министерстве и пара старых друзей в парламенте. Сколько именно солдат удастся отправить, не могу сказать с уверенностью — сейчас вся Европа горит, но несколько полков я выбью.

Ричард шумно выдохнул, и напряжение, державшее его, наконец отпустило.

— Я не сомневался в тебе, отец. Знал, что ты поможешь.

Оливер помолчал, глядя на сына с каким-то новым, странным выражением — смесью гордости и тревоги. Затем заговорил, и голос его утратил деловую сухость, став мягче, но от этого не менее твёрдым:

— И ещё, Ричард. Я прошу тебя. Не приказываю — я уже не в том возрасте, чтобы приказывать взрослым сыновьям, — но прошу, как отец. Не вставай между Майлоком и княгиней.

Ричард дёрнулся, словно его ударили.

— Я видел, как ты смотрел на неё вчера, — продолжал Оливер, не давая ему перебить себя. — И я знаю твой характер, сын. Знаю, какое впечатление производят на тебя красивые женщины. Но эта — не твоя.

— Отец, — горячо возразил Ричард, подаваясь вперёд, и в голосе его зазвучал тот самый пыл, который так пугал Амалию, — есть вещи, которые живут независимо от наших желаний. Майлок должен был понимать: обладание такой женщиной, как она, всегда будет сопровождаться попытками других мужчин занять его место подле неё. Это закон природы, а не моя прихоть.

Оливер медленно покачал головой. Взгляд его стал тяжёлым, почти скорбным.

— Поэтому я и предупреждаю тебя. Не мешай брату. Ты не видел его последние два года, Ричард. Ты не видел, как он менялся с каждым её письмом, как ждал этих редких весточек, как учил русский язык, чтобы сделать ей приятное, когда она приедет. Он искренне любит эту женщину. Он два года добивался, чтобы она согласилась на этот визит, согласилась посмотреть на Англию, на нашу семью, на возможность… — он запнулся, но договорил: — На возможность остаться.

Ричард молчал, глядя в стол.

— Ты можешь разбить ему жизнь, — тихо добавил Оливер. — Даже не желая того. Просто потому, что ты — это ты. И я прошу тебя: не надо. Не хочу чтобы вы стали врагами до конца жизни.

Долгая, тягучая тишина повисла в кабинете. Где-то за окном прокричал разносчик угля, загрохотала телега по булыжной мостовой. Ричард поднял глаза на отца, и в них впервые за весь разговор не было вызова — только усталость и что-то похожее на смирение.

— Хорошо, отец, — выдохнул он. — Я постараюсь.

Оливер кивнул и протянул руку к графину с коньяком.

— Постарайся, — эхом отозвался он, разливая янтарную жидкость по стаканам. — А теперь выпьем за то, чтобы Индия отпустила тебя на время пребывания в семье.

Сделав глоток янтарного напитка Оливер задумчиво произнёс. — Кажется я знаю причину нелюбви матери княгини к своей Родине.

— И какова она? — с интересом спросил Ричард.

— Насколько я знаю, род баронов Олистеров ведётся от времён Вильгельма завоевателя. Весьма уважаемый род. Барон Берли Олистер служащий в Адмиралтействе прямой потомок. Я припоминаю рассказ о некрасивой истории этой семьи, которая стала известна общественности. Разбирательство шло на высочайшем уровне. Видимо мать княгини была дочерью баронессы Олистер от второго брака. Когда барон скоропостижно скончался то по завещанию вторая жена осталась без наследства и была изгнана из поместья вместе с дочерью. Ходили разговоры, что завещание поддельное, но верховный суд подтвердил его подлинность. Видимо вдова осталась без ничего и бедствовала. Дочь смогла выйти замуж за русского графа и уехать в Россию. А княгиня Оболенская является внебрачной дочерью князя Юсупова. Весьма влиятельного человека при дворе императора. Княгиня вдова, бывшая в замужестве меньше года. Её муж случайно погиб во время конной охоты. Остальное не касается тебя. Единственно помни Ричард, ты дал мне слово.

— Да отец, я помню.

Майлок с самого начала настраивал себя на мысль, что такая женщина, как Констанция, будет всегда привлекать внимание мужчин не смог скрыть своё недовольство от столь открытого восхищения Ричарда. В конце вечера он справился со своими чувствами и мысль что Констанция произвела столь неизгладимое впечатления на семью, особенно на мужскую её половину утешила его. Ночью он был страстным, как никогда прежде. Счастье переполняло его. Утром собравшись он уехал на службу.

После обеда, когда Констанция уже собиралась подняться к себе с книгой, в гостиную ворвалась Эвелин. Не Эвелин Чесвилд, виконтесса, блистающая в свете холодной надменностью, а просто Эвелин — раскрасневшаяся, с выбивающимися из-под шляпки светлыми локонами и глазами, горящими таким живым, неподдельным интересом, что Констанция невольно улыбнулась.

— Ваше сиятельство! — воскликнула Эвелин, но тут же, словно передумав, шагнула вперёд и, к полному изумлению Констанции, заключила её в объятия. От неё пахло лёгкими духами и той особенной свежестью, которая бывает у людей, только что совершивших что-то смелое и неожиданное.

— Простите, — Эвелин отстранилась, но руки её всё ещё лежали на плечах Констанции, словно она боялась, что гостья исчезнет, если разомкнёт объятия. — Я понимаю, это совершенно не по этикету, но мне так хотелось увидеть вас без всей этой церемонности, без мамы, без братьев, без этого вечного напряжения. Рассказывайте! — Она схватила Констанцию за руку и увлекла к дивану. — Что сейчас носят в Париже? Я слышала, корсеты стали короче, а талии всё выше? И эти ужасные турнюры — они правда выходят из моды? Боже, как я мечтаю сбросить этот каркас сзади, чувствую себя лошадью, запряжённой в телегу!

Констанция, застигнутая врасплох таким бурным натиском, рассмеялась — впервые за последние дни так легко и искренне. Эвелин щебетала без умолку, перескакивая с парижских модисток на лондонские сплетни, с последнего бала у леди Джерси на возмутительную выходку лорда Викингема, о котором в приличных домах старались не упоминать. Она задавала вопросы и сама же на них отвечала, не требуя от Констанции ничего, кроме редких подтверждающих кивков и улыбок.

А потом так же внезапно, как начала щебетать, замолчала. Посмотрела на Констанцию долгим, внимательным взглядом и выдохнула:

— Не осуждайте меня, ваше сиятельство, за моё столь бурное поведение. — Голос её стал тише, в нём исчезла та девичья звонкость, что звучала минуту назад. — Просто мне кажется… мне кажется, вам можно доверять. С вами можно быть самой собой. Я так устала, — она прижала руку к груди, словно пытаясь унять сердцебиение, — так устала от великосветской чопорности, от этого лондонского лицемерия. Каждый выход в свет — как сражение, честное слово. Смотришь, кому улыбнуться, кому сделать реверанс пониже, а кого и вовсе не замечать, чтобы не дай бог не обидеть кого-то, кто в фаворе. А вы… вы другая. Я это сразу почувствовала.

Она взяла Констанцию за руку, и в этом жесте было столько доверия, что Констанция ощутила лёгкий укол совести — она привыкла, что женщины обычно видят в ней соперницу, а не друга.

— Вы позволите называть вас Констанция? — тихо спросила Эвелин. — Без всех этих «сиятельств» и титулов. Просто по имени. Мне кажется, мы могли бы… могли бы стать подругами.

Констанция сжала её пальцы в ответ.

— Конечно, Эвелин. Буду рада.

Эвелин просияла так, словно ей подарили бриллиантовое колье. Она поджала ноги под себя, устроившись боком на диване с той непосредственностью, которая была немыслима вчера за ужином, и заговорила снова, но теперь уже иначе — медленнее, задумчивее, словно доверяя сокровенное:

— Знаете, Констанция, я так рада за Майлока. Просто не верится. Вы бы видели его год назад — он приезжал к нам в Чесвилд-холл на Рождество, сидел в углу с книгой, мрачнее тучи, на все мои попытки расшевелить его отвечал односложно. Мама даже боялась, что он так и останется старым холостяком, который женится только на своей службе. А теперь… — она всплеснула руками, оглядывая гостиную, словно та могла подтвердить её слова. — Этот дом, вы посмотрите! Цветы, новые шторы? И сам Майлок — другой. Мягче, теплее, чаще улыбается. И всё это вы.

Констанция слушала молча, чувствуя, как тепло разливается в груди. Она знала, что Майлок изменился рядом с ней, но слышать это от его сестры… это было иначе.

— Даже Эван, — продолжала Эвелин, и в голосе её появилась лёгкая, чуть грустная нотка, — Эван, который всегда говорит, что я самая милая и самая красивая, весь вчерашний вечер просидел задумчивый и молчаливый. А когда мы возвращались домой, всё смотрел куда-то в сторону и ни слова не сказал. Хотя, — она подняла глаза на Констанцию с улыбкой, в которой не было ни капли ревности, только светлая грусть, — я понимаю его. Вами невозможно не восхищаться.

Констанция не выдержала и рассмеялась — звонко, искренне, запрокинув голову. Эвелин смотрела на неё с удивлением и явным удовольствием.

— Эвелин, дорогая, вы слишком преувеличиваете, — сказала Констанция, засмеявшись и промокнув уголки глаз платком. — Я обычная женщина, со своими недостатками.

— Нет, Констанция, — Эвелин покачала головой с той упрямой решительностью, которая выдавала в ней истинную дочь Оливера Эмерстона. — Нисколько. И если вы думаете, что я преувеличиваю, подождите, когда вы выйдете в свет. Вот тогда и увидите.

Она подалась вперёд, понизив голос до заговорщического шёпота:

— Я даже представить не могу, что тогда произойдёт. Но одно знаю точно: вы столкнётесь с таким неприятием всех молодых особ на выданье, что мало не покажется. Они вам этого не простят. И не только они — все женщины света, у которых есть дочери, племянницы, подопечные, которым нужно найти партию. А тут появляетесь вы — красивая, титулованная, умная, с приданым, я полагаю? — Констанция чуть заметно кивнула. — Ну вот. И свободная. Да за вами такие очереди выстроятся! А что предстоит пережить Майлоку… — Эвелин театрально закатила глаза. — Бедный брат. Ему придётся постоянно драться на дуэлях, потому что отбоя от желающих вас отбить не будет.

Констанция задумалась. Взгляд её стал отстранённым, пальцы теребили край кружевного платка.

— Может, мне уехать? — произнесла она тихо, почти про себя. — Пока не поздно. Чтобы не создавать проблем… ни Майлоку, ни вам, ни…

— Нет! — Эвелин вцепилась в её руку с такой силой, что Констанция удивлённо вскинула брови. — Нет, Констанция, даже не думайте! Вы не имеете права! — В глазах Эвелин вспыхнул настоящий испуг. — Майлок вас любит. Я никогда не видела его таким счастливым. Если вы уедете, вы разобьёте ему сердце. И мне будет вас недоставать. И вообще, — она тряхнула головой, возвращая себе прежний задор, — мы ещё не обсудили длину перчаток в этом сезоне! Так что никуда вы не поедете.

Констанция улыбнулась, глядя на эту порывистую, искреннюю девушку, и впервые за долгое время подумала, что Англия, возможно, не такая уж чужая и холодная страна.

Александрия.

Город, где Европа встречается с Азией, где минареты соседствуют с колоннадами, а крики разносчиков на базаре тонут в гулком эхе многоголосого шума из порта.

В прохладной комнате, за низкими столиком и заваленной расшитыми подушками, Анвар сидел, скрестив ноги по-восточному, и внимательно слушал гостя. Гость был не из простых торговцев, что заходят поторговаться за партию шёлка или пряностей. Сам Чинсар — один из крупнейших торговцев хлопком во всей Александрии, человек, чьё имя произносили с уважением на складах и с осторожностью среди торговцев хлопком. Чинсар говорил с жаром, но без суеты. Восточный купец знает цену времени и слову. Он сидел напротив Анвара, поигрывая янтарными чётками, и глаза его — тёмные, маслянистые — то вспыхивали гневом, когда речь заходила о европейцах, то сужались в расчёте, когда он смотрел на молодого собеседника.

— Анвар, — начал Чинсар, сделав глоток обжигающего чая из маленького стаканчика, — вы человек здесь новый, но о вас уже говорят. И говорят хорошее. Уважаемый Хафиз, — он слегка склонил голову, отдавая дань уважения собрату по ремеслу, — человек честный и порядочный. Это знают все. Но, — Чинсар поднял палец с тяжёлым перстнем, — его возможности ограничены. Он продаёт вам товар, вы платит хорошую цену, но много ли он может дать? Десять тюков? Двадцать… А я могу предложить вам иное.

Он наклонился вперёд, и чётки на мгновение замерли.

— Сотрудничество со мной принесёт вам гораздо больше пользы. Особенно если мы заключим сделку на год вперёд. Я способен поставить вам в пять раз больше, чем Хафиз. Пять раз, Анвар! — Голос Чинсара окреп, в нём зазвучала гордость. — И качество будет не хуже. А может, и лучше. Я готов на обмен: мой хлопок — ваши товары. Без лишних посредников, без задержек.

Анвар молчал, поглаживая аккуратную бородку. Его лицо оставалось непроницаемым, лишь в глазах мелькнула тень интереса. Он ждал. Восточный базар учит: кто первый нарушит молчание, тот и проиграл.

Чинсар выдержал паузу, допил чай, но, не дождавшись немедленного ответа, продолжил сам — так, как и предполагал Анвар.

— Я знаю, о чём вы думаете, — вздохнул Чинсар, и в этом вздохе было столько горечи, сколько может вместить душа человека, обманутого теми, кому он верил. — Вы думаете об англичанах и французах. Думаете, что если я торгую с ними, то они будут недовольны вашим вмешательством. Он горько усмехнулся и отставил пустой стакан. — Да, я торгую с ними. А куда деваться? Мой хлопок покупают англичане. Французы — больше. Но знаете, Анвар, каково это — торговать с людьми, у которых нет чести? — Глаза Чинсара сверкнули гневом, пальцы сжали чётки так, что они жалобно стукнулись друг о друга. — Каждый год одно и то же. Они сбивают цену. Говорят: «Ваш хлопок плохого качества, в нём много сора, волокно короткое». А потом, когда тюки уже в порту, могут подсунуть кусок низкосортного хлопка — подменить, понимаете? — и кричать, что это я их обманул. Что я подмешиваю плохой хлопок в хороший, чтобы обесценить. Он резко выдохнул, словно выпуская пар. — Клянусь бородой пророка, за всю мою жизнь я ни разу так не делал! Моё имя — моя честь. Но кто они такие, чтобы ценить честь? Им нужна только прибыль. А кроме них, кто купит такие объёмы? Никто. Они это знают и пользуются.

Чинсар замолчал, переводя дух. Анвар молча налил ему ещё чаю. Горячая струя тонко звенела о стекло. Купец принял стакан, согрел ладони и продолжил уже спокойнее:

— Я слышал, на каких условиях вы торгуете с Хафизом. Честных условиях. Без обмана. Без этих… европейских штучек. И я подумал: вот человек, с которым можно иметь дело. — Он поднял глаза на Анвара. — В этом году я потерял пятую часть планируемой прибыли. Пятую часть! — повторил он с болью. — Как такое можно допустить? Я растил этот хлопок, я выбирал лучшие семена, я нанимал лучших сборщиков, а они… — он махнул рукой, — они до сих пор не доплатили мне пять тысяч лир. Пять тысяч! И кормят обещаниями уже три месяца. «Завтра, через неделю, в следующем месяце…»

Чинсар поставил чай, так и не отпив, и посмотрел Анвару прямо в глаза.

— Я не хочу больше с ними торговать. Не хочу, — отчеканил он. — Уважаемый Анвар, я предлагаю вам честную скидку. Такую же, какую даёт Хафиз. А может, и лучше. Только скажите слово. Я готов отдать вам хлопок по цене, которая устроит нас обоих. И клянусь, — он приложил руку к сердцу, — в каждом тюке будет только лучший хлопок, какой только растёт в дельте Нила.

Анвар наконец шевельнулся. Отпил чай, поставил стакан, поправил полы длинной рубахи.

— Уважаемый Чинсар, — заговорил Анвар медленно, взвешивая каждое слово, — я ценю ваше доверие. И я понимаю вашу обиду. Торговля с европейцами — это всегда риск. Они живут по своим законам, и понятия о достоинстве у них иные, нежели у нас.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Но мне кажется, вы не совсем правильно понимаете моё положение. Я не самостоятельный торговец. Я представитель торговой компании. Не буду скрывать, что имею долю в ней, но я не решаю единолично, какие объёмы закупать. Это решение принимают мои компаньоны.

Анвар заметил, как тень разочарования скользнула по лицу Чинсара, и поспешил добавить:

— Однако ваш хлопок, я думаю, мы купим. Естественно, после согласования с компаньонами. Я вижу надёжность и верность слову. Такие предложения не пропускают.

Чинсар заметно расслабился, но продолжал слушать с напряжённым вниманием.

— Я обдумаю ваше предложение, — продолжал Анвар. — Мне нужно посмотреть образцы, оценить объёмы, понять, как мы можем выстроить сделку. Сроки, обмен товарами — всё это требует расчёта. Но одно могу сказать вам уже сейчас: я предпочитаю иметь дело с людьми, которые дорожат своим именем. И если мы сработаемся, у нас может получиться долгое и прочное сотрудничество.

Чинсар облегчённо выдохнул — всем телом, словно сбросил тяжёлый груз. И на лице его впервые за весь разговор появилась улыбка — тёплая, человеческая, не купеческая.

— Да продлит Аллах ваши дни, Анвар, — произнёс он с чувством, прижав руку к сердцу. — Я пришлю образцы завтра же утром. Лучшие, какие только есть на моих складах. И мои люди будут к вашим услугам в любое время.

Он поднялся с подушек с той особой грацией, которую даёт долгая привычка, и Анвар поднялся следом. Они обменялись рукопожатием — долгим, крепким, со значением, понятным лишь тем, кто ведёт дела по-настоящему.

Когда шаги Чинсара затихли в глубине дома, Анвар снова опустился на подушки. Откинулся на них, запрокинув голову, и закрыл глаза. За окном, где-то вдалеке, муэдзин затянул вечернюю молитву — тягуче, печально, красиво. Голос плыл над крышами Александрии, смешиваясь с запахами моря, пряностей и нагретой за день пыли.

— Пять тысяч лир, — пробормотал Анвар одними губами. — Пятая часть прибыли.

Он открыл глаза и уставился в потёртый потолок, где танцевали тени закатного солнца. Англичане и французы, которые душат местных торговцев. Которые не доплачивают, обманывают, подменяют товар, а потом ещё и кричат, что это их обманули.

— Интересно, — подумал Анвар, — знал ли об этом Пётр Алексеевич?

Он усмехнулся, вспомнив долгие разговоры с этим странным человеком. Они сидели вот так же, пили чай, и Пётр Алексеевич говорил: «Анвар, запомни: в этом мире всё повторяется. Люди, обстоятельства, ошибки. Ты должен быть готов ко всему. Даже к тому, что кажется невозможным». Они разбирали разные варианты — и про давление европейцев, и про обманутых купцов, про возможное давление бандитов и воров из чиновников. Про то, как в такой ситуации не просто выжить, но и усилиться. Некоторые моменты не очень нравились Анвару, но, сейчас, он смотрел на них уже иначе. Анвар усмехнулся, потянулся к остывшему стакану и сделал глоток. Чай был терпким, чуть горьковатым — таким, как он любил.

За окнами уже сгущались сумерки, когда в дверях возникла знакомая фигура. Карим замер на пороге в глубоком поклоне, сложив руки на груди, и лишь тень от масляной лампы дрожала на его почтительном лице.

— Разрешите, господин? — голос его звучал приглушённо, как и подобает при входе к хозяину.

Анвар отставил стакан с остывшим чаем и жестом указал на подушки напротив:

— Проходи, Карим, присаживайся. Ты с рынка?

Карим бесшумно скользнул внутрь, но прежде чем сесть, снова склонил голову:

— Благодарю вас, господин. — Он опустился на подушки, но держался на самом краю, всем своим видом показывая почтение. — Разрешите доложить о торговле?

Анвар кивнул, откидываясь на подушки и приготовившись слушать. Карим заговорил с той деловитой обстоятельностью, которая так нравилась Анвару в этом молодом помощнике:

— Товары, что привезли с вашим человеком, продаются превосходно. Сельский инструмент — просто золото. Люди смотрят, пробуют, и глаза горят. Такого качества здесь давно не видели. Почти всё разобрали за первую неделю, а теперь уже и заказы оставляют. Особенно косы, лопаты и лемеха для плугов.

Он улыбнулся, и улыбка эта осветила его обычно серьёзное лицо:

— Про самовары и говорить нечего, господин. Раскупили за шесть дней. Как только слух пошёл, кто привёз и где торгуют — народ повалил толпой. Вчера двое почтенных купцов едва не подрались прямо у лавки за последний большой самовар. — Карим покачал головой, вспоминая эту сцену. — Пришлось Третьяку их разнимать и чаем поить, чтобы успокоились.

— Третьяк, значит, справляется? — с интересом спросил Анвар.

— О, господин, это настоящий купец, хоть и русский. Торгует так, словно всю жизнь на восточном базаре торговал. И хитрый, и обходительный, и цену держать умеет. Люди к нему тянутся. — Карим помолчал, потом добавил: — Людей, что приехали с вашим человеком, я переодел в местную одежду и разместил в соседнем доме, как вы велели. Никто лишнего не видит и не спрашивает.

Он потянулся к поясу и извлёк объёмистую тетрадь в потёртом кожаном переплёте, бережно положил её перед Анваром на низкий столик:

— Здесь все доходы и расходы за неделю. Каждая пиастра записана, господин. Третьяк помогал счета вести, у него к этому сноровка.

Анвар взял тетрадь, пролистал несколько страниц, вглядываясь в аккуратные строки цифр, и довольно кивнул. Потом поднял глаза на Карима, всё ещё сидящего на краю подушек в напряжённом ожидании оценки.

— Молодец, Карим, — произнёс Анвар с той теплотой в голосе, которую позволял себе лишь с самыми преданными людьми. — Я доволен тобой. Очень доволен.

Он опустил руку в кошель на поясе и выложил на стол три серебряные монеты. Они мягко звякнули о полированное дерево, тускло блеснув в свете лампы.

— Возьми. Это тебе за труды.

Карим посмотрел на серебро, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на благоговение. Он не сразу взял монеты, сначала прижал руку к сердцу и склонился в глубоком поклоне:

— Благодарю вас, господин. Да умножит Аллах ваше богатство.

Он аккуратно собрал монеты и спрятал их за пазуху, но с места не поднялся. Сидел, перебирая пальцами край одежды, и на лице его явственно читалась борьба — сказать или не сказать?

Анвар заметил эту перемену.

— Что-то ещё, Карим? Говори.

Карим поднял глаза, и в них Анвар увидел тень того самого испуга, который так хорошо научился распознавать у людей на восточных базарах.

— Господин… — голос его дрогнул. — Есть неприятная новость. Сегодня в лавку, которую мы купили у вдовы, приходил человек. Аскар.

Он произнёс это имя с такой осторожностью, словно боялся обжечься.

— Аскар? — переспросил Анвар спокойно. — И кто он?

Карим понизил голос до шёпота, хотя в комнате никого, кроме них, не было:

— Это голос Барака. Ночного хозяина большого рынка.

— Голос? — Анвар поднял бровь. — Поясни.

— Барак, господин… — Карим облизнул пересохшие губы. — Он невидимый хозяин. Тот, кому платят все, кто торгует на большом базаре. Не только мелкие лавочники — даже богатые купцы, даже те, у кого караваны, даже… — он запнулся, — даже те, у кого связи с властями. Все платят Бараку. А если кто отказывается…

Он не договорил, но взгляд его сказал всё.

— Долго не живут, — закончил за него Анвар. — Или сильно страдают и разоряются.

Карим часто закивал:

— Да, господин. Именно так. Все бандиты в городе, все воры — они под его рукой. Если Бараку кто неугоден, тому ни один грузчик не возьмётся товар разгружать, ни один сторож не будет лавку охранять. А ночью могут и поджечь, и порезать. Полиция смотрит сквозь пальцы — им тоже Барак платит.

Он замолчал, переводя дух, и с тревогой посмотрел на Анвара.

— Аскар сказал что-то? — голос Анвара оставался ровным, лишь пальцы чуть заметно поглаживали край тетради.

— Сказал, что Барак знает о нас. Что новый человек открыл лавку на его земле и ещё не засвидетельствовал почтение. — Карим сглотнул. — Он дал три дня, господин. Три дня, чтобы вы пришли к Бараку сами. Иначе… — он не договорил.

В комнате повисла тишина. Где-то далеко снова закричали чайки, и этот крик показался Кариму зловещим предзнаменованием.

Анвар молчал долго, очень долго. Потом на губах его появилась та самая усмешка, которую Карим уже научился бояться и уважать одновременно.

— Барак, значит, — задумчиво произнёс Анвар. — Ночной хозяин.

Он потянулся к чайнику, налил себе ещё чаю, хотя тот давно остыл, и сделал глоток.

— Хорошо, Карим. Ты правильно сделал, что сказал, — Анвар задумчиво погладил бородку. — Найди этого Аскара. Скажи, что я хочу говорить с ним. Пусть приходит сюда, если ему дороги эти три дня.

Карим поднялся, пятясь к выходу и кланяясь на каждом шагу. У двери он замер на мгновение, словно хотел что-то добавить — может, предостеречь, может, спросить, не нужно ли привести людей для охраны, — но передумал. Встретился взглядом с хозяином, прочёл в его глазах ту самую спокойную уверенность, которая и заставила Карима поверить в этого чужестранца, и бесшумно исчез в темноте коридора.

Анвар остался один. Он смотрел на пляшущее пламя масляной лампы, и тени на потолке складывались в причудливые узоры — то ли карту неведомых земель, то ли письмена на незнакомом языке.

— Ночной хозяин, — повторил он одними губами, и усмешка тронула уголки его рта.

Мысли его текли медленно, как остывающий чай в забытом стакане. И вдруг среди этих мыслей всплыло другое лицо, другой голос — Кудельников. Анвар вспомнил, как удивился, когда он, прибывший за партией закупленного хлопка, сказал, что с ним приехали трое. Трое крепких, молчаливых парней, которые не задают вопросов и умеют делать всё, что потребуется. «По приказу командира, — коротко пояснил Кудельников. — Для усиления группы».

Тогда Анвар лишь пожал плечами. Показалось излишней предосторожностью. Ну кто здесь, в Александрии, мог угрожать обычному торговцу, приехавшему налаживать честные дела?

А сейчас он понял.

Понял ту прозорливость, которая поначалу казалась ему почти болезненной подозрительностью. Создавалось впечатление, что командир, этот загадочный человек, знал всё наперёд. Знал, что будут и ночные хозяева, и их голоса, и три дня на размышление, и тени, которые опаснее открытых врагов.

Он знал. Он предусмотрел. Он прислал людей.

От этой мысли по спине Анвара пробежал холодок, не имеющий ничего общего с жарким египетским вечером. Мурашки побежали по позвоночнику, и он поёжился, словно от внезапного сквозняка.

— Кто же ты такой, командир? — прошептал Анвар в пустоту комнаты. — И откуда ты знаешь то, чего не можешь знать?

Ответа не было. Только пламя лампы дрогнуло от невидимого движения воздуха, и тени на потолке на миг сложились в очертания человека, стоящего с рукой на поясе.

Анвар моргнул — тени снова стали просто тенями.

Он усмехнулся уже не чужим словам, а собственным страхам, и потянулся за чайником. Рука его была твёрдой, но в глубине глаз затаилось что-то новое — не страх, нет, скорее глубокое уважение к тому, кто умеет видеть на несколько ходов вперёд.

— Что ж, — сказал он вслух. — Посмотрим, на сколько ходов вперёд видит наш ночной хозяин.

Олесь с Матвеем знали и самого Кудельникова, и троих бойцов из ССО. Виделись на их базе, даже часто сталкивались во время тренировок. Анвар сказал, что те прибыли на усиление, а потом вернутся домой со следующим рейсом.

— Случись какая замятия, помощь таких бойцов никогда не будет лишней, — с удовлетворением заметил Матвей. — Степан и Кондрат совсем слабенькие, Ефим с Аглаем ещё куда ни шло.

Гостей поселили отдельно, по соседству в маленьком доме.

Аскар появился вечером следующего дня. Анвар довёл до бойцов возникшую ситуацию и проинструктировал их. Дверь в комнату отворилась.

— Это к вам, господин, — с поклоном сообщил Карим.

Следом в комнату прошёл мужчина лет пятидесяти, худощавый, с надменным лицом и жёстким взглядом. Быстро оглядев комнату, он без приглашения сел у столика и молча уставился на Анвара.

— Ты хотел меня видеть и о чём-то поговорить, торговец. Я здесь, слушаю тебя.

В комнату тихо просочился Олесь и сел позади Аскара. Анвар спокойно выслушал гостя, никак не отреагировав на его бесцеремонное поведение.

— А что означает «голос Барака»? — простодушно спросил Анвар.

Аскар внимательно посмотрел на него и, не найдя подвоха, снисходительно ответил:

— Это значит, чужестранец, что с тобой говорит Барак, хозяин базара и этой части города.

— Твоим голосом… говорит Барак, — задумчиво проговорил Анвар. — И что он говорит твоим голосом?

— Я смотрю, всевышний обделил тебя разумом, торговец? Как же ты ведёшь дела? Самое позднее — завтра ты должен явиться к Бараку, выразить своё почтение. Барак определить ежемесячную плату, которую ты обязан приносить. Ты всё понял, торговец?

— А если я откажусь?

— Попробуй, и ты всё узнаешь, — усмехнулся Аскар. — Ты чужестранец и многого не ведаешь, поэтому самое лучшее — это заплатить и спокойно торговать. Иначе ты пожалеешь что приехал в Александрию.

— Ты, что угрожаешь мне, Аскар? Я пожалуюсь главному смотрителю базара.

— Жалуйся!!! — Рассмеялся Аскар так весело будто Анвар сказал забавную шутку.

Анвар едва заметно кивнул. Олесь мгновенно скользнул за спину Аскара, и холодное лезвие прижалось к горлу. Аскар застыл, боясь шелохнуться. Острая сталь не позволяла не то что двинуться — вздохнуть поглубже.

Анвар спокойно сидел напротив, внимательно наблюдая за гостем.

Сначала в глазах Аскара мелькнуло неверие: этот чужеземец посмел? Но мгновение спустя пришло осознание: шутки кончились. Чувствовался в нём твёрдый стержень, не трус — те кто слабее духом, наверх не пробиваются. Однако сейчас даже его выдержка дала трещину.

— Уважаемый Аскар, боюсь, это вы не понимаете, с кем связались, — спокойно заговорил Анвар. — Если думаешь, что я пугаю, то глубоко ошибаешься. Ты человек смелый, готов умереть за интересы хозяина. И ты умрёшь героем: с презрением плюнешь нам в глаза и не издашь ни звука, когда тебе будут резать горло. Не быстро — медленно, чтобы ты успел показать, какой ты мужественный. Считай, что ты уже труп. Поэтому мы можем говорить с тобой откровенно.

Что-то дрогнуло в лице Аскара. Всё его напускное спокойствие улетучилось — он понял, что перед ним не запуганные торговцы, а люди, для которых убить — не проблема. В глазах мелькнула лихорадочная мысль: как выжить?

— Барак не простит вам мою смерть, — прохрипел он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Ты правда в это веришь? — Анвар чуть склонил голову. — Барак даже не поинтересуется, куда пропал его «голос». У него появится другой. Может, даже солидней и красивей, чем ты.

— Так чего ты тянешь? — Аскар собрал остатки мужества, пытаясь смотреть в глаза смерти. — Прикажи зарезать.

— Здесь? — Анвар усмехнулся. — Испачкаешь мне всю комнату. Резать будут медленно, в другом месте. А потом тело расчленят и раскидают по помойкам. Чтобы наверняка.

Повисла тяжёлая тишина. Аскар сглотнул — лезвие больно кольнуло шею.

— Хорошо, — выдохнул он, сдаваясь. — Чего ты хочешь от меня?

— Ничего, Аскар, — Анвар пожал плечами. — У тебя нет ничего, что могло бы меня заинтересовать.

— Деньги. У меня есть деньги.

— Не смеши меня. Ты уже ошибся, назвав меня тупым дураком. Но я не настолько подлый, чтобы взять с тебя деньги, а потом всё равно зарезать. Это дурной тон. Аскар-герой мне нравится больше. Хотя… постой. — Анвар сделал паузу, словно раздумывая. — Ты можешь рассказать мне о Бараке. Всю правду, без утайки. Если я тебе поверю, тогда, возможно, мы договоримся, и ты останешься жить.

— Хорошо, я согласен, — выдохнул Аскар. В глазах его вспыхнула надежда.

Анвар подал знак. Олесь убрал нож, но остался стоять за спиной, напоминая о себе.

— Может, желаешь чаю? — неожиданно мягко спросил Анвар. — Хотя постой… Карим! Пусть накроют стол и принесут вина. Мы тут немного перенервничали.

Аскар машинально гладил шею в том месте, где только что холодная сталь коснулась горла. Рука заметно дрожала.

Ефим и Карим быстро накрыли стол. Появилось большое блюдо с бараниной, тушёной с овощами, горка свежеиспечённых лепёшек и кувшин с вином.

К удивлению Анвара, Аскар ел с аппетитом. Выпил два стакана вина, потом откинулся на подушки, сыто отдуваясь, и удовлетворённо рыгнул. Анвар с лёгкой улыбкой наблюдал за ним.

— Теперь, уважаемый Анвар, я выполню свою часть уговора, — начал Аскар, немного расслабившись после еды и вина.

Он рассказал всё с самого начала — как начинал простым, рядовым бандитом, как пятнадцать лет служил верой и правдой, пока не дослужился до «голоса Барака». За эти годы он стал не просто заместителем, а правой рукой хозяина базара. Аскар знал все связи Барака, все его тёмные дела, все схроны и чиновников.

— Последние два года я фактически всем заправляю, — признался Аскар с горькой усмешкой. — Барак обленился настолько, что свалил на меня всё. Кроме одного — своей жадности. Она у него безгранична. Я сколько раз предупреждал: так дальше нельзя. Торговцы скоро взбунтуются, откажутся платить, и мы их не удержим. А он только отмахивается и снова поднимает поборы.

Аскар тяжело вздохнул, покачав головой.

Анвар выдержал долгую паузу, прежде чем заговорить. Голос его звучал спокойно и весомо:

— Аскар, ты человек умный, и мне жаль, что знакомство наше вышло таким… неудачным. При других обстоятельствах мы могли бы стать друзьями.

— А сейчас — не можем? — тихо спросил Аскар, не отводя взгляда.

— Можем. Но есть одно «но». Я не плачу теневым хозяевам. Принципиально. А ты, как я понимаю, не можешь просто так отпустить крупного торговца.

Аскар нахмурился, обдумывая услышанное.

— Я могу устроить вам пониженную ставку. Скажем, на половину.

— Ты не понял, Аскар. Никому. Вообще.

— Тогда Барак поднимет всех, кого сможет. Он сделает вашу жизнь здесь невыносимой.

Анвар мысленно отметил, что собеседник незаметно перешёл на «вы» — хороший знак.

— Скажи-ка мне вот что, Аскар. Ты справишься со всем хозяйством Барака? Сам говорил — последние годы ты всем заправляешь.

Чашка с чаем замерла в руке Аскара. Он в упор посмотрел на Анвара, пытаясь угадать, куда тот клонит.

— К чему вы ведёте? — голос его напрягся.

— А к тому, Аскар: если Барака не станет, ты сможешь удержать власть?

Тишина повисла такая густая, что, казалось, её можно было потрогать руками.

— Ты не спеши, подумай. Такие предложения каждый день не делают.

Анвар неторопливо налил себе чаю и откинулся на подушки, всем своим видом показывая, что никуда не торопится.

— Вы… вы серьёзно предлагаете мне стать хозяином базара? — выдавил наконец Аскар.

— Я похож на шутника? — ледяным тоном осведомился Анвар, и лицо его вмиг утратило всякое подобие добродушия.

— А если я откажусь? — в голосе Аскара проскользнула неуверенность.

— Найдётся другой. Кто скажет «да». А ты… ты умрёшь.

— Вы не оставляете мне выбора, — усмехнулся Аскар, и усмешка вышла горькой.

— Выбор есть всегда. Просто один из них ведёт к смерти. Итак, твоё решение?

— Я. я согласен. Что потребуется от меня? — Аскар принял решение. Лицо его стало мрачным и решительным.

— Ничего особенного. Ты подробно расскажешь мне где живёт Барак, как он живёт, сколько людей с ним, подробный план дома и всё остальное, что потребуется. Я сделаю всё сам. Тебя не должно быть там в тот момент. Хорошенько продумай и подготовься, чтобы кто-то не опередил тебя. И самое важное подумай над тем с чего ты начнёшь своё правление. Всегда помни, лучше стричь овцу каждый год, чем зарезать, чтобы один раз снять шкуру.

Аскар замялся, явно борясь с желанием что-то сказать. Анвар ждал, не торопил.

— Ты хочешь спросить? — наконец произнёс он.

— Да, уважаемый Анвар. — Аскар собрался с духом. — Есть один человек, Абас. Его банда граничит с нашей. Раньше мы соблюдали нейтралитет, но в последнее время он почуял слабину Барака и уже захватил все караван-сараи и постоялые дворы на спорной территории. Если он узнает, что Барака больше нет… — Аскар помедлил. — Он пойдёт дальше. А мы сейчас слишком слабы, чтобы дать ему отпор.

— Ты боишься, что он тебя уберёт? — прямо спросил Анвар.

Аскар поморщился, словно от кислого, но кивнул:

— Да.

— Настолько всё плохо?

— Если начнётся война, мы её проиграем. — Голос Аскара звучал глухо, обречённо.

Анвар молчал, переваривая услышанное. Тишина затягивалась — теперь паузу держал он. Когда все детали сложились в единую картину, стало ясно: ситуация куда сложнее, чем виделось вначале.

— Мне нужно подумать, Аскар. — Анвар поднял глаза на собеседника. — Собери всё, что сможешь, об Абасе. Где сидит, сколько людей, связи, слабые места. И не тяни.

— Сделаю, уважаемый Анвар. Завтра к вечеру я вернусь. — Аскар поднялся, поклонился с заметной долей уважения, которого вначале беседы не было и в помине.

— Жду.

Анвар сидел молча, прокручивая ситуацию, пытаясь найти решение трудной задачи.

— Олесь, ты всё понял из нашей беседы?

— Нет, командир. Так, общий смысл.

Анвар подробно пересказал Олесю весь разговор.

— Хитёр, однако, этот Аскар. Решил нашими руками всё, что ему мешает, устранить. — Зло усмехнулся Олесь.

— Прав ты, Олесь… — Задумчиво произнёс Анвар.

— Я вот что думаю. Мы когда по Парижу гуляли с командиром, то довелось мне видеть и слышать, как он с бандюками разговаривает. Он давил их так, что они потом вздрагивали, когда про нас слышали.

— А как полиция на это смотрела?

— Да никак, доказать не могут, что это мы сотворили. А бандюки сразу прониклись уважением и страхом. Потому как давили их жёстко. Командир сказал, чтобы было всё наглядно и кроваво. Так что мы Абаску придавим как положено, а Барака Аскар пущай сам кончает. Вроде как люди Абаски отомстили. И волки сыты, и овцы целы. — Спокойно изложил свои мысли Олесь.

— Вполне хорошая идея. Олесь, да ты стратег, — улыбнулся Анвар.

— Как говаривал командир: «Жизнь заставит, и не так раскорячишься». — Усмехнулся Олесь.

На следующий вечер Аскар пришел хмурый и озабоченный.

— Аскар, что случилось? Ты чем-то расстроен? — спросил Анвар.

— Да, уважаемый Анвар. Случилось самое худшее. Вчера к Бараку приходил Абас. Предложил отдать ему восточную часть базара в обмен на треть прибыли.

Анвар слушал молча, ни о чем не спрашивая.

— Барак, конечно, отказал и очень разгневался на такое предложение, — усмехнулся Аскар, но все понимали: он бессилен что-либо противопоставить Абасу. Мне донесли, что у того под рукой не меньше четырех мелких шаек, которые ему подчиняются. Общая численность под семь десятков человек, против наших трех десятков. — Аскар тяжело вздохнул. — Если Барак сейчас уступит, это будет начало нашего конца. И всё из-за его жадности. Он платит людям гроши, многие уже ушли к Абасу, и тот прекрасно знает наше истинное положение.

— И что ты думаешь делать, Аскар? — лицо Анвара оставалось непроницаемым.

— Если честно, уважаемый Анвар, я не знаю, как поступить. — Аскар с надеждой посмотрел на собеседника.

— Соберись, Аскар. Ты же умный человек. Скажи своё мнение: какой ты видишь выход из сложившегося положения для себя, а не для Барака. Его можно не брать в расчёт.

Аскар задумался.

— Я могу быть откровенным? — он пристально взглянул на Анвара.

— Полностью. Слишком серьёзный вопрос мы решаем, чтобы темнить.

— Помогите мне убрать Барака и Абаса, — решился Аскар. — Я наведу порядок и возьму власть в свои руки. Поверьте, вам будут предоставлены самые лучшие условия. Никто даже чихнуть в вашу сторону не посмеет.

— Аскар, теперь посмотри на это с моей стороны. Для меня самое простое — это спокойно сидеть и наблюдать, как Абас силой выдавит вас с базара. А потом я решу с ним все вопросы с выгодой для себя. Разве не так?

— Да, вы правы, Анвар. Ваши слова разумны, — мрачно произнес Аскар.

— Что ты можешь предложить мне за мою помощь?

Анвар заранее продумал этот разговор и теперь методично подводил Аскара к нужному решению.

— Не торопись, Аскар, подумай хорошенько. После ты не сможешь отступить от своих обещаний. И помни: если я помогу тебе, то только на своих условиях. — Анвар смотрел не мигая, стараясь подражать командиру.

— Вы не будете платить мне ни одной акче… Любое содействие с моей стороны… и… я готов оплатить вашу помощь. — Аскар перевел дух. — Каковы ваши условия, уважаемый Анвар?

— Наибольшую опасность для тебя представляет Абас. — Анвар говорил медленно, чеканя каждое слово. — Я уберу его. Людей Абаса зачистят. Но Барака уберешь ты. Своими руками. И сделаешь это чисто, чтобы никто не заподозрил тебя. Это станет для меня сигналом.

Всё должно выглядеть так, будто ты страшно отомстил за смерть Барака. Поверь, месть будет ужасной. Это поднимет твой авторитет и значимость. После такого все остальные будут опасаться связываться с тобой.

Аскар слушал с напряженным вниманием. По его лицу было видно, как он лихорадочно просчитывает варианты, взвешивает риски. Наконец, приняв решение, он глухо произнес:

— Я согласен, уважаемый Анвар. Сколько я должен приготовить для оплаты вашей услуги?

— Пять тысяч монетой. Разово.

Аскар едва заметно вздрогнул, но, мгновение подумав, кивнул.

— Теперь расскажи мне подробно об Абасе. И подумай, когда ты решишь вопрос с Бараком. На это твоих умений и сил хватит?

— Я справлюсь, — решительно заявил Аскар. Он принял все условия, понимая: обратной дороги нет.

Аскар собрал подробные сведения об Абасе. Тот спокойно проживал в доме неподалеку от восточного выхода. В резиденции постоянно находились трое охранников, прислуга и две рабыни.

Олесь внимательно выслушал Анвара.

— Ты, Анвар, в это дело не лезь. Мы сами управимся. Сделаем всё чисто и красиво. Твоё дело — сторона. Приказ ты отдал, а уж как его исполнить — моя забота.

— Хорошо, Олесь. Бери всё, что нужно. Очень на тебя надеюсь.

Тщательно осмотрев дом Абаса и все подходы к нему, Олесь подготовился. В группу вошли сам Олесь, Матвей и трое бойцов усиления. Из новичков, после упорных и настойчивых требований, допустили Аглая и Ефима. Обсудив детали, группа замерла в ожидании команды.

Через два дня, поздним вечером, к Анвару приехал Аскар. Бледный, возбужденный, на адреналиновом подъеме, он прерывающимся голосом сообщил:

— Барак мёртв. Я лично засвидетельствовал его смерть. Дело за вами, уважаемый Анвар.

Анвар едва заметно кивнул Олесю, и тот бесшумно вышел из комнаты.

Группа немедленно выдвинулась к цели. Действовали быстро и чётко. До рассвета оставалось не меньше двух часов. Вооружённые только холодным оружием, они тихо проникли во двор. Возле входа обнаружился спящий охранник — его бесшумно снял один из бойцов. Абас, уверенный в своей безопасности, не держал большую охрану. Последние события вскружили ему голову мечтой о том, что он скоро станет полновластным хозяином самого большого рынка в Александрии.

Стремительно ворвавшись в помещение, бойцы устремились в темноту, зная свои направления и задачи. Послышалась возня, приглушённый вскрик, глухой звук падения. Олесь с Аглаем и Ефимом вломились в спальню на женской половине. Мужчина, спавший в объятиях двух женщин, попытался вскочить, но был сбит сильным ударом ноги в грудь. Олесь мгновенно подскочил к Абасу и полоснул его по горлу. Резко запахло кровью.

— Аглай, спроси у баб, где хозяин прячет добро. Чего встал? — зло прошипел он, толкнув ногой замешкавшегося Ефима. Шум в других помещениях стих.

— Сундук в чулане, других мест нет. — Аглай кивнул на женщин. — Что с ними делать?

— Кончай. Без мытарства.

Аглай коротко ударил ножом в сердце одну из женщин. Ефим неверной рукой убил свою жертву только со второго удара. Женщины от испуга не издали ни звука, молча легли рядом со своим хозяином.

В комнату вошёл один из бойцов.

— Чисто, — коротко доложил он. — Зачистили всех.

Олесь обыскал чулан. В дальнем углу стоял небольшой, но тяжелый сундук.

— Взяли, — приказал он Аглаю и Ефиму. — Уходим.

Как только они вышли на улицу, к воротам подкатили две открытые пролётки. Быстро погрузившись, группа скрылась в предрассветной темноте.

Анвар с тревогой ожидал возвращения своих людей. Несмотря на все усилия, он не мог унять волнение. Ожидание стало невыносимым. Наконец, под самое утро, во дворе послышался шум. В комнату вошёл Олесь. В тёмной одежде, с лицом, вымазанным сажей, он был похож на черта, вылезшего из трубы. От него резко пахло кровью, смешанной с потом.

— Сработали чисто. Зачистили всех. Взяли только сундук. Что там — не смотрели, но тяжёлый.

Анвар кивнул, чувствуя, как тело ослабело от пережитого напряжения.

— Хорошо, Олесь… отдыхайте, — хрипло произнёс он пересохшим горлом.

Пятигорск. Кабинет атамана Кавказского казачьего войска генерала Колосова.

Полковник Флетчер сидел в кабинете нового посла в Константинополе, сэра Коллинза, и внимал последним секретным указаниям из Форин-офиса. Где-то в глубине души еще теплилась наивная надежда на иное развитие событий, но с каждым словом посла она истончалась, таяла, чтобы вскоре исчезнуть вовсе, словно утренний туман.

— Полковник! — в голосе сэра Коллинза послышались нотки нетерпения. — Я могу рассчитывать на то, что вы меня слушаете?

— Разумеется, сэр. — Флетчер вернулся к реальности, его лицо вновь обрело непроницаемое выражение. — Я не только слушаю, но и, с вашего позволения, обдумываю возможные варианты дальнейших действий.

Складка на переносице посла разгладилась, уступив место довольной полуулыбке.

— Весьма похвально. И к каким же выводам вы пришли? Сэр Оливер Эмерстон, да будет вам известно, не скупился на похвалы в ваш адрес. «Дальновидный и умный стратег» — это прямая цитата из его рекомендательного письма. Весьма лестная характеристика, полковник.

Флетчер на мгновение задержал взгляд на портрете султана, украшавшем стену кабинета, словно ища вдохновения в лице повелителя османов. Кстати повелитель был изображён просто ужасно. Не зря у мусульман запрет на изображение людей. Барьер для таких неумех.

— Общий замысел мне понятен, сэр. Но дьявол, как известно, кроется в деталях. Исполнение выглядит крайне сложным и чревато непредсказуемыми последствиями.

— Флетчер, — голос посла утратил менторские нотки, став жестче, — ваша задача — организовать… или, вернее сказать, способствовать максимально масштабному и продолжительному конфликту. В идеале — войне. Османы сейчас в превосходной форме. Армия и флот реформированы настолько, насколько это вообще возможно с их азиатской косностью. Необходимо проверить их в деле. Слишком много сил и средств вложено в эту империю, чтобы позволить ей простаивать. Я уже не говорю о финансовых вливаниях.

Посол подался вперед, понизив голос до доверительного шепота:

— Со своей стороны, я уже начал плотную работу с Кушан-пашой. Он возглавляет так называемую «партию войны», и первые шаги к реализации полномасштабного вторжения сделаны. Султан склоняется к его доводам, но официального согласия пока не дал. Старая лиса тоже колеблется, выжидая более выгодных условий. Нам нужно подтолкнуть его. Сделать так, чтобы война стала для него единственным разумным выходом.

Флетчер слушал, не перебивая, но в уголках его губ уже зарождалась едва заметная усмешка. Когда посол закончил, полковник позволил себе короткую паузу.

— Сэр, вы переоцениваете Кушан-пашу. Это тонкий и хитрый политик. И я говорю вам со всей ответственностью: ему нельзя верить ни при каких обстоятельствах. Лживые обещания, пылкие уверения, а затем — неизменные сожаления и обстоятельные объяснения, почему выполнить обещанное решительно невозможно. Это его излюбленный прием.

Флетчер выдержал паузу, давая возможность Коллизу осознать сказанное.

— Но дело даже не в этом, сэр. Кушан-паша не настолько значимая фигура при дворце султана, как он, вне сомнения, представил вам. Хотя надо отдать ему должное: создавать видимость влияния он умеет виртуозно.

Полковник пристально посмотрел на посла, и в этом взгляде промелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— При дворе султана, сэр, нельзя верить и доверять никому. Абсолютно никому. Надеюсь, вы не успели вложиться в Кушан-пашу? — вопрос прозвучал будто бы невзначай, но оба понимали его истинный смысл.

Лицо Коллинза на мгновение утратило невозмутимость. Досада мелькнула и исчезла, спрятанная за маской дипломатического спокойствия.

— Пустяки, — ответил посол с деланной небрежностью. — Ничего существенного.

«Значит, вложился всё-таки, надутый индюк», — мелькнуло в голове Флетчера, пока он внимательно наблюдал за игрой лица посла.

Коллинз, словно почувствовав неловкость от своей оплошности, поспешил сменить тему:

— Как вы думаете, полковник, кто из окружения султана действительно способен влиять на его решения? — осторожно спросил он, старательно возвращая себе утраченное было превосходство.

Флетчер позволил себе небольшую паузу, прежде чем ответить. Слишком быстрый ответ здесь мог стоить дорого.

— Мехмед Саид-паша и Мустафа Решид-паша, — наконец произнёс он. — Только их мнение султан готов слушать. Остальные… — полковник сделал неопределённый жест рукой, — … лишь создают шум.

Он задумался и задал следующий вопрос, словно между делом, но цепко глядя на собеседника:

— Когда планируете вторжение?

— Не я, полковник, — поправил Коллинз с тенью раздражения. — Гафур Малик-паша, правитель северной провинции. В начале лета, не раньше. Всё очень сыро, но ориентир — июнь.

— И какими силами?

— Пока совершенно неясно, — посол развёл руками, давая понять, что детали он не знает. — Предположительно: одна регулярная дивизия, резервисты и наёмники. Вам надлежит быть там и контролировать ситуацию. При необходимости — координировать их действия. Негласно вы станете главным советником, полковник.

Флетчер едва заметно покачал головой. В его движениях появилась та особая плавность, с которой опытные люди возражают начальству, не желая его задеть, но и не уступая в существе вопроса.

— Этого назначения делать не стоит, сэр. Тем более — официального, — твёрдо сказал он. — Османы болезненно воспринимают присутствие советника рядом с собой. Для них это потеря лица, унижение. Достаточно статуса независимого наблюдателя. Поверьте, я смогу влиять на ситуацию и с этой позиции.

Коллинз внимательно посмотрел на полковника, оценивая его уверенность, и кивнул:

— Что ж, полковник, в таких вопросах я вам не советчик. Поступайте так, как сочтёте нужным.

Вернувшись к себе, Флетчер с удивлением понял, что ему совершенно не хочется ввязываться в новую авантюру. Весть о присвоении чина полковника оставила его равнодушным. Надежда на отставку не сбылась — обстоятельства упрямо складывались против его желаний. Он сидел, погруженный в мрачные мысли, не замечая попыток наложницы привлечь его внимание. Уловив настроение хозяина, женщина бесшумно исчезла. Отставка была нужна Флетчеру, чтобы оказаться как можно дальше от Шайтан-Ивана.

— Шайтан Иван!.. — осенило его. — Ну конечно, Шайтан Иван!

Флетчер напрягся, мысли лихорадочно заметались. Вот кто способен повлиять на ход событий! Нужно срочно передать ему сведения о готовящейся провокации. Только он сможет помочь. Флетчер вскочил и в волнении зашагал по комнате. Встреча назначена на четверг, в конце каждого месяца, в той самой кофейне, где его человек будет ждать.

Анвар уже третий день находился в Константинополе. Срок, о котором просил англичанин — три месяца — истек. Сегодня был последний четверг четвёртого месяца. Анвар занял столик в кофейне с самого обеда и уже собирался уходить, когда заметил Флетчера. Англичанин был одет скромно, под стать зажиточному осману.

— Здравствуйте, — тихо произнес Флетчер, присаживаясь.

Анвар молча кивнул.

— У меня важнейшие сведения. Их нужно передать Шайтану немедленно. Я узнал об этом вчера.

Анвар подался вперед, и Флетчер, понизив голос, подробно изложил суть вчерашнего разговора.

— Это секретное предписание из Форин-офиса, — закончил он. — Меня назначили наблюдателем. Посол подключает всех, кто имеет хоть какой-то выход на окружение султана. Руководство планирует спровоцировать полномасштабную войну.

Анвар помедлил с ответом, обдумывая услышанное.

— Завтра вечером, в это же время, — наконец произнес он. — Мне нужно проверить ваши сведения.

Следуя инструкции Петра Алексеевича, Анвар всегда давал понять англичанину, что его информация — не единственная в распоряжении русской разведки. Он удовлетворенно отметил про себя, что Флетчер не сумел скрыть удивления: видимо, полковник полагал, что его донесение станет сенсацией.

— Франки и лиры устроят вас? — спросил Анвар.

— Вполне.

— До завтра.

Анвар поднялся и, не оглядываясь, вышел из кофейни.

В гостинице он сразу же, по горячим следам, записал все, что сообщил Флетчер, и убрал записи в надежное место. Оставалось только дождаться позднего вечера, чтобы под покровом темноты незаметно навестить посольское подворье.

Поздним вечером Анвар и Олесь подошли к знакомым воротам. Анвар негромко постучал. Тишина. Он постучал настойчивее, громче.

— И кого это нелёгкая принесла в такой час? — донёсся из-за двери ворчливый голос.

— Открывай. Срочное дело к послу, — тихо, но твёрдо ответил Анвар.

Дверь со скрипом приоткрылась. Казак, стоявший на посту, внимательно оглядел ночных визитёров, и его рука инстинктивно сжала рукоять кинжала.

— Казак, ступай к послу и доложи: «Шайтан-Иван справляется о его здоровье». Запомнил? Ступай живо, не перепутай!

Охранник исчез за дверью и через пару минут вернулся.

— Проходите, вас ждут, — коротко бросил он, заперев за гостями ворота.

— Прошу прощения за столь поздний визит, господин посол, но дело не терпит отлагательств, — с порога начал Анвар, войдя в комнату.

Посол, в спешке накинувший рубаху поверх штанов, кивнул, давая понять, что всё в порядке.

— Барон фон Штокс, Фёдор Александрович?

— Да, это я. К вашим услугам. Меня предупреждали, что такой визит возможен.

— У меня сведения чрезвычайной важности. — Анвар протянул конверт. — Этот пакет нужно немедленно отправить в Петербург.

— Позволите взглянуть?

— Разумеется, Фёдор Александрович. Больше того, вам необходимо это прочесть. Если возникнут вопросы — я к вашим услугам.

— Прошу вас, садитесь.

Барон погрузился в чтение. Закончив, он медленно откинулся на спинку стула, на лице его застыло изумление.

— Но позвольте, откуда у вас такие сведения? — голос барона выдавал крайнее удивление. — Насколько им можно доверять?

— Можете не сомневаться, они абсолютно достоверны. Мой вам личный совет: со своей стороны, не выражая никаких претензий, подготовьтесь к серьёзному разговору с теми, кто имеет влияние при дворе султана. Дождитесь инструкций из Петербурга. Адресат на пакете указан. Время пока терпит. А теперь прошу меня простить, мне нужно идти. Не хотелось бы, чтобы моё присутствие здесь кто-то заметил.

Коротко поклонившись, Анвар вышел так же бесшумно, как и появился.

Оставшись один, барон Штокс вновь перечитал докладную. Информация была такой важности, что он невольно усомнился в её подлинности.

— Неужели люди генерала Иванова-Васильева работают на таком уровне? — пробормотал он себе под нос.

Слишком невероятно. Однако, если здраво рассудить, всё сходилось.

Степан Арутюнян своего добился. Его элитный банный комплекс распахнул двери для избранной публики. Сияющий мрамором зал с теплыми полами, два вида пара — сухая финская сауна и влажная турецкая хамам, искусные руки мойщиков-массажистов, уютные комнаты отдыха, а на верхнем этаже — две роскошные спальни для полного восстановления сил. Удовольствие, конечно, было дорогим, но желающих отведать его не убывало.

Сегодня у Степана гости особые, сам цесаревич Александр с братом Павлом, ну и, разумеется, его негласный хозяин, шайтан Иван. Массаж наследнику престола Степан делал лично. Я же нежился на соседнем мраморном столе, сквозь клубы пара с блаженством внимая довольному покряхтыванию Александра Николаевича. Павел тем временем уже в третий раз совершал заход в сухую парную. «Пожалуй, я стал родоначальником этих царских мальчишников», — лениво подумалось мне.

Позже, когда мы, расслабленно развалившись в комнате отдыха, пребывали в полной нирване, Александр нарушил тишину:

— Это божественно… Ни с чем не сравнимое наслаждение. Прикажу-ка я и свою дворцовую баньку переделать на манер здешней. — Он помолчал, потягивая травяной чай. — Пётр Алексеевич, а ты чего молчишь?

— Александр Николаевич, — лениво отозвался я, даже не открывая глаз. — Не сейчас. Баня — место для отдыха, а не для решения государственных задач.

— Ну… тут ты прав, — легко согласился цесаревич. Помолчав, добавил уже куда более задумчиво: — А то Мария совсем голову потеряла после Голубовки. Совсем. Слава богу хоть Катерина может угомонить её. Мария просит средства на расширении женского училища и медицинского.

Александр Николаевич, а мысль о полноценном фельдшерском училище мне кажется вполне здравой. Особенно под эгидой Военного министерства. Вы же прекрасно знаете, какая катастрофическая нехватка медиков в армии. Срок обучения — два года, чин — подпрапорщика.

В комнату ввалился раскрасневшийся Павел, рухнул на диван и, шумно выдохнув, простонал:

— Не передать словами, что я чувствую.

Я лениво приоткрыл глаз и, не меняя расслабленной позы, изрёк:

— С точки зрения европейца, Павел Николаевич, вы варвар, непросвещённый азиатский дикарь. И как вы можете находить удовольствие в этом варварском, мучительном истязании тела? К тому же от вас, заметьте, неприлично не воняет, и на вашей голове отсутствуют эдакие божественные жемчужины, коими столь гордится просвещённая Европа.

Павел замер, медленно переваривая услышанное. Александр поперхнулся чаем. Повисла пауза, а затем Павел вдруг расхохотался — громко, заливисто, хлопая себя по коленям.

— А ведь ты прав, Пётр Алексеевич! Дело обстоит именно так, как ты сказал! — отсмеявшись, воскликнул он. — Помнишь, Александр, как нам внушал немец Минцер? «Частое омовение, — говорит, — открывает наши поры, и всякая зараза проникает в наш организм»! Вот тебе и просвещённая Европа. И ведь, помнится, несло от него потом, луком и дешёвыми духами за версту.

Он вдруг задумался, хитро прищурился и, покосившись на меня, добавил с вызовом:

— А может, всё-таки европейцы правы? Они же цивилизованные народы. Не может столько стран и народов так заблуждаться.

Я лениво приподнялся на локте, отставил чашку и посмотрел на Павла с лёгкой усмешкой.

— Не буду спорить с вами, Павел Николаевич. Приведу лишь один пример. Римская империя — их знаменитые термы, акведуки, культура чистоты. Мусульмане переняли это у них и наслаждаются баней по сей день. А просвещённая Европа отвергла всё это как ненужный и даже вредный элемент быта. — Я выдержал паузу. — Так кто из нас, в таком разе, варвары?

Павел задумался, но я уже вошёл во вкус:

— Древние греки везде внедряли гигиену. Гигиенос — значит «здоровый». То бишь разработали правила, которые необходимо соблюдать для сохранения здоровья и продления жизни. Регулярно мыться, чистить зубы и справлять нужду в отведённом месте. Это, если коротко. А теперь посмотрите на европейцев: они гадить во дворцах перестали совсем недавно. Павел Николаевич, когда же вы поймёте? Не мы должны смотреть им в зад, а они — нам. Перенимать у Запада только действительно нужное и прогрессивное, а не всякое дерьмо и прочую похабщину.

Я осёкся, поймав себя на том, что зашёл слишком далеко и мои доводы вот-вот перестанут укладываться в их картину мира.

— Пётр Алексеевич, мне кажется, вы слишком категоричны, — мягко попытался урезонить меня цесаревич.

— Александр Николаевич, в Париже вонь, в Лондоне смрад, дышать нечем, и они ещё учат нас, как жить. Да, у нас тоже не везде хорошо обстоят дела, но не в таких же масштабах. — Я махнул рукой. — Да бог с ними, с просвещёнными европейцами. Своего дерьма хватает. Вон, наша аристократия: многие русского языка толком не знают. Считать родной язык не нужным — это норма? Говорить по-русски — фи, моветон. Родной для них — французский. Я не спорю, знать иностранные языки необходимо и полезно, но в остальном — увольте. — Я откинулся на подушки и уже спокойнее добавил: — И полно об этом, весь кайф поломался.

— Что простите, поломали? — не понял Павел, нахмурив лоб.

— Кайф. Вернее, кэйф, — поправился я. — Арабское слово, означающее удовольствие, наслаждение, блаженную негу. Переводите как вам больше нравится. — Я устало вздохнул.

— Так вы что, Пётр Алексеевич, арабский знаете? — удивился Александр.

— Нет, Александр Николаевич, отдельные слова и выражения, не более того.

Приехав поздно вечером домой, я сразу прошёл в кабинет к графу. Дмитрий Борисович, в домашнем сюртуке, с книгой в руках, при моём появлении отложил том и приветливо улыбнулся.

— А, Пётр! — воскликнул он. — Как прошла эпохальная встреча с титаном русской словесности? Надеюсь, стихи лились рекой, а вдохновение витало в воздухе?

Я опустился в кресло напротив него.

— Весьма неожиданно, Дмитрий Борисович, — ответил я, чувствуя, как напряжение вечера понемногу отпускает. — Вечер выдался таким ярким и незабываемым, что все эмоции, переполняющие меня, трудно передать словами.

Граф с сомнением оглядел меня.

— По твоему виду не скажешь, — заметил он. — Скорее похоже, что ты с поля боя вернулся, а не с литературного салона.

Я усмехнулся и, не утаивая подробностей, изложил ему всё, что произошло в доме Вяземского. Граф слушал, и эмоции сменяли одна другую на его лице с быстротой театральных масок: недоумение, изумление, тревога, и наконец — полнейшее потрясение.

— Сколько?.. — выдохнул он, когда я назвал итоговую сумму. Голос его сорвался на шёпот.

— Четыреста пятьдесят тысяч, Дмитрий Борисович, — спокойно ответил я. — Завтра в полдень они обещали доставить выигрыш.

Граф Васильев открыл рот, закрыл, снова открыл — и не смог произнести ни слова. Он был действительно растерян, даже руки его слегка дрожали.

— Дмитрий Борисович, — напомнил я, — карты и деньги сейчас не главное. Основной вопрос: кто затеял эту провокацию и какую цель преследовал?

Но граф смотрел на меня с таким выражением, словно я говорил на незнакомом языке, полностью игнорируя мой вопрос.

— Пётр… — наконец выговорил он, с трудом подбирая слова. — А если бы ты проиграл? Ты понимаешь, чем рисковал? Своим именем, состоянием, будущим? Как ты мог так рисковать? Ты подумал о…

— Дмитрий Борисович, — прервал я его мягко, но твёрдо, — успокойтесь. У меня есть средства, чтобы ответить в случае проигрыша, уверяю вас. Но я выиграл, и повода для беспокойства нет.

— Ты можешь запросто выложить сто пятьдесят тысяч? — недоверчиво переспросил граф.

— Могу. — Я выдержал его взгляд. — А теперь, прошу вас, оставим бесплодные сожаления о том, чего не случилось. Я выиграл, и дело с концом. Подумайте лучше о другом: кто и зачем решил меня подставить? И надеюсь, Фёдора Ивановича использовали втёмную?

Граф медленно приходил в себя, хотя потрясение от услышанной суммы всё ещё читалось в его глазах. Я распорядился принести вина. Лишь осушив залпом бокал своего любимого крымского, Дмитрий Борисович глубоко вздохнул и надолго задумался, уставившись невидящим взглядом на пляшущее пламя свечей.

— Я уверен, Пётр, всё это неспроста. — Голос его звучал глухо, словно он всё ещё переваривал услышанное. — Сам Вяземский — фигура в высших кругах известная, и, что важнее всего, он весьма дружен с графом Нессельроде. — Граф сделал паузу, давая мне время осознать сказанное. — А Нессельроде, как тебе известно, ныне не у дел, и по нашей вине. Князь Вяземский управляет Заёмным банком, состоит членом Академии наук, известный поэт… Но это не суть важно. Главное — он пользуется доверием и уважением императора и деятельно участвует в работе крайних консерваторов в правительстве.

В молодости он был склонен к либеральным идеям, дружен с Александром Пушкиным, знаком со многими иностранными литераторами. Но с годами взгляды его переменились в сторону консерватизма. Усердно трудясь на государственной службе, он стал инициатором ужесточения цензуры. Император приблизил его к трону, выказав полное доверие. Ныне Вяземский — влиятельнейшая фигура при дворе.

С давних пор он питает неприязнь к Бенкендорфу, а значит, и ко всему Третьему отделению, к которому принадлежишь и ты. Закономерно, что и ты стал для них угрозой. Отставку Нессельроде связывают лично с тобой. Это был первый серьёзный сигнал. Отсюда и их решение опорочить тебя в глазах императора способом нехитрым, как ты любишь говорить: «просто и со вкусом».

Дмитрий Борисович отставил бокал и подался вперёд, понизив голос: — Думаю, именно с подачи Нессельроде они и задумали тебя разорить. Выставить перед светом, а главное — перед государем, отъявленным игроком, спустившим состояние. — Он покачал головой. — Ты ведь знаешь, как император относится к людям, подверженным азартным страстям. Для него это хуже любого порока. Проиграй ты — и в глазах Николая Павловича в одночасье потерял бы всю свою значимость. Вот так они хотели ослабить твоё положение при дворе.

Граф откинулся на спинку кресла и закончил с мрачной убеждённостью: — Уверен, я прав.

— Полностью согласен с вами, Дмитрий Борисович. Значит наш предполагаемый конфуз необходимо превратить в викторию, ну или хотя бы не вызвать неудовольствие государя.

На следующий день, ровно в полдень, Паша доложил о визитёрах: прибыли господа, привезли два тяжёлых баула и просят аудиенции.

— Проси!

Настроение моё стремилось к зениту. Сорвать куш без малого в полмиллиона рублей — пусть даже ассигнациями — удаётся не всякий день, да и не всякий год.

Граф Гурьев вошёл первым — вид у него был такой, словно его провезли по мостовой, привязанным к задку пролётки. Князь Вяземский держался прямее, но синева под глазами выдавала бессонную ночь. Следом слуга внёс баулы.

— Прошу, князь, ваш выигрыш, — сухо произнёс Вяземский. — Четыреста пятьдесят тысяч. Можете пересчитать.

— К чему? — я усмехнулся. — Вам князь верю на слово.

— Тогда прошу расписку.

Я набросал несколько строк на листе, поставил подпись и передал ему. Вяземский спрятал бумагу во внутренний карман, даже не взглянув на неё.

— Пётр Андреевич, — остановил я его, — мне искренне жаль, что всё так вышло. Если хотите, я могу вернуть половину. В знак уважения. — Решил проверить Вяземского на гниль.

Князь дёрнулся так, словно я предложил ему принять подаяние.

— Увольте, сударь, от вашей жалости. Позвольте откланяться.

Гурьев, не проронивший за всё время ни слова, последовал за ним, как тень.

— Паша! Савву и Эркена ко мне!

Вошли мои «орлы», замерев на пороге при виде открытых баулов.

— Вот что, бойцы. Деньги пересчитать. Десять тысяч оставить мне, остальное убрать надёжно. Исполнять!

Пришлось рявкнуть — больно уж они засмотрелись на богатство.

Следом Паша доложил о новых гостях: граф Толстой, господин Захаров и с ними поручик.

Вошли они неловко, с той особой робостью, с какой входят в кабинет к большому начальнику, когда совесть нечиста. Поручик сразу привлёк моё внимание: вылитый Лев Николаевич, только в мундире и с армейской выправкой. Завидев мой генеральский мундир, он вытянулся в струнку и отчеканил:

— Ваше высокопревосходительство! Граф Николай Толстой, поручик двадцатой артиллерийской бригады, в отпуске!

— Вольно, поручик. Не на Кавказе ли служите? И зовите меня просто «сиятельство», этого достаточно.

— Так точно, ваше сиятельство, на Кавказе.

— Стало быть, брат Льва Николаевича?

— Старший брат, — Николай потупился, разглядывая узор на паркете.

Я перевёл взгляд на Захарова.

— Расписка при вас, господин Захаров?

Артур торопливо выложил на стол сложенный лист. Я пробежал его глазами.

— Десять тысяч. — Пачка банковских билетов перекочевала ко мне на стол, а затем к нему. — Вопрос решён?

Лицо Захарова озарилось счастьем:

— Так точно, ваше сиятельство! Премного благодарен!

— Более вас не задерживаю.

Полмиллиона рублей проигрыша — такое не забывается и не прощается. Слух о моей игре взорвал Петербург. В аристократических гостиных, в офицерских собраниях, за карточными столами Английского клуба — всюду только и говорили что о ночной баталии с Вяземским и Гурьевым.

Говорили, спорили, перетирали косточки. И чем дальше, тем отчётливее в этом гуле проступала одна мерзкая нота: шулер. Дескать, честным путём такие деньги не выигрывают. Слух этот раздували умело и целенаправленно, словно кто-то дирижировал сплетнями из-за кулис.

Я не сомневался: Вяземский пытался реабилитироваться. Огромный проигрыш жег ему карман и самолюбие куда сильнее, чем он готов был признать. Оправдать своё фиаско можно было лишь одним способом — объявить противника нечестным игроком. И он старался, князь, старался изо всех сил, раскидывая сети клеветы по всему светскому Петербургу.

Вяземский, чувствовалось, действовал не в одиночку. У него нашлись влиятельные помощники — те, кому моя быстрая карьера стояла поперёк горла. И вместе они раздували пламя клеветы с удивительной слаженностью.

Сплетня — оружие медленное, но верное. Сперва я не придавал значения шёпоту за спиной. Я вообще никогда не принадлежал к числу завсегдатаев великосветских гостиных, где только и делают, что перемывают косточки ближним. Пусть себе судачат, думал я. Однако вскоре стало ясно: это не просто пустая болтовня. Это хорошо продуманная атака.

Разговоры перешли в иную плоскость. Теперь уже не моё самолюбие было под ударом, а моё положение. Всё настойчивее звучала мысль: человек с запятнанной репутацией, карточный шулер (пусть и мнимый), не смеет находиться подле государя. И вот это было уже по-настоящему опасно.

Новогодние праздники остались позади. Постепенно улеглись и страсти вокруг моих карточных выигрышей. Как и было обещано, император разразился гневной тирадой в мой адрес и в наказание отправил под домашний арест. Всё это время наше семейство проводило отпуск в Юрьевском. Именно здесь Катерина сообщила мне радостную весть: она ждёт ребёнка. Обрадованный этим известием, я в тот же вечер устроил праздничный ужин в тесном семейном кругу.

По дому с криками носились трое сорванцов, которые совершенно не желали слушаться, и только к вечеру, уставшие, они усаживались вокруг бабушки слушать её сказки — вместе с Адой, Варей и Розой. Мы с Катериной наслаждались тихим семейным счастьем.

— Командир, нарочный со срочным донесением, — доложил Паша. Эркен с Саввой оставались в Петербурге.

Срочный пакет оказался от графа Васильева. Внутри было подробное донесение от Анвара Ильясова — сведения, переданные Флетчером. Внимательно изучив бумаги, я надолго заперся в кабинете, пропустив даже ужин. Подумать было над чем. Граф Васильев приложил к письму свои краткие, но дельные комментарии и заметки. Надо признать, они оказались на редкость обстоятельными и толковыми. Пришлось вернуться в Петербург. Катерина осталась ещё на неделю.

— Здравствуй, Пётр. Прости, что отозвал тебя из отпуска, но сам видишь — вести не располагают к безделью.

— Я всё понимаю, поэтому сразу же вернулся в Петербург. — Ответил я, опускаясь в кресло.

— Мне нужно знать, Пётр… Можно ли доверять этому источнику?

— Дмитрий Борисович, я даже себе не всегда верю до конца, так что за другого поручиться сложно. Источник в целом заслуживает доверия, но безоговорочно полагаться на него я бы не стал. Его данные ложатся в логическую канву, и я предлагаю опираться на них в наших дальнейших планах, но помнить и о возможных сомнениях. Не сомневаюсь я лишь в одном: англичанам нужна война. Столько сил и средств вложено в османов — они хотят получить свои дивиденды.

— Что ты имеешь в виду?

— Наше усиление и продвижение в Средней Азии, а там — Афганистан и, как вишенка на торте, Индия. По последним сводкам из вашего ведомства, в Бухаре смута — борьба наследников за престол; Афганистан продолжает бурлить; да и в самой Индии усиливается народное движение, особенно на севере. А наше заметное усиление на Кавказе и вовсе не лезет ни в какие рамки.

— Ты прав, Пётр, приблизительно в этом русле и мои рассуждения. Думаю необходимо поставить в известность государя.

— Это непременно Дмитрий Борисович, но прежде нам необходимо продумать наши действия и предоставить государю готовые решения. Слишко уж сильна партия войны в Османской империи. Остаётся только уповать на благоразумие некоторых вельмож и самого султана.

До позднего вечера мы обсуждали с графом все возможные варианты. Я попросил его составить письмо к Мехмет Али паше от моего имени и поручить Штольцу непременно вручить его именно Мехмет Али паше.

Многоуважаемый Мехмет Али-паша,

С чувством искреннего беспокойства берусь за перо, дабы предостеречь Вас от опрометчивых шагов, кои могут иметь самые пагубные последствия для всех нас. До меня дошли достоверные сведения, что недоброжелатели, коим мир на Востоке невыгоден, готовят провокацию с единственной целью — втянуть наши державы в гибельную войну.

Поверьте моим искренним чувствам: сии силы уже привели в движение свои механизмы. Они желают столкнуть нас лбами. Мне известно, что Вас пытаются склонить к немедленным действиям, рисуя радужные перспективы. Но умоляю Вас, как человека, дорожащего спокойствием Империи, — не поддавайтесь на сии уговоры.

Осмелюсь сообщить Вам конфиденциально: в случае, если военные действия начнутся по Вашей инициативе, Государь Император Николай Павлович, верный своему слову, вынужден будет отдать приказ о начале полномасштабных военных действий. Поверьте, я достаточно хорошо знаю твёрдость характера нашего Монарха, чтобы понимать: это не пустая угроза.

Ни я, ни Вы, ни даже наши великие Государи не пожнут лавров с такого развития событий. Плоды снимут лишь те, кто сегодня толкает нас к пропасти, — лондонские интриганы и прочие недруги стабильности.

Война сейчас крайне нежелательна. Она не принесёт ничего, кроме разорения нашим народам и усиления наших общих врагов. Давайте не доставим им этого удовольствия. Я призываю Вас проявить ту мудрость и дальновидность, кои всегда Вас отличали, и воздержаться от любых резких движений, какими бы соблазнительными они ни казались в сегодняшнем моменте.

Всегда готовый к добрым переговорам и уважающий Ваше высокое положение, остаюсь Вашим верным другом.

Князь Иванов-Васильев.

Приблизительное письмо должно было обрести восточную витиеватость и другие украшения с участием графа, как человека понимающего все тонкости восточного этикета.

Позже я подробно ознакомился с докладом Анвара по «Русскому хлопку». Моё решение направить трёх бойцов ССО оказалось более чем своевременным. Обороты предприятия должны были вырасти минимум в шесть раз, что требовало срочных дополнительных вливаний, и мой недавний выигрыш пришёлся как нельзя кстати.

Один за другим приходили доклады: от князя Долгорукого, от сотника Фомина. Бенкендорф, помимо прочего, передал мне сообщение княгини Ливен о том, что княгиня Оболенская отбыла в Лондон. Контора моя медленно, но верно набирала обороты, а вместе с ними множилась и кабинетная, бумажная работа. Генерал Леднёв расширил штат своего отдела: появилась финансовая служба, строевая часть и архив.

Поручик Иван Карлович фон Михен получил чин штабс-капитана и прочно обосновался в первой экспедиции Третьего управления. Полковник фон Гессен наотрез отказался возвращать Михена, и мы договорились, что отныне он станет связующим звеном между нашими службами. Работа налаживалась, и наше подразделение постепенно превращалось в серьёзную структуру.

Константинополь.

После всех этих улаживаний, инструктажей и бесконечных согласований я наконец-то тронулся в путь. Заодно со мной, пользуясь случаем, поехали Мара с сыном — отказать ей язык не повернулся, да и Андрей бы не простил. Весенняя распутица, конечно, давала о себе знать, но мысль, что еду домой, грела лучше всякого солнца. После долгого отсутствия любая мелочь радовала: даже просто дорога к базе, даже мысль о скорых встречах — всё настраивало на какой-то сентиментальный лад.

Эркен остался в Петербурге: у него там стрелковая подготовка роты ССО и отряда личной охраны. Подполковник Малышев чуть ли не силой навязал мне в сопровождение пятерых бойцов из роты. Спорить с ним — себе дороже, пришлось согласиться.

Колонна вышла солидная: две кареты и фургон, доверху забитый подарками. Добра накопилось столько, что Анфиса даже реестр составила — кому что положено, и передала его под отчёт Паше. С ним, кстати, поехала и жена, Роза — решила заодно познакомиться с родиной мужа. Она приняла православие. Короче, не командировка, а целый обоз с родственниками и гостинцами.

Когда мы подъезжали к Пятигорску, нас встретил князь Андрей. Узнав, что я с Марой еду на Кавказ, он просто не смог усидеть на месте.

Не буду подробно описывать нашу встречу — и так понятно, что она вышла радостной и шумной. Мы крепко обнялись и тронулись в город.

А вот встречу с атаманом Кавказского казачьего войска описать, пожалуй, стоит.

— Здравия желаю, Николай Леонидович, — предстал я перед ним при всех генеральских регалиях.

— Бог мой, Пётр Алексеевич… Надеюсь, мне позволено так обращаться, ваше высокопревосходительство? — в его глазах плясали весёлые искры.

— Оставьте церемонии, Николай Леонидович, свои же люди, — я протянул руку, и мы обменялись крепким рукопожатием.

— И всё равно, Пётр Алексеевич, чувство странное. Помню вас молодым хорунжим, а теперь — генерал-лейтенант. И всего-то неполных десять лет прошло. Не припомню никого, кто бы так стремительно взлетел к таким вершинам. Да ещё и полномочный представитель его императорского величества — это звучит весьма весомо.

— Полно вам, Николай Леонидович. Я не красоваться приехал, а по делу, и по серьёзному.

— Понимаю, Пётр Алексеевич. Пойдёмте, Мазуров уже заждался.

Генерал-лейтенант Мазуров встретил меня сдержанно, но как ни пытался скрыть удивление, у него плохо получалось.

— Знаете, Пётр Алексеевич, слышать о вас в далёком Петербурге — это одно, а увидеть воочию, да ещё и при всех регалиях, — совсем другое, — признался он.

— Я прекрасно вас понимаю, Станислав Леонтьевич, но прошу отбросить всю эту суету. Давайте лучше займёмся теми важными делами, ради которых я, собственно, сюда и прибыл.

Атаман стоял чуть поодаль, и его распирало чувство гордости. Вот, мол, кого вырастил. Мол, каков казак!

На совещание прибыл генерал-майор Зубарев, а с ним — незнакомый мне капитан, его помощник.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — бодро поприветствовал меня Зубарев.

— Здравствуйте, Олег Сергеевич, — улыбнулся я в ответ и, обведя взглядом присутствующих, добавил: — Господа, прошу вас, достаточно сиятельства. Давайте сразу к делу.

Совещались около трёх часов. Начальник штаба обстоятельно ввёл меня в курс дела по текущему положению на линии. Я, в свою очередь, довёл до них информацию о возможной провокации со стороны Османской империи, которая вполне может перерасти в полноценную войну. Поручил в течение недели подготовить предложения, после чего мы встретимся вновь, обсудим и наметим планы действий. Окончательный же общий план будет готов после того, как я посещу командующего Кавказским корпусом.

Закончив с делами, мы переместились в ресторан гостиницы «Астория», где я остановился на ночь. Хозяин, Архип Петрович Сенин, ослеплённый сиянием моих орденов и генеральского мундира, попросту не узнал меня.

— Архип Петрович, никак не признали? — усмехнулся я.

Тот вздрогнул, вгляделся и всплеснул руками:

— Ваше сиятельство! Господи, вот так радость! Сколько лет минуло, немудрено, что не признал сразу. Простите великодушно, ваше сиятельство!

— Полно, Архип Петрович. Как семейство ваше, дочь?

— Благодарствуйте, ваше сиятельство! Всё слава Богу. Дочку замуж выдали, внук народился. Всё вашими молитвами да заботами…

— Довольно, довольно, — остановил я его. — Что было, то прошло. Определяй-ка лучше на постой.

— И минуты не сомневайтесь, ваше сиятельство! Самый лучший номер для вас. Прошу покорно! — засуетился он, сияя улыбкой.

За ужином, на который я собрал всех участников совещания, царила непринуждённая атмосфера. Беседа текла свободно, мы обменивались новостями: мне пришлось обстоятельно рассказать о петербургских событиях, а взамен выслушать местные новости.

Пригласил я и жандармского подполковника Булавина.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — отчеканил он, войдя, с подобающей его ведомству строгостью.

— И вам не хворать, Максим Сергеевич! — рассмеялся я в ответ. — Полно вам, мы не на службе.

— Так точно, не на службе, но… — он чуть заметно улыбнулся уголками губ, но тут же посерьёзнел. — Чин по нашему ведомству, ваше сиятельство, обязывает даже в нерабочее время. Да, и вот, кстати. Вам пакет.

Булавин извлёк из внутреннего кармана объёмный запечатанный конверт и протянул мне.

— Распишитесь в получении, ваше сиятельство.

Пришлось отложить салфетку и искать перо с чернилами. Хорошо, расторопный официант тут же их подал.

Наскоро решив дела в городе, я выехал на базу в Пластуновку. Нетерпение буквально съедало меня. Приехали в Семёновку. Карета остановилась у полкового штаба. Заметил, как дежурный юркнул за дверь. Через секунду вылетели полковник Соловьёв и войсковой старшина Дорожный. Увидев меня при параде и с нахмуренным лицом, они вытянулись в струну с растерянными лицами.

— Здравия желаем, ваше высокопревосходительство!

Они явно не знали, как вести себя в моём присутствии.

— И вам не хворать, господа офицеры. Вольно, а то сломаетесь от усердия. — рассмеялся я, раскрывая руки.

После приветственных объятий Дорожный осторожно возмутился:

— Всё шуткуешь, ваше сиятельство. Так и удар сердешный случиться может.

— Право слово, Пётр Алексеевич, прав Василий. Вы уже вон в каких чинах пребываете. Кто знает, какой вы теперь. Власть — она такая штука: может так поменять человека, что и не узнать его.

— Да будет вам пугать себя, Александр Николаевич. Я такой же, как и ранее, только чин у меня генеральский. — воздел я указательный палец.

— Во-во, о чём я и толкую. Весь в орденах, и эполеты генерал-лейтенантские… Ей, ей не иначе черт ворожит! Не зря казаки поговаривают: заговорённый ты, Пётр Алексеевич.

— Не буду задерживаться, поеду на базу. Признаться, скучаю по прежним временам, по базе, по пластунам своим.

— Да конечно, Пётр Алексеевич, поезжайте, а то заждались вас там.

— Зампотыл твой такую встречу готовит — цесаревича так не встречали! — усмехнулся Дорожный.

Не задерживаясь, мы миновали Романовку, и вот уже окраина Пластуновки. Ворота базы гостеприимно распахнуты. На посту — часовые в парадной форме. Карета въехала на территорию базы.

Чувство радости и возбуждения буквально захлестнуло меня. Вспомнилось то утро, прощание с бригадой. Эта адская смесь эмоций бурлила во мне. С трудом погасив чувства, я вышел из кареты и направился к середине плаца, где выстроились все, кто находился на базе.

— Смирно! — зычно скомандовал Андрей и побежал ко мне навстречу. За пять шагов перешёл на строевой шаг. — Ваше высокопревосходительство! Личный состав базы Пластунской бригады для встречи построен. Командир бригады полковник князь Долгорукий.

Он отступил и встал по левую руку от меня.

— Здорово, пластуны!

Единый вздох сотен грудей:

— Здравия желаем, ваше высокопревосходительство!

Приветствие прозвучало слитно, мощно.

— Вольно! — командую я.

— Вольно! — дублирует Андрей.

Под внимательным взглядом сотен глаз я иду к голове строя. Меня встречают радостные, приветливые лица моих соратников. Трофим, Саня, Малой. Веселов с своим хулиганистым прищуром. Фомин Егор Лукич, Анисим, Костя, Рома и множество знакомых и совсем незнакомых пластунов. Я шёл вдоль строя, и передо мной словно проплывала история бригады. От трёх десятков бойцов до бригады в тысячу пластунов. И все они — мои родные, мои побратимы.

Вижу знакомые лица.

— Байсар? Степан? — оба возмужали, на груди медали «За храбрость».

— Так точно, командир! — улыбается Байсар.

— Так ты же не хотел в пластуны?

— Молодой был, глупый, — ни секунды не смущаясь, ответил Байсар.

Дальше — Тихон с Ильёй и остальная техническая служба. Наконец дохожу до воспитанников.

— Никак, Лукашка⁈

— Так точно, ваше высокопревосходительство! Десятник полусотни воспитанников Бирюков Лука!

— Молодец десятник. Объявляю личную благодарность за образцовый вид. — Серьёзно произнёс я.

— Служу трону и отечеству!

— Хорошо служишь, десятник.

Счастливый Лука стал чуть выше ростом и шире в плечах. Все видели как командир отметил его.

Я распорядился распустить строй. Меня тут же окружила плотная толпа бойцов — каждому хотелось выразить радость от встречи.

— Ну будя! — не выдержал Егор Лукич. — Дайте командиру прийти в себя. Разойдись, вечером наговоритесь!

По дороге в штаб нас встретила группа жителей Пластуновки. Марфа с караваем хлеба, поклонившись, протянула его мне.

— Прими, Пётр Алексеевич, от нас, со всей нашей благодарностью к тебе.

Я отломил кусочек, обмакнул в солонку и с удовольствием прожевал.

— А ты всё хорошеешь, Марфа!

— А чего грустить? Жисть налажена, да вот его ещё ростить надо, — кивнула она на шестилетнего сына, который стоял рядом с Анисимом, держась за его шашку.

— Ну здорово, тёзка! Пётр Анисимович, — протянул я руку. Мальчишка хлопнул по ней своей ладошкой.

— А ты плавда главный генелал?

— Правда.

— Тогда пликажи бате, а то он пистоль мне не даёт!

Толпа вокруг нас дружно рассмеялась.

— Хороший пластун растёт.

В штаб бригады прошли только старшие командиры.

— Ну, рассказывайте, голуби сизокрылые, как живёте? — сказал я, усаживаясь во главе стола.

Ничего не изменилось. Всё тот же грубый стол, лавки да табуреты. Казалось, даже трещинки на столе остались прежними. Правда, Саниной канцелярии на месте не было.

— Бригада укомплектована сверх штата, службу несём исправно. Бойцы обеспечены всем, что полагается. Нареканий со стороны начальства нет, — доложил Андрей.

— Атаман нахваливает бригаду после последнего дела. Признаюсь, очень приятно было слышать похвалу о вас.

Я заметил мелькнувшую тень в глазах Андрея.

— На сегодня достаточно о делах. Как я понял, Егор Лукич, сегодня праздничный ужин?

— Так точно, командир! — расцвёл в довольной улыбке Фомин.

— Все свободны. Вечером встретимся, — распустил я совещание.

Мы с Андреем поехали в барскую усадьбу.

— Рассказывай, что тебя так беспокоит? — спросил я, когда мы сели за стол в гостиной.

— Виноват я, Пётр, что допустил большие потери. Понимаю всё умом, а сердце не на месте, когда думаю об этом.

— Так всегда бывает, Андрей, когда ты настоящий командир. Когда ты отец своим бойцам. К этому нельзя привыкнуть. Ну а если ты просто подсчитываешь потери и пишешь докладную — тогда это настоящая беда для твоих подчинённых. Ты сделал всё правильно. Я по этому поводу кое-что привёз. Аслан, принеси короб с медалями.

Аслан с Пашей принесли тяжёлый короб и открыли его. Я достал серебряную круглую медаль. На лицевой стороне — изображение Георгиевского креста, ниже — скрещенные ружьё и шашка. На обратной стороне надпись: «В память о погибшем». Крепилась на серой ленте.

Андрей внимательно рассмотрел медаль.

— Это медаль для погибших бойцов бригады. Вручается семьям погибших с денежным вспоможением. Но есть одна особенность. Если кто-то из родственников погибшего продолжает служить в бригаде, то он при торжественных построениях обязан надевать её, тем самым подчёркивая, что погибший по-прежнему остаётся в наших рядах и мы всегда помним о нём. Если же никого нет — пусть хранится в семье.

— Большое дело задумал, командир. Хоть маленькое, но утешение родным.

— Здесь триста медалей. Оформи всё приказом по бригаде и вручи семьям погибших. Навечно в списки бригады вносить только тех, кто совершил подвиг. Очень надеюсь, что не придётся ещё изготавливать такие.

Вечером на праздничный ужин допускались только те, кто служил в бригаде, и приглашённые гости. Соловьёв с Дорожным, хаджи Али с Азаматом, Дауд, сотник Сомов и другие.

Егор Лукич развернулся на славу. Столы ломились от простых, но сытных блюд: плов, шашлык, мясо всех видов. Часть столов накрыли с учётом того, что среди гостей есть мусульмане. Сидели хорошо, весело и непринуждённо. Все свои.

Как водится, Саня не утерпел и затянул «Катюшу» — и понеслась душа в рай. Следом «Лизавета», запели про коня, а под конец — «Дороги». Молодёжь устроила короткий танцевальный батл, и все переместились к площадке.

— Командир, станцуй пластунский хоровод! — донеслось со всех сторон.

Раз народ просит, значит, станцуем. В круг, освещённый факелами, вышли я, Аслан, Савва, Паша и Андрей. Встали треугольником, во главе — я. Повисла тишина. Барабан начал выбивать дробь в медленном ритме. Второй круг — быстрее, третий — ещё быстрее. Движения ног и рук — чёткие, резкие. Танец был тот самый, канонический, который я танцевал в первый раз у хаджи Али.

Наконец последний круг, прыжок — и наши кинжалы вонзаются в деревянный щит. Краткая тишина — и зрители взрываются криками, свистом, улюлюканьем. В круг выходит не меньше полусотни. Танец повторяется. Зрелище впечатляет: движения синхронные, отточенные. Роза завороженно смотрит на танцующих, широко раскрыв глаза. Рядом с ней — Мара с сыном. По себе знаю, какое впечатление производит этот танец.

Поздно вечером с трудом разместили гостей на ночь. Завтра планировалось продолжение праздника — массовое гулянье уже с участием жителей Пластуновки, Романовки, Семёновки и всех, кто пожелал приехать. Утром — соревнования по стрельбе из ружья и пистолета, по рукопашному бою, а после обеда — игра в мяч. Матчи среди подростков: сборная воспитанников, сборная Пластуновки, Романовки, Семёновки и селения хаджи Али. Как говорится, гуляли они три дня и три ночи.

О делах бригады я знал достаточно подробно: Егор Лукич присылал мне доклад раз в два месяца, так что нерешённых дел не оставалось. Было приятно видеть, как искренне рады мне Егор Лукич и Анисим. В конце вечера Фомин признался, как они скучают по мне, стыдливо смахнув набежавшую слезу.

— Знаешь, Пётр Алексеевич, единственно, что меня огорчает, — так это людская душа. Вроде стали жить богато, нет нужды, голода. Живи — радуйся. Так нет же: начинают завидовать, цепляют друг дружку. Готовы прибить друг друга из-за не стоящей выеденного яйца мелочи. Нет в том надобности — из вредности.

— И много у нас таких в Пластуновке? — осторожно спросил я.

— Да у нас, слава богу, таких нет. А вот в Романовке всё на нас поглядывают и бухтят, что разжирели мы.

— Не грусти, Егор Лукич, без этого никак. Петербург только этим и живёт: сплетни, зависть да интриги.

— Выходит, у нас ешо ягодки? — усмехнулся Фомин.

— О том и толкую, зампотыл.

— Эх, гляжу я на тебя, Пётр Алексеевич, и не верится даже, что ты ужо цельный генерал. А сразу вспоминается мне желторотый хорунжий, которого наши казачки чуть с хабаром не обнесли. Я ещё тогда Анисиму сказал: надо держаться тебя — и будет нам счастье. Как в воду глядел.

По прибытии в Тифлис я остановился в гостинице «Кавказ» и, приведя себя в порядок, отправился на встречу с командующим Кавказским корпусом, наместником Кавказского округа князем Воронцовым Фёдором Ивановичем.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство, — чётко, по-уставному, приветствовал я Воронцова.

Он вышел из-за стола и подошёл ко мне.

— Здравствуйте, князь. Не перестаю удивляться вам. Впечатлён вашим стремительным возвышением.

В голосе князя слышалась сдержанность, во взгляде — настороженность. Он не знал цели моего визита на Кавказ.

— Три года — и вы уже генерал-лейтенант.

— Прошу вас, ваше сиятельство, ознакомьтесь с моими документами. — Я протянул ему пакет с бумагами, подтверждающими мои полномочия и их границы.

Воронцов внимательно изучил их.

— Что ж, князь, присаживайтесь.

Чувствовалось некоторое облегчение в его словах.

— Фёдор Иванович… — я намеренно перевёл беседу в более дружескую форму. — Мы с вами боевые офицеры, и мой приезд не для того, чтобы ускорить карьерный рост или получить ещё один орден. Причина моего визита очень серьёзная. Его величество счёл необходимым направить меня к вам в помощь как человека, не понаслышке знающего все реалии и особенности Кавказского театра военных действий. В приказе чётко указаны мои полномочия. Это не замена вас, а только помощь и содействие в предстоящих событиях.

— Я слушаю вас, Пётр Алексеевич.

— Нами получены достоверные сведения о готовящейся османами провокации на границе крупными силами. Цель набега — спровоцировать нас на масштабные военные действия, то есть полноценную войну. Соответствующие службы активно работают для того, чтобы не допустить подобного развития событий. Важно подготовить войска к возможным провокациям. В случае нападения необходимо отбить его решительно и жёстко.

Встревоженный Воронцов внимательно выслушал меня, и мы, как говорят, очень продуктивно провели беседу. Выслушав его доклад о состоянии войск корпуса, я спросил:

— Фёдор Иванович, и вы, и я прекрасно знаем, что войска на бумаге почти всегда не соответствуют истинному положению дел. Вы уверены в докладах, подаваемых вам?

— Да, буквально недавно я проехал по оборонительным линиям, осмотрел почти все подразделения и части. Не везде порядок, но в большинстве случаев состояние войск признано удовлетворительным. Многие заметно подтянулись. Правда, пришлось сделать несколько перестановок в командовании. Но что поделать — идеальных командиров не бывает. Хорошо, Пётр Алексеевич. Я назначу сбор всех начальников линий, командиров частей и подразделений корпуса через пять дней. Мы обсудим и наметим план наших действий на случай возникновения предполагаемых вами событий. Я приглашу начальника штаба корпуса, и вы ознакомите его с вашими сведениями. Необходимо дать ему время на предварительное планирование и разработку общего плана на летнюю кампанию.

Новый начальник штаба Кавказского корпуса, генерал-майор Свиридов Анатолий Викторович, находился в должности чуть более года. Он пришёл в сопровождении своего помощника, полковника Шувалова Александра Константиновича. Шувалов, при виде меня, во время представления, не смог сдержать радости и, улыбаясь, крепко пожал руку.

— Анатолий Викторович, генерал-лейтенант князь Иванов-Васильев, полномочный представитель его императорского величества. Прошу вас внимательно выслушать его и подумать над планированием нашей летней кампании. От него никаких секретов. Анатолий Викторович, со всей ответственностью прислушаться к его мнению в вопросах тактики и стратегии наших действий.

Свиридов, в отличие от Шувалова, не испытывал радостных чувств по отношению ко мне. В его взгляде я видел настороженность и некоторую нервозность. Впрочем, по мере нашего общения все негативные чувства прошли, и мы быстро нашли общий язык, разработали предварительный план мероприятий по подготовке корпуса к возможной провокации со стороны османов с учётом местных реалий.

К большому сожалению, подробных сведений о радикальных бандформированиях на Кавказе у Шувалова не было. Лишь отрывочные, общие сведения, никакой конкретики. Я не стал углубляться в эту тему, чтобы не ставить в неловкое положение Шувалова. Закончилось наше совещание в пять часов пополудни. Договорились с Шуваловым встретиться у меня в гостинице.

Прибыл на базу второго батальона есаула Веселова. Переодевшись в простую черкеску из грубой ткани и мохнатую папаху, отправился к Хайбуле.

Хайбула и Мелис искренне обрадовались моему приезду. Картах за эти годы значительно разросся. Дома и улицы находились в относительном порядке. На северной окраине образовались торговые площадки. Торги проходили по субботам и воскресеньям. Большое подворье Хайбулы, хорошо укреплённое, представляло собой отдельно стоящий комплекс, в котором размещались административные и складские помещения.

После ужина я передал приветы от детей и рассказал о внучке, родившейся у Лейлы, о Мурате и его учёбе в кадетском корпусе. Мелис, сославшись на дела, покинула нас.

— Рассказывай, Хайбула, как обстоят дела?

— Последние два года дела у непримиримых идут очень плохо. После смерти Абдулы избрать имамом Хочара не получилось. Не смогли собрать старейшин, алимов и наибов. Многие аварские старейшины не явились на майлис. Его поддержали чеченские тейпы в Большой Чечне, ингушские, кабардинские и карачаевские союзы. Ему ставят в недостаток плохое знание исламского права, — усмехнулся Хайбула. — Но понемногу Хочар склоняет на свою сторону влиятельных старейшин. Пока они разобщены, можно не опасаться крупных набегов.

Я поделился с Хайбулой своими сведениями о готовящейся провокации и спросил его мнение о готовности непримиримых поддержать османское наступление.

— Конечно поддержат. Оружие и деньги дадут, наемников пришлют. Всё как обычно происходит. — Вздохнул Хайбула.

— Пётр, хочу передать тебе приглашение от хаджи Расула. Он просит тебя навестить его, если сможешь.

— А это кто такой? — удивился я. — И откуда он знает, что я приехал на Кавказ?

— Кавказ большой, но чихнут на одной горе — на другом конце уже знают, кто чихал и зачем. — Рассмеялся Хайбула.

— Хаджи Расул — очень уважаемый старец среди чеченцев. К его слову прислушиваются многие. Сам Хочар дважды приезжал к нему, просил поддержки, но не получил. Ко мне приезжал его человек и просил передать, что старец хочет встретиться с тобой и поговорить о важном. Говорят, он провидец, видит будущее. Ещё и знахарь хороший.

— Ну, пусть приедет к тебе.

— Пётр! Никто уже не помнит, сколько ему лет. Он уже с трудом ходит.

— Далеко ли он живёт?

— В ауле Хадой. Два дня неспешного хода.

— Если по большому счёту, не так далеко. — Задумался я. — Как думаешь, о чём он хочет поговорить?

— Скорее всего, хочет узнать, возможен ли договор, подобный моему. Его люди не раз приезжали ко мне, расспрашивали про все подробности нашего договора. Стали приезжать торговать на наш базар. Люди устали от войны.

— Думаешь, если хаджи Расул призовёт чеченцев к миру, они послушают его?

— Не все, но многие задумаются. Хороший пример: аварцы, чеченцы-акинцы, черкесы хаджи Али. Мирная жизнь позволяет людям жить лучше, побороть голод и бедность. Это убедительнее любых слов.

— Ты прав, Хайбула.

Возможность привести к мирной жизни хотя бы часть чеченцев ещё больше подорвёт ресурсную базу Хочара. Он и сейчас испытывает трудности с набором добровольцев. Создать ему дополнительные препятствия было бы очень кстати.

— Хорошо, Хайбула. Завтра дашь проводника — я навещу хаджи Расула.

— Я отправлю с тобой Гасана и пятерых воинов.

— Нет, Хайбула. Со мной будут только Аслан и проводник.

— Но… Пётр…

— Никаких «но», Хайбула. Чем меньше народу, тем проще поездка.

Ранним утром мы выехали: я, Аслан и проводник — старик, который всю дорогу хранил молчание. Поздним вечером остановились на ночлег, а к обеду следующего дня уже подъезжали к аулу Хадой. Нас заметили задолго до того, как мы приблизились, и навстречу выехал всадник.

— Кто вы? Зачем пожаловали? — спросил он по-чеченски, настороженно оглядывая нас. Проводник подъехал к нему вплотную и что-то негромко сказал. Выслушав, всадник прижал руку к груди:

— Ассаламу алейкум. Меня зовут Заурбек. Следуйте за мной.

Мы пересекли весь аул и остановились у добротного каменного дома под соломенной крышей. Заурбек вошел внутрь, и через несколько минут я услышал приглашение. Переступив порог, оказался в просторной комнате. Справа горел очаг, и первое мгновение меня ослепил полумрак. Я замер, прикрыв глаза.

У дальней стены на ковре сидел древний старец. Теплый халат, папаха, лицо, изрезанное морщинами, словно дубовая кора. Но глаза — ясные, живые — смотрели внимательно и пронзительно. Казалось, они видят меня насквозь, до самой глубины моей души.

Заурбек что-то сказал старцу и хотел было сесть рядом, но старец жестом отослал его. Когда дверь закрылась, в комнате повисло молчание. Наконец старец жестом пригласил меня занять место напротив.

— Присаживайся. Благодарствую, что принял моё приглашение, хотя и знал, что мы увидимся.

Старец заговорил со мной на русском, с заметным гортанным акцентом.

— Гляжу, удивлён? — спросил он, заметив выражение моего лица.

— Не удивляйся. Русский я по рождению. Давно это было, ещё при императрице Екатерине. Под Рязанью, деревня Можелка. Барин лютовал сильно, и приказчик был под стать ему. Зарезал я того приказчика и в бега подался. Долго маялся где придётся, но разбойничать не стал — не моё это. Подался на Кавказ и прибился к чеченам. Они приняли меня. С тех пор и живу среди них. Перешёл в магометанскую веру, совершил хадж. Теперича я хаджи Расул, а Проньки того уже и нет, как и той жизни, что была прежде. Чечены вот мой народ.

Рассказывать о моей жизни — долгий разговор, да и ни к чему он. Скажи мне: кто ты, шайтан Иван, на самом деле? Вижу я — ты не нашего мира. Думается мне, что ты странник. Мне дед о таких рассказывал. Был он ведуном вещим. Вот и у меня к старости выявилось это умение, на мою беду.

Старик буквально впился в меня своим проницательным взглядом.

— Не бойся, правда сия останется со мной.

Я молчал, размышляя над тем, что ответить хаджи Расулу. Слова застывали на губах — не столько от недоверия, сколько от внезапно нахлынувшего ощущения, что между нами больше нет места обыденной лжи.

— Я не порождение шайтана, я сам по себе. Этого достаточно. Зачем вы просили о встрече со мной?

На этот раз задумался хаджи Расул. В тишине очаг словно бы замедлил свой огонь.

— Меня мучают страшные видения, связанные с судьбой моего народа. Скажи, Иван: море крови, которое прольётся, скорбная дорога моих людей на чужбину… Неужели это всё правда?

Он не спрашивал — он искал подтверждения тому, что уже знал. В его голосе звучала не надежда на опровержение, а мужественная готовность принять правду, какой бы горькой она ни была.

Я растерялся. Неужели он действительно видит то, что отделено от нас десятилетиями? Великая Отечественная война, депортация, исход целого народа — всё это стояло передо мной, как если бы время вдруг утратило свою неумолимую последовательность. Мы привыкли считать пророчество вымыслом, но здесь, лицом к лицу с человеком, который носил в себе грядущие беды, как носит неизлечимую боль, само понятие времени казалось зыбким и обманчивым.

Я подумал: что важнее — оградить его от правды или ответить честно? Имеет ли право тот, кто знает будущее, изменить его или хотя бы разделить тяжесть этого знания с тем, кому оно предназначено? Старец смотрел на меня, и в его глазах я читал не любопытство, а ту особую, просветлённую печаль, которая бывает у людей, уже не принадлежащих ни одному времени.

— Я отвечу вам, уважаемый Расул. Судьба — это не прямая дорога, по которой человек обязан идти. Всевышний всегда оставляет за нами право выбора. Человек идет избранным путем, но, пользуясь этим правом, он несет ответственность за свои решения. Как и сейчас. Вы можете примкнуть к Хочару и сражаться до последнего воина, но тогда будьте готовы к тому, что солдаты придут в ваше селение, силой заставят вас подчиниться и накажут за те набеги, что устроил Хочар. Однако есть и другой путь: заключить мирный договор с военной администрацией и жить спокойно, как вы того пожелаете, признавая главенство российского императора. Никаких ущемлений вашей вере не будет.

Старец задумался.

— Я не верю военной администрации. Они могут нарушить договор, когда им вздумается. Я знаю, что ты можешь говорить с самим царём. Можешь ли ты помочь нам и заключить договор от имени царя? Тогда администрация не посмеет нарушить договорённости. Такой договор, как у Хайбулы.

— Уважаемый хаджи Расул, Хайбула — признанный аварский хан. Под его рукой восемь селений на границе с нашей линией, и он отвечает за исполнение ими условий договора. От чьего же имени выступаете вы, аул Хадой?

— Ты прав. У нас нет ханов, князей и дворян. Делами правят старейшины. Я созову совет старейшин пяти селений. Думаю, Заурбек сможет быть их голосом.

— Если вы заключите союз и дадите слово, что все вы будете соблюдать договор, тогда можно будет говорить дальше.

— Хорошо. Постараюсь сделать доброе дело. А теперь будь моим гостем.

Поздним вечером, в полной темноте, горец бесшумно вывел коня под уздцы и, едва оказавшись за пределами аула, вскочил в седло — после чего скрылся в чернильной тьме.

Утром мы выехали из аула. День обещал быть солнечным. Заурбек проводил нас вёрст пять, вежливо попрощался и повернул коня обратно.

Проехав приличное расстояние, мы остановились у ручья: решили немного передохнуть и напоить лошадей.

— Люди, камандэр! — встревоженно воскликнул Аслан.

Всадники, завидев нас, пришпорили коней.

«По наши души», — мелькнуло в голове. Внутренний голос тут же подтвердил догадку.

— По коням! Уходим обратно в аул!

Мы сорвались с места в галоп. Минут пять бешеной скачки — и стало заметно, что мы медленно, но уходим вперёд. Аслан, скакавший рядом, крикнул и указал рукой влево. Наперерез нам неслась группа не меньше двух десятков всадников.

«Не успеем», — ёкнуло в груди.

Оставался один шанс — прорываться с боем. В тот же миг раздался визг, улюлюканье, а следом — нестройный залп не меньше десятка ружей.

Всё изменилось в одно мгновение. Жеребец подо мной резко ушёл вниз. В последний момент, уже на автомате, я успел вынуть ноги из стремян и сгруппироваться, глядя на стремительно приближающуюся землю. Краткий полёт — удар. Перевернувшись и крутанувшись, я с силой приложился левым плечом — это хоть как-то остановило хаотичное падение. С первой попытки встать не удалось, но, прихрамывая, я всё же кинулся к павшему жеребцу.

Мгновенная оценка: у ружья сломан приклад. Напряжённо следя за приближающимися всадниками, я нащупал кобуру — пистолет, слава богу, был на месте. Шашка неудобно болталась на боку. Метрах в двадцати лежало тело проводника.

Подъехал Аслан. Его лошадь, хрипя и роняя пену с губ, не переставала мелко перебирать ногами.

— Аслан, уходи! Я приказываю! — крикнул я ему.

Куда там! Он спрыгнул с коня, вытащил ружьё и, хлопнув лошадь по крупу, отогнал её. Тщательно прицелившись, выстрелил в ближайшего всадника. Быстро перезарядил — и снова выстрелил, на этот раз попав в лошадь.

Группа примерно в восемь десятков быстро приближалась к нам. Аслан продолжал стрельбу и успел сбить троих всадников. По нам открыли ответный огонь, осторожно окружая нас.

Я не стрелял — слишком далеко.

— Патрон нэт!

— Возьми мои, — кинул я ему свой патронташ.

Аслан продолжил стрельбу, тщательно прицеливаясь. Наконец наши преследователи решились на атаку со всех сторон.

На вскидку, я сделал четыре выстрела. Три попадания и один промах. Перезарядить не успеваю. Достаю шашку, отбросив ножны, и кинжал. Шашка простая, но хорошей выделки.

Враги, заметив, что стрелять мы не можем, ринулись в атаку.

Ближний всадник подскакал и занёс шашку для удара. В самый последний момент я резко перескочил на другую сторону и, уходя дальше, полоснул седока по левому бедру, нанеся глубокую рану. Тот вскрикнул и, выронив шашку, склонился к ране. Перескочив обратно, я прикрылся от другого всадника и, высоко подпрыгнув, метнул в него кинжал.

Толкотня лошадей передо мной мешала другим атаковать меня. Пользуясь суетой, я полоснул по передним ногам лошади ближайшего всадника. Лошадь с жалобным ржанием упала на колени, всадник завалился вместе с ней. Я, не теряя времени, полоснул его по шее.

Нападавшие осознали неправильность своих действий, отхлынули и, соскочив с лошадей, кинулись в атаку пешими.

Мы стояли с Асланом спиной к спине, отбиваясь от обрушившихся на нас ударов. Кто-то выкрикивал в азарте. Перекошенные злобой и яростью лица.

Атакующие отскочили, оставив троих убитых, и в этот момент раздался пистолетный выстрел.

Сильный удар в грудь — и я понимаю, что тело не слушается меня. Дикая боль растекается по груди, не могу вдохнуть. Падаю на землю.

Аслан почувствовал спиной, что командира нет. Он обернулся и увидел его лежащим на земле.

Он взревел с такой яростью, что почти мгновенно очертил шашкой круг. Его движение было столь стремительным, что двое не успели отскочить, получив резаные раны рук. Все отошли на безопасное расстояние.

Всем известно: самый страшный зверь — это тот, который понимает, что умрёт. Ему некуда деваться. Враги, стоя на безопасном расстоянии, переводили дыхание.

Аслан склонился над командиром.

— Достойная смерть для воина.— Прошептал он и затих. Тоненькая струйка крови вытекла из уголка рта.

Аслан стоял, широко расставив ноги, над телом своего командира. В правой руке он сжимал шашку, лезвие которой ещё хранило тёплую кровь, в левой — кинжал, готовый к последнему броску. Пыль на его лице смешалась с потом и слезами, которые он не позволял себе вытереть.

«Достойная смерть для воина» — эти слова командира, сказанные всего несколько минут назад, до сих пор звучали в его голове, отдаваясь глухим эхом в опустевшем сердце. Шайтан Иван уходил, как и жил, — с оружием в руках, глядя смерти в лицо. Но почему так рано? Почему сейчас?

Аслан обвёл взглядом врагов, окруживших их плотным кольцом. Десятки глаз смотрели на него — кто с ненавистью, кто с уважением, кто с нетерпеливым ожиданием крови. Он не чувствовал ни страха, ни сожаления. Только холодную решимость человека, которому больше нечего терять. Вокруг них, на вытоптанной конями земле, пропитанной кровью, лежало девять тел. Девять воинов, которых они с командиром отправили в рай раньше, чем подлый выстрел из пистолета настиг Шайтан Ивана. Тот, кто сделал этот выстрел, даже не вышел вперёд — спрятался за спинами других, трусливо дожидаясь, пока пуля сделает его грязную работу. Аслан запомнил его лицо. Запомнил намертво, до последней чёрточки.

Толпа расступилась. К нему выехал всадник на прекрасном караковом жеребце и остановил коня ровно в семи шагах — на расстоянии, которое уже не позволяло достать его ни шашкой, ни даже стремительным броском. Умный, опытный воин. Настоящий волк, а не шакал, стреляющий из-за спин.

— Кто ты? — голос всадника звучал ровно, без угрозы, скорее с любопытством человека, увидевшего редкого зверя. — Я знаю этого человека, лежащего у твоих ног. Шайтан Иван. Он мёртв.

Аслан молчал, только пальцы до хруста сжали рукояти. Кровь отлила от его лица, сделав его похожим на изваяние из серого камня.

— Я Аслан, из рода Джамах.

— Ты храбрый воин, — продолжил всадник, и в голосе его проступило неподдельное уважение. — Ты достоин жизни. Можешь уйти, и никто не тронет тебя. Возьми любого коня и уезжай. Я, Зелимхан Дакаев, даю слово.

Аслан долго, очень долго смотрел на Зелимхана. Глаза их встретились — и в этом взгляде было всё: и оценка, и понимание, и древний, как сами горы, диалог между теми, кто знает цену чести. Тишина становилась невыносимой.

— Нет, — наконец произнёс Аслан. Голос его звучал глухо, как погребальный звон, но твёрдо, как клинок дамасской стали. — Я не уйду без камандэра. Я дал клятву верности ему. При жизни и после смерти.

Зелимхан нахмурился, тронул поводья. Конь переступил с ноги на ногу, почуяв напряжение всадника.

— Он мёртв. Ты свободен от клятвы. Так велит разум, так велит закон гор.

— Нет, — повторил Аслан, и в этом единственном слове прозвучала такая непоколебимая уверенность, что даже опытные воины из окружения Зелимхана переглянулись и опустили глаза. — Разум говорит одно, а сердце — другое. Я не уйду без него. Ни сейчас, никогда.

Наступила тишина. Тяжёлая, давящая, как перед землетрясением. Только ветер шевелил гривы коней, да где-то высоко в небе кричала хищная птица, словно оплакивая грядущую смерть.

— Ты умрёшь, — тихо, почти с сожалением произнёс Зелимхан. — Зачем тебе это? Жизнь — дар Аллаха.

Аслан чуть заметно улыбнулся. Спокойно, даже просветлённо. В глазах его зажёгся тот внутренний свет, который бывает только у людей, уже перешагнувших черту.

— Иншаллах, — сказал он, и в этом слове не было вызова — только глубокое, искреннее принятие. — Всевышний, пресветел Он и пречист, любил моего господина при жизни. Надеюсь, и на меня прольётся свет Его милосердия после смерти. Встретимся мы там, у врат рая.

Он переступил с ноги на ногу, поправляя сбившуюся черкеску, расправил плечи и посмотрел прямо в глаза предводителю. Взгляд его был чист и спокоен.

— Не тяни, Зелимхан. Пока я жив, я не позволю вам коснуться его даже пальцем. Только через моё сердце.

Он опустил взгляд на Шайтан Ивана, лежащего у его ног. Глаза командира были открыты и смотрели в вечное синее небо. В них застыло спокойствие, словно он уже видел то, что не дано видеть живым.

Шашка в руке Аслана дрогнула — впервые за всё это время. Медленно, словно во сне, он опустился на правое колено. Воткнул кинжал в землю перед собой — остриём к врагам, рукоятью к небу. Закрыл глаза командира. Ветер играл полами черкески, но он не замечал ничего.

— Я здесь, камандэр, — едва слышно прошептал он, и ветер унёс его слова в сторону гор. — Я с тобой. Мы ещё погуляем по райским садам вместе.

Слеза скатилась по его щеке, оставляя светлую дорожку на пыльной коже, и упала на землю. Вокруг смыкалось кольцо врагов, но Аслан не открывал глаз. Он молился.

Конец книги.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.