— Данка, да ты охренела? Ты же знаешь, что я боюсь этого маньяка долбанного?

Я не могу устоять на месте, как всегда, когда слишком волнуюсь или что-то из себя выводит. Сейчас эти два момента соединяются в один. И вообще непонятно, какого фига я по стенам не бегаю от напряга.

Данка что-то бубнит в трубку, голос у нее извиняющийся и просительный одновременно.

И вот чего другое если бы попросила, я бы с радостью, потому что Данка — отличная девчонка, да и соседка зачетная, беспроблемная совершенно. Но с этой просьбой прямо границы перешла все, ей-богу!

Знает, как я отношусь к этому типу, как меня от одного только взгляда его пустого в дрожь мурашечную бросает, и все равно! Все равно!

Какого фига она вообще с ним связалась? Других студентов нет в универе нашем?

Только этот монстр?

— Он только заберет и все, Ален, клянусь… — бормочет Данка, — ну надо срочно… Ну реально… Я тебя часто прошу?

Ни разу не просила.

А я, вот, наоборот… Сколько она мне курсовиков переделала, когда мы на первом курсе учились, не перечесть…

— Блин… — вздыхаю я, сдаваясь, — ладно…

Данка благодарит, объясняет, что конкретно мне надо будет взять и передать, а я подхожу к зеркалу и смотрю на себя, ловя нервозность и легкий страх в глазах.

Мы прощаемся, я иду к шкафу соседки, лезу в самый низ, беру черный кофр от ноута, как раз тот, что она мне описывала по телефону, и который ей прямо настолько нужен, что никакой возможности другой, кроме как послать за ним самого маньячного придурка универа, она не нашла.

Беру и тащу его ближе к двери.

Он скоро придет, сразу суну ему в лапы и выпровожу.

И все.

Даже смотреть на него не буду, клянусь!

Завершив все подготовительные работы, принимаюсь за основную: настройку душевного спокойствия.

Из зеркала на меня испуганно пялится какая-то дикая блонди с нервным тиком, блин! А ведь его не было до звонка Данки!

Удружила подруга, ничего не скажешь!

Выдыхаю, вдыхаю, снова выдыхаю…

Надо успокоиться.

В конце концов, что тут такого?

Позвонит, отдам сумку, закрою дверь… И все. Просто же?

Ага… Если бы…

Проблема в том, что меня с самого первого появления этого парня на втором курсе, в его присутствии такая дрожь пробивала, прямо сама в шоке была постоянно.

Вроде бы, вообще не от чего.

Учитывая, что он за все время ни разу со мной не заговорил!

Но я его взгляды дикие, пустые, запомнила. В памяти, блин, отпечаталось! И во сне снилось даже!

Об этом никто не знает, само собой, только Данка в курсе, насколько я его боюсь. И Машулька, не так давно мне кое-что про него рассказавшая. Да и то она не в теме моего страха.

Зато в теме его интереса ко мне.

Каждый раз, стоило увидеть в конце коридора или где-то неподалеку высоченную нескладную фигуру, одетую вечно в темное мешковатое худи, поймать на себе нечитаемый взгляд светлых, каких-то потусторонних глаз, как у меня дыхание натурально перехватывало. До боли, клянусь! И рукотрясение начиналось.

Жу-у-уткий тип.

А ведь я — вообще не из пугливых! И не бледная немочь, овечка, по углам шарашащаяся!

Я за словом в карман не полезу никогда! И с любым общий язык найду! И в целом…

А тут…

Стук в дверь прерывает мой аутотренинг, да так неожиданно, что вздрагиваю и подпрыгиваю на месте.

Ох… Блин…

Пришел.

И как его внизу-то пропустили? У нас тут чисто женское общежитие, парни в другом корпусе живут, и их сюда не пускают.

Конечно, они все равно пробираются, и по вечерам тут бывает очень шумно, но сейчас-то день.

И вахтерша на месте должна быть…

Стук повторяется.

Наглый такой.

Словно монстр за дверью в курсе, что я тут, рядом, затаилась мышкой, и сейчас стебется надо мной… Блин, как в том старом фильме по Стивену Кингу, где мужик-маньяк топором рубил дверь и мордой лез внутрь… Николсон играл его, что ли… Я даже не смотрела никогда, только мемасики видела…

Стук повторяется в третий раз.

Уф.

Ладно.

Надо просто это сделать.

В конце концов, это смешно, реально.

Хватаю сумку от ноута, распахиваю дверь и замираю, невольно впиваясь взглядом в того, кто стоит с той стороны.

Он не изменяет себе.

Высоченный, выше двух метров, весь в темном, капюшон худи на голове, вихры волос выбиваются, падают на лоб. И глаза в тени совсем. Но я все равно их вижу.

Светлые. Яркие. Волчьи.

У него сейчас настолько острый, хищный какой-то взгляд, что у меня даже язык перестает ворочаться. Ни слова не могу сказать, даже глупое: «Привет».

Просто пялюсь на него, молча, кажется, еще и рот открыв.

В голове мысли глупые-глупые…

Глаза у него такие…

И волосы эти…

И навис так, словно… Что?

И надо сумку…

Почему так жарко-то?

Почему так?..

А затем он, не говоря ни слова и не сводя с меня своего хищного взгляда, делает шаг вперед, легко оттесняет от двери, закрывает ее…

И нет, звук закрывающегося замка вообще не выводит меня из ступора.

На автомате, чисто на инстинктах тела, желающего оказаться подальше от явной, непосредственной угрозы, я делаю шаг назад. Второй. Третий.

А на четвертом проклятый маньяк ловит меня за талию и без церемоний вжимается в мои губы жадным жестким поцелуем…

— Ну и чего ты собираешься киснуть?

Машулька смотрит на меня скептически, дует чуть подкачанные губки, смотрит на себя в зеркало. Она как раз в начале октября увеличила и очень собой довольна. Теперь при любой возможности пялится на себя везде, где только получается.

— Нафиг, — говорю я, — не хочу.

И отворачиваюсь к стене.

— О! Повернулась! Давай, разворачивай свою корму уже, и вообще… Поднимай ее. Я одна не хочу идти. Боюсь.

— Не ходи.

— Как это «не ходи»? Рехнулась? — голос подружки срывается на легкий визг, — ты знаешь, сколько туда пригласительные стоят? Ты знаешь, кто там может быть, вообще? Все крутые люди города! Это тебе не на студенческих вписках пиво жрать!

— Ну вот кто бы говорил… — моя соседка по комнате, Данка, отрывается от своего ноута, стягивает наушники и разворачивается к нам.

Обычно ее из своей цифры не вытащить, но тут прямо зацепило ее, похоже.

— Чего? — фыркает Машулька.

Она Данку не любит, кстати, говорит, что та — чистюля, выскочка и целка дурацкая.

И, если с первым утверждением я согласна и не считаю, что это плохо, то вот с остальными двумя — вообще нет.

Данка не выскочка совершенно, просто сдержанная и болтать не любит попусту. А так, отличная девчонка, всегда поможет с рефератом, найдет в сети такие материалы, которых даже у преподов наших нет.

И насчет целки у Машульки промах. У Данки жених есть, симпатичный парень с факультета менеджмента. Они друг от друга не отлипают. И пожениться планируют. Так что все нормально у моей соседки с личной жизнью. Даже зависть берет. Особенно, учитывая мою сегодняшнюю ситуацию…

— Ничего, — передразнивает Машульку Данка, — ты видишь, не в настроении она. Отвали.

— Ты там сидела в своем коде, вот и сиди дальше! — огрызается Машулька, — я сама разберусь со своей лучшей подругой! Ее сейчас отвлечь надо, а не оставлять вот так, валяться носом к стене! Нефиг жалеть себя!

— Я не жалею, — говорю я цветочку на обоях, — просто не хочу никуда. И у нас четыре пары завтра…

— Когда это тебя волновать начало? — искренне удивляется Машулька.

— Ой, все…

У меня реально нет сил сейчас от нее отбиваться.

Настроение — говно, хочется просто лежать и ни о чем не думать.

И уж тем более, никуда не хочется тащиться.

Вечеринка-шмечеринка…

Плевать…

— Але-е-ен… — Машулька, поняв, что резвостью меня не возьмешь, резко меняет тактику, — ну пошли, а? У тебя платье не выгулянное… И как раз та маска пригодится, помнишь, в секс-шопе купили?

— А чего это вы в секс-шопе делали? — интересуется Данка.

— Тебе, святоше, не понять, — отмахивается Машулька, — а мы с Аленкой — девочки свободные…

— Теперь да… — вздыхаю я, и Машулька снова принимается кукситься.

— Але-е-е-ен… Ну вот вообще не стоит он того… Дебил же.

— Определенно, — говорю я, — где мои глаза были?

— Ну… Ты говорила, что в сексе огнище… Может, туда все и утекло…

— Ага… И не вытекло. И задержалось…

— Самое главное, что тревога ложная!

Хмыкаю, соглашаясь.

Да уж… Это огромный плюс во всем случившемся.

Но вообще… Обидно получилось.

Я за Пашку замуж, конечно, не хотела. И детей от него не планировала. Просто сказала, что случилась задержка. Даже тест не делала, не успела.

А Пашка побледнел, позеленел…

А потом пробормотал, что ему пора и нам лучше расстаться вообще. Что он не рассчитывал… Он что-то еще говорил, пряча взгляд и отворачиваясь, а я смотрела на него и офигевала.

Вот бывает, что купишь в магазине прикольную тряпочку и даже таскаешь ее пару дней, а потом смотришь при дневном свете… И охреневаешь: где глаза были? Как я на такое позарилась? Да оно же стремное!

Вот тут примерно так и было.

Тревога оказалась ложной, а вот озарение и просветление — настоящим. И постоянным.

От одной мысли, что я рядом такое дерьмо держала, становилось грустно. Наверно, я все же к этому гаду что-то испытывала. Нет, определенно испытывала, раз спала с ним. Но, похоже, эмоции были глубже, чем я думала.

И обидно теперь, что так ошиблась.

Потому уже больше недели никуда не хожу, расстраиваюсь чего-то и переживаю.

Конечно, это не первое мое разочарование в жизни, парни — те еще козлы, но в этот раз наложилось оно на осеннюю хандру, наверно.

Короче, не хочу никуда идти!

А Машулька тащит.

Вечеринка какая-то офигенная.

Костюмированная. Хэллоуин, блин! И это не обычная студенческая тусня, где, кроме заблеванных туалетов и дешевой выпивки, ничего не ожидается.

Нет, по уверениям Машульки, это какая-то сверх элитная тусня. И будет там много крутого народа.

Ей пригласительные достались по дикому блату, через тетку, работающую в администрации, но одной идти стремно.

Даже в маске.

А со мной — не так страшно.

— Найдешь там себе олигарха… — кряхтит Машулька, силой пытаясь поднять меня с кровати, — Пашка локти кусать будет…

— Он и без того кусает, — хмыкает Данка, крутясь на своем шикарном игровом стуле, — постоянно возле прыгает, глаза, как у какающего мышонка. Так пролошился! Дурак…

— А будет еще сильнее грызть! — повышает голос Машулька, — все! Села! Встала! Умылась!

Я встаю, вздыхаю, подхожу к зеркалу, смотрю на себя…

— Ну? — Машулька становится рядом, щурится, — смотри: волосы подбираем, на шею — тот чокер с шипами, помнишь, нам девчонки-панкушки подгоняли? Корсет, юбка. Маска. Офигенно будет.

— Ну…

— Не нукай! Хотя бы переоденься. Посмотришь, заценишь… А то закисла совсем. Валяешься тут целыми днями. Вчера пары пропустила… Не узнаю тебя вообще!

Да я сама себя не узнаю…

Правда, через полчаса, глядя в зеркало, я вынуждена признать, что теперь узнаю себя еще меньше.

Обычно я одеваюсь гораздо спокойней.

С моими формами вызывающей одежды не требуется. Я и без того очень даже… Вызываю. Пятый размер груди и обхват бедер за стольничек прямо офигенно вызывают.

А, учитывая, что живота у меня отродясь не водилось, и талия вполне себе тонкая, хоть и не шестьдесят, чего уж тут лукавить, то…

Короче, у меня и без лишнего привлечения внимания все с вниманием парней в порядке. Не жаловалась никогда.

В школе, конечно, дразнились поначалу толстушкой, потому что я никогда тростинкой не была, но скоро перестали. Я умела давать сдачи, била сразу и сильно, а мальчишек — так еще и по голове сумкой отоваривала.

Ну, а в восьмом классе у меня выросли грудь и задница, и вообще проблемы с обзывалками исчезли.

И я начала отбиваться от мальчишек уже по другим причинам.

— Ну что сказать… — Данка задумчиво изучает меня в зеркале, — я думаю, что тебе надо плащик… Да… Длинный.

— Определенно, — Машулька хмурится. Она нарядилась откровенней меня, но все равно я выгляжу более… хм-м-м… открыто.

А потому что корсет и пятый размер груди — это убойное сочетание! И ничем его не перебить.

Даже длинными ногами в чулках сеточкой.

Машулька на моем фоне смотрится плосковато, да…

Ловлю ее недовольный взгляд и неожиданно прихожу в боевое расположение духа. А вот потому что нефиг было меня с кровати поднимать! Сама виновата! Огребай теперь!

А я прятать себя в угоду чьим-то комплексам не планирую! Вот!

— Маску примерь, — говорит Данка.

Надеваю кружевную красную маску… Н-да. Эффект, сбивающий с ног.

Красная маска, красные губы, взбитые в беспорядке светлые волосы, чокер с шипами, корсет, юбка-карандаш, трикотажная, под искусственную кожу, но плотная, как чулок обтягивающая… Туфли на шпильке.

Пипец.

Машулька скучно вздыхает, а я хмыкаю довольно.

Все, целибат закончен.

Я сегодня буду развлекаться!

Берегитесь, олигархи!

— А нам точно сюда? — я озадаченно осматриваю кованую решетку высоченных ворот.

Фигурные такие, красивые. Сверху украшены пиками. Острыми даже на вид.

За воротами видна освещенная с двух сторон дорога, по бокам — длинномеры, ровненькие, как в тех фильмах про аристократическую Англию. Прямо ожидается, что сейчас ворота распахнутся, запуская карету, запряженную четверкой лошадей. Она поедет по этой аллее, а следом за ней побегут лакеи с факелами, освещая путь…

Это я в каком-то фильме видела, что ли? Надо же, чего только не всплывет в голове с перепуга.

Аллея, хоть и освещена с двух сторон фонарями, теряется где-то в полумраке. Угадывается в глубине ее мрачная громада дома. И есть ощущение, что нас там совсем не ждут.

Водитель такси-эконом, на которое мы разорились с Машулькой, тоже оглядывается, ежится, не по себе ему.

— Вас тут высадить? — напряженно уточняет он, не поворачиваясь к нам, замершим на заднем сиденье, — дальше хода нет.

— Не-не… — начинает заикаться Машулька, пуча ставшие огромными глаза и явно намереваясь дать заднюю. А мне становится так обидно!

Потому что сейчас мы перепугаемся, развернемся и свалим отсюда!

А я, между прочим, настроилась на приключение и возможный разврат!

И тяпнула даже для настроения.

Сдается мне, что как раз энергетик, перемешанный с водкой — спонсор моей слабоумной отваги, потому что по трезвянке я бы в этот вертеп не полезла.

А сейчас кровь бурлит!

И корсет жмет. Тесноват стал, скотина…

— Нет! — рявкаю я, — до подъезда!

— Но тут не проехать!

— Вон переговорник! Подъезжайте ближе.

Водитель, бормоча что-то про себя на гортанном непонятном языке, все же совершает нужный маневр.

Я открываю окно, дотягиваюсь, нажимаю кнопку на устройстве, загорается глазок камеры.

— Добрый вечер, покажите ваше приглашение, пожалуйста.

Голос вежливый, спокойный.

Я показываю на камеру приглашение.

— Спасибо. Проезжайте, будьте добры. Приглашения не убирайте, их потребуется еще раз предъявить.

Камера отключается, ворота открываются.

Ну надо же, как все вежливо… Возможно, что тут и в самом деле сливки общества собрались. Не зря же дворец такой…

А это реально дворец, чем ближе мы подъезжаем, тем очевидней становится, что сливки-не сливки, но народ тут серьезный бегает.

Хэллоуин празднуют. Ха-ха.

Нервно что-то мне…

Машулька рядом возбужденно попискивает, что-то говорит, но я не вслушиваюсь, просто изучаю само здание, ничего так, здание, скорее всего, новодел, но очень в стиле старых исторических домов. Реально, как в фильме. Как там назывался сериальчик, который я смотрела не так давно? Бриджстоуны? Или как? Блин… Надо было что-то в этом же стиле напяливать на себя, а не развратный корсет с не менее развратной красной маской, купленной в секс-шопе на распродаже…

Утешает только то, что Машулька еще пошлее вырядилась. И я ее фоне я буду вполне выигрышно смотреться.

Утешение, конечно, подленькое, да и слабоватое, будем честны, но все же…

В этот момент нам открывают двери такси, подают руку, помогая выйти.

И это… Вау прямо.

Королевой сразу себя чувствуешь.

Я стараюсь держать лицо, ступать твердо на плитки двора и не поправлять корсет. Есть ощущение, что низковато он сполз, но если при всех начну вверх подтягивать, то реально кринж будет.

Машке с другой стороны такси тоже подает руку вежливый мужик в черном.

— Ваше приглашение пожалуйста, — мой вежливый мужик не менее вежливо, хоть и твердо смотрит в глаза и ждет, когда я отдам ему приглашение.

Показываю. Пока изучает, внимательно, кстати, ощущение, что еще и на зуб пробовать будет, не подделка ли, осматриваюсь.

Таксист радостно свалил уже, и на его место подъезжает роскошный длинный лимузинище. Я и не знала, что такие у нас в городе есть.

Оттуда выпрыгивает какой-то мажористый хлыщ, в майке-алкоголичке и рваных джинсах, весь увешанный блестящими цацками, вытягивает худосочную девчонку, тоже в майке-алкоголичке. Только, в отличие от парня, кроме майки, на ней нихрена нет. Маска еще имеется, это да.

Пожалуй, поторопилась я с сожалениями о бальном платье. Нормально я одета. И Машулька в своих чулках-сетках вполне себе в тему.

— Прошу, — прерывает мои рассматривания мужик в темном, — приятного вечера.

— Спасибо, — сладко тяну я, поворачиваюсь полностью к парочке из лимузина и наблюдаю, как у парнишки глаза расширяются, а челюсть падает на пол.

Моя грудь, упакованная в корсет — реально оружие массового поражения.

Одного уже поразила, смотрю.

— Макс, ты чего? — нервно тянет девка, дергая своего задохлика за руку.

А он, не отрывая ошалелого взгляд от ложбинки , которую я еще и чуть-чуть пудрочкой подсветила , делая образ более манящим, молчит и пускает слюни.

— Пойдем? — Машулька, посмотрев на парня, понимающе закатывает глаза, она такое видела не раз уже, и тянет меня за собой.

Разворачиваюсь и с гордостью несу свою пятерочку к приветливо освещенному проему дверей.

За спиной у меня разгорается скандал, девка выясняет у своего спутника, по какой причине он так сильно охренел.

— Блин, Аленка, вот даже не знаю, что хуже: когда ты депрессуешь, или когда на тропе войны, — выговаривает мне Машулька по дороге, — давай как-то поспокойней, что ли? А то огородами отсюда уходить придется.

— Нет уж, — хмыкаю я, чуть щурясь от слепяще яркого окружения, — я отсюда только с мужиком уйду.

— В этом я как раз не сомневаюсь, — вздыхает Машулька, — погнали, осмотримся. Чувствую, место рыбное.

Минут через десять я убеждаюсь в том, что Машулька была права. Место реально рыбное.

Вот только рыбки тут плавают такие, что мелкой плотве, типа нас, лучше по корягам прятаться.

Акулы, блин, тут.

Зубастые, с холодными мертвыми глазами.

Или щуки, хищные, острые, с мгновенной реакцией на неудачливую жертву.

Еще осьминогов видела, с щупальцами размером метров по пять, не меньше.

Как-то мы не сильно удачно зашли… Уйти бы живыми.

Интересно, чем Машулька тетке своей насолила, что та нас так подставила?

— Смотри, — Машулька жмется к моему боку, нервно перетаптывает своими двенадцатисантиметровыми копытцами, — вот тот чувак похож на нашего мэра…

— Все может быть, — киваю я, стараясь лишний раз не вглядываться в маски.

А то посмотрела уже пару раз, дурочка.

Местные акулы отлично чувствуют чужой интерес, мгновенно реагируют. Я только взгляд задержала, а меня уже просканировали с ног до головы, заценили и признали годной.

Что характерно, никто не подкатывал напрямую. Но записочки передали, да… Я даже не смотрела, что там, в тех записочках, сразу же выкидывала.

Вообще, как я поняла, не на костюмированный бал мы попали с Машулькой, две овечки стремные… Нет.

На вполне узаконенный вечер встреч для быстрого секса. Ну, может, это как-то по-другому называется, я не в курсе, но суть понятна.

Мужики в масках и смокингах, женщины в масках и откровенных нарядах. Все делают вид, что друг друга не знают.

Но стоят группками, по интересам явно.

Солидные мужики с пузами и лениво-развратными взглядами. Перекидываются фразами, пьют, осматриваются. Они точно знают, что сегодня себе все найдут. И что любая, на кого укажут, без вопросов даст.

Более свободно одетая молодежь, по стилю похожие на ту парочку, что мы у входа видели. Они особо никого не ищут, покуривают, и, кстати, не сигареты, судя по запаху, может, еще чем-то радуют организм. Движения развязные, расторможенные. Эти тоже кучкуются группками, парни и девчонки, явно знают друг друга, маски тут — чисто для фана.

Стильные девушки, очень похожие друг на друга, явно один хирург у них, который специализируется на губах с привлекательным изгибом и остреньких подбородках. Эти ходят по двое. Бокальчики с игристым в пальчиках вертят… Тут все понятно.

И вообще, формат мероприятия ясен.

Неясно другое: какого хера мы тут оказались? И как теперь отсюда свалить?

Машулька, похоже, еще не до конца вкурила, в какую задницу нас ее тетушка любимая посадила, но ощущает что-то такое, странное.

Притихла и смотрит по сторонам настороженно.

— Слушай… — бормочет она, отпивая из бокала, — давай того… Потусим чуток и свалим. Такси вызовем…

— А ты смотрела телефон? — спрашиваю я ее, — нет интернета. Глушат, походу. Вперлись мы, Машуль.

— Куда? — испуганно округляет глаза подружка.

— Ну а ты как думаешь? В шоколад? Нет, дорогая моя, нихрена…

— Ой… — Машулька осматривается, а затем уточняет с надеждой, — но ведь… Если не захотим, то никто же ничего?

— Да? Ну надейся… А я пешком, наверно, пойду отсюда.

— Ты чего? До города по трассе топать!

— Может, можно попросить тех мужиков, что на входе стояли, чтоб вызвали нам машину? — посещает меня светлая мысль.

Машулька кивает радостно.

Мы, не сговариваясь, начинаем пробираться к выходу.

Потому что, несмотря на то, что вроде бы ничего плохого с нами тут не происходит, но есть ощущение, что это пока.

Напряжение в зале нарастает, даже музыка становится какой-то нервной. А взгляды, которыми нас с Машулькой облизывают — на редкость плотными.

Я буквально мурашками покрываюсь от этого.

И ускоряюсь, уже не стараясь прикидываться местной фауной.

Не местные мы, потерялись…

Я уже почти верю в то, что мы выберемся отсюда без особых потерь, когда на нашем пути возникает знакомая фигура в свободной майке.

— Ты куда собралась, кругляха? — он тормозит меня, прихватывает за плечо, я тут же дергаюсь, сбрасывая липкую ладонь. От парня воняет сладковато и мерзко. И глаза в прорези маски — дурные совершенно, — я на тебя поставил!

— Чего еще? — я включаю быдло, чисто на интуиции понимая, что с таким интеллигентность, которой меня пичкали родители, не сработает, — отвали, дай пройти!

— Да не дергайся! Мою ставку никто не перебьет! — он не спешит уйти, но больше меня не касается.

— Аленка-а-а… — испуганно тянет Машулька, — пошли…

— Ну попробуйте, козы, — смеется парень, а затем наклоняется ко мне и внезапно лижет шею, я не успеваю отшатнуться даже! Отходит быстрее, проявляя похвальную прыть, и достать его, чтоб душевно вмазать, я тоже не успеваю! — До встречи, колобок, — говорит он многозначительно, наблюдая, как я, матерясь, вытираю отвратную слюну с шеи, — будет прикольно тебя катать…

Он исчезает в толпе, которая становится все плотнее и плотнее.

— Ален, о чем это он? — жалобно спрашивает Машулька.

— О том самом, подруга, — кривлюсь я, старательно вытирая шею. Все кажется, что прикосновение гадкое до сих пор чувствую. — Пошли. Будем надеяться, что у него просто приход.

Через минуту, глядя на запертые двери и строгих мужиков в костюмах перед ними, я понимаю, что все гораздо хуже, чем мне казалось изначально.

Нас не выпускают.

Просто даже не слышат!

— Я тут сейчас такой скандалище закачу, — рычу я, забыв уже о том, что вся из себя роскошная девушка сегодня, — вы не представляете даже…

— Вам нужно успокоиться, — главный, который подошел как раз на мои крики, безукоризненно вежлив, — вы предъявили приглашения, по которым вы имеете право присутствовать на мероприятии. Это — закрытое мероприятие, все гости про это знают. Двери откроются только утром.

— Я не знала! Вы не имеете права!

— У вас в приглашении все указано. Ваше присутствие здесь — обозначает согласие с форматом мероприятия и снимает полностью ответственность за происходящее с организаторов.

— Да вы с ума, что ли, сошли? — поражаюсь я, — то есть, нас тут насиловать будут, убивать, и это все законно?

— Членовредительство только по взаимному согласию. И никаких убийств, — практически оскорбляется мужик, — у нас приличное заведение.

— Это… Это треш какой-то… — я понимаю, что нас не выпустят, поворачиваюсь к Машке, на редкость тупо моргающей густо накрашенными ресницами.

— В принципе, вы можете просто отсидеться в уголке, когда начнется аукцион… Хотя… — тут он смотрит мне за спину, — не можете. Слишком вы… Приметные.

— Слушай, — я подхожу ближе, чувствуя лопатками холод приближающейся неминуемой опасности, заглядываю в глаза мужику просительно, — выпусти нас, а? Ну ты же видишь, что мы не местные вообще… Лишние тут.

— Не могу, — так же тихо отвечает он, — если бы сразу… А теперь поздняк метаться.

Я замираю, не в силах пошевелиться, потому что ощущаю за спиной чье-то тяжелое дыхание…

Становится очень-очень тихо, словно звук взяли и вырубили внезапно. Причем, я осознаю, что это вообще не так, потому что прием идет вовсю, музыка там играет, люди разговаривают и смеются.

А вот рядом со мной — пространство, лишенное шума… И, похоже, воздух тоже куда-то откачали, потому что не хватает его. Реально.

В глазах темнеет, в голове дурнеет.

И ощущение страшной опасности, чьего-то присутствия, темного, довлеющего — просто переполняет.

Доказательством, что я не рехнулась и за спиной реально кто-то есть, стоит и дышит мне в макушку практически, служит чуть испуганный взгляд мужика-охранника. Он уже не смотрит на меня.

Теперь его внимание направлено исключительно выше, туда, где, скорее всего, находится лицо подошедшего. Так тихо подкравшегося, что я ни шагов не слышала, ничего!

Рядом испуганной мышью замерла Машулька. Она тоже смотрит мне за спину!

И видит… Видит… Глаза расширяются дико. Ой, блин! Да чего там такое? Я же сейчас от страха…

— Пропусти их, — очень тихий голос, не голос даже — шепот, заставляет меня поежиться. Господи… Словно змей шипит за спиной…

— Но… — охранник отчетливо боится, но все же пытается возражать, — по правилам…

— Я их купил, — прерывает его холодное шипение, — обеих.

Охранник просто молча сторонится, пропуская нас с Машулькой, даже не требует никаких доказательств «покупки».

А вот меня слова эти приводят в чувство.

Причем, настолько, что, вместо того, чтоб покорно топать в направлении выхода со своим, типа, хозяином, я разворачиваюсь резко.

Ну посмотрим, кто ты такой, покупатель поганый!

Сейчас я тебе часть твоей покупки затолкаю в глотку. И еще одной частью — по яйцам врежу. И плевать на все, блин!

Во мне просыпается фамильная ярость моих предков, наверно. Мама говорила, что по ее линии сплошь бешеные борцы за справедливость были. Везде, где могли, боролись: и при царском режиме, и при Советской власти, и в девяностые тоже этого дела не прекратили.

Потому мы, конечно, очень гордые, но нищие.

И плевать!

Главное, показать этому любителю покупать живых людей, что со мной этот номер не пройдет!

Но за моей спиной уже никого нет.

Высоченный мужчина, явно выше двух метров, одетый в темный спортивный костюм с накинутым на голову капюшоном, каким-то образом оказывается впереди нас и просто идет на выход!

Охранники услужливо распахивают перед ним двери.

И не закрывают их, глядя на нас с Машулькой выжидательно.

А мы, две овечки, молча стоим и пялимся на того, кто нас купил. И физиономии у нас, наверно, впечатляюще глупые.

В конце концов, я выдыхаю и делаю шаг. Первой.

На улице все явно будет по-другому. Просто развернусь, забубеню по физиономии этого покупателя, а рука у меня не самая легкая, ему хватит, и свалю домой.

Пешком.

И пусть только попробуют тормознуть! Это тут, в незнакомой атмосфере, на меня какая-то фигня напала странная, страхом спровоцированная и опасностью, а на свежем воздухе все иначе же!

Слышу нервный цокот каблучков Машульки, и ее ужас, транслирующийся даже через походку, придает мне сил.

Кто-то из нас должен быть в адеквате.

Надо бы, конечно, спросить, чего она такого увидела за моей спиной, что настолько прочно онемела, но решаю, что сейчас сама все увижу.

На первый взгляд, ничего страшного в фигуре мужика, идущего впереди нас, даже не оглядываясь, не проверяя, вдруг мы куда свернем, нет.

Непроизвольно отмечаю, что у него довольно широкие плечи, прямая спина. И походка такая… Хищная. Легкая и в то же время агрессивная.

А еще — он явно молодой. Почему-то мне так кажется.

Интересно, какое у него лицо?

Вот сейчас и узнаем…

Мы выходим на улицу, здесь по-прежнему стоит охрана, но машин с гостями уже нет. Судя по всему, все, кому надо, на месте, и шкатулка на сегодняшнюю ночь полна.

Освещение тоже какое-то скудное стало, ощущение, что половину ламп погасили.

Я торможу настолько резко, что Машулька, разогнавшись, упирается мне в спину и ойкает.

А ее «ой» останавливается наш покупатель.

Поворачивается.

И вот теперь уже я не сдерживаюсь! И говорю: «Ой!»

Потому что вместо лица у парня белеет в полумраке страшная маска жуткого клоуна. Джокера.

Черные провалы глаз выглядят еще чернее из-за надвинутого низко капюшона. Лицо — белое. И прорезь рта, специально увеличенная красной краской, смотрится зловеще.

Мне кажется, что Джокер улыбается, видя наш страх и замешательство. Но гарантий этому нет никаких. Может, наоборот, с жуткой серьезностью прикидывает, как именно нас будет использовать. В какой позе найти нам применение.

— В машину, — все таким же жутким шепотом приказывает он после паузы, во время которой изучает нас… Меня. Ощущение, что меня. Взгляда не сводит.

Засунув руки в карманы, повелительно кивает на черную, тонированную в хлам низкую спортивную тачку, марки которой я не знаю.

И не планирую узнавать и ближе знакомиться.

— Нет, — решительно заявляю я, удивляясь тому, насколько глухо и слабо звучит мой голос, — мы пойдем.

Джокер наклоняет голову, и мне снова кажется, что смотрит он только на меня. От этого взгляда становится еще больше не по себе, страшно и жарко как-то, хотя конец октября уже, и одета я легко. Чересчур. Чтоб я еще хоть раз что-то настолько открытое напялила…

— Куда? — спрашивает он с интересом.

— Домой, — говорю я, — мы здесь оказались по ошибке. И не собираемся участвовать в этих дебильных играх. А еще, если не отпустите, в полицию пойдем, понятно? И ваш веселый блядушник живо закроют.

— Интересно будет посмотреть, — кивает Джокер, — ну а сейчас вы как собираетесь уходить?

— Через ворота, — я смотрю за его спину, но ворот не вижу. Дорога теряется в мраке. Жуть… Ощущение, что мы в доме Дракулы, блин.

— Они закрыты, — неожиданно Джокер подходит ближе ко мне, настолько, я могу без труда рассмотреть грим на его коже. Он нанесен толстым слоем и как-то… небрежно, что ли? Словно наспех, пальцами намазано. Но, тем не менее, черты лица за этим всем различить нереально. — Полезешь через забор?

В тихом шипении слышна теперь издевка.

— Без проблем, — дергаю я плечом пренебрежительно.

Взгляд на мгновение всего опускается к моему декольте, которое от движения плеч тоже чуть-чуть сдвигается, а затем Джокер опять смотрит мне в лицо.

— Там под напряжением, — говорит он равнодушно.

Машулька судорожно сглатывает, а я молчу, не зная, что ответить на это.

И что делать дальше, тоже не знаю.

Засада просто.

Что нам, до утра тут торчать? А потом вместе с кем-нибудь из гостей… Бред… Кто позволит? Явно не охрана, сейчас старательно делающая вид, что нас тут нет. И, судя по всему, это все из-за присутствия нашего покупателя как раз.

Его боятся. И я их понимаю. Я сама его до дрожи пугаюсь.

Смотрит так, словно… То ли убить хочет, то ли сожрать. А, вероятней всего, по очереди сначала одно, а потом другое… И не факт, что именно в этой последовательности…

— Не дури, — неожиданно примирительно заявляет Джокер, поднимает руку, словно коснуться меня хочет, но я отшатываюсь, и он не завершает движения, — я еду в город. Доброшу.

— И все? — хмурюсь я, понимая, что тут явный обман.

Джокер сказал охраннику, что купил нас. Наверняка, там серьезные деньги, учитывая то, что говорил и как вел себя тот дурак в маске.

И сейчас Джокер, выложив большую сумму, просто подбросит нас до дома?

— И все.

— Что-то не верится.

Я понимаю, что надо соглашаться, что, стоит нам выехать за пределы этого гребанного особняка, и никто не принудит ни к чему! Я и сейчас-то отбивалась бы бешено, а там, на свободе, и сил прибавится.

И шансов на победу тоже.

И Джокер это тоже должен понимать. Если нацелен на… использование своей покупки, то ни о каких выездах за пределы территории особняка и речи не должно быть… Однако же…

— Твое право, — равнодушно отвечает мне Джокер, — я просто хотел помочь.

После этих слов он разворачивается и идет к машине.

— Ален, ты с ума сошла? — пищит Машулька, бьет меня острым локотком в район живота, ойкает, потому что у меня там жесткий корсет, который фиг пробьешь, и бежит за Джокером, — подожди! Подожди, пожалуйста! Мы согласны!

Он поворачивается, смотрит… И опять на меня! Не на Машульку, хотя говорит с ней именно! Да что же такое?

— А твоя подруга согласна?

Странно, по-прежнему тихо говорит, а я слышу!

— Да!

Машулька разворачивается ко мне и смотрит. Выразительно.

Вздыхаю и киваю.

Куда деваться?

Джокер открывает машину, дверь на переднее пассажирское, и туда норовит прыгнуть Машулька. Она не то, чтоб специально, наверно, больше по привычке. Любит ездить на передних сиденьях, в такси и даже в маршрутке вперед вечно лезет.

Но тут Джокер ее тормозит, не позволяя сесть. И говорит:

— Хочу твою подругу… видеть на переднем сиденье.

Да мать твою!

Я не хочу!

Упрямо сжимаю губы, собираясь отказаться, но Джокер, судя по всему, поняв по моей физиономии, что сейчас будет, продолжает насмешливо:

— Пусть это будет мне наградой за спасение прекрасных дам…

Ч-черт…

И не откажешь теперь.

Вот ведь хитрый гад…

В машине у Джокера пахнет… дорого. Вот слово, которое первым приходит на ум. Я не умею различать разные ноты ароматов, как сейчас модно, типа, ах сандал, ах тубероза, ах писька девственницы…

Но общий флер улавливаю сходу.

Черный салон, роскошный, стильный, даже мне, не спецу, понятно, что дорогой дико. И запах тоже дорогой.

Я, в своем корсете с распродажи секс-шопа и псевдо-кожанной юбке из трикотажа, ощущаю себя неправильно. Еще неправильней, чем до этого, в том вертепе в честь Хэллоуина. Словно бродяжку подобрали с улицы и привели в богатый дом… Что-то я такое читала или смотрела… Эта, как его… Пигмалион, вот. Кино такое было, про Элизу Дулитл… Хотя, может, и по-другому называется…

— Ой, как тут вкусно пахнет, — пищит Машулька с заднего сиденья, и я спохватываюсь, понимая, что не вовремя решила мозг забить ненужными сейчас воспоминаниями. И вообще, пофиг на плохо говорящую героиню фильма, которую притащили с улицы ради эксперимента и спора, надо думать о том, как отсюда выбраться без потерь.

Из дома вот, уже удалось, теперь с территории бы… И дальше — по списку.

А Машулька, похоже, уже полностью пришла в себя и решила флиртануть с нашим пугающим водителем.

Вот ведь овца бесстрашная!

Сажусь ровнее, кошусь на Джокера, никак не среагировавшего на Машулькины восторги. Черт, как неприятно, все же, смотреть в лицо человека, раскрашенное до неузнаваемости и нечитаемости мимики!

Вот как понять: в каком он сейчас настроении?

Злой?

Недовольный?

Довольный?

Что планирует?

А если нас в лес сейчас завезет и…

Хотя, последнее — тупо. Зачем ему нас куда-то везти, если в особняке проклятом все удобства? И, помня реакцию охраны на него, еще и помогут потом трупы… утилизировать. Полный комплекс услуг для дорогих гостей.

Ох, что-то опять тяжко. И дышится плохо!

Пытаюсь успокоиться, прийти в себя…

И ловлю внимательный взгляд водителя, спокойно, с явным интересом, скользящий по моим коленкам и выше — к груди. Черт… Чтоб я еще хоть раз… Корсет проклятый. Юбка-предательница, слишком сильно задравшаяся, тоже проклятая.

И везение мое — это отдельная печальная песня…

— Не бойся, — неожиданно говорит он, снова тихо, едва различимо, — я не собираюсь тебя… принуждать.

Ох, спасибо, мать твою! На душе прямо легче стало!

— К чему? — вопрос вырывается сам собой, хотя вот не надо мне этого знания! Не требуется, блин!

— Ни к чему, — отвечает он, выруливая с обводной в город, — я не люблю… принуждение.

Какой у нас разговор занимательный… Офигеть просто.

— А что за аромат такой? — принимается щебетать Машулька, и сейчас я благодарна ей очень, что оттягивает огонь на себя, потому что после непонятного разговора про принуждение между нами с Джокером повисает странная пауза, тяжелая, словно раствор бетона. И ощущение, что, если прямо сейчас, срочно не начать шевелиться, то мы с ним в этом застынем…

— Новой машины, — не смотря на Машульку даже в зеркало, отвечает Джокер, — мне ее позавчера пригнали.

— Ого! А что за марка? — подпрыгивает на заднем сиденье подружка. Вот ведь характер легкий у нее! Только-только из мышеловки выскочили, я до сих пор дрожу, если честно, а она уже как ни в чем не бывало разговоры разговаривает. И пристает с вопросами к самому страшному мужику, которого я когда-либо в своей жизни видела!

— Ты все равно не знаешь, — холодно отвечает Джокер, и Машулька замолкает, чуть надувшись.

— Куда? — этот вопрос уже в городе он задает, когда мы выезжаем на центральную улицу.

До этого момента в салоне царит тишина. Гробовая.

— К общаге универа, знаешь, где? — отвечаю я, уже не сдерживая облегчения в голосе. Судя по всему, никто нас все-таки насиловать и разделывать потом на куски не планирует. Это ли не радость?

Джокер кивает и молча сворачивает в нужном направлении. Меня посещает мысль, что надо бы узнать, сколько он за нас бабла отвалил, и отдать ему… Ну, не все сразу, понятное дело… Частями, там… В рассрочку. Лет на пять.

Но, пока я набираюсь сил и выстраиваю в голове правильные фразы для начала разговора про деньги и оплату его помощи, мы уже подъезжаем к подъезду общаги.

— Выходи, — Джокер впервые за это время смотрит на Машульку в зеркало заднего вида, и ее словно ветром сдувает из машины.

Даже слова не говорит в ответ. Вот это посыл, блин…

Правда, подруга не уходит, а стоит и ждет меня, переминаясь на крылечке тревожным сусликом.

Так как мне команды покинуть машину не поступает, я правильно понимаю, что Джокер чего-то ждет сейчас. Вероятно, благодарностей. И разговора про долг…

Я разворачиваюсь к нему, внутренне собираясь, улыбаюсь. И снова чуть передергивает от его безумной нарисованной усмешки.

Хотя, что эта усмешка по сравнению с его взглядом… Такой ужас не нарисуешь, блин.

— Спасибо огромное за помощь, — вежливо говорю я, стараясь унять внезапную дрожь в конечностях. Во всех, блин. И даже внутри что-то трясется, мелко-мелко, предательски. — Не знаю даже, как благодарить…

— Знаешь, — перебивает меня Джокер, и, пока я недоуменно хлопаю ресницами, выдыхает терпеливо, — ну, или узнаешь сейчас…

А после внезапно наклоняется и целует меня в губы.

Я даже дернуться не успеваю, настолько это неожиданно!

Он целует, пользуясь моей растерянностью, по-варварски глубоко, грубовато, вообще ни капельки не нежно! Словно… Не особенно умеет это делать. Или не считает нужным как-то смягчать напор. Берет то, что хочет, и так, как ему нравится.

Мне больно, потому что держит слишком сильно, сжимает… Когда успел руки мне на талию положить, привлечь к себе?

Не знаю, не понимаю вообще ничего! Обескураженная и напуганная, я не сразу осознаю, что надо сопротивляться, что это все неправильно, то, что происходит!

Меня целовали насильно, и даже не раз. Ну что поделать, если мои формы еще с девятого класса парней привлекали, и те пытались по углам зажимать и тискать. Ну, и целовать, конечно, против воли, потому что я всегда сопротивлялась и отбивалась до последнего.

Потом, после появления первого парня, когда распробовала секс, уже все было по-другому… Да и в компаниях наших, веселых общажных всякое случалось. Парни, особенно, когда выпьют, могли себе чего-то позволить, тоже зажать, поцеловать, но там все просто решалось. По морде, по губам мокрым, по яйцам, если не понимает первых предупреждений… И все. Тема замята, вопрос снят.

Но сейчас…

Я настолько в шоке, что не сразу понимаю, что меня уже не просто целуют, а практически имеют.

Языком, да.

Руками, да.

Жестким принуждением, которого, как уверял меня совсем недавно Джокер, он не любит…

Все он любит, гад! Еще как любит! И я… Я тоже, получается? Иначе с чего бы мне не от страха дрожать теперь, а от возбуждения? Или это одно и тоже ощущение, только полярность разная? Хрен его знает…

Растерянно упираю руки в плечи навалившегося на меня парня, железные плечи, костистые… Кто бы мог подумать, что под мешковатым худи такой каркас стальной скрывается…

В голову как-то вступает, словно легкая слабость, перемешанная с предвкушением чего-то непонятного, волнующего, накрывает… И я, вместо того, чтоб сопротивляться и отталкивать, просто цепляюсь за эти плечи, позволяю горячим настойчивым губами скользить уже по шее, оставлять следы на груди…

Он ни звука не издает, но то, что делает, это… О-о-о… Как он это делает-то? Я же сознание сейчас…

Резкий тревожный стук в окошко машины заставляет нас замереть в позе, очень далекой от изначальной.

Я, оказывается, уже лежу на разложенном ( как? когда?) сиденье, а Джокер, на котором нет капюшона, а грим совершенно не смазан, тяжело дышит, навалившись сверху…

— Ален… — нервный голос Машульки чуть-чуть приводит меня в чувство, — Ален… Ты чего там так долго? Выходи уже… Нам пора…

Мы с Джокером смотрим друг на друга, дышим тяжело… Оба.

И в глазах — дурнота, темнота, безумие. Общее, мать его, безумие. Ему удалось меня заразить этим…

Вот только мозг отключить все же не получилось, потому я давлю сильнее на жесткие плечи, показывая, что уровень бреда не пройден.

— Отправь ее, — все так же тихо говорит Джокер, не сдвигаясь ни на сантиметр, — и поехали ко мне. Не пожалеешь.

И столько жажды, столько горячего обещания в его шепоте порочном, что я… Целую секунду думаю над этим предложением.

И все внутри трепещет: «Давай, дура! Точно не пожалеешь! Если он такое губами и пальцами, то что тогда членом?»

Но я — это не мое тупое тело, и понимаю, что одно дело, когда нереально опасный парень тебя довозит до дома, спасает, из каких-то своих странных побуждений, и совсем другое, когда он же увозит тебя на свою территорию и там…

Короче, я сегодня и без того слишком уж напугана, чтоб принимать такие решение.

Хватит, напринималась уже, блин.

— Нет… — так же тихо шепчу я, сильнее упирая ладони в плечи, — нет…

Джокер по-прежнему не двигается, смотрит на меня, словно решая, надо ли ему меня слушать? Или не стоит?

И на мгновение у меня возникает дикая паническая мысль, что он сейчас просто заблокирует двери и силой увезет меня к себе.

И там…

От картинок того, что будет там, на его территории, все внутри сжимается. Да странно так, с пульсацией и оттягом по ногам и пальцам.

Мне очень-очень страшно сейчас, потому что полное ощущение, что во власти неуправляемой стихии нахожусь. Что от его настроя, его желания, силы воли вся моя жизнь зависит.

Почему-то мне кажется, что, если я соглашусь поехать, вот так, к непонятному, страшному человеку, не пойми куда, то все поменяется в моей реальности.

Что она уже не будет такой, как есть…

И не факт, что мне новая реальность понравится.

По крайней мере, я сама себя в этой новой реальности как-то пугаюсь.

— Ален! — стук в окошко становится громче, а голос Машульки — напряженней еще, — Ален! Я полицию вызову!

— Скажи ей, что сейчас выйдешь… — шепчет мне Джокер, опять-таки, не двигаясь с места и напряженно глядя на меня.

Чуть-чуть опускается стекло, буквально на пару миллиметров, и я прерывистым голосом выдаю:

— Машуль, я сейчас. Все в порядке.

— Тебя ждать? — нервно уточняет подруга.

Джокер показывает, чтоб я сказала «нет». И обводит мои губы пальцем. Очень по-хозяйски.

Потому я говорю:

— Да. Подожди.

В глазах Джокера — искры. Он недоволен моим сопротивлением, тем, что я отказываю ему.

И, наверно, это первая эмоция, которую я могу прочесть на раскрашенном лице. Недовольство. И ярость. И голод. Все это — в глазах.

А вот губы растягивает улыбка.

Именно от нее меня оторопь и берет.

Пипец, как страшно… Маньяк он. Хоть и и дико сексуальный, конечно… Целоваться не умеет. Да ему и не надо. Если захочет, так просто возьмет, без умений. Одной наглостью своей беспримерной и уверенностью в своих силах и том, что он может сделать все. Что захочет. И как захочет. Ох-х-х… Как меня ведет…

И Джокер это явно ощущает…

— Уверена? — шепчет он, снова наклоняясь ко мне и скользя носом по щеке. От тяжелого горячего дыхания по коже мурашки и дрожь, горло сухое, перехватывает его так, что сказать ничего не получается. Потому лишь киваю.

Да. Уверена. Уверена, мать твою!

Отпусти-и-и…

Пока силы есть, чтоб уйти.

Нить между нами, тонкая-тонкая, порвется — катастрофа будет…

И Джокер словно тоже, как и я, чувствует эту грань, за которой то, что он делает, перестает быть изысканной, пусть и жесткой игрой и становится грубым пошлым принуждением. Тем самым, которого он, по его словам, не любит…

Он, напоследок шумно вдохнув запах моей кожи у шеи, отжимается на руках и в следующую секунду мое кресло принимает прежнее положение, а замки на дверях щелкают, открываясь.

Ошалело провожу по себе ладонями, пытаясь хотя бы наощупь определить, насколько я не в форме, понимаю, что корсет, хоть и низко, но все же соски закрывает, а юбка, хоть и высоко, но как-то на заднице задержалась.

Про помаду, прическу, разворошенную, наверняка, варварски просто, думать не хочу.

Джокер сидит, глядя строго перед собой, держится за руль. И от всей его фигуры исходит такое недовольство, что я не решаюсь даже «спасибо» финальное сказать. Впрочем, и незачем. Сказала уже один раз, тем более. Чуть не поимели прямо в тачке за это «спасибо»...

Молча открываю дверь и вываливаюсь из машины прямо в руки напуганной Машульке. В ее лице — облегчение пополам со слезами.

— Блин, Ален… — она помогает мне устоять на ногах, ведь почему-то колени мягкие, и все дрожит, — ты как? Бли-и-ин…

Позади нас слышится рычание мощного мотора, а затем машина Джокера срывается с места и раздраженно вылетает за пределы двора. В секунду буквально ускорение происходит!

Мы с Машулькой провожаем ее взглядами, а затем подруга снова принимается причитать:

— Он тебя… Ален, чего сделал? А? Приставал? Козел… Я хотела в полицию уже… Я так испугалась! Или вахтера позвать хотя бы… Но боялась, что уйду с улицы, и он тебя увезет сразу… Гад… Ты как, Аленк?

— Нормально… — хриплю я, — разговаривали…

— Да? — Машулька осматривает меня в неверном свете уличного фонаря, — только говорили? Чего хотел?

— Всего хотел, — не считаю нужным скрывать я намерения нашего спасителя, — но я не согласилась.

— И правильно, — выдыхает Машулька с облегчением, — он, конечно, видно, что богатый… Но ведь наглухо ебанутый же…

— Это да, — соглашаюсь я, подтягивая корсет повыше, — слушай, пошли уже, а? Так хочу это все с себя снять…

— Пошли.

— Ты у тетки спроси, какого хрена она нас туда отправила. Так сильно тебя любит?

— Обязательно спрошу! Но она любит, да. Не первый раз уже подгоняет же всякие билетики на мероприятия… И на выставки, и на концерты разные, скучные, правда, а тут… Может, перепутала? Она же кучу документов каждый раз перелопачивает в своей канцелярии… Ален… У тебя это… Кровь.

На последнем слове голос Машульки дрожит, и я останавливаюсь.

Мы как раз до нашего этажа доползаем, Машулька в другой комнате живет, дальше по коридору.

А мы с Данкой тут, в двести десятой.

Растерянно касаюсь губ, потом смотрю на красный след на пальцах. Надо же… Не заметила совершенно.

— Больно? Это он, да? Ударил? — глаза Машульки по пять рублей, ей-богу, настолько огромные и тревожные, — тварь какая…

— Не ударил, — снова вздыхаю я, — поцеловал…

— А… Разве так целуют?

Блин… Вот она дурочка. Несмотря на боевитость, все еще верящая в принцев и то, что непременно найдет себе героя на белом лимузине…

И в сексе она понимает лишь нежность и деликатность, сама говорила… Впрочем, и я так тоже думала. До недавнего времени. Совсем-совсем недавнего.

— Всякое бывает, Машуль… Иди спать.

— А с тобой все в порядке будет? Точно? — беспокоится она.

И я понимаю, что в ее глазах выгляжу, по меньше мере, жертвой насилия.

— Я так виновата, Ален…

— Все в порядке, иди уже, — отправляю я ее, — я устала. Завтра поговорим, хорошо?

— Хорошо… Ты звони, если что, ладно?

— Ладно.

С трудом выпроводив подругу, я захожу в комнату тихонько, потому что Данка может спать.

Но в комнате пусто.

Понятно, сегодня соседка у своего Костика.

Можно не стесняться.

Раздеваюсь, с ненавистью отшвыривая прочь проклятые корсет и маску.

Подхожу к зеркалу, трогаю себя за прокушенную губу.

Варвар в маске, мать его…

И как это я не почувствовала ничего?

Придирчиво оглядываю себя, нахожу следы на груди и шее. Целовал жестко, конечно. И тоже только теперь вижу, а в момент поцелуя ничего, кроме кайфа… Как так может быть?

Одно из красных пятен, определенно, завтра будет разноцветным огромным засосом. Гад какой… Пометил везде.

А вот краски на лице нет. Помада моя съедена, а его грима не вижу. Надо же, как качественно к вопросам маскировки подошел… Надо будет спросить, что за марка грима, пригодится такой бронебойный…

Стоп, о чем ты, вообще, дурища?

Какой «спрошу»?

Ты чего, собираешься с ним встречаться? Ведь нет же!

Смотрю на себя в зеркало, немного напрягаясь от слишком уж дурновато блестящих глаз.

Ну не-е-ет… Нет, Аленка. Ты, конечно, чуть-чуть ебанутенькая, но, в целом, с инстинктом самосохранения все окей у тебя. Да? Так ведь?

Он, конечно, целовал… И шептал такое… И спас…

«Знаешь, как отблагодарить…»

Вот нахал!

Беру ватный диск, наливаю молочко, чтоб умыться, и в этот момент звякает телефон входящим сообщением.

«Мы не решили вопрос с благодарностью»

Ох, ты ж блин…

Первая моя реакция — отбросить телефон подальше. Это я, собственно, и делаю. Швыряю его на кровать, да настолько неудачно, что он бьется о стену, отлетает на пол и с печальным писком отрубается.

Естественно, я тут же, матерясь на чем свет стоит, бегу к пострадавшему и пытаюсь его реанимировать.

Но ничего не получается, телефон просто умирает…

Бли-и-и-ин…

Ведь новый был! Практически. Я его с рук брала, такая довольная ходила… И вот на тебе…

Не выдержав, начинаю плакать.

Весь этот дурацкий вечер, идиотский прием, страшный Джокер… Откуда он мой номер-то знает? Ведь сто процентов он, больше некому о благодарности со мной разговаривать! А я… Дура такая…

Слезы льются и льются, я оплакиваю свою несчастную жизнь, и телефон, и глупую голову, из которой почему-то никак не удается выкинуть тот дикий поцелуй в машине. Ну вот что такое?

Он же вообще чужой! Опасный! Чего у меня так тормоза-то сорвало, а?

И сейчас…

Ну вот зачем я так среагировала?

Постепенно слезы приводят мою нервную систему в порядок, а мозги включаются. Все еще всхлипывая, лезу в стол и достаю старый телефон, с разбитым экраном. Деваться некуда, придется им пользоваться, пока этот не починю.

Если такое вообще возможно.

Вставляю симку в старый телефон…

И он тут же мигает вошедшими сообщениями!

В этот раз я сдерживаю себя и телефон, словно дохлого таракана, не отбрасываю в стену.

Выдохнув и размазав по лицу остатки слез, смешанные с тушью, открываю переписку с неизвестным абонентом.

«Испугалась?»

«Это не страшно»

«Ответь»

«Иначе я приеду»

«И мы продолжим»

«Просто дай мне повод, Алена»

Последнее сообщение — полминуты назад. Ох, ё!

Вот в чем я не сомневаюсь ни капельки, так это в том, что он приедет!

Он достаточно больной для этого.

Потому пишу, едва попадая пальцами по экрану: «Нет!»

«Поясни», — тут же приходит мне ответ, словно он ждал и каждую секунду на экран поглядывал.

«Не приезжай»

Долгая, мучительная пауза, во время которой я покрываюсь мурашками ужаса и старательно пытаюсь не думать, что буду делать, если он… Приедет. Сейчас.

«Я уже у твоей общаги»

У меня сердце обрывается. О, нет…

Едва сдерживаюсь, чтоб не вскочить и не выглянуть на улицу. Если его тачка там, я же умру…

Сердце колотится бешено, в горле сохнет. Дикие качели, блин!

«Нет, — торопливо пишу я, — уезжай!»

Опять пауза.

Гад.

Он нарочно.

Если он внизу, то сто процентов палит окна! Нельзя, чтоб узнал номер комнаты!

«А что ты мне дашь взамен?» — появляется, наконец, на экране сообщение. И я не сразу врубаюсь в его смысл.

Взамен?

«Взамен чего?» — пишу я.

«Чтоб я не поднимался к тебе»

«Сейчас»

Блин… Сволочь… Ничего не дам! Не пущу просто! Очень хочется так написать, но есть у меня ощущение, что с ним нельзя конфликтовать. Что он просто тогда сделает все так, как посчитает нужным. Сейчас он со мной играет… Почему-то.

А если начну идти в глухой отказ, то что будет? Хочу я знать, что будет?

Нет!

«Я хочу фото»

Это уже следующее сообщение, и у меня все внутри вздрагивает.

«Фото? Какое?»

«Твоего лица без маски»

«Для начала»

Ох… Для начала… Да пошел ты…

«Только лицо. Больше ничего. И на этом все», — вот так, резко, чтоб оборвать все поползнове…

«Какая ты скупердяйка»

«Вот так и спасай жизнь девушкам»

О, все…

Быстро, чтоб не передумать, делаю снимок себя на фронтальную камеру. Она у меня страшная беспредельно, все фотки размытые. А тут еще и физиономия страшная, с разводами туши по щекам.

Ничего, чем страшнее — тем лучше! Харли Квин на минималках буду. Может, испугается?

Отсылаю.

И буквально через секунду приходит сообщение: «Почему плачешь? Кто обидел?»

Ты! Ты обидел! Никак в покое меня не оставляешь! Поплакать о своей горькой женской доле не даешь! О моральном своем падении пострадать!

Но этого я не пишу, само собой.

«Отвечай»

«А то я приеду и спрошу сам»

Блин, да у него изящества, словно у асфальтоукладчика! Один только напор и давление в миллион атмосфер!

В досаде пишу часть правды: «Телефон разбила».

И жду ответа.

А его нет! Просто нет!

Минуту жду, две, три… Пять. Десять!

А затем, поняв, что он больше не будет мне ничего отвечать, отбрасываю телефон и в досаде швыряю подушкой в дверь.

Блин!

Придурок какой-то! То доставал меня, давил, пугал, а то раз — и все! Пропал! Наигрался, что ли?

Или на фотку мою, с размазанной по всей физиономии тушью, подрочил и успокоился?

Разочарование настолько велико, что мне опять хочется рыдать. Теперь уже даже и не пойму, по какой причине.

То ли, вторая волна стресса накатывает, то ли из-за этого придурка раскрашенного. Почему он так сделал? Сам же спрашивал… А теперь… Боже, терпеть не могу вот таких, хитровыделанных мудаков.

Всегда от них подальше держалась.

Мне как-то больше по душе простые парни, веселые, активные, смешливые. Те, с которыми не надо постоянно в состоянии стресса жить. И разгадывать их чертовы загадки!

Стук в дверь звучит настолько неожиданно, что на кровати подпрыгиваю и пару секунд испуганно на нее таращусь.

Это что еще?

Это он?

Джокер?

Ну не-е-ет… Нет-нет-нет! Не впущу!

Снова смотрю переписку, но там глухо.

Стук повторяется. Громче. Блин. Ночь. Сейчас точно кто-нибудь выйдет смотреть, что тут происходит, общага же. Всегда есть те, кто не спит!

— Кто там? — кукрекаю я задушенно.

— Доставка, откройте, пожалуйста.

— Доставка?

— Да. Для Алены.

Встаю и иду открывать дверь. Голос не Джокера, хотя его голос я не знаю. Он же шептал всю дорогу. Но почему-то кажется, что это явно не он.

За дверью, в самом деле, доставщик.

Он отдает мне подарочный пакет и уходит.

В полном шоке открываю…

Телефон.

Новый.

Последней модели.

Стоит, как крыло боинга… Двести пятьдесят? Триста штук? По-моему, за двести семьдесят видела его…

Это, мать его, что такое???

«Ты с ума сошел?, — пишу я на нерве сообщение, — я не возьму»

Ответа нет. Никакого.

Ледяное, гробовое молчание.

Чтоб тебя… Гад…

Переставляю симку в новый телефон, и он тут же оживает сообщением.

«Я рад, что тебе понравилось»

«Откуда ты знаешь, что я с нового пишу?»

«Это несложно»

«Сделай фото»

«Опять?»

«Прошлое было размыто. Я люблю четкость»

«Умываться не надо. Мне нравятся плачущие девушки»

С-скотина.

— Тебе нужно меньше есть, — мама отодвигает от меня тарелку с пирогом и ставит на ее место салатик из капусты и сельдерея.

— Мне надо меньше у тебя бывать, — хамлю я, прекрасно зная, что только так можно остановить поток нравоучений в зародыше.

И придвигаю к себе тарелку с пирогом обратно.

Мама, конечно, надувается, но буквально через минуту уже добреет и наливает мне чай, ставит розетку с вареньем.

— Вот и правильно, — появляется на кухне бабушка, гладит меня по голове, словно маленькую, — нечего девку голодом морить. И без того исхудала, вон, одни глаза остались.

По мнению мамы, да и по моему мнению, если честно, осталось во мне много чего, но я всем довольна.

Это мама всю жизнь с комплекцией нашей семейной борется, на диетах сидит, салатики грызет, йогой час утром и час вечером занимается уже лет пятнадцать точно.

И меня с подросткового возраста дрессировала, так что йогу я тоже умею, и спорт люблю, выносливая всегда была и активная.

Но вот на моей комплекции это мало сказывалось.

Что поделать, конституция такая.

Бабушка, вон, всю жизнь, до семидесяти лет уже, один и тот же вес держит. Немалый, но и не запредельный. И тоже активная.

Во всех отношениях. Участвует во всех городских пенсионерских движах, постоянно куда-то то в поход, то в театр, то на курсы живописи.

И в личной жизни все отлично.

На рынок пойдет, обратно обязательно кто-то увяжется за ней, какой-нибудь мужичок в годах, сумки поможет тащить, а потом ходит, цветы носит, ухаживает.

А бабушка улыбается… Правда, надолго ее не хватает, ветреная натура, но, с другой стороны, активности ее в таких годах только позавидовать остается.

Бабушка замужем четыре раза была, все четыре — очень удачно. И никому из ее мужчин ее комплекция не мешала. Даже наоборот.

Так что в этой жизненной позиции я — в бабушку.

А вот мама все совершенства ищет. Духовного спутника, чтоб все сложилось.

Папаша мой вначале таким показался, а потом выяснилось, что у него имеется семья на стороне. Верней, это мы с мамой — на стороне. А там — основные, так сказать…

Бабушка тогда, помнится, сказала, что с этого козла надо взять все, что можно, и привлекла к вопросу алиментов своего второго мужа, известного у нас в городе адвоката.

Он решил дело мгновенно, и до восемнадцати лет я получала очень даже хорошую сумму на счет.

Мама, обиженная и расстроенная, наотрез отказалась иметь дело с этими деньгами и хотела от них отказаться даже, но бабушка не позволила.

— Тебе не надо, Аленке пригодится, — наставительно заявила она, — а то, ишь ты, чужими деньгами она бросается…

Бабушка оказалась прозорливой, как, впрочем, и всегда.

Денег, накопленных на счету, с лихвой хватило на оплату обучения в универе, одном из лучших в нашем крае.

Я, конечно, проходила по бюджету, но таких, как я, было полно, а блатных и льготников — еще больше.

Так что папашины деньги мне очень в тему пошли.

— Телефон разбила совсем, — бабушка смотрит на экран моего старенького телефончика, неодобрительно качает головой, — нельзя девочке с таким страхом ходить. Пойдем сегодня купим.

— Не надо, — отмахиваюсь я, — у меня есть новый, но он в ремонте.

— Уже? — мама поднимает брови, — ты же его недавно купила… Разбила опять?

Молчу, ем пирог.

— Алена, нельзя быть такой несобранной… — маме очень хочется меня повоспитывать, скучает, наверно.

— Отстань от девочки, — повелительно затыкает ее бабушка, — всякое бывает. Забыла, как сама бесконечно чашки колотила? Ни одно сервиза целого в доме не осталось…

— Мам! Мне было десять! А ей…

— А она — вдали от семьи, без поддержки. Приехала в гости в кои-то веки внепланово. А ты ее тут замордовала уже. А потом жалуешься, что дочь не звонит, не приезжает. Сходила бы с ней в торговый, прикупила ей что-то красивое, и себе тоже. Смотреть страшно на твои балахоны.

— Это — индийские сари, мама!

— Вот-вот! Выглядишь в них, как городская сумасшедшая, а потом плачешься, что к тебе одни маньяки подходят! Хотя… — тут бабушка мечтательно щурится, — маньяки — они тоже разные бывают… Был у меня один мужчина… Ох, и маньяк… Но какой сексуальный…

— Мама! Тут ребенок!

— Где ребенок? Ты совсем с ума сошла уже! Алена — молодая девушка, когда, как не в этом возрасте крови бурлить? Так что, моя хорошая, — бабушка поворачивается ко мне и наставительно поднимает палец, как всегда это делала, призывая меня к вниманию и сигнализируя, что сейчас будет произнесена мудрость поколений, — рассматривай всех мальчиков. И маньяков тоже. Они, бывает, куда интересней, чем обычные скучные ботаники. В постели, так точно…

— Мама!

— Ой, все! В кого ты только у меня, такая сумасшедшая?

— В тебя!

— Да? Где-то я, значит, в твоем воспитании промахнулась…

Я смотрю на загоревшийся экран телефона, сердце заходится бешеным стуком, и привычные разборки мамы и бабушки мгновенно на второй план улетают.

Подхватываю гаджет и выхожу тихонько на балкон.

С кухни доносится перепалка, но мне этот звуковой фон никогда не мешал.

Балкон у нас огромный, открытый, не балкон даже, а терраса. Такие тут, в нашем небольшом городе, редкость, квартира досталась бабушке в наследство от третьего мужа, довольно известного в здешних краях архитектора. Дом этот, элитный, всего на восемь квартир, он строил для себя, как говорится. И квартиру, просторную, сто двадцать квадратов, не считая террасы, оставлял под личные нужды. Ну, а декорировала здесь все бабушка уже.

Потому вся терраса уставлена цветами, шикарными в это время года. Скоро большая часть из них уйдет в тепло, и останутся только те, что привычны к нашим холодам, вечнозеленые хвойные растения. На Новый год мы их украшаем гирляндами и игрушками, получается невероятно сказочно.

Сейчас тоже ощущение, что в лесу нахожусь.

Выдыхаю, прячусь от любопытных родственных глаз за пушистой туей, смотрю на экран.

Написал.

Опять.

Зачем?

Сам же перестал отвечать в прошлый раз!

Три дня назад это было. Три.

Не то, чтоб я считала, но… Ладно, чего уж там. Считала.

Дура потому что.

И фотку ему отправила. Четкую.

С размазанными по щекам слезами.

Выцеливала селфи, выделывалась, ракурс выискивала поинтересней… Ну не дура ли? Определенно…

Бабушка не права, я явно не в нее. Она бы, наверно, сразу дала понять этому маньяку, что не стоит ей командовать. Не выйдет, вернее.

А вот со мной у него вышло. И прямо сразу как-то вышло, надо же.

Сейчас, три дня и много-много потерянных нервных клеток спустя, я понимаю, что Джокер полностью меня подавил. Под себя уложил и поимел.

Не физически, хотя и до физики, если б не испуганная, но настырная Машулька, дело бы дошло. Но Джокер и без того справился. Ментально поимел. В мозг.

А это — куда обидней.

После отправленного ему фото, я ждала продолжения. И даже… Черт, я даже хотела его, это продолжение!

С волнением, с дрожью в пальцах и коленях.

И не умываясь.

Потому что ему нравится, когда девушки плачут.

Ждала, ждала…

А он больше ничего не написал.

Ничего!

Не!

Написал!

Вот козел же!

После получаса ожидания, я порывалась ему написать что-то остроумное и гневное, потому что я умею писать остроумное и гневное…

Но, блин… Так и не придумала, что! Это же надо! Я! И не придумала! По этому поводу я еще больше разозлилась, отключила полностью телефон, переставила симку из нового в тот, что едва живой был, умылась и легла спать.

И следующие дни до конца учебной недели занималась тем, периодически поглядывала на экран, ожидая неизвестно, чего.

Хотя уже понятно было, что Джокер — обычный интернетный дрочер, получил мою фотку, типа, победил, и угомонился.

Против этой теории активно выступало мое чутье, а еще то, что он, по идее, мог меня силой взять в машине, и фиг бы царапанье Машульки в стекло его хоть как-то тормознуло. Но не взял.

Почему-то.

Не мог?

Судя по тому, что в меня упиралось во время нашего дикого поцелуя, очень даже мог.

Но не стал.

Гад.

Молчал-молчал… Пишет теперь…

«Что с моим подарком?»

Ни тебе «здрасте», ни тебе «в зад поцелуй»... С ноги заходит опять.

«Ничего»

«Не понравился? Модель не подходит?»

«Даритель не подходит»

«Кто сказал?»

«Я сама так думаю»

«Зря»

Вот ведь…

Может, не отвечать?

— Да ты меня всю жизнь учишь, мама! — доносится до меня голос мамы.

— Если бы я тебя не учила, то у тебя бы даже Аленки не было! — наставительно отвечает ей бабушка.

Ой, бли-и-ин…

Завелись опять…

Вот любят ведь друг друга, и все равно грызутся невозможно как.

Еще и этот… Зря… Что тебе зря?

«Что зря?» — не выдерживаю я.

«Думаешь зря»

Чего?

Офигел?

«Не думай»

Еще лучше. Шовинист у нас тут подъехал. С маньяком и извратом — прямо комбо.

Вот бабушка обрадуется, что я ее заветам следую…

«Ты — шовинист? Женоненавистник?»

«Реалист. И женщин люблю. Думал, ты заметила»

«Не особо»

«Странно. Значит, плохо старался. Сейчас приеду, попробуем снова»

«Приезжай»

Мне становится смешно. Приедет он.

Три раза ха-ха.

Я никому не говорила, что уехала из города, телефон, его подарок, оставила в общаге, закрыла на замок в шкафу, так что интересно прямо будет посмотреть, куда это он приедет… Если вообще приедет.

На кухне все успокоилось, судя по мирному ворчанию бабушки и смеху мамы.

Можно идти обратно.

Подождав еще минут пять, но так и не дождавшись ответа, я усмехаюсь.

Вот так, неожиданный ход сделаешь, и мужик теряется. Хотя, этот вряд ли потеряется… Но и меня не найдет.

От областного центра, где я сейчас учусь, до моего родного города, три часа езды на электричке.

На улице стремительно темнеет и холодеет, и я захожу в квартиру.

Мама с бабушкой мирно пьют чай с пирогом и настоечкой, которые бабушка умеет делать виртуозно.

— Садись, милая, — приглашает бабушка, — попробуй мою новенькую. Тут рябинка.

Сажусь, пробую.

Реально, интересно. Терпко и сладковато.

Крепко.

— Не хватает чего-то, как мне кажется…

Бабушка с мамой принимаются обсуждать варианты настоек, а я пытаюсь успокоить дрожь в пальцах. Надо же, простая переписка из колеи выбивает…

Хотя, то, что произошло со мной за последнее время, тоже не сильно типично. Так что переписка — это не самый хреновый вариант, да?

Экран телефона загорается, когда на город падает жесткая темнота.

«Выходи»

У меня реально пальцы начинают подрагивать, когда вижу это сообщение.

«Выходи».

Куда?

Больной, что ли?

В общагу прикатил?

Точно, больной…

Тусит там сейчас прямо под окнами на своей понтовой тачке. Девочек местных будоражит.

— Ты чего бледная? — мама, наконец, обращает внимание на мой вид, — настоечка не пошла? А я тебе говорила, — смотрит она на бабушку, — что много спирта! С ума сошла, это прямо сивуха же!

— Сивуха? — ожидаемо взвивается бабушка, — да что ты понимаешь? Да у меня ее Николай Степанович попробовал, и до сих пор под впечатлением!

— То-то, я смотрю, не заходит давно! — язвит мама, — не в больничке ли валяется, под впечатлением до сих пор?

— Вот ты засранка!

— Нормально все с настоечкой, — бормочу я, — вот, очень вкусно…

И дергаю еще стопарик, чтоб прекратить очередную назревающую ссору. Мама с бабушкой без них, как без пряников, прожить не могут.

Моя реальность, блин.

Потому я сюда и приезжаю не особо часто, хотя люблю их без меры, конечно.

— Вот! — бабушка внимательно смотрит на меня, словно пытается отследить путь своего шедевра по организму, а затем, удовлетворившись наблюдениями, наставительно поднимает палец, — видишь! Устами младенца!

— Нечего младенцу спиртное вкушать, — решает мама, — иди, приляг, моя хорошая.

Я послушно поднимаюсь и иду в комнату.

И там, конечно же, не ложусь, но стремительно топаю к окну…

И чуть ли не взвизгиваю от ужаса: на нашей закрытой парковке, куда посторонним въезд вообще запрещен, и на моей памяти это правило ни разу не менялось и исключений из него не было, стоит черный механический знакомец.

Распластался, словно хищный зверь, готовый к прыжку.

И ждет свою добычу.

— Бли-и-ин… — тоскливо тяну я, болезненно ощущая заполошно лупящее за ребрами сердце, — пусть это будет не он, пусть не он, пусть…

«Я тебя нашел. Выходи» — разрушает мои смешные надежды очередное смс.

И фары, косые, длинные, не менее хищные, чем сам автомобиль, коротко мигают. Приказывают.

Как он меня нашел-то?

Безумный придурок…

Щеки-то как горят, мамочки…

Осознав, что Джокер меня увидел в окне, потому и написал, я тут же поспешно отшатываюсь, вырубаю свет в комнате.

И снова подкрадываюсь к окну.

Аккуратно выглядываю.

Стоит. Гад. Настойчивый какой…

«Я все еще тебя вижу. Выходи. Или я зайду к тебе. Квартира 7»

Ай!

Сволочь!

Давит, словно бульдозер!

«Как ты меня… — начинаю писать, стираю, потому что глупо это очень, спрашивать такое, когда он уже тут, начинаю снова, — я не могу…»

Но отправить не успеваю, потому что приходит еще одно смс:

«Раз, два, три, четыре, пять… Я иду тебя искать… Можешь не прятаться… Раз»

И тут же вдогонку еще одно сообщение:

«Два»

А-а-а-а!

Торопливо хватаю куртку и выскакиваю в коридор.

На кухне мама с бабушкой все еще спорят по поводу вкусовых качеств настоечки, но уже привлекая к этому вопросу несчастного Николая Степановича, которому бабушка, совершенно не обращая внимания на поздний час, набрала по громкой.

Увидев меня, они замолкают, и лишь Николай Степанович продолжает вещать:

— Отличный вкус, Ангелиночка, есть в нем что-то такое… В стиле барокко… С нотками пост-модернизма, как бы это революционно ни прозвучало…

— Я к Ленуське, — коротко сообщаю я, называя имя школьной своей подружки, — она в клуб тащит. Вернусь поздно. Не ждите, ложитесь спать.

— Аленушка приехала? — радуется Николай Степанович, услышав мой голос, — как твои дела?

— Все отлично! — кричу я телефону, — я побежала!

— А что за клуб? — подозрительно уточняет мама.

— Отстань от ребенка, — снова влезает бабушка, — пусть развлекается. Аленушка, тут новый открыли. Мне студенты хвастались, на набережной.

— Да, хорошее место, — оживляется в динамик Николай Степанович, — его один из моих бывших студентов открыл. Присылал приглашение, кстати. И я вот подумал, Ангелиночка, а не сходить ли нам…

— Все, пока!

Я выбегаю за порог, потому что смс тренькнула еще два раза. Это значит «четыре».

Просто невыносимый гад! Невыносимый!

Из подъезда я выскакиваю ровно на пятом «треньк», и сходу попадаю в руки высоченной мрачной тени в капюшоне.

Крепкие руки.

Он легко меня удерживает и как-то очень шустро и опытно сразу облапливает везде, где только можно.

Ойкнув, упираюсь руками в каменные плечи, обтянутые кожаной курткой. Вдыхаю знакомый аромат чего-то терпкого, жесткого, перемешанного с легким привкусом сигарет и холода. Уф… Брутально. Дорого. Безумно стильно.

И безумно далеко от моей реальности.

— Сумасшедший! — злюсь я на себя за такую глупую реакцию.

Он тут меня абьюзит, а я про запах его думаю! Больная просто!

— Нет, меня проверяли в детстве, — говорит он, наклонившись ко мне и шумно втягивая воздух у моей шеи, — ты согласилась, чтоб я приехал. Я приехал. Ты не выходила. Это неправильно. Нарушила договор. Надо по правилам играть.

— Я и не хотела с тобой играть! — я задираю подбородок и вижу, что на нем опять маска. Только теперь не Джокер, а что-то из той же маньяческой оперы, но более простое… Из Пятницы 13, что ли? Только не пластик, а тоже нарисовано. Хотя, могу и ошибаться. Я в этой теме совершенно не шарю.

Я и Джокера-то помню лишь потому, что смотрела «Отряд самоубийц».

— Не хотела бы, не играла, — спокойно отвечает он, а затем… Целует.

Опять.

Прямо у подъезда дома моей бабушки.

На глазах у возможных соседей!

Кто угодно может выйти сейчас!

В окно посмотреть!

В том числе и мама!

И бабушка!

Почему мне на это категорически пофиг?

Почему у меня вертолеты в башке моей глупой?

И колени — мягкие-мягкие?

А губы у него — жесткие. Твердые. Настойчивые.

Как он может, вообще?

Приперся…

Как узнал?

Наглый… Гад… Ой, умру сейчас…

Когда он прекращает меня целовать, я пару мгновений еще тянусь к нему, еще хочу, чтоб продолжил…

И, лишь когда он спокойным тоном говорит:

— Думаю, я тебя убедил.

Я прихожу в себя ровно настолько, чтоб спросить растерянно:

— В чем?

— В том, что я люблю женщин.

И, видя, что я вообще не отдупляю, о чем он сейчас, любезно напоминает:

— Наша переписка. Твое утверждение.

Переписка… Утверждение…

О, черт!

Это же он про мою шутку, после которой я и пригласила его приехать!

Боже, он точно больной. Плохо его проверяли.

Я давно уже забыла о причинах его появления здесь, а он, выходит, все это время держал это в своей зацикленной башке?

И что мне теперь говорить?

Что не убедил?

Так ведь… убедил же…

А если убедил, то что дальше? Все? По домам? Ха-ха… Есть у меня подозрение, что, если я про это скажу, то он может меня удивить.

Развернуться и уехать.

Один из возможных вариантов.

Хочу я, чтоб этот гад уезжал?

Нет.

А раз так…

— Мог бы и получше стараться, — усмехаюсь я, чувствуя себя отчаянно храброй флиртушкой.

— Любишь провоцировать, — кивает он спокойно, лишь в глазах, темных сейчас до безумия, спрятанных в тень капюшона, искрит невозможно ярко, — поехали.

— Куда? — запоздало пугаюсь я, уже, как говорится, в полете, потому что меня тащат за руку к машине все с той же бронебойной уверенностью бульдозера.

— Если не срабатывают очевидные методы убеждения, необходимо применять их расширенный вариант, — все тем же тихим хрипловатым шепотом отвечает Джокер, открывая мне дверь и силой усаживая в свою низкую тачку, — а также использовать дополнительные.

С этими словами он закрывает дверцу, и мне остается лишь переваривать услышанное, пытаясь продраться сквозь нагромождение слов.

А еще думать, насколько же я ебанутая, что вообще на такое пошла.

И что меня теперь ждет.

И, может, пока не поздно…

Тут Джокер садится за руль, сходу давит на газ.

И становится поздно.

Мы летим на его низком хищном звере в ночь, мелькают огни фонарей, да так быстро, словно не машина у нас, а болид гоночный.

И у меня дыхание перехватывает от скорости.

Или не от скорости?

В салоне темно.

Только подсветка на торпедо позволяет разглядеть очертания Джокера. Он сливается с мраком своей одеждой, черной, свободной. Мне даже детали не удается толком рассмотреть. Да и как-то… Страшновато внимательно изучать. Словно провоцирую.

Глупость, конечно, учитывая, что я его нехило так спровоцировала, просто сев в салон. Как говорится, сама, дура, виновата, да?

Но во мне еще остался небольшой процент инстинкта самосохранения, потому что понимаю опасность. И пытаюсь ее, блин, чуть-чуть уменьшить.

Белая маска на его лице придает всему облику еще больше инфернальности. Не понять, какие эмоции. И есть ли они вообще?

Руки в кожаных перчатках… В прошлый раз без них был, кстати.

Трогал меня, гладил… И ладони были теплыми.

Но надо разговаривать же.

А как?

Что сказать?

Что спросить?

Пожалуй, я в первый раз вот так попадаю, на настолько неразговорчивого парня. Обычно, если приглашают на свидание, то болтают без перерыва, стремясь забить паузы, не дать опомниться, закружить до такой степени, чтоб согласилась на многое.

А Джокер молчит.

Хотя, если честно, то ему все эти ухищрения нафиг не нужны. Он и без того свое возьмет.

Без убалтывания.

Но тишина настолько бьет по ушам, что я не выдерживаю и делаю глупость.

Тянусь к экрану на панели и тыкаю в мультимедиа.

Причем, даже не осознаю сразу, что сделала это.

Просто секундный порыв.

Салон тут же наполняет быстрый жесткий рок, и знакомый голос выводит: «Ты попала к настоящему колдуну…»

Ох, мамочки…

Как песня-то в тему!

Испуганно замираю, убирая руки от панели, потому что музыка очень уж громкая, на контрасте с тишиной до этого.

И не понять, как среагирует Джокер.

Это радио, вообще?

Или его подборка?

Вообще, многим парням не нравится, когда девчонка хозяйничает в его тачке, но обычно мне было на это плевать.

Но сейчас…

Князь поет про куклу колдуна, и его низкий голос вибрирует, кажется, во всем моем теле.

И каждое слово отзывается, дергает за нервы.

Я смотрю в лицо водителя. Белое. С нарисованными под глазами черными слезами — потеками. Губы темным накрашены. И… Он усмехается! Эта усмешка, в отличие от прежней, Джокеровской, не нарисована!

Он реально какую-то эмоцию выдает!

Наверно, мне надо попросить прощения за самовольство… Но не делаю этого.

Выдыхаю и первая завожу разговор.

— Тебе нравятся КиШи?

— Иногда они очень в тему, — спокойно говорит он. И отвернувшись от лобового, смотрит на меня.

Глаза в темноте краски и тени капюшона кажутся глубокими и жутковатыми.

И, рефреном, рычит Князь: «И ты попала!»

О-о-о, да-а-а…

— Например, сегодня, — договаривает Джокер, а затем снова смотрит в лобовое, снимая меня с прицела своего взгляда.

Словно куклой в час ночной, теперь он может управлять тобой…

— Не бойся, — говорит Джокер, и его тихий спокойный голос — резкий контраст чувственному рычанию Князя, — мне не интересно управлять людьми.

— А пробовал? — вырывается у меня снова прежде, чем нахожу секундочку на осмысление услышанного.

— Да, — отвечает он.

И тормозит.

Поворачивается ко мне, опираясь одной рукой о руль, а вторую тянет к моему лицу.

Отшатываюсь.

И Джокер останавливается, не пытаясь продавить меня. Просто смотрит.

И рука его, в черной перчатке, висит между нами, словно символ… Попытки разговора? Примирения? Подавления?

Я вновь поражаюсь тому, насколько черные у него глаза. И внутри этой черноты — золотистые искры. Завораживают.

Словно не человек он!

— Что у тебя с глазами? — спрашиваю я.

— Ничего, — шепчет он, — просто… Мне так нравится.

Кукла колдуна сменяется на Намб от Линкина.

И напряжение между нами буквально искрит и болезненно лупит по нервным окончаниям.

— И маску эту рисовать тоже нравится?

— Да.

— Так сильно себя не любишь?

— Не знаю.

— Обычно те, кто прячутся за краской и масками, пытаются побороть комплексы. Например, дефект на коже какой-то… Или неправильный прикус… Или просто не нравится свое лицо…

Я осознаю, что меня несет, но тормознуть не могу.

Он так смотрит, что мне либо в обморок падать, сдаваясь на волю победителя, либо пытаться выплыть. И я плыву, болтая хрен знает что, пока он не прерывает:

— Или хотят, чтоб их не узнали.

— Но это смешно, — удивляюсь я, — тебя все равно можно узнать!

— Вот как? — Джокер снова улыбается, а Намб сменяет Билива от Драконов, и это — прямо офигенный фон для нашего разговора. — Ты считаешь, что сможешь меня узнать? Если встретишь где-то на улице? В универе вашем?

— Конечно, — фыркаю я, — это же легко! По фигуре, по чертам лица! По походке!

— Интересно… Можно будет провести эксперимент. Например, может, ты уже знаешь, кто я такой. И встречалась со мной. Тогда это будет… забавно.

Он улыбается, и я моргаю от внезапной смены эмоций на его белом лице.

Он улыбается так… Привлекательно. Невероятно. Вот уж чего я точно никогда не забуду, так это его улыбку.

— Я не знаю, кто ты. Если бы я тебя встретила в обычной жизни, сто процентов узнала бы.

Я в этом совершенно уверена.

Не узнать его — да это полной дурой надо быть!

Джокер снова усмехается, кивает, словно что-то решив для себя, а затем открывает дверь и выходит из машины.

Я, чуть опешив от смены декораций, оглядываюсь растерянно, только теперь понимая, что меня куда-то привезли.

Играет трек из Отряда самоубийц, но песня старая, что-то про дом Восходящего солнца, и мне это кажется символичным.

Машина стоит на стоянке парка развлечений.

Закрытого сейчас, само собой.

Зачем мы здесь?

Выхожу следом, смотрю на черную фигуру Джокера.

Он, задрав голову вверх, щурится на колесо обозрения.

— Зачем мы здесь?

— Метод убеждения.

Мне никогда не приходилось бывать в парке развлечений ночью. И сейчас тут, честно говоря, крайне инфернальная атмосферка. Внешность моего спутника офигенно ее дополняет. Доводит до нужного градуса, так сказать.

— Тут все закрыто… — пытаюсь внести я искру разума в общий диковатый флер ситуации.

— Да, — кивает Джокер и, как мне кажется, усмехается тому, до какой степени я — кэп Очевидность.

После этого он молча идет к колесу обозрения.

Я с места не трогаюсь. Чего я, дура что ли?

Тут он тормозит на половине пути, поворачивается и кивает мне головой, подзывая.

Белая маска такая жуткая… И глаза черные-черные, провалами в ад, не иначе.

А я… Дура, да.

Иду.

Словно со стороны наблюдаю за всем этим трешем, который зачем-то пустила в свою жизнь.

И так мне занимательно сейчас, так интересно!

Словно фильм ужасов смотрю.

И не страшно совершенно, надо же.

Вероятно потому, что самый жуткий ужастик — со мной уже. На моей стороне.

Джокер достает телефон по пути, жмет на экран… И я подпрыгиваю от внезапно бодрой музыки.

Свит дримс… Мать их! Свит дримс! Более неподходящее музыкальное сопровождение хрен отыщешь, Джокер явно троллит меня!

Но внезапно становится легко.

И пофиг.

Настоечка, что ли, догнала?

Надо будет бабушке сказать, чтоб проверила ее на наличие каких-нибудь интересных травок. Приход-то не детский.

Но так забавно, блин!

Не удержавшись, хихикаю.

Джокер поворачивается, смотрит на меня, и кажется, что мое поведение его слегка удивляет.

Если, конечно, что-то вообще возможно рассмотреть на этой белой жуткой маске. Если различаю оттенки эмоций, может, привыкаю?

У колеса обозрения Джокер спокойно открывает кабинку служащего, запускающего аттракцион, словно там ни замка нет, ничего. Изучает пару секунд, затем достает телефон и что-то принимается набирать.

Я только теперь понимаю, что телефон у него странный: раскладной на три части, типа того, что он мне прислал в подарок, но куда больше.

И, судя по всему, это вообще не телефон, а мини-компьютер. На экране мелькают ряды цифр, я не заостряю даже внимание на этом. Просто потому, что все равно нифига не разберу.

А задавать дебильные вопросы надо было раньше.

Сейчас смысл какой?

Я уже здесь.

И я уже на все готова.

Последнее откровение пугает до онемения в пальцах.

А вообще… Прикольно.

Жуткий чувак, темная ночь, закрытый парк… Фентези прямо, мистика.

Теперь поет Билли Айлиш, нежно, тягуче. Лавели… Красиво…

На колесе обозрения загорается подсветка, но совсем на короткое мгновение, потом тухнет.

А из динамиков звучит классика. Скрипки, фортепьяно. Фор сизанс, в обработке. Не зря я ходила в музыкалку, что-то помню.

Тревожные звуки скрипки наполняют пространство, сгущают темень вокруг. И взгляд Джокера становится еще чернее. Искры блестят в зрачках… Жутко. Завораживающе.

Не сразу понимаю, что колесо-то двигается! Медленно, привычно, словно в детстве, поскрипывая на стыках…

Скрипка поет все пронзительней.

— Покатаемся? — говорит Джокер.

И предлагает мне руку в перчатке.

Каким образом я оказываюсь в кабинке? Не смогу потом вспомнить, сказать не смогу.

Просто в какой-то момент скрипка обрывается на самой острой ноте, словно струны рвутся.

А я — уже внутри покачивающегося стеклянного куба.

Растерянно смотрю вокруг, понимая, что со времени моего детства тут много чего изменилось. Появились лавки, а стекло полностью закрывает кабинку от пола до потолка. Безопасно.

Но мне так нравилось сидеть в открытых чашах!

И крутить колесико в самом центре, чтоб сиденья тоже крутились. И визжать от ужаса и восторга. Надо же, после каталась на других аттракционах, столько раз, что и не пересчитать, а вот это ощущение безумия и кружения ни разу не испытала. Нигде.

— Ты считаешь, что это — хороший метод? — спрашиваю я у Джокера, внезапно вспомнив про наш бессвязный разговор.

— Это — не метод, — тихо говорит он, и я понимаю, что Джокер как-то очень-очень близко сейчас.

В кабинке и без того тесно, но он стоит прямо за моей спиной.

И дышит в шею, горячо, волнующе.

Мурашки ползут по коже, а из динамика брошенного на скамейку телефона звучит Зонне… Но не Раммштайна, а в женском вокале. Получается нереально…

В сочетании с тем, что сейчас происходит со мной — предельно безумно.

Хотя, все, что происходит — безумно.

— Я… Не очень… Люблю… Раммштайн… — зачем я это говорю? И, главное, голос-то какой… Ужас…

Джокер тепло выдыхает мне в шею, и мелодия меняется.

Нежный, прозрачный голос наполняет кабинку. Девушка поет про кометы, которые летят над нами.

Тот, кто терял, будет снова любить…

Береги свою птицу… Не дай ей разбиться…

Мы летим над землей, и город на ладони, темный и завораживающий.

И мужчина за спиной — загадочный, немного пугающий. И да… тоже темный и завораживающий…

Аленка, ты — такая дура…

Лети над землей…

Лети…

Он целует меня в шею. Это не ожог. Не удар.

Это — полет.

Логичное продолжение того, что было до этого.

Губы жесткие, требовательные. Он требует, чтоб я подчинилась.

И город мой, город детства, тоже смотрит. Он — свидетель. Подчиниться?

Легкий укус в шею.

Да-а-а…

Непроизвольно упираюсь руками в стекло, смотрю на свои ладони, белые-белые на фоне черноты снаружи.

— Красиво, — шепчет Джокер, — красиво… Стой так.

Руки скользят по телу, сжимают грудь, и кажется, что Джокер чуть вздрагивает удовлетворенно выдыхая, когда ласкает меня.

Ему нравится то, что он ощущает.

Он высокий очень.

Такой… Жесткий. Я хочу потрогать, но страшно убрать руки от стекла. Кажется, если перестану опираться, то провалюсь вниз, прямо в темноту упаду!

— Мне… тебя… хочется… — выдыхает он в три приема, и после каждого слова целует. Шею. Плечо, голое уже. Снова шею.

— Это… — боже, я еще говорить могу, что ли? Каким образом? — это… не метод…

— Нет, — соглашается Джокер. — Это исключение.

Я — исключение, получается? О-о-о… Таких комплиментов мне еще не делали…

— Подними ногу.

Он легко командует мной, заставляя приподнять бедро и поставить ступню на лавочку.

Опять Линкин…

Ин зе энд.

Его пальцы по бедру. Прогибаюсь, смотрю перед собой. И вижу в темном стекле отражения наши. Мои полные шока и безумия глаза. Белое лицо с черными провалами глазниц за спиной. И искры в мраке зрачков.

Он смотрит на меня.

И ласкает внизу.

Так, что вздрагиваю от каждого касания.

Неправильно, неправильно…

Но я — исключение из правила. Он так сказал.

— Хочу… — шепчут черные губы, — дай…

О, боже… Не могу смотреть, он меня с ума сводит!

Он сразу свел с ума, стоило только увидеть его там, в том жутком доме… Я просто не сразу поняла, что это — оно. Безумие.

Я мокрая. Совсем.

И он это чувствует.

— Смотри… — силой прихватывает меня за подбородок, заставляя смотреть в темное зеркальное стекло.

И проводит языком по пальцам, слизывая с них мой вкус. Мой. О-о-о-о…

— Открой.

Жесткие пальцы показывают, что именно я должна сделать, надавливая на щеки.

И через мгновение я смотрю, завороженно и шало, на себя. На то, как Джокер, чуть усмехаясь дьявольской своей улыбкой, проводит пальцами, побывавшими во мне, по моим губам.

Свой вкус ощущается ярко, микровзрывом, дрожью в теле.

А потом он меня целует.

Так, что пропадаю сразу. Слепну, глохну, ничего не ощущаю. Только его, сильного, жесткого, настойчивого.

— Я… тебя… возьму, — говорит он в перерывах между поцелуями, которых мне все мало! Так мало! Я тянусь за ними, пытаясь развернуться, но Джокер не пускает, держит, руки его, уже совершенно не осторожные, словно все, что надо, разведал, действуют быстро и властно.

Мое жалкое мельтешение в объятиях совершенно не мешает ему добиваться своего.

— Не… дергайся…

Жаркий шепот, жаркие движения, жаркое ожидание: вот-вот, вот прямо сейчас, сейчас-сейчас-сейча-а-ас…

Раскрываю рот, наверно, кричу даже.

Но…

Кабину наполняет Металлика… Анфогивен…

И смысл этой песни сочетается с моими состоянием… Подчинения, покорности, слабости… Кайфа от этого. Джокер горячий.

Такой… Большой!

Внутри меня.

Выходит и снова толчком возвращается. Совсем не щадит, жестко так все, больно даже.

И все равно я плавлюсь. Кричу на каждый толчок, царапаю бессмысленно ногтями сдерживающую меня руку.

Раммштайн… Боже… Меня трахают под Раммштайн…

И в этот раз мне этот ритм нравится. Он полностью совпадает с тем, другим, что гораздо важнее сейчас.

Закрываю глаза в изнеможении, полностью подчиняясь происходящему.

— Смотри-и-и… — шепот мне в ухо, жесткий укус в шею.

Пораженно распахиваю ресницы и снова вижу перед собой город с высоты. Второй круг? Третий? Боже…

— Смотри-и-и-и… Глаза не закрывать.

Командир… Почему у меня даже мысли нет не подчиниться сейчас? Потому что его член во мне? Потому что меня сжимают так, что не вздохнуть, и голова кружится?

Потому что меня трахают так, что слезы из глаз льются?

Я этого не ощущаю, вижу просто. Во всех подробностях вижу свое лицо с потеками от туши на мокрых щеках.

Маску Джокера за спиной. Его розовый язык, скользящий по моей коже, слизывающий слезы.

Да… Ему же нравится, когда девушка плачет… Его заводит…

Судя по тому, насколько усиливаются движения, да, заводит, не обманывал.

Контраст наших эмоций в темном стекле, мои слезы, его яростный кайф, моя мягкость, податливость, его жесткость, грубость… О-о-о…

Меня трясет от внезапного болезненного наслаждения, выгибающего в пояснице. Сжимаюсь на своем неожиданном жутком любовнике, он шипит, оскалившись и не сводя с меня черных своих глаз с инфернальными искрами на дне.

И, сдаваясь, полностью прижимает меня к стеклу, доводя наш общий кайф до финального острого пика.

Меня трясет колкими афтешоками еще минуты три, не меньше, не могу больше держаться прямо, и Джокер мягко придерживает за талию, освобождая от себя, опуская юбку на бедра и помогая усесться на лавочку.

Сам он, быстро поправив одежду, устраивается напротив на корточках. И неожиданно ласково гладит меня по щеке.

Поют Драконы. И песня Деймонс отлично совпадает с атмосферой, царящей сейчас в кабинке.

Потому что здесь прячутся наши демоны…

— Что это такое? — у меня нет слов и мыслей в совершенно пустой голове, только этот вопрос нелепый — рефреном. — Что это?

— Исключение, — Джокер смотрит на меня снизу вверх, кладет обе ладони на мои голые бедра.

Пялюсь на них, отстраненно отмечая, что без черных перчаток кисти рук выглядят… Интеллигентно, что ли?

Длинные пальцы, музыкальные. Из него мог бы выйти офигенный пианист… Вон, как круто умеет управлять. Нажимать на нужные клавиши.

Вздрагиваю, потому что ладони ползут выше.

— Нет.

Стискиваю бедра, пытаюсь задом отползти подальше, но упираюсь в холодное стекло кабинки.

— Нет? — ладони не тормозят, взгляд становится еще глубже, а между бровей, на белой краске — вертикальная морщинка удивления, — почему? Не зашло?

— Нет!

Я понимаю, что ему ничего не стоит убедить меня. И даже не убеждать, а просто… Взять.

Он же так сделал уже!

И никакие мои протестующие попискивания его не тормознули!

Впрочем, чего я ожидала, улетая в ночь темную с парнем в жуткой маске маньяка из Пятницы 13? Что за мной нежно ухаживать будут? Ага, конечно…

Не надо хоть самой себе врать!

— Ты со мной не откровенна, — спокойно говорит Джокер, — это нелогично.

— То есть, то, что сейчас произошло, это логично? — срываюсь я на эмоции.

Джокер только плечами пожимает.

Ну да, с его точки зрения все логично.

Никто меня силой из дома не тащил, в машину не сажал, волоком на колесо обозрения не пер.

Сама, все сама! А теперь выделываюсь, как целочка-недавашка.

Алена, не смешно?

Неа.

Не смешно.

Страшновато, если честно.

Потому что раньше не случалось мне вот так голову терять.

С незнакомым совершенно, страшным парнем.

— Я даже не знаю, как тебя зовут!

— А это что-то изменило бы?

Ну вот что тут ответить?

Нет, не изменило! Не изменило бы! Но мне было бы не так стыдно. И тупо. И…

Жесткие ладони неожиданно крепко перехватывают чуть выше, тянут вперед, и я, глухо взвизгнув, оказываюсь верхом на Джокере!

Мы сидим прямо на полу кабинки, я упираюсь коленками по обе стороны от его бедер, а руками — в его плечи.

Мы лицом к лицу. Так близко! И я вижу, что глаза у него в страшных желтых линзах, натуральный цвет не рассмотреть. И небольшие морщинки — лучиками у внешних уголков. Красивый ровный нос. Чувственные губы.

Каждая деталь отпечатывается отдельно, никак не собираясь в один пазл. Слишком близко. Слишком.

Горячее дыхание на моих губах.

— Меня зовут… Дмитрий, — шепчет он, — но Джокер мне тоже нравится.

— Ты знаешь, как я тебя записала в телефоне?

— Это несложно. Не стоит меня бояться.

— Не боюсь. Отпусти.

— Не хочу.

— Говоришь, не стоит бояться? Сам себе противоречишь.

— Я никогда себе не противоречу. Это же логика.

— Но ты меня не хочешь отпускать!

— Как это соотносится с твоим страхом?

— Напрямую!

— Нет.

Он снова ведет пальцами по голой коже бедер, задирая на мне юбку. И я с ужасом понимаю, что сейчас еще один раунд будет. Очень он подо мной твердый. И очень я на нем мокрая. И без трусов.

Все логично, да?

Судя по его желтым глазам — более чем.

Твенти ван пилотс…

Я и мои друзья опасны.

Ты не знаешь, кто рядом с тобой: психопат? или убийца?

О-о-о… Почему меня так кроет?

Глаза его, покачивающаяся кабинка, темень города, разбавленная огнями. Дрожь в теле, вновь зарождающаяся, опасная.

В брутальный перещелк затвора музыки врывается дальний вой сирен. Я даже в первое мгновение думаю, что это — новое музыкальное сопровождение такое, плей-лист Джокера Дмитрия.

Но мой любовник чуть-чуть напрягается, сжимает губы сильнее.

И говорит серьезно:

— Думаю, нам надо чуть-чуть сменить локацию. И размяться.

— Что?

Пока я непонимающе шлепаю ресницами, он умудряется легко, играючи, подняться с пола вместе со мной, осмотреться, а затем открыть дверь и потянуть меня за руку прочь из кабинки!

Телефон он тоже не забывает, не глядя, сунув его в карман безразмерных джинсов.

Ошалев от резкой смены обстановки и намерений Джокера, я оглядываюсь, замечаю летящую в сторону парка машину полиции с мигающей люстрой.

А в следующую секунду лечу, утягиваемая Дмитрием за руку к машине.

И наш побег сопровождает мигание огней, потому что колесо обозрения неожиданно засияло всеми цветами радуги.

И…

Раммштайн, конечно.

И вот хоть не люблю их, но Их виль сейчас очень в тему.

Просто очень.

Мы мчим по узким улочкам моего города, а за нами с воем, распугивая ночных кошек, летит полицейская машина.

Я, совершенно одурев от резкой смены декораций, лишь держусь за ручку двери и нервно поглядываю назад.

Настырные какие!

И чего пристали?

Лучше бы наркоманов по подворотням ловили…

Но полиции явно куда интересней поймать непонятную черную тачку с неместными номерами, чем знакомиться с ночной фауной города.

И что-то мне с каждой минутой все тревожней. А если поймают?

Нет, понятно, что ничего особенного не сделают, да и не совершили мы никаких страшных вещей. Ну, подумаешь, на колесе обозрения потрахались… Этого, кстати, никто и не видел! Надеюсь…

Очень сильно надеюсь!

А то позорище на весь город будет!

Внучка председателя Совета ветеранов города, дочь владелицы самой популярной в городе студии йоги… И с непонятным страшным парнем в маске! И неизвестно, что они делали на колесе обозрения! Может, чем-то нехорошим занимались! Надо их проверить на наличие присутствия или отсутствия в крови всего, чего только можно и нельзя!

Уй… Ужас…

— Налево давай, — я прихожу в правильному решению и принимаюсь рулить своей реальностью сама.

Город я знаю идеально, а вот Джокер — вообще нет, пару раз уже поворачивал не в ту степь, только чудом выбираясь из тупиков.

Повезло нам, что за рулем полицейского рыдвана тоже, видимо, не самый знающий чувак сидит.

Джокер, не задавая лишних вопросов, мгновенно реагирует на мои команды. Пара правильных поворотов, заехать в тупичок, который мало кто знает, тихим ходом без огней по нему — и вот мы на свободе!

— Интересное место, — Джокер оглядывается по сторонам, а я мысленно хлопаю себя по лбу. Фейспалм… Потому что вывела я его к местной Аллее любви.

В каждом городе такая имеется, тихое, укромное местечко, куда приезжают парочки, чтоб заняться развратом в темноте и спокойствии.

Вот и сейчас по обочинам дороги то тут, то там стоят темные машинки с выключенными фарами. Некоторые покачиваются.

— Поехали отсюда, — хмуро отвечаю я, — вон туда.

И показываю направление.

— Фары не включай, а то перепугаются…

— А зачем нам отсюда ехать? — спрашивает Джокер, — по-моему, отлично припарковались.

— Нет, — я говорю это твердо, несмотря на горячую ладонь, очень однозначно улегшуюся мне на бедро.

Дергаю ногой, показывая, что не особо рада намеку.

Джокер заводит машину и выдвигается в указанном мной направлении.

Причем, ладонь не убирает, гад, а, после переключения режимов, возвращает обратно на мое бедро!

Сжимает так, основательно.

Блин…

Мне одновременно горячо, приятно и… Досадливо.

Смотрю то перед собой, на темную гладь дороги, обрамленную лесопосадкой, то на светлую ладонь с длинными музыкальными пальцами, на своем бедре, то на профиль водителя. Мне кажется, или он усмехается?

Чему?

Глупейшей ситуации?

Или моей тупой реакции?

Так это понятно, смешно, да.

Я бы сама в другой раз посмеялась, ей-богу!

И над кем-нибудь другим. Потому что над собой смеяться… Ну, я не до такой степени дзен словила, мама со мной маловато в этом направлении занималась.

Понимаю, что накосячила, и что весь мой нервоз от этого косяка как раз. И надо бы посмеяться и отпустить.

А вот нифига!

Не получается.

Зато злиться на причину этого косяка отлично выходит.

Все это я понимаю, краем сознания даже на детали раскладываю и анализирую. А вот злобу не торможу.

— Слушай, — начинаю я, когда мы выбираемся с Аллеи любви и оказываемся на пляже, — я думаю, что нам…

— Пошли, — перебивает меня Джокер, внезапно убирая руку с бедра и выходя из машины.

Я мгновение пялюсь на то место, где он только что сидел, после — на свое бедро, все еще ощущающее тепло его ладони…

И, когда Джокер открывает дверь с моей стороны, позволяю ему помочь мне выйти.

На улице как-то сразу понимаю, что на мне только тонкая куртка, а ветер с реки прохладный. И юбка, мать ее, мини, которая вообще ни черта не греет.

Какого фига я так нарядилась, большой вопрос, на который у меня нет ответа.

Джокер рядом со мной, упакованный во всем темное и даже по виду теплое, да еще и с капюшоном на голове, явно не испытывает дискомфорт.

Задираю подбородок, в очередной раз поражаюсь тому, насколько он высоченный.

И крепкий, надо же.

Смотрит на меня своими черными провалами… Молчит опять.

Вот что ему еще надо?

Трахнул же уже!

Я, можно сказать, расплатилась… Или еще нет? Спросить?

Ветер шевелит взъерошенные волосы, и я машинально обхватываю себя руками.

А Джокер…

Молча, резко стягивает через голову свой худи и надевает на меня!

И это словно… Словно… Объятия. Обволакивающие. Теплые-теплые! Жаркие даже!

Худи настолько здоровенное, что закрывает меня чуть ли не до колен! И капюшон прячет уши от холодного, уже ноябрьского ветра.

Мне мгновенно становится невероятно тепло и уютно.

Невольно зарываюсь носом в мягкую ткань.

Пахнет чем-то терпким, пряным и острым. Такой своеобразный микс из опасности и уюта.

— Спасибо, — шепчу я, — а ты? Замерзнешь…

У Джокера, оказывается, длинные волосы, причем, не просто у лба пряди длинные, как я уже успела заметить, а прямо-таки шевелюра, надо же… До шеи спускаются, темные и чуть волнистые. По крайней мере, так мне видится в темноте.

Завороженно поднимаю руку, хочу провести пальцами по его волосам, но он перехватывает.

Сжимает запястье, разворачивает к себе внутренней стороной, целует тонкую кожу, ласкает языком пульсирующую венку, не сводя с меня своих страшных глаз, с золотистыми искрами внутри.

Ох…

У меня опять все внутри слабеет.

Если он сейчас укусит, как вампир в фильме… Я кончу.

— С тобой… Нет.

Что? Он что-то сказал, да?

Черт, почему у меня рядом с ним так мозг отказывает-то? Это же нельзя! Это же… Блин… Зависимость!

Ветер, только что пробиравший меня до костей, теперь словно обходит нас стороной. Мне горячо в огромной толстовке, а Джокеру, похоже, вообще плевать. Он в темной свободной футболке, сильные руки, словно ветки крепкого мощного дерева, можно смело подтягиваться на них — не сломаются…

И обнимет — не вырвешься.

Я, вот, уже не могу…

— Хочу… тебя… попробовать…

Это он о чем???

Пока я растерянно и шокировано хлопаю ресницами, не веря в то, что только что услышала, Джокер наклоняется и касается меня губами. По шее ведет.

И…

Кометы…

Пролетающие над планетой…

Меня выносит сразу же.

Музыки нет, ничего нет, кроме шелеста волн и ветра.

А в голове у меня — прозрачный, взлетающий ввысь голос, рассказывающий про вечное лето, и про то, что тот кто терял, будет вечно любить…

И я лечу.

В его руках.

В его власти.

— Вкусная просто очень, — горячо мне от его слов, так, что жарко под толстовкой, пот по виску течет.

И Джокер, урча, словно голодный вампир, слизывает его с моей кожи.

Язык у него чуть шершавый.

Жесткий. Настойчивый. Он вылизывает меня, словно огромный зверь, поймавший в лесу сладкую добычу, и теперь срочно помечающий ее собой, чтоб ни у кого не возникло вопросов и желания претендовать на то, что принадлежит ему.

Я просто ничего не способна сделать.

Да боже мой!

Я изначально ничего не могла сделать! Очнись уже, дура Алена!

Как только его увидела, офигела от контраста белой маски и черной ауры… И все, пропала.

А он ведь…

Он ведь вообще ничего… Ни слова… Ох… Видели бы мама и бабушка…

Машина у него низкая, а капот еще теплый.

Каким образом я там оказываюсь, обескураженная, чуть испуганная, все еще в полном раздрае и шоке, не помню.

Юбочка моя не мешает Джокеру раздвинуть ноги, она вообще ничему не помешала сегодняшней ночью, предательница!

Я только ахаю, когда Джокер, поведя плечами, скидывает с себя еще и футболку.

Ему, судя по всему, тоже жарко.

Он усмехается, облизывает свои яркие губы, глаза блестят в свете луны дико. А я не могу оторвать взгляда от его фактурного сухого торса. Офигенного. Каждая мышца прорисована настолько четко, что по нему можно рисовать картину.

Живот… Ох, мама моя…

Грудь. Руки. Плечи. О-о-о…

Взгляд…

— Я не… — это я случайно в башке слова обнаруживаю. И пытаюсь их говорить через рот.

Джокеру смешно.

Еще бы.

Сама ситуация глупая и забавная.

Я ему уже все дала.

Все позволила. И сейчас, в очень пикантном положении, курлычу что-то про «не».

Наверно, надо какие-то еще слова найти… Я же их знаю, да? Да?

Джокер падает передо мной на колени.

Нет.

Не знаю.

Горячее дыхание обжигает внизу, жесткие ладони тянут ближе к краю капота, властно, грубовато. Опытно.

Он — очень опытный.

Он — знает, как правильно… Как сделать так, чтоб не свалилась с капота, и чтоб ему удобно было меня там… пробовать.

Губами.

Это та-а-ак… интимно…

Я не делала этого раньше ни разу. Как-то не случилось. Оба моих парня, с которыми я встречалась до… этого всего… не предлагали. Минет требовали, намекали, считали само собой разумеющимся, но насчет ответной ласки инициативы не проявляли.

А я и не просила.

И вот сейчас, глядя в темное небо с яркой, невероятно яркой для этого времени года луной, понимаю, что зря. Или не зря?

Если бы я раньше знала, что это так…

Испытала бы я то, что сейчас испытываю?

Он меня гладит там, губами. Языком. Так нежно. Потом грубо. Потом больно. Потом опять нежно-нежно… Ах, как нежно…

Потом меня начинает трясти. Настолько сильно, настолько невыносимо остро становится, что непроизвольно пытаюсь избежать этого, ерзаю, но жесткие ладони превращаются в железные.

Четко прижимают меня к капоту, не позволяя шевельнуться. Приподнимаюсь на локтях, и в этот момент Джокер вскидывает лицо, ловит мой безумный мятущийся взгляд своим, черным и порочным настолько, что задыхаюсь еще сильнее, чем до этого!

Я, наверняка, красная вся, встрепанная, дурная совершенно!

И немая.

Потому что происходящее надо остановить, а для этого хорошо бы слова хоть какие-то вспомнить.

Но это для меня сейчас — непосильная задача.

И Джокер все легко читает по моему лицу. И ему явно нравится прочитанное.

По крайней мере, он, ни слова не говоря, снова усмехается совершенно дьявольски, шепчет:

— Не кричи, Алена…

Прижимает палец к губам в жесте молчания.

И, пока я недоумеваю: я кричу? Да?

Легко поднимается с колен и скользит по мне своим шикарным голым торсом. Когда наши лица оказываются напротив, Джокер снова прикладывает палец. Теперь уже к моим губам.

А в следующее мгновение жесткая ладонь полностью перекрывает мне доступ воздуха, и такой же жесткий напряженный член легко скользит до упора, заполняя меня одним уверенным движением.

И нет. Я не кричу.

Я даже дышать не могу, боже!

Беспорядочно дергаю руками по капоту, слабея, упираюсь ладонями в голые горячие плечи своего грубого, но такого умелого любовника, пока он безжалостно трахает меня, так и не позволяя ни звука издать, ни воздуха глотнуть.

Он так сильно двигается во мне, что невольно мотаюсь по капоту, несмотря на то, что держит Джокер железно.

Прямо по ходу дела, не останавливаясь, не тормозя, перехватывает мои запястья, укладывает их над головой, прямо к лобовому стеклу! Одной ладонью! Каменной просто!

А вторую от губ не убирает!

Меня уже кроет от недостатка кислорода, от общего безумия происходящего, от того, что я, несмотря на явное насилие, которое сейчас творится, безумно, просто бешено заведена! И не знаю, чего больше хочу: оттолкнуть своего мучителя, сбежать от него, или, наоборот, заставить его двигаться еще сильнее!

Наверно, последнее, потому что обхватываю его ногами, бью пятками по бедрам.

И Джокер, сверкнув довольно глазами, желтые искры в которых уже не пугают, а завораживают, понимает меня правильно.

То есть, отбрасывает все тормоза.

А они, оказывается, были!

Отпускает мои губы, позволив глотнуть воздуха, а после кладет руку на горло. И сжимает. Медленно. И двигается все быстрее и быстрее.

Распахиваю рот, словно рыба, ни одного звука так и не удается выдавить из себя.

Запрокидываю голову и вижу луну. Снова. И у нее цвет такой же желтый, как искры в глазах моего любовника.

И, черт… Это, определенно, Раммштайн…

Луна разлетается на кусочки, острые, все больше похожие на осколки льда в зрачках Джокера.

И я разлетаюсь на мелкие-мелкие детали.

Из которых никогда не соберешь снова целое.

Как Кай не мог собрать слово «вечность». Ему не хватало нескольких деталей.

Вот и я кое-что потеряла сегодняшней ночью.

Мозги, блин.

И инстинкт самосохранения.

В голове все еще шумит, и поцелуи Джокера, уже не бешеные, подчиняющие, а легкие, словно утешающие, не помогают обрести четкость мыслей.

Рефреном крутится: « Нифига себе, нифига себе, нифига себе…»

На капоте, где я до сих пор сижу, с бесстыдно расставленными ногами и задранной до пояса юбкой, становится холодно.

Хотя Джокеру явно жарко. Кажется, от его голого торса идет пар! Он прижимается ко мне, руки все еще под толстовкой, вольно гуляют по моему подрагивающему от афтершоков кайфа телу, особое внимание уделяя груди.

Чувствуется, что ему очень нравится меня трогать, тискать, сжимать чувствительные соски, нравится, что, несмотря на то, что лапы у него большие и пальцы длинные, их явно не хватает, чтоб полностью обхватить мою грудь.

Он гладит меня, целует то в губы, то в шею и ниже и, клянусь, урчит, словно кот. Того и гляди, завоет на одной возбужденной ноте: «Моё-о-о! Это все — моё-о-о!»

А меня, видимо, откат накрывает. Резко становится холодно, мурашки по коже рассыпаются горохом.

До этого момента я словно под гипнозом была, не в себе.

Начиная с той минуты, когда вышла зачем-то к этому шантажисту, села в его машину… И все.

Дальше мозг в процессе не участвовал.

Я — не участвовала.

По крайней мере, не полностью. Не будем все уж на Джокера списывать. Хотя… Такой напор… Тут кто угодно прогнется.

Вот я и прогнулась.

Не было у меня никогда ничего подобного. Парня такого не было, чтоб прям блядское комбо: наглый, упертый, красивый, богатый, не видящий перед собой никаких границ. И в сексе — бог просто, чего уж там.

И сейчас…

Так держит, так дышит…

Мамочки, где моя крыша?

Ох, блин!

Мама! Бабушка!

Должна же была позвонить от Ленуськи, у нас такая договоренность еще с моего подросткового возраста имеется, что каждые пару часов, если куда-то отправляюсь тусить, звоню или смс скидываю, чтоб не волновались. Понятное дело, сейчас, когда в другом городе живу, этот ритуал актуальность потерял, но все равно!

Я дома, а, значит, опять под крылышком родных. И надо их оберегать, нервную систему не портить, а то бабушка поднимет по тревоге всю полицию и армию города! Связей у нее на это хватит.

А я все на свете забыла!

Совсем меня этот маньяк с толку сбил. Закружил, заласкал, затрахал…

— Мне надо… Надо… — упираюсь ладонями в каменную грудь, пытаясь оторвать от себя добравшегося до сладкого Джокера, — позвонить. И домой.

Последнее я заявляю на упрямстве чистом.

Не то, чтоб домой хочу, все же, у меня, после нашего слишком близкого незапланированного общения организмами, море вопросов. И первый из них — личность моего любовника.

Хочется посмотреть на него при свете, наконец. И краску эту с лица смыть. А то реально же смешно: целовались, трахались, от полиции убегали, а я его лицо в толпе не узнаю… Он даже сейчас словно скрывается, не позволяет прямо на себя посмотреть, и, словно не слыша меня, продолжает увлеченно вылизывать шею, прикусывать кожу, урчать сладко и возбужденно.

А через мгновение вообще делает попытку уложить меня обратно на капот. Это что, вообще, такое?

Третий раз? За час? Двужильный маньяк!

И не слышит же нифига!

— Эй, ты не понял меня? — повышаю я голос, уворачиваясь от становящихся все более жадными поцелуев, — хватит! Мне домой надо!

Последняя фраза получается прямо истерической, с визгливыми жестяными нотками, и Джокер реально тормозит.

Он опирается на капот кулаками по обе стороны от моего лица и смотрит. И опять, черт, не могу нормально его разглядеть! Темно! И лицо надо мной расплывается, только взгляд остается все тем же. Черным. Жаждущим.

Он молчит, явно ожидая продолжения.

А я… Теряюсь.

Как-то очень остро сейчас ощущаю себя уязвимой. Максимально. Я одна, хоть и до города тут близко, но место пустынное. И время позднее. И парень незнакомый… Практически.

Ох, как поздно мозги-то включились!

Из всей дичайшей какофонии эмоций, обуревающих меня сейчас, пронзительно острой нотой выделяется… Обида.

Потому что…

Потому что дурак!

Мог бы что-то сделать… Мог бы…

Ай, все!

— Отпусти! — я снова упираюсь руками в плечи Джокера, и целых три секунды, которые медленно отсчитывает мое сердце, он ничего не делает.

Вообще никак не показывает, что мое сопротивление хоть что-то для него значит.

И во мне за эти три секунды разгон от злости до паники и обратно — сумасшедший!

В голове мелькает, что, если не остановится, то ногами его по самому дорогому…

И в этот момент он легко отжимается от капота и встает.

— Иди, — спокойно и даже как-то безразлично говорит он.

Я своим ушам не верю.

Отпускает?

Сейчас?

За городом?

После того, как сам привез?

Не козел ли?

Козел!

Злость топит чуть ли не до глаз!

Сползаю с капота, стягиваю через голову худи, кидаю прямо в ненавистную сейчас размалеванную рожу.

— Спасибо за худи! И за секс. Было неплохо.

Он ничего не говорит.

Ловит худи, подносит к лицу, словно пытаясь уловить, остался ли мой запах на его одежде.

Лицо его при этом — потрясающе безэмоциональное.

И я не могу этого выдержать.

Разворачиваюсь и иду по дороге вверх, к остановке троллейбуса.

Они должны ходить до часа ночи, и, если мне повезет…

Пока иду, ощущаю на себе тяжелый взгляд Джокера. И жду… Чего? Что догонит? Извинится за свое поведение? Подвезет домой?

Да, блин!

Да!

Хоть чего-то жду!

Но не дожидаюсь. Гробовое, ледяное молчание за спиной у меня!

Оборачиваться, смотреть, что он там делает, смотрит ли по-прежнему, или уже свалил к своей драгоценной тачке, а я на злости и не услышала, не хочу. Ускоряюсь просто.

Хорошо, что дорога знакома с детства, она одна, тут не затеряться.

И по темноте я, в принципе, тоже тут лазила, особенно, в подростковом возрасте. И фонари горят.

Лес, конечно, с обеих сторон, это не айс. Но я не привыкла пугаться.

Иду, поводя зябко плечами, очень остро сейчас ощущая свое одиночество.

И, неожиданно даже для самой себя, горюя страшно из-за случившегося.

Ну вот почему я такая невезучая? И придурок Пашка, так смертельно испугавшийся ответственности.

И этот вот… Поиграл и кинул. Даже не предложил довезти… Только секс ему… А я и хороша, дура тоже. Он захотел, а я и не отказала. Аленка-давалка. Хорошо, что не знает никто, не видел.

Этот позор и бешенство письки внезапное только между мной и этим маньяком останется. А он — не из разговорчивых, это очевидно…

В этот момент в полнейшей тишине кричит какая-то птица в темном лесу, и я пугливо подскакиваю, непроизвольно оборачиваясь…

И замираю на мгновение, увидев темную низкую машину, спокойно и бесшумно едущую за мной.

Фары у машины не горят, а лицо водителя плохо угадывается в тонировке… Но вот взгляд… По-живому ощущается.

С-скотина.

Остаток дороги до остановки троллейбуса я иду, сильнее, чем это необходимо, виляя задницей.

А просто так!

— А откуда перевод?

Сухопарая женщина в строгих очках, принимавшая оригиналы документов в приемной ректора, смотрит на меня поверх оправы.

Киваю на доки в ее руках.

Тупая манера переспрашивать очевидное всегда раздражала. А сейчас прямо бесит.

Я привычно ловлю это ощущение и так же привычно заталкиваю его подальше.

Ничего нового.

Меня с рождения что-то в этом мире бесит.

Просто потому, что мир такой.

Бесячий.

Но тут ничего не поделаешь, интерпретация Эверетта — основа основ. Конечно, в ней мне бы хотелось быть в роли наблюдателя, а не объекта… Но тут каждый раз вступает в права новая версия…

— Немой, что ли? — вклинивается в мои размышления неприятный голос женщины.

Смотрю на нее, думая, что она, наверно, понятия не имеет о мультиверсе… Функция. Вечный объект…

— Ладно, сама посмотрю… Ого… — она снова поднимает на меня взгляд, теперь в нем бесконечное удивление, — и чего ты тут забыл?

— Перевод.

Я не понимаю, что должен ей сейчас говорить. Причину объяснять, почему я перевелся из своего, одного из самых лучших университетов страны, сюда, в обычный, не особо рейтинговый вуз?

У нее есть компетенции это спрашивать?

Почему я вообще здесь стою так долго?

Ей же принесли уже документы… И я уже зачислен в нужную мне группу, на нужный мне факультет.

— Ты аутист, что ли?

— У вас есть компетенции это спрашивать?

— Так… Дождись-ка ты ректора.

— Причины?

— Надо так.

— Кому надо?

Меня крайне раздражает это непредвиденное препятствие. Я его не мог предусмотреть, а все, чего я не могу предусмотреть, выбивает из колеи.

Например, незапланированная встреча на запланированной тусовке. И неожиданно глубокий взгляд в кружевных прорезях маски.

А еще — грудь, неприлично выдающаяся.

И моя реакция на нее. Тоже совершенно незапланированная.

Когда все идет не по плану, обычно, ничего хорошего не получается. Обычно. Но не в этот раз.

В этот раз все будет так, как мне надо.

Просто…

Хаос — это тоже структура. У нее есть причинно-следственные связи, свои понятия. Свои законы.

То, что я их до конца не постиг, еще не значит, что их нет.

Это значит, что я их не понимаю.

Пока.

Очень много факторов, которые отвлекают от основной задачи.

Воспоминания о первой встрече.

Губы… Пухлые. Готовые растянуться в улыбке в любой момент.

Ямочки на щеках.

Почему-то на них постоянно останавливался взгляд. Почему? Это же… Нерационально. Это всего лишь физиологическая особенность…

Но облизать их захотелось сразу же.

Белая кожа.

Нежная на вид. И невероятно нежная на ощупь. Я сразу это понял. Даже не трогая. Хотя эксперимент — это тоже основа основ. Два кита любого нормального человека: наблюдение и эксперимент. И уже на их основе делаются первичные выводы.

По светловолосой ведьме в красной полумаске и вульгарном кожзаме я выводы сделал, основываясь лишь на одном только наблюдении. Вначале.

И, как показал проведенный чуть позднее эксперимент, выводы оказались верными.

На ощупь белая кожа оказалась еще более нежной, чем представлялась после наблюдений.

А пухлые губы — податливыми и сладкими.

Ну, и потом, когда перешел к опытной части, тоже первоначальные выводы подтвердились…

— Эй, ты чего? Точно, больной… Ты чего так смотришь на меня? Маньяк, какой-то…

Я фиксирую по привычке звуковой раздражитель, который сейчас мне совершенно не важен становится.

Все, что от нее требуется, женщина мне уже сказала, больше она явно ничего не способна выдать.

А потому просто смотрю, как шевелится узкий рот, как покрываются красными пятнами то ли гнева, то ли страха, всегда путал эти эмоции, жухлая шея и щеки.

Осознав, что меня, похоже, боятся, отворачиваюсь, сажусь на стул в приемной.

— Ты чего?

— Жду ректора.

— Он, наверно, поздно будет. Иди отсюда. Потом придешь.

Щурюсь на нее.

Логики — ноль.

То сиди, жди. То иди отсюда.

Интересно, тут все такие? Или мне просто повезло? Хотя… Нет. Не интересно. Из всего этого захудалого заведения мне интересен лишь один объект.

Одна.

Задача.

Которую решить не смог сходу. И это… бесит. С детства бесило. А сейчас — в десять раз сильнее, оказывается.

Потому что я не могу оставлять за спиной нерешенные задачи. От этого мне физически неприятно становится.

Когда был маленьким, было больно.

А сейчас…. Я научился перерабатывать боль в процесс. А процесс — в результат.

Сейчас результата нет.

И мне… Да, мне неприятно.

Много вопросов в ходе эксперимента. Нелогичного, странного поведения.

Хотя, я все сделал верно.

Почему результат получился непредсказуемым?

И в какой момент опыт пошел не туда?

Женщина все еще что-то говорит. Потом замолкает, раздраженно принимается щелкать по клавишам. Лицо недовольное. Но здесь, хоть нет логики, мотивы понятны.

А вот у моего главного объекта?

Ее мотивы каковы?

Почему она внезапно оттолкнула? Что ей не понравилось?

В этой ситуации бесит то, что не могу получить нормальную обратную связь. Потому что, как выяснилось, привычные способы ее получения легко блокируются.

Она заблокировала.

Подарок нового гаджета не помог. Звонки, смс и прочее на старый гаджет с установленной на нем новой сим-картой, тоже.

Давление, при помощи которого мне удалось заполучить объект, как я думал, в полное постоянное владение, тоже не срабатывает.

Она его просто игнорирует!

И это наводит на неприятные выводы. Например, что успех предыдущего эксперимента был основан не на моих правильных действиях, а… А на желании объекта со мной контактировать.

То есть, она просто захотела со мной встретиться, потому и вышла на улицу.

Захотела поехать со мной, потому и поехала.

Захотела секса, потому и…

Получается, что весь мой эксперимент таковым не являлся! Что я все получил не потому, что грамотно и правильно выстроил работу с объектом, а потому, что она… Позволила?

Это похоже на бред.

Но даже бред — это система. Надо лишь найти в ней логику.

А для этого надо оказаться в непосредственной близости от объекта.

К сожалению, оказалось, что просто так этого не сделать.

На контакт, после ситуации на пляже, когда я сначала позволил ей уйти, сесть в троллейбус, доехать до дома и зайти в подъезд, естественно, под моим наблюдением, объект не шла.

В доме родителей она провела неделю, ухаживая за заболевшей бабушкой и помогая матери в вопросах бизнеса.

Я тоже времени не терял: проверил систему на лаги, выявил пробелы в документообороте студии йоги, грозящие в будущем проблемами с налоговой, устранил их. Изучил пути развития бизнеса, учитывая месторасположение, контингент и прочие факторы.

Вошел в состав акционеров самого крупного рекламного агентства города, заставил руководителя отдела продаж этого агентства обратить внимание на студию йоги, разработать предложение по развитию, такое, чтоб привлекло владелицу и помогло в бизнесе.

Изучил крайне обширный спектр занятий бабушки объекта.

Прикинул, что тут можно сделать, чтоб принять участие и улучшить… Вариантов было много. И даже кое-какие с не минусовым выхлопом.

Параллельно, конечно, приходилось заниматься рутиной, да и мама не оставляла в покое, но меня увеличение задач всегда только заводило.

Конечно, не так, как катание с невероятно нежной, открытой и яркой девушкой на колесе обозрения… И гонка по ночному городу.

И наш секс.

Странно, почему я раньше не находил в этом занятии ничего особенного? Физиология чистой воды…

А, оказывается, я просто не с теми объектами экспериментировал.

Ну что же…

Не все сразу.

— Дмитрий Романович?

Ректор, в отличие от своей подчиненной, сразу понимает, кто перед ним.

Встаю, киваю, свысока глядя на лысину.

— Очень рад вас видеть! Прошу, прошу в кабинет! — суетится ректор, — вам предложили чай? Кофе?

— Нет.

— Простите! Сейчас… Что предпочитаете?

— Ничего.

— Воды, может?

— Нет.

— Раиса Сергеевна в городе тоже?

— Нет.

— Я понимаю… Дела, дела…

Ректор заходит в кабинет, жестом приглашает меня присесть, затем выглядывает в приемную:

— Люба! — голос его меняется с угодливого на визгливый, — никого не принимаю!

И хлопает дверью.

Успеваю заметить испуганный взгляд секретарши.

Явно у нее система ломается. Хотя… Там нечему ломаться.

А ведь могла бы просто выдать мне документы без вопросов. И проблем.

Но человек сам строит свою вселенную.

— Прошу прощения за то, что вас держали в приемной… — снова начинает лебезить ректор, — персонал… Сложно найти адекватных…

Ничего не отвечаю.

Реплика явно не подразумевает этого.

И вообще, времени терять не собираюсь, и без того не запланировано много потратил тут, на ненужные вещи, а потому сажусь и говорю:

— Раиса Сергеевна планирует прибыть в город в течение пары месяцев.

Судя по чуть вытаращившимся глазам, ректору эта новость не нравится.

Его трудности.

И нет, мне не смешно от такой реакции, не интересно.

Мне никак.

Я всего лишь наблюдатель. И в этот раз объект меня не занимает.

Через десять минут выхожу из кабинета, забираю все необходимые документы, которые мне должны были выдать в учебной части.

Направляюсь к двери, ни слова больше не говоря.

И слышу тихое бормотание в спину:

— Господи, маньяк какой-то… Палочник прям.

Палочник?

Это ассоциации с древним фильмом ужасов?

Странные. Хотя, женщина скорее всего видела этот фильм в молодости… Как раз по годам подходит. И ее, наверно, этот смешной монстр впечатлил.

Иду, обдумывая новую информацию.

Палочник… Ну-ну…

Данка с утра ходит смурная до невозможности, на все вопросы куксится. Понятно, опять этот ее придурок чего-то сделал.

Вот поражают меня такие ситуации: классная девчонка зачем-то терпит рядом с собой дико косячного парня. Он бесконечно ее вгоняет в проблемы, а она бесконечно терпит.

И ведь вообще не дура, моя соседка-то!

Она добрая, открытая, веселая и офигенно шарит в компьютерах. Один раз мне нехило помогла, когда у меня цейтнот был дичайший, и сдавать курсовик требовалось еще вчера.

А я протупила. Сама виновата, конечно, но все равно!

Тогда, поглядев на мою зареванную физиономию, Данка мне отрыла текст курсача, причем, не с открытых источников вообще! Он антиплагиат с легкостью прошел, а это о многом говорит.

Короче, душевная девчонка.

И такой козел у нее этот ее Костик… Прямо дерьмо первостатейное. Но глаза ей на него открывать бессмысленно, сама все знает. Но верит. И любит… Наверно.

Я бы вот так не смогла.

Этот придурок полгода назад проигрался так, что ей пришлось с родаков бабки трясти, под предлогом того, что они с Костиком хотят отдохнуть съездить, и так далее. Я ей тоже занимала, у мамы брала как раз…

Вот я бы, на мой характер, еще тогда отправила это чмо в пешее эротическое, и забыла о нем, как о страшном сне.

А она… Закрыла долги его. И простила. И носится с ним, как дурак с фантиками. Не знает, куда девать и в какую щель запихать.

Короче, у всех свои недостатки.

Надеюсь только, что однажды, когда пелена с ее глаз спадет, это не случится внезапно. И больно не будет.

Хорошо, что я не такая и стараюсь избегать возможных проблем в будущем.

Хоть и тяжело, блин.

Вздыхаю, помешиваю кофе, смотрю в окно, на двор общаги, словно ожидая, что там сейчас появится приметный черный зверюга, низкий, хищный, дорогой, как крыло от боинга…

Ловлю себя на этой визуальной проекции, злюсь.

Нет уж.

В морг, значит в морг!

Я умею, в отличие от Данки, правильно и вовремя завершать бесперспективные отношения.

А история моя с Джокером — конкретный бесперспективняк.

Понятно же, что ему — чисто поиграть.

А я…

А я дура тоже бываю.

Одна ночь — фиг с ней. А две, три? На какой из них я поплыву? Хотя, чего врать самой себе?

Я уже поплыла.

Шла по темной дороге, освещенной только луной, слушала шуршание шин за спиной, хищное, мягкое, словно зверь подкрадывался аккуратненько, не сводя с меня желтых своих голодных глаз… И плыла.

В троллейбус запрыгнула, повезло!

Упала на заднее сиденье, посмотрела в окно… А он там. Следом едет. И смотрит. Белое пятно маски белеет в лобовом. Глаза — чернущие. И усмехается.

Мой взгляд поймал и кивнул повелительно, приказывая выйти и сесть к нему.

Типа, погуляла, и хватит. Вернись.

И вот клянусь, чуть было не пошла же!

Ну не дура ли? Не поплыла? Еще как поплыла!

И такая меня злоба взяла в тот момент, на саму себя, в основном. Потому что с Джокера-то какой спрос?

Он парень, понятно, что, если вышла к нему, то грех не воспользоваться моментом. Продавить на секс. Не силой же он меня трахал. Все по согласию было… Ох, по какому согласию, м-м-м…

И понятно, чего он дальше хочет.

И манипулировать тоже будет, поймал же волну.

А вот хрен тебе!

Из троллейбуса я вот так же, с эскортом, замирающим от возмущения и волнения сердцем и непроизвольно виляющей задницей, добралась до дома.

И не оглянулась даже ни разочка!

Дома час отмокала в ванной, исследовала отпечатки бурного свидания на коже, радовалась, что озаботилась контрацепцией. Пусть она, конечно, не так давно сбой дала небольшой, из-за чего я бывшего во всей красе и смогла увидеть, нет худа без добра, но в любом случае, хорошо, что она есть, чем ее нет.

Насчет зппп, конечно, стремно, но вряд ли у такого богатенького чистоплотного парня с этим проблемы.

Конечно, это все смешные доводы, и перетрясло меня знатно, когда подумала, что могла бы от него, случайного мужика, что-то веселое подхватить.

Из-за этого еще больше разозлилась на свою беспечность, пообещала себе, что завтра в больничку схожу, анализы сдам.

Вырубила телефон и легла спать.

И во сне… Не хочу даже вспоминать, что именно мне снилось.

Утро принесло проблемы с бабушкиным давлением, и мы с мамой попрыгали. Кроме нас, прыгал бабушкин ухажер и, я так понимаю, будущий муж, очередной, но не последний, как любит шутить бабуля, Николай Степанович, а он — не последний человек в местной администрации, да еще и преподает в мед колледже, и практически все врачи из наших медцентров через его руки прошли.

Так что угрозу ликвидировали, но перепугались все знатно.

Николай Степанович лично реквизировал все бабушкины настоечки, решив, что это дегустация вечерняя виновата в таком скачке давления, мама ходила бледная и даже с бабушкой не ругалась, в доме царила тишина, непривычная и от того жуткая.

На фоне всех этих переживаний я как-то даже перестала волноваться про Джокера. Тем более, что анализы мои пришли чистые, можно было со спокойной совестью перелистывать эту страницу.

И я старательно перелистывала. И в окно его тачку не высматривала. Вообще нет!

Телефон, правда, так и не включила, купила новый, симку поставила одну из бабушкиных, загрузила с облака все контакты.

И выкинула из головы этот сладкий, развратный, но мимолетный эпизод.

У родных пришлось задержаться, за бабушкой нужен был присмотр, а у мамы неожиданно что-то стало получаться с ее бизнесом, небольшой студией йоги. Пришел откуда-то крупный партнер, предложили бартером отличные условия для пиара. Я особо не вникала, но мама ходила воодушевленная и чуть-чуть виноватая, потому что требовалось постоянно быть на работе, а с бабушкой должен был кто-то находиться… И получалось, что, кроме меня, некому.

Я, естественно, не собиралась отказываться.

Мама и бабушка — единственные мои родные люди.

А я — их опора.

Через несколько дней давление у бабушки стабилизировалось, Николай Степанович после работы проводил все время у нас и ночевал бы, если б ему позволили, контролируя прием таблеток и диету своей любимой Ангелиночки.

Бабушка пыталась проявлять характер, гоняла его по своим делам, мама углубилась в бизнес, они снова спорили и ругались по мелочам, в доме стало привычно шумно, и я поняла, что пора сваливать.

И вот теперь, наслаждаясь кофе и видом за окном, отчего-то в голову снова вплывают воспоминания о наших ночных покатушках с Джокером.

Данка, злясь, что-то печатает в телефоне, а мне хочется хоть с кем-то поделиться. Внезапно.

Но не с Машулькой. Она знает Джокера, растреплет по всему универу. Нет уж. Вот Данке можно было бы, она не болтливая…

Но ей не до того.

— Погнали, что ли? — отрываю я ее от экрана смартфона.

— Ага, — кивает она.

Мы выходим из общаги, торопимся к универу, радуясь, что общага прямо рядом, и можно пешком добраться.

Поднимаемся по лестнице крыльца, и прямо перед нами высоченный худой парень в темном худи с капюшоном, надвинутым на лицо, спотыкается и, нелепо дернувшись, роняет сумку с ноутом.

Я хочу остановиться, помочь, хруст-то прямо жутковатый был, хана технике, но Данка тянет меня за руку мимо.

Пробегаю, смотрю на парня. Он поднимает на меня взгляд, и я вздрагиваю. Глаза за стеклами очков светлые-светлые. И пустые совершенно. Б-р-р-р… Жуткий какой!

— Это кто? — спрашиваю я, догоняя Данку уже у дверей.

Она, явно занятая своими мыслями, оборачивается и смотрит на парня, бережно поднимающего сумку с ноутом со ступенек. Чуть в стороне стоят наши местные зубоскалы и выкрикивают:

— Эй, Сказочник, все? Пиздец китайцу?

Парень ничего не отвечает, просто смотрит на них, и парни затыкаются, как по команде.

И я их понимаю.

Ужасный совершенно тип.

— Это Митя Сказочник, — говорит Данка, хватаясь за ручку двери, — он аутист.

— Да? Ну понятно тогда…

— Чего?

— Взгляд страшный у него.

— Не знаю, не смотрела.

Данка явно торопится, но, перед тем, как нам разбежаться по парам, ловлю ее за руку и спрашиваю:

— А почему Сказочник?

— А фиг его знает? — пожимает Данка плечами, — был Палочник, стал Сказочник…По мне, и то, и другое — фигня какая-то.

Она убегает, а я, уже стоя в вестибюле, поворачиваюсь к двери и снова сталкиваюсь взглядом с Митей Сказочником.

От его пустого маниакального взгляда передергивает.

Сказочник… Бр-р-р… Жуть.

При свете дня, да еще и в привычной для себя обстановке она выглядит по-другому. Мне сложно анализировать настолько непостоянные структуры, а Алена именно к таким и относится, потому просто все фиксирую, чтоб потом, когда не будут отвлекать, заняться этим вплотную.

Темная юбка, белая блуза, обтягивающая грудь.

Верхние пуговицы на блузе расстегнуты, и мне хочется туда смотреть.

И не только мне, кстати.

Она стоит в окружении своих друзей.

Две девчонки, одна — уже знакомая, рыжая и назойливая, как муха. Вторая — в нарочито унисекс одежде, соседка по комнате в общежитии.

Учится на другом факультете, необщительная, неплохие задатки для айти, ее курсовые даже интересны в некоторых позициях. Скоро выходит замуж. Ее жених, судя по полученным данным, активный и неудачливый онлайн-игрок, и в данный момент занимается тем, что сажает себя в очередную долговую яму. Невеста его об этом не знает. И это — странный просчет с ее стороны. Давно могла бы все выяснить, много ума не требуется для подобного.

Но почему-то не проверяет. Доверие? К тому, кто уже однажды обманул и продолжает это делать?

Пожалуй, я погорячился с определением ее, как подающего надежды спеца в айти…

Но мне на нее плевать.

Главное, чтоб ее проблемы не коснулись моего объекта внимания. Моей задачи.

Кроме девушек, в компании трое парней.

И я испытываю дискомфорт, наблюдая, как они разговаривают с Аленой. И как смотрят.

Фиксирую каждый взгляд и жест, а сам пытаюсь понять, что за реакция. И почему она у меня такая?

Ведь объект мне интересен именно своей нелогичностью, тем, что не получилось до конца отработать, закрыть тему.

Но то, что сейчас испытываю…

Это к другой категории относится.

Эмоций.

А с эмоциями у меня всегда были проблемы.

Мама даже водила к специалисту в свое время. Выясняла, что со мной не так.

Я читал потом анамнез и вынесенный на основании исследований и проведенных диагностических мероприятий диагноз.

И уверен, что врач, к которому меня возила мама, ничего не понимает в психиатрии. Несмотря на опыт и регалии.

ВФА — это когда человек не может по-другому, он испытывает трудности в общении и социализации в силу естественных причин, особенностей развития психики, организма.

А я никаких трудностей в общении не испытываю.

Я просто не считаю нужным тратить свое время на тех, кто мне не интересен. Разве я виноват, что девяносто девять процентов из всех, кого я встречал в своей жизни, мне не были интересны?

Вот сейчас мне совершенно не интересны те уроды, что стоят рядом с моей задачей. Ни в малейшей степени. Но эмоции по отношению к ним я испытываю. Это странно. Это диссонанс.

Ново для меня.

Надо обдумать.

В тишине и спокойствии.

Но уйти отсюда, перестать смотреть на нее… Не хочу.

Опять диссонанс.

Очередной.

Логика страдает, а это недопустимо.

Так же, как и нахождение рядом с моей задачей этих вот…

Щурюсь, запоминая их. Потом надо будет проверить. Изучить. Каждого.

Пока занимаюсь сбором первичных данных, замечаю, что на меня обращают внимание.

Сначала Рыжая что-то говорит Алене, та, мельком глянув в мою сторону, пожимает плечами и отворачивается.

Ее соседка прощается и уходит, а парни, посмотрев ей вслед, с жаром принимаются что-то обсуждать.

Алена недовольна, озвучивает им явно негативное мнение, и я думаю, что надо обязательно решить вопрос с прослушиванием. Хотя… Это уже будет переход личных границ. Мама меня за такое ругала.

Можно не общаться с людьми, но переходить их личные границы нельзя.

И позволять им то же самое в отношении себя нельзя.

Но с моей задачей мы давно уже перешли все виды границ… Или нет?

Задача этического плана.

Терпеть их не могу. Самые сложные.

Парни теперь смотрят на меня, смеются.

Алена и ее подруга уходят.

А я смотрю.

Бедра у моей задачи… Есть что-то совершенно животное в том, как именно реагирует мой организм на простое наблюдение за тем, как они двигаются.

И снова диссонанс.

Я видел очень много самых разных бедер в своей жизни. Трогал. Гладил. Кусал. Связывал. Было дело, даже шлепал. Исследовал эту сторону жизни, как и все, что я делаю, основательно и с полным погружением в тему.

Но ни разу ничего не испытывал, даже отдаленно сходного с тем, что сейчас чувствую.

Сравнение — метод неточный, а, основанный на личных ассоциациях и эмоциях, вообще спорный, но…

Это словно всю жизнь есть суррогатное мясо, а потом получить сочный, идеально прожаренный стейк. От одного только взгляда на который начинается слюноотделение.

И у меня… Сейчас.

Сглатываю слюну, провожаю мерно покачивающиеся бедра взглядом.

И ловлю себя на том, что в этот момент вообще никаких мыслей нет в голове. Пустота. А у меня никогда пустоты не бывает. Даже в медитации, как ни старался мой наставник когда-то.

Все равно о чем-то думаю. Что-то в голове выстраивается.

А сейчас…

Только она. Ее узкая спина. Тонкая талия. Бедра эти…

Не узнала меня.

Еще один диссонанс… Похоже, это какая-то система, которую я не могу разгадать. Пока.

— Эй, Палочник, ты чего завис?

Громкий голос заставляет меня вынырнуть из сладкого ощущения бездумности в реальность.

Осматриваю троих уродов, оказавшихся прямо напротив.

Вот они, минусы медитации. Невозможность контролировать окружающее пространство. Раньше бы я такого не допустил.

Молчу, ожидая продолжения, смотрю мимо, зная, что прямой взгляд провоцирует у животных агрессию.

А мне не нужны моменты с агрессией. Здесь.

— Он на жопу Аленки засмотрелся, — говорит еще один, и я испытываю досаду. Неаккуратно я. Плохо.

— Слышь, ты, ты тут нихера не поймаешь! — третий, пожалуй, самый наглый. И самый вовлеченный. Ему не понравилось замечание его друга про задницу моей задачи. Вероятно, потому что планирует сделать ее своей.

И мне до такой степени не нравится мой вывод, что поднимаю взгляд именно на этого. Крикливого.

Провоцируя намеренно.

И он с готовностью провоцируется.

— Ты понял? Ур-р-род! Еще только глянь на нее, я те…

Больше он сказать ничего не успевает. А после и не может.

Мой наставник говорил, что правильный удар в грудь надолго обеспечивает противнику возможность осознать, насколько это сложно на самом деле — просто дышать.

Второй и третий уроды, или, правильнее технически: первый и второй, переглядываются, не осознавая, что произошло. Я решаю не ждать, пока информация дойдет от зрительных рецепторов до мозга, обработается там и выдаст решение, которое потом еще будет обратно к рукам и ногам идти. Долго. Не интересно.

Потому принимаю решение за них.

Мой наставник не учил меня бою.

Бой — это взаимодействие. А я не люблю взаимодействовать с людьми. Потому я их просто выключаю. Убираю с пути, как поступил бы любой человек с мешающими его движению объектами.

Наблюдаю, как они, с тихими сипами, потому что громкие звуки мне тут не нужны, валятся на пол.

После присаживаюсь на корточки перед первым, верней, если чисто технически, то перед третьим, и говорю тихо:

— Надеюсь, это останется между нами? Распространение информации не будет полезно. Вам. Всем.

Так как мой оппонент все еще пытается учиться дышать, я не могу понять, услышан ли, и возвращаю ему способность говорить, нажав в центр удачно выставленной вперед ладони.

— Вопрос понятен? — спрашиваю я у пытающегося не вопить парня.

Заодно отслеживаю обстановку вокруг, пытаясь контролировать, чтоб наш разговор не привлек излишнего внимания.

Хорошо, что мы в углу.

Очень хорошо, что начались занятия.

— Понятен? — мне приходится повторять вопрос и усиливать меру воздействия.

— Да! Да! — выкрикивает урод.

— Хорошо. Спасибо за внимание.

Последнее я добавляю просто потому, что мама учила быть вежливым и всегда завершать разговор благодарностью.

Это нравится людям.

Выхожу из университета, решив, что на сегодня мне достаточно информации для анализа. Перегруз системы тоже ни к чему хорошему не ведет.

Пока еду домой, занимаюсь привычными делами, переписываюсь с заказчиками, потом — с управляющими моих компаний, после — с мамой. Последнее — наиболее травмирующий опыт.

Но моя мама для всех травма, так что тут я не одинок.

Дома хожу по квартире, обдумывая случившееся.

И не могу сосредоточиться.

Постоянно перед глазами лицо моей задачи. Улыбка. Ямочки на щеках. Волосы, взлохмаченные, как после нашего секса. Бедра.

Это невозможно!

Невозможно так работать!

Я беру телефон и, прежде, чем успеваю понять, что делаю, и затормозить себя, набираю на номер, который знаю уже давным давно, но до сих пор никак не проявлял себя, просто не понимая, что нужно написать, чтоб добиться правильной реакции объекта.

Набираю смс:

— Хочешь сказку на ночь?

И напряженно смотрю на экран.

Захоти.

Это неконструктивно и глупо, разговаривать с механизмом, даже мысленно, но…

Захоти!

— Смотри, этот дебил опять тут трется, — Вовчик кивает на высокую нескладную фигуру Палочника, притулившегося у подоконника в углу.

Кошусь чуть-чуть, но лишь плечами пожимаю.

Смотреть на него почему-то не особо приятно. Страшновато даже. Какой-то он… Ну… Непонятный.

А я всего непонятного стараюсь меньше в жизнь допускать.

Поправочка: старалась.

То, что с Джокером случилось… Это просто помутнение рассудка. Хорошо, что кончилось быстро.

От взгляда Палочника мурашки по коже. Б-р-р…

Отворачиваюсь торопливо.

— Блин, странный такой. Страшный, — неожиданно делюсь я своими ощущениями.

— Кто? Этот додик? — Вовчик скалится, взгляд его загорается.

И мне так не по себе: знаю же, что придурок этот вообще без тормозов, может и пристать к совершенно незнакомому парню, чисто чтоб постебаться и утвердиться в своем и без того раздутом самомнении.

— Давай решим, — Вовчик тут же подтверждает мои опасения насчет себя.

— Не надо ничего решать, — резко обрываю я его полет.

— А че ты? — удивляется Вовчик, — понравился? Этот уродец тупорылый?

Его друзья, Жорка и Васек с готовностью поддерживают друга ржачем.

— Дураки, — зло обрубает их смех Данка, — у него аутизм, нехрен лезть к нему, понятно?

— Тебя спросили? — бычит Вовчик, но Данка не из тех, на кого это может подействовать.

Она щурится мстительно и тихо цедит:

— Я тебе вспомню этот разговор, когда придешь с курсовиком. Опять.

После этого она разворачивается, кивает нам с Машулькой и уходит по коридору.

Вовчик, чуть обескураженно смотрит ей вслед, затем переводит взгляд на нас:

— Че это она?

— Ниче, — передразниваю я его. Блин, ну вот почему вокруг одни придурки? А ведь казался нормальным парнем… — Дураки вы. Вот что.

После этого тоже разворачиваюсь и ухожу. Машулька бежит следом:

— Ален, ты чего? Они, вроде, пригласить хотели нас посидеть где-нибудь…

— Нафиг, — отрезаю я, — дураки какие-то.

— А мне Вовчик нравится…

— Ну вот и возвращайся к нему, раз нравится.

— Ну… — Машка задумывается, даже оборачивается, но шаг не сбавляет, — не-е-е-е… Одна не пойду. Их трое.

— Вот именно, — наставительно повышаю я голос, ускоряясь, потому что нам до другого крыла еще топать на пару, — и все дебилы.

— Блин… — вздыхает Машулька, — а где нормальных найдешь? Какого ни возьми, все с изъяном…

— Изъяны бывают разные.

— Это да… Слушай, но вот этот Палочник, он реально стремный же… Аутист… Ненормальный. Смотрит, не поймешь, чего в башке.

— Это просто заболевание, — говорю я на ходу, — он такой же человек. И то, что он чуток по-другому мир видит, не значит, что он — дурак или второй сорт. У мамы были занятия в группах с детьми с аутизмом. Многие из них поумнее тебя и меня будут. Ржать над таким — это… Это просто тварью надо быть. Конченной.

— Я тоже так думаю, — торопливо соглашается Машулька, — просто страшно… Еще и прозвище это… Палочник… Бр-р-р…

— Палочник-Сказочник… — передразниваю я ее, — вообще пофиг.

Давай в туалет забежим.

— Не, сейчас пара уже начнется, и без того задержались, — возражает дисциплинированная, когда не надо, Машулька.

— Ну и беги. А я догоню.

Сворачиваю в туалет.

Через пять минут уже торопливо шагаю по коридору, пустому совсем, потому что пара началась, засматриваюсь на экран смартфона и влетаю в какого-то высоченного парня.

Ойкаю, балансирую, пытаясь устоять на ногах и удержать телефон. Еще одного падения он точно не переживет!

— Аккуратней, девушка! — меня ловят, перехватывают за талию.

Задираю подбородок и смотрю в синие смешливые глаза.

Красивый…

— Из-вини… — бормочу я.

— Да ничего, — парень улыбается, — главное, что все на месте? Хотя… — тут он выразительно осматривает меня, взгляд надолго утопает в декольте. И такой это ощутимый прямо взгляд! Трогательный! От слова «трогать». — Я вижу, что все более чем на месте…

Мне хочется запахнуть рубашку, хотя прежде никогда не стеснялась своего размерчика, наоборот, гордилась. И горжусь.

Но конкретно сейчас… Чего-то как-то…

Ерзаю, пытаясь показать, что мне не нравится, когда меня трогают.

И парень, чуть помедлив, убирает руки.

— Я — Семен, — говорит он.

— Алена.

— Очень… приятно.

Снова ощупывает меня взглядом.

Отступаю.

— Алена, я тут новенький… Пару дней назад перевелся… Может, покажешь мне, где у вас тут развлекаются? Кофе пьют?

Смотрю на него.

Высокий. Приятный. Широкоплечий. Волосы такие… Чуть вьются.

А ростом прямо как… Джокер?

От предположения, странного и неожиданного, чуть сбоит в груди. Приглядываюсь внимательней к лицу, пытаясь понять: он? Не он?

Ощущений от прикосновений никаких… Но, наверно, странно, если б было по-другому? Явно я его по запаху и касаниям не узнаю!

Но… Рост подходит. И плечи эти… И волосы… Тоже темные и не короткие. Мысленно пририсовываю ему маску. Понятней не становится. Бли-и-ин… Спросить?

— Эй… Аленка? — Семен щелкает у меня перед носом пальцами, длинными такими, музыкальными… Как у… — Ты чего?

— Это ты? — спрашиваю я, уже понимая, как это глупо звучит.

— Я? Да, я… — удивленно поднимает брови Семен, — Семен. Я же только что сказал…

— А… Да… — я не могу взгляда от него оторвать. И все внутри бурлит и замирает одновременно.

— Так что? Сходим кофе попить?

— Эм-м-м… Нет, я не могу… Сейчас…

— Давай я тебе тогда наберу, хочешь? Диктуй номер.

Диктую, на автомате, словно под гипнозом.

— Ну ладно, проводить тебя, Ален? Ты чего-то странно смотришь. Все хорошо?

— А… Да… Все хорошо… Не надо провожать…

Я отступаю от Семена спиной, словно от опасного зверя, не сводя с него взгляда.

И, только отойдя на несколько метров, разворачиваюсь и несусь прочь.

Боже… Блин! Блин блинский!

Это что сейчас было такое?

Это… Это Джокер? Он? Или нет?

И как выяснить?

Что делать-то теперь?

В голове всплывает его улыбка, чуть насмешливая, когда я заявила самоуверенно, что узнаю его днем при любом раскладе.

А может… Проверить решил?

И играет сейчас?

А если это не он?

Бли-и-ин!!!

Остаток учебного дня я провожу в состоянии, близком к коматозу. Двигаюсь, разговариваю, улыбаюсь даже, но вообще ничего не соображаю.

На одной из перемен Машулька что-то говорит про Вовчика, типа, подрался все же с кем-то, да так, что в больничку угодил. Но мне категорически пофиг на всех, тем более на Вовчика, который, учитывая его поведение, вообще по лайту получил. Так ему, поганцу, и надо. Карма настигла, не иначе. Поржал над беззащитным парнем, и тут же прилетело от кого-то, не настолько беззащитного. Может, задумается о своем поведении и мировоззрении.

После занятий я отправляюсь сначала в зал, где привычно иду свои пять километров и кручу педали. Не то, чтоб это помогало вес сбросить, но я и не стремлюсь. Нравится просто. И йога нравится, это уже мама приучила.

Но йога у меня завтра.

В комнате пусто: Данка умотала к своему, наверно.

Валюсь на кровать, смотрю в потолок.

Он?

Не он?

Блин… Проклятый Джокер! Нафига вот опять? Я же уже забыла! А тут опять только о нем и думаю! Дура!

Ворочаюсь с бока на бок, злюсь на себя и на него. Вспоминаю, совершенно некстати. наш секс, горячей которого не было. Думаю, что после Джокера у меня вообще парней не было. И, наверно, поэтому так кроет…

Надо бы озаботиться этим вопросом, но как? Если в памяти только он?

А если Джокер тоже соскучился? А если он…

А если это он???

Но зачем выделываться-то? Мог бы просто признаться…

Подскакиваю от внезапной вибрации телефона.

Смс с незнакомого номера:

— Хочешь сказку на ночь?

Карандаш на экране пишет, пишет, пишет… Замирает. Снова пишет. Замирает. Пишет.

Наблюдение за ним похоже на транс, как при медитации. Но эмоции другие. Если в позе лотоса или в шавасане тело и мозг уже привычно перестраиваются на внутреннее видение, то тут… Я с неудовольствием ощущаю напряжение. И нетерпение. И… Слабость? Нет, не слабость… Невозможность управлять ситуацией. И это бесит.

Что само по себе удивительно.

Меня мало что может взбесить с тех пор, как осознал себя и свое место в мире. И понял, что от моих эмоций ничего не зависит.

Окружающему пространству плевать, злюсь я, раздражен, доволен или недоволен.

Все будет идти так, как идет.

Поезд не приедет раньше из-за того, что я тороплюсь и нетерпеливо смотрю на часы. Человек не станет умным, потому что мне не нравится с ним, тупым, общаться.

А если я не могу изменить окружающее пространство, какой смысл тратить на него свои эмоции?

Надо менять отношение.

Я поменял.

И воспринимать несовершенство этого мира стало проще…

И вот сейчас…

Почему она так долго?

Думает?

О чем тут думать?

Пишет и стирает, пишет и стирает…

А я испытываю удивительно разрушительное желание швырнуть телефон в стену.

Ловлю себя на этом и поражаюсь. Себе.

И тому раздвоению сознания, которое сейчас наблюдаю.

Что мне принесут мои эмоции? Негативные? Странные? Давно забытые?

Ничего.

Моя волнующая Задача напишет то, что я хочу?

Нет.

Я не могу на нее воздействовать на расстоянии. Больше, чем уже воздействовал.

Конечно, я могу опять на нее надавить и уверен, что она поддастся. Но… Этот метод я уже пробовал. И не уверен прозрачности результатов.

Моя Задача — переменный, крайне переменный элемент тут. Тот самый, от которого зависит чистота эксперимента. Да и сам эксперимент.

Нет…

Надо оценить степень ее свободы воли.

Почему она так долго, мать ее???

Снова гипнотизирую карандашик. Снова делаю то, чего не делал с сознательного возраста: мысленно уговариваю вселенную начать работать по моим законам. Они же правильные! Самые логичные из возможных! Почему нет?

Напиши!

Слышишь? Напиши, что хочешь! Пиши!

— Это ты? — появляется на экране текст, к которому я не готов оказываюсь.

Что значит этот вопрос?

— Это я.

Ответ малоинформативный и глупый. Но тут ничего не поделаешь.

Повисает пауза. И я начинаю думать, что Алена больше ничего не напишет, пытаюсь найти еще способ, что-то ей написать. На краю сознания уже привычным темным облаком — удивление. У меня нет запасного плана.

Всегда был. В любых условиях. А тут…

Нет, так нельзя.

Надо успокоиться.

Я аккуратно кладу телефон на пол, сажусь в позу лотоса, прикрываю глаза, пытаясь найти привычное гармоничное состояние…

Она не может вывести меня из себя.

Ничто не может…

— Что ты хочешь от меня?

Может.

— Я хочу рассказать тебе сказку, Алена.

— О чем?

— Не так быстро. Ты скучала по мне?

— Нет.

Лгунья.

— Лгунья. Скучала. Видела меня во сне?

— В кошмарах.

— Это были правильные кошмары.

— Тебе-то откуда знать?

— Я все о тебе знаю. Сегодня на тебе была узкая юбка. Надень ее завтра.

Пауза. Удивлена? Мне нравится ее удивление. Оно вкусное. Правильное. Наконец-то она правильно начинает реагировать… И мой мир постепенно…

— Ты меня видел сегодня? Где?

— Это не важно. Сказку? На ночь?

— Важно! Не нужна мне твоя сказка! Я наберу сейчас! Отвечай!

Она в самом деле набирает.

Отключаю видео, оставляю громкую, сажусь поудобней, позволяя энергии победы пройти по телу. Потому что я победил. Она делает первый шаг. И я ее к этому не принуждаю. Никак не манипулирую. Разве что… Чуть-чуть. Но это не манипуляции, а всего лишь верно выстроенные алгоритмы.

— Джокер? — голос Алены нервный и высокий, все равно запускает по телу цепную реакцию: гормоны стресса перемешиваются с гормонами удовольствия, образуя взрывную смесь. И мне стоит ограничить связь с источником этого коктейля.

Стоит. Но… Не хочу.

— Да, — шепчу я, но динамик моего телефона очень чувствительный, потому Алена точно слышит каждое слово. Каждый звук.

— Я… Черт… — выдыхает она, и я ощущаю этот теплый выдох на своей коже. Она так же дышала, когда я брал ее. В кабинке старого скрипучего колеса обозрения. На песчаном осеннем пляже. Сейчас хочу.

— Хочу тебя… — выдаю, не дожидаясь ее реакции. Просто потому, что не могу терпеть. — Я хочу тебя взять, Алена. Снять эту юбку. Ты ее сняла?

— Да-а-а… Но…

— Что на тебе сейчас?

— Фут-болка… — в два приема выдыхает она.

Как легко моя Задача входит в один ритм со мной! Это высший уровень синхронизации.

— Покажи. Себя.

— А… Ты?

— И я.

Устанавливаю телефон так, чтоб камера брала мой голый торс и чуть ниже. И включаю видео.

И замираю, едва сдержавшись, чтоб не податься вперед и не спалить себя.

Моя Задача… Она полулежит. И не в футболке, а в чем-то открытом. Настолько открытом, что я не могу оторвать взгляда от белых полушарий груди, молочных, нежных на вид и наощупь. Непроизвольно тянусь к экрану, словно желая поймать, кроме визуального, еще и тактильный кайф. А Алена, чуть смущаясь, проводит пальчиками по красной маске, напоминая мне нашу с ней первую встречу. Ту самую, после которой моя жизнь резко повернулась на сто восемьдесят градусов.

Ошейник с шипами… Куда ты так собралась, Задача моя?

— Куда ты собралась в таком виде? — снова шепчу я, рискуя не выдержать и повысить голос.

— Никуда… — теряется чуть-чуть она, — просто… Просто… Ай, ну все!

Не понял.

Ничего.

Ни мотивов, ни поступков, ни их объяснения.

— Сказку про Красную шапочку любишь? — шепчу я, решив оставить на потом все попытки найти логику в ее поведении.

— Эм-м-м… Не то, чтобы…

— Знаешь, что есть другая ее редакция?

— Э-э-э… Ты реально будешь сказку рассказывать?

— Конечно. Сейчас будет зачин. Раздевайся.

Алена хлопает ресницами, кусает губы. Жадно смотрит в экран. Я знаю, что она там видит: мой живот, грудь, руки на бедрах… И ей явно нравится. Взгляд расфокусирован, губы приоткрыты.

Чувственная очень.

Пылкая.

Но переменчивая.

Неуловимый вирус новой модификации.

— Я жду.

— А ты?

— Посмотрю на твое поведение.

Она сомневается, но затем выдыхает:

— Ладно…

И расстегивает пуговки на темном корсете. Не понимаю, что это такое: декоративное что-то, или она в самом деле дома так ходит. Впрочем, без разницы. Мне нравится.

Изучаю ее оголившуюся белую грудь.

— Проведи ладонью…

— Зачин!

Ладно, заслужила.

— В одном темном-темном городе жила девочка.

— Что-то мне это уже не нравится. — Бормочет она, — не люблю всякие страшилки.

Сомневаюсь. Не любила бы, не пошла бы со мной…

— Пальцы на грудь. И покажи мне соски.

— Сказку!

Капризничает.

И кладет пальчики на грудь, отгибая корсет и показывая мне соски. Острые. Розовые.

Воздух резко кончается, опираясь кулаками на коврик перед собой, подаюсь вперед.

Она видит изменения в моей позе, внимательно вглядывается…

— Однажды она… — шепчу я, гипнотизируя тонкие пальчики, скользящие по нежной коже и думая только о том, что хочу облизать ее. Всю. — Пошла гулять… В одно очень-очень опасное место… — шепот превращается в хрип, когда Алена откидывается назад чуть-чуть и принимается расстегивать корсет еще ниже. — Ниже…

— Дальше… — стонет она, прикусив губу, — сказку. Дальше.

— И там ее хотели сожрать шакалы…

— Шакалы? — выдыхает она, укладываясь так, чтоб я видел ее грудь крупно и нижнюю часть лица. Самое завораживающее зрелище в моей жизни…

— Да… И они бы сожрали ее, но ее спас один… Волк…

— Волк? Как самонадеянно…

— Нет. Правдиво.

— Сказки лгут.

— Моя — нет. Пососи пальчик.

— Продолжай!

— Палец в рот.

— Ах… Злой волк…

— Да… Волк был злой… Но он увидел девочку… Такую глупенькую и беззащитную…

— Сейчас обидно было…

— Это тоже правда. Глупенькая. Пошла в опасное место одна.

— Не одна!

— С еще одной глупенькой девочкой. Беззащитная. Приоткрой рот.

— Покажи мне… Себя.

— Сначала сказка.

А потом я приеду и все тебе покажу.

Этого я не говорю, конечно. Это будет красивым финалом моей сказки. Правильным.

— Волк забрал девочку у шакалов, но не съел… А только попробовал…

— Ничего себе, попробовал…

— Мокрым пальчиком по соску проведи. Хочу посмотреть, как он среагирует…

О… Да-а-а…

— А потом девочка убежала… Она думала, что Волк про нее забудет… Еще так сделай. Но она не учла одного: Волку нравится охота. И чем дальше она убегает, тем приятней ее находить… И делать с ней все, что может сделать злой Волк с беззащитной девочкой. Запомни это движение. Я сейчас приеду.

— Семен, подожди!

Семен?

Какой еще, мать его, Семен???

— Ты чего опять не в настроении?

Машулька кивает какому-то нашему общему знакомому, улыбается, но взгляд у нее пытливый и тревожный.

— Опять по этому придурку своему переживаешь?

— По какому? — я настолько погружена в себя, что как-то не сразу даже врубаюсь в вопрос.

Вяло тыкаю в экран, переписываясь с мамой. У нее все поперло в бизнесе после того офигенного предложения от самого популярного рекламного агентства в городе, и теперь ей срочно нужно лицо рекламной кампании. Нестандартное. То есть, я.

С какого перепуга она решила, что я могу быть лицом хоть какой-то кампании, непонятно. Но очень воодушевилась, и теперь меня терроризирует.

А самое плохое, что она поделилась своей идеей с бабушкой, и та тоже меня тыркает одновременно с мамой, в нашем общем чате.

Мне настолько удивительно их единодушие, что даже не знаю, как отбодаться.

Нахрен грубо не пошлешь, родня же, люблю их.

Все аргументы, типа, не мое, не хочу, отвалите и прочее, уже использованы и никакого эффекта от них нет.

Да и голова со вчерашнего дня совершенно другими вещами забита!

А тут еще и Машулька со своими вопросами не в тему!

— По Пашке, — круглит глаза Машулька, а затем подозрительно щурится, — или еще кто появился? О ком я не знаю? Аленка! А ну, колись!

— Нет никого, отвали, — отмахиваюсь я от доставучей подружки, — мама с бабушкой атакуют.

— Точно нет? — Машульке не откажешь в проницательности и каком-то, совершенно потустороннем чутье. — А засосы на шее у тебя были… Откуда?

— Какие, блин, засосы еще… — я краснею и отворачиваюсь. Торопливо скрываю чат с родней, уже принявшейся обсуждать, в каком формате использовать мой образ, так, чтоб народ в студию йоги повалил дружной толпой, подхватываю сумку, — мне пора.

— Куда?

— В туалет, блин! — срываюсь я, — пописать! Все?

— Вот реально, нервная ты, Ален… Прямо странная…

Машулька не отстает, семенит за мной, пытливо заглядывая в глаза.

— Беременная?

— Ой, все… — Закатываю я глаза, — от святого духа, что ли?

— Хм-м-м… Ну не зна-а-аю… — тянет Машулька, — а тот офигенный страшный чувак не появлялся больше?

— Какой? — безуспешно пытаюсь я притвориться тупой.

— Тот, — Машулька меня знает, потому наседает. Тем более, что явно чувствует своей тощей пятой точкой, что что-то мимо неё проплыло. А это же нереально! Нельзя такого допустить! — Тот самый!

— Отвали! — я добегаю до туалета и пытаюсь закрыться в кабинке.

— Аа-а-а!!! — горестно воет Машулька с той стороны двери, — я так и знала! Так и знала! Овца ты, а не подруга, вот что я тебе скажу! У нее мужик новый, а она молчит! И ни полслова! Да ты… Ты… Я с тобой вообще всем! А ты!

Я слышу, как она очень натурально шмыгает носом, и чувствую себя виноватой.

Реально ведь Машулька мне обо всем всегда рассказывает.

Даже такие вещи, о которых никто не знает больше. И про отчима своего, тварь и урода, из-за которого она сюда сбежала. И что с мамой не общается, ровно по той же причине. И про стыдное, с ее точки зрения, а с моей — явно подсудное. Будь моя воля, отчима бы ее уже посадили! Но она ни в какую!

И про последствия этого всего…

А еще про то, что она все равно верит в любовь. И в белых единорогов.

Короче, Машулька — моя самая близкая подруга, правда.

И никогда ничего из того, что я ей рассказывала, не утекало.

А тут…

— Ладно, — я выхожу из кабинки и изучаю зареванное лицо подруги. Реально горюет ведь! — Но никому! Поняла? Я и без того в влипла, похоже…

— Ты же знаешь!

— Ага, блин… Знаю… Кто меня с теткой подставил?

— Да она сама в шоке была, Ален, я же говорила! Им приносят эти билеты пачками! И в этот раз принесли тоже. Она и схватила, сразу обо мне подумала! Ну кто знал?

Это все я уже слышала, и не раз.

И про то, что потом в администрации был жесткий шмон, а что искали, не говорили, и инициировал этот шмон сам мэр…

Короче, похоже реально произошла путаница какая-то, из-за которой мы с Машулькой влетели тогда по самое не балуйся.

Приперлись, две звезды в поисках приключений. И нашли.

Да так, что мне до сих пор аукается.

— Все, хватит уже про это, — вздыхаю я. — Пошли. Посидим в кафе.

Мы спускаемся вниз, в студенческое кафе, берем себе по булочке с какао, прячемся в уголок… И я рассказываю Машульке вкратце и без подробностей, как я вперлась с Джокером.

По мере того, как я говорю, у Машульки все больше отвисает челюсть, а мой рассказ сопровождается эмоциональными комментариями:

— Да ла-а-адно! На колесе прям?

— Офиге-е-еть… Два раза…

— Какой телефон? Охренее-е-еть… Он стоит, как пол почки! Чего ты думаешь?

— Ой, да фиг с ним, что в маске! Глаза закрой и все!

И, финалочкой:

— Как ты его назвала???

— Да тише ты! — рычу я на нее, оглядываясь, но в кафе свободно. Пара девчонок сидят неподалеку, посматривают на нас. И явно пытаются подслушать. Но слышно только Машульку, слава всем богам.

И в самом углу кафешки кто-то за угловым столиком сидит. Не видно, кто, только экран ноута мерцает.

— Слушай… — Машулька тоже оглядывается, осознав, что переборщила, снижает тон, — и чего? Он признался?

— Нет, — нехотя отвечаю я, — знаешь, замер, такое ощущение было, что картинка зависла, а потом — вырубил связь!

— И все? — неверяще округляет глаза Машулька.

— И все.

— А ты?

— А что я?

— Перезвонила?

— Вот еще!

— Ну и дура!

— Сама дура!

— А вдруг это он?

— Тогда сам дурак. Испугался. Чего? Если так себя ведет, значит, чисто поиграть хотел. И не думал, что так быстро раскушу.

— А если не он?

— Тогда… Тогда стремно. И тем более перезванивать не буду.

— Почему еще?

— Стыдно, Маш! Стыдно! Мы с ним практически виртом занялись, а я его другим именем…

— Да-а-а…

— Вот понимаешь теперь, как я влетела? И что делать?

— Надо найти этого Семена и посмотреть на его реакцию!

— Нет!

— Да, Алена! Да!

— Блин, Маш, да стремно же!

— Стремно проворонить офигенного любовника! А вдруг он?

Задумчиво пью какао.

После бессонной ночи, последовавшей за неслучившимся онлайн-сексом, голова варит плохо. И я реально не понимаю, как лучше поступить.

И, главное, сама, дура, виновата!

Кто меня за язык тянул с этим именем? Зачем вообще?

Но в тот момент, разгоряченная, чуть-чуть не кончившая, я просто потекла не только внизу, но и вверху.

И ляпнула.

А он… Он просто отключился.

И, кстати, я Машульке наврала, что не звонила ему. Звонила. Он трубу не брал.

Вот и верь после этого мужикам…

Пока я думаю, Машулька смотрит куда-то за мою спину, и глаза ее расширяются от удивления.

Я не успеваю спросить, что такое, как меня обнимают, на столик кладут букет роз, а голос, такой знакомый, хоть уже и порядком позабытый, ласково урчит на ухо:

— Малышка моя… Ищу тебя везде!

Я смотрю на Машульку, она шепчет тихо:

— Я хотела предупредить, но, блин…

Вот именно: блин!

И, пока выпутываюсь из лап своего бывшего, не перестаю думать о том, что мужикам вообще верить нельзя. Никогда. Ни в чем.

А еще о том, что у них у всех, похоже, стадный инстинкт работает: как только появляется один, сразу все остальные тебя тоже хотят.

Проверено неоднократно, блин!

И что теперь делать?

— Если вы надеялись, что я удовлетворюсь вашими отчетами и прогулкой по парадному вестибюлю, то вы явно слишком мало обо мне слышали.

— Это не так!

Мама поворачивается, изучает ректора, бледно-красного в данный момент, и он осекается.

Синеет.

Отмечаю, что первые признаки инфаркта налицо, но делать ничего не планирую, чтоб спасти ректора.

Мама — это неконтролируемое стихийное бедствие.

Единственное, что тут можно сделать, это не вмешиваться. И на всякий случай строить укрепления.

Чтоб ей было, что разносить, пока до тебя добираться будет. В таких случаях шансы, что она устанет или переключится на кого-то другого, вполне релевантные.

Я думаю, что ректор попался очень кстати сейчас, отвлек маму от основного объекта ее разрушительного внимания. От меня.

Потому что сейчас я не чувствую в себе ресурсов сдерживаться и строить укрепления. Зато ресурсов разрушать — через край.

Картина реальности разваливается на пиксели, словно в старой компьютерной игрушке. И я никак не могу собрать ее в единое целое.

Вообще-то, приезд мамы, внезапный приезд, несанкционированный, незапланированный, сам по себе, ни на что не может повлиять.

Я давно уже вышел из-под родительской опеки, еще в двенадцать заработав свой первый миллион. Не в рублях.

После этого я понял, что такое — реальная свобода.

И погрузился в эти ощущения.

Но мама до сих пор способна внести смуту, тщательно ею выверенную, конечно же, в мою устоявшуюся вселенную.

Я не имею моральных ресурсов с ней вступать в прямое противостояние.

Раиса Ворон — единственный в этом мире человек, способный заставить меня считаться с собой. И это не по праву родственных связей, кстати. Хотя, изначально они имели решающее значение.

Поправка: была единственным человеком.

Отвлекаюсь от мамы, распекающей ректора, словно мальчишку, встречаюсь взглядом с Евгением Измаиловичем, бессменным маминым охранником, водителем, помощником, и в целом, человеком, способным заменить весь ее раздутый безмерно офисный штат. Он едва заметно усмехается.

Отворачиваюсь.

За окном — парковка, залитая солнцем.

И я вижу очень четко фигуристую блондинку с растрепанными ветром волосами. И ее спутника.

Ощущаю, как все внутри напрягается, словно в стойку встает. И весь я превращаюсь из человека в следящее устройство. Радар, улавливающий малейшие изменения в мимике наблюдаемых объектов.

Учитывая, что я до сих пор не обрел спокойствие после сцены в буфете, а до этого испытывал отрицательные эмоции и даже не спал ночью из-за того, что моя Задача, моя и только моя, назвала меня чужим именем.

Семен.

У меня перед глазами кровавыми буквами это слово выводится.

И каждая буква истекает красным.

И мне нравится, как это выглядит.

Ночью я едва сдержал себя, чтоб не поехать к Алене и не провести допрос с пристрастием, выясняя, кого она имела в виду.

Какой еще, блядь, Семен?

Откуда он взялся?

И, самое главное, когда успела???

Я же глаз с нее не сводил!

Останавливало только то, что, сделав эти логичные, в общем-то, действия, я пролонгированно получал негативное развитие сценария.

А меня это не устраивало.

Алена не должна меня просто бояться.

Она должна меня хотеть, в первую очередь.

Меня!

Ощущение того, что она меня искренне хочет, заставляло мой организм работать в каком-то новом, не изученном прежде режиме. Из-за странных в момент нашего… взаимодействия химических реакций, я получал невероятное (кстати, надо бы это замерить, интересно же найти прямые и косвенные связи?) количество острых приятных импульсов. Они отдавались колкими мурашками в кожу и… И это было великолепно. Настолько, что мне хотелось постоянно это испытывать.

Более того, мне хотелось увеличивать дозу.

А Алена…

Она не дала!

Не дала мне то, чего я хотел тогда! И хочу сейчас!

Сегодня в буфете ее бывшего парня от смерти спасла, как ни парадоксально, моя мама.

Она позвонила, когда я уже ноут закрыл и начал подниматься. Сейчас, вспоминая то состояние свое, я удивляюсь.

Не самому действию. Оно логичное.

А тому, что в тот момент я не думал. Не. Думал.

Ни одной мысли.

Вообще.

Я такого не помню с возраста… Да я вообще такого не помню! Всегда, с того момента, как начал осознавать себя, как личность, то есть, примерно с двух лет, я всегда о чем-то думал.

Всегда.

А сегодня, увидев, как мою Задачу обнимает другой, я перестал быть собой. Перестал быть личностью.

А кем я стал?

И кем бы стал, если бы довел желаемое до финала?

Если бы подошел в этому блондинистому смертнику и просто разбил бы ему башку об угол стола.

Я даже видел это. Я просчитал траекторию и силу удара. Чисто машинально, мозг в таком не участвует, слишком элементарно.

Но картинка в голове моей, раскрашенная красным, наложившаяся на ночную, истекающую кровью надпись «Семен», прекрасно гармонировала с тем, что я наблюдал.

Никакого диссонанса!

Звонок мамы вернул меня в реальность.

Правда, если бы Алена, с хмурым, недовольным лицом, не отступила от своего бывшего парня, если бы приняла его цветы, а не швырнула бы их прямо ему в физиономию при всех присутствующих в буфете студентах, если бы позволила себя обнять… То реальность бы снова уплыла, заместившись приятными для мозга картинами будущего сладкого провала в фантазии.

И воплощения этих фантазий.

Но Алена жестко отправила своего бывшего по известному маршруту, обрисовав его в красках и подробностях, громко, не стесняясь.

Все вокруг ржали, стримили даже.

А мне все звонила и звонила мама.

А потом пришло сообщение, в котором мама сухо писала, что она уже в здании университета и ждет меня у кабинета ректора.

Алена в этот момент смеясь, что-то обсуждала со своей рыжей подружкой, вокруг нее толпились девчонки, а бывший парень уныло собирал розы с пола. Зачем-то.

Вероятно, решил найти им применение. Может, кому-то другому подарить.

Рациональный.

Мама прислала еще одно сообщение. Со знаком вопроса.

И я, решив, что потом обязательно найду запись этой сцены в сети и заберу себе, чтоб бесконечно любоваться выражением лица моей Задачи, ее гневно блестящими глазами, частно поднимающейся и опускающейся грудью и ошалелой физиономией ее бывшего парня, отправился на встречу с женщиной, которая, единственная из всех в этом мире, имела право вот так вызывать меня, отрывая от первостепенной… Задачи.

Поправка: пока единственная.

Сейчас она распинает ректора, на мое появление только бровью повела, показывая, что заметила меня.

И зачем так срочно вызывала?

Соскучилась за пару месяцев, что мы не виделись?

Сомневаюсь.

На парковке фигуристая блондинка стоит и разговаривает со своим спутником. Высоким парнем с небрежно растрепанными темными волосами.

А я не могу оторвать от них взгляд.

И, снова рефлексируя, понимаю, что мысли из головы опять стремительно ускользают.

Парень кладет ладонь на плечо моей Задаче.

В мозгах пустеет.

Мне надо туда.

Вниз.

Смотрю в сторону выхода, но Евгений Измаилович, многолетним чутьем уловив мой настрой, едва заметно ведет подбородком, показывая, что мне надо остаться.

Его не пугает мой взгляд, и то, что в голове сейчас пусто до такой степени, что это транслируется через глаза окружающим. Особенно хорошо меня знающим окружающим.

На стоянке Алена разворачивается и идет в сторону остановки транспорта.

Высокий парень смотрит ей вслед.

И я хочу его убить.

— У вас в отчете указана смета на бассейн… — доносится до меня голос мамы.

Алена садится в автобус и уезжает.

Куда?

До общежития она ходит пешком.

Ее собеседник идет к машине, седану среднего уровня, ничего запоминающегося, тоже садится и уезжает.

— Я проведу дополнительную экспертизу, и если выяснится…

Куда он едет? За ней? Они договорились где-то встретиться?

Я его убью.

А её…

Её привяжу к кровати. Да. Отличное решение. Логичное.

— Не надо так смотреть… — тихий голос Евгения Измаиловича прерывает мой полет фантазии, — люди пугаются.

Вот всегда так.

Только-только обретешь внутреннюю гармонию, равновесие, договоришься сам с собой, выстроишь цепочку совершенно логичных последовательных действий, обязательно рядом окажется кто-то, кого ты пугаешь в этот момент.

Потому я и не люблю людей.

Пока нет возможности напрямую отследить нужный мне объект, проверяю ее местонахождение по маяку.

Судя по всему, моя Задача едет в центр.

Зачем?

Встретиться с… этим?

Жаль, отсюда толком не рассмотрел его лица. Не идентифицировал. Но это дело поправимое.

Бросаю короткий взгляд на маму, продолжающую распинать ректора, и открываю специальную программу, чтоб перехватить данные камер наблюдения.

Изучаю…

И сжимаю зубы, едва сдерживая рвущуюся ярость. Половина камер, указанных на схеме отдела службы безопасности универа, оказываются нерабочими! Вероятно, там вообще бутафория!

На стоянку должны выходить пять камер. А реально работает одна.

И лица высокого парня, так фамильярно, по-собственнически, трогавшего мою Задачу, не видно. Точно так же не видно и номер его машины.

Это, конечно, не проблема. Я знаю марку, примерное время выезда со стоянки, а в городе, благодаря усиленным мерам безопасности, камеры стоят рабочие. И запустить робота, снимающего с них нужные мне показания, вопрос пары минут.

Но сама ситуация, показывающая, что происходит на местах, как отмываются деньги, что спонсировал в развитие университета мамин холдинг, интересная.

Копирую информацию, чтоб потом одним пакетом вместе с остальными отчетами отправить Евгению Измайловичу, он до мамы донесет в нужный момент.

И явно не сейчас.

Потому что мама, на волне негодования, запросто способна разобрать этот гребанный универ и всех его обитателей на майнкрафтные кирпичики. И потом сложить обратно. Уже правильно.

Я такое наблюдал и не раз.

После маминого отъезда все ходят ровными рядами, с квадратными головами и думают только в правильном направлении. Если остается, чем думать, конечно же.

На секунду отвлекшись от Задачи, сейчас мирно едущей в центр, быстренько запускаю дополнительную проверку по всем системам универа, доступным онлайн. А мне много чего доступно. Причем, даже моего участия тут не требуется. Давно уже применяем в наших аудитах созданную мной программу. Она уникальна, патент я в шестнадцать оформил. Кажется. Не помню уже, в тот год у меня был легкий всплеск активности.

Я искал себя.

И пробовал все подряд.

В итоге, мамин холдинг обогатился несколькими инновационными технологиями в различных областях, программами, которые до сих пор не имеют аналогов в мире, а я уехал изучать жизнь в Китай.

Это были забавные два года…

— Дмитрий, — голос мамы, почему-то всегда неожиданный, хлещет кнутом.

Поднимаю взгляд от экрана.

— Я хочу с тобой поговорить.

Это понятно. Иначе зачем бы я тут был нужен.

Изучаю спокойное лицо мамы, зеленую физиономию ректора. Раздумываю, не пора ли скорую. Налицо предынфарктное состояние. И это он еще не в курсе, что всем его милым махинациям с липовыми отчетами из бухгалтерии и черной кассой, конец пришел.

Смешные люди, конечно.

Как привыкли глупо воровать еще двадцать лет назад, так до сих пор и действуют. Словно заезженный механизм, не меняющий алгоритмов работы.

— Раиса… Серг… — булькает ректор и пытается задержать маму.

— С вами свяжутся, — на его пути привычно встает Евгений Измайлович, — до свидания.

Ректор обреченно тормозит, понимая, что мимо маминого охранника он не пройдет ни за что на свете. Моргает, глаза, словно у побитой жизнью псины.

А нечего было так нагло пиздить спонсорское бабло.

Несколько сотен студентов платят по-черному, это не глупость даже, это…

Мне, само собой, на несчастье ректора плевать, тем более, что его предупреждали о приезде мамы. Мог бы пошевелить своей толстой задницей. Или думал, что неприкасаемый?

Что, если по субботам пьет коньяк и трахает шлюх в компании местной власти, то все ему можно?

Глянув на экран и отметив, что Задача моя все еще едет в центр, я убираю телефон в карман и иду к маме.

Торможу возле нее, наклоняюсь, чтоб по-сыновьи поцеловать в щеку.

— Вырос еще, — констатирует она, приобняв меня, — где ты остановился?

— У меня сейчас дела, — отбиваю я попытку напроситься в гости.

Она думает ровно секунду, затем поворачивается к Евгению Измайловичу.

И он, как обычно, понимает ее без слов.

— Прошу подождать здесь, — говорит он ректору.

И у того даже слов не находится, чтоб возразить.

Открывает рот, закрывает… И покорно остается на пороге своего кабинета. А мы с мамой заходим внутрь.

Евгений аккуратно прикрывает дверь с внешней стороны.

Мама даже не замечает этого, настолько ей привычно, что приказы выполняются мгновенно и без возражений.

Со мной только такое не срабатывает. Не каждый раз, по крайней мере.

Она сканирует меня взглядом, затем отходит к окну, смотрит на улицу.

— Что тебе здесь надо?

— Я же говорил, у меня здесь свой интерес.

— Кафедра айти в заштатном университете?

Она разворачивается, снова изучает меня.

— Это университет входит в десять лучших по стране.

— Не надо мне информации из путеводителя. Дмитрий, я жду правды.

— Я говорю правду.

Мама щурится чуть-чуть, рассматривает мое лицо.

Испытываю острое желание отвернуться, но я не ребенок уже. И умею сдерживаться.

— Ты же понимаешь, что я узнаю.

Понимаю. А еще понимаю, что узнает она ровно столько, сколько я позволю.

Я давно уже не маленький мальчик, мама, замкнутый, смотрящий на весь мир через твою призму.

— Ты должен был пробыть тут всего пару дней. Но вместо этого задержался на месяц уже. Более того, ты оставляешь MIT, чтоб перевестись… сюда. Твой аудит вышел за рамки разумного, Дмитрий.

— У меня есть на это причины.

— Почему я не могу их узнать?

— Потому что это мое личное дело.

— Личное дело… — мама снова смотрит в окно.

А я изучаю ее тонкую на фоне оконной рамы фигуру, затянутую в фиолетовый строгий костюм. Как всегда, безупречна.

Идеальна.

Функциональна.

Мы никогда не были в отношениях матери и сына в обывательском смысле этого выражения.

Верней, до десяти лет я искренне был уверен, что все мамы ведут себя так, как моя.

А после попал в общество других людей.

И детей.

И понял, что ошибся.

Само собой, никаких детских травм. Просто выводы.

— Ты выкупил несколько предприятий в этом и в соседнем городах, — мама снова пытается меня продавить фактами, голос ее сух и спокоен, — причем, логику я не могу понять. Рекламное агентство… Зачем? Тебя не устраивает наш рекламный отдел? Но это еще можно… понять. А зачем тебе старый парк развлечений? Объясни? Планируешь реорганизацию? Или снос? Есть инсайдерская информация?

Молчу.

Никакой информации.

Просто…

Мне захотелось прокатить мою Задачу на колесе обозрения… Устроить ей свидание, которое ей запомнится.

Это называется: использовать правильные методы убеждения.

И кто скажет, что оно того не стоило?

— Сидишь здесь, строишь из себя дебила.

— Не строю.

— Не играй в эти игры, Дмитрий. Иначе, я начну жалеть, что в десять лет не отвезла тебя еще к парочке врачей. Ограничилась одним.

Самым лучшим практикующим детским психиатром, да…

Мама, наконец, перестает ожидать от меня нужной ей реакции, вздыхает и гладит меня по плечу.

— Дмитрий… Если это что-то… Противозаконное… Хотя, — тут же прерывает она сама себя, — не твой уровень. Это все мы в пятнадцать лет проходили. Боже… Сколько нервов ты мне вымотал…

— Не манипулируй, мама. Еще раз повторюсь, мое личное дело. Мои интересы. Я выполнил твои задачи тут, информация у Евгения.

— Раз выполнил, возвращайся обратно, Дмитрий. Я… — она делает паузу, словно борется с собой, подбирает слова. Это вообще не про маму, потому жду. И ожидание мое воздается, — Я волнуюсь. Переживаю.

Интересно.

Смотрю в ее яркие светлые глаза, ища подвох. Игру.

И не нахожу.

Он в самом деле волнуется. Ее, как и любую женщину, раздражает и волнует неизвестность. То, что она не может контролировать.

Конечно, меня она давно уже не контролирует, но до этого момента я поддерживал в ней хотя бы видимость контроля с ее стороны.

А сейчас перестал это делать.

И мама чувствует себя неуютно.

— Причин для этого нет, — все же пытаюсь успокоить.

— Вернешься? — с надеждой уточняет она.

— Нет.

Между нами повисает пауза, в течение которой мама пытается справиться с собой. Внешне никаких признаков внутреннего раздрая нет, но я ее прекрасно знаю. И сейчас она борется с охватившим ее непреодолимым желанием просто настоять на своем. По-матерински. По-женски.

И в то же время, понимает, что ничего не получится.

Объясняться с ней я не планирую, это в самом деле не ее область ответственности. Про мою Задачу ей знать не стоит. Пока, во всяком случае.

Я еще сам до конца не определился.

— Где ты остановился? — мама принимает решение отступить. И лучше изучить обстановку.

— Тебе там будет неудобно. Я забронировал тебе апартаменты.

— Вот как… — щурится она, — не желаешь пускать меня в свое жилье? С каких пор?

— С шестнадцати лет, мама, не делай вид, что тебя это удивляет.

Телефон едва заметно вибрирует в кармане.

Моя Задача куда-то приехала.

— Вечером поужинаем вместе? — делаю примирительный шаг. Первым. Как и положено хорошему сыну.

— Торопишься?

— Да. До встречи.

Разворачиваюсь и иду к двери. Открываю, вижу спокойно ожидающего на своем посту Евгения. Он едва заметно по-дружески мне кивает.

Отвечаю тем же.

Мы с ним хорошо ладим, как могут ладить двое мужчин, которым очень дорога одна и та же женщина.

Я знаю, что Евгений никогда и ни за что не причинит зло моей маме. И, при необходимости, закроет ее собой. Были ситуации, когда закрывал.

Одно это уже заставляет меня мириться с его присутствием рядом с ней. Потому что я, несмотря ни на что, дико ревнивый. И маму люблю.

При всех ее недостатках, она — самая лучшая женщина в мире. И достойна только самого лучшего.

Сейчас она смотрит мне в спину с плохо скрываемым волнением и легкой злостью, потому что не удалось прогнуть меня. В очередной раз.

И последнее, что я слышу, перед тем, как выйти за порог:

— Надо было все же к другим специалистам еще обратиться…

Не помню я другого времени в своей жизни, когда была бы до такой степени обескуражена. И растеряна.

От осознания, что вообще ничего не понимаю в этом мире, полностью теряюсь в ситуации, очень сильно не по себе.

Еду в автобусе, смотрю на темень за окном, осень же, декабрь вот-вот нагрянет, и в наших широтах темнеет уже в четыре часа дня.

А снега все нет, потому чернота страшенная, ощущение, что через морок какой-то едешь, Сайлент Хилл, мать его.

И от этого еще дополнительно не по себе.

Густая, словно кисель, темнота ложится на мое раскуроченное состояние, усугубляя его многократно.

И в голове — картинки из сегодняшнего дурацкого дня.

Бесконечным калейдоскопом.

Утро, с больной головой и призраком зомбака в зеркале, вместо нормального, привычного лица.

Каша из судорожных мыслей в башке.

Маруська, с ее дотошностью. Коза такая, вынудила меня рассказать все… А я тоже хороша, раскрыла рот, проветрила мозги. Зачем? Нет, Маруська не выдаст, конечно, но даже то, что теперь о моей сложной фантомной личной жизни кто-то, кроме Джокера, знает, напрягает…

Пашка, дебил, с его цветами.

Какого черта вообще нарисовался?

Даже сейчас, вспомнив его морду дурацкую и наглые липкие лапы, прямо тошнит, ей-богу! Как я могла так лохануться?

Где мои глаза были, когда с ним встречалась?

Ах, да… Он же зачетно трахался… Как мне тогда казалось.

Знакомство с Джокером внесло серьезные коррективы в это убеждение. И теперь Пашка в постельном плане тоже вспоминается без энтузиазма… Так… Серединка на половинку.

А он еще и дурак редкостный, к тому же. С самомнением.

Когда понял, что беда миновала, и я не беременная, причем, его, тварь, вообще не волновало, каким образом решилась проблема, главное, что она решилась без его участия и нервотрепки с его стороны, то сразу прискакал с розами своими наперевес.

Одно радует: денег не пожалел на букет. Видно, был уверен, что я растаю. А я с радостью этим букетом его по морде и отхлестала. Деньги отработала потраченные полностью. До конца.

Смешно получилось.

Он еще орал: «За что? За что?»

А ни за что!

Просто потому, что дебил!

Все они такие…

А этот Семен…

Вообще не поняла, что это было такое! Догнал меня на стоянке, тормознул, улыбался… И ни слова о том, он это или не он вчера меня на вирт раскручивал.

У меня, между прочим, до сих пор сомнения, которые никто не потрудился разрешить!

Я смотрела на него, пристально, внимательно, прислушивалась к голосу, пытаясь наложить картинку того, что вижу, на свои ощущения. Свой, впечатавшийся в память звуковой ряд: голос, тихий, шепот практически, с низкими, властными нотами. Хриплый приказ. Такой, которому невозможно сопротивляться.

«Я… Тебя… Возьму»

«Хочу… Дай!»

«Сейчас будет зачин. Раздевайся»

О-о-о…

Я смотрела на Семена и прокручивала в голове все, связанное с Джокером. И никак, вот просто никак не могла понять! Он? Не он?

Ничего не екало, когда смотрела! Ничего!

Это знак того, что ошибаюсь?

А если я — просто ебанутая? И меня возбуждает вот эта непонятность образа, изменчивость его? То, что я не знаю в лицо своего любовника?

То, что меня, по сути, принуждали в наш первый раз? Сладко, но настойчиво…

Словно тот, кто это делал, идеально меня знал. Все мои реакции, все, что внутри у меня! Лучше меня чувствовал меня же!

Семен… Он чувствовал? Как понять?

Смотрел открыто, улыбался…

Надо было спросить внаглую?

Ты мне звонил вчера, Семен?

Ты рассказывал мне сказку?

Машулька говорила, что надо обязательно это сделать. Но Машульке легче: это не ее проблема. Со стороны всегда проще советовать, а вот внутри побывать…

Я в этот раз, рассматривая собеседника и примеряя его образ к тому, впечатавшемуся в память навсегда, пытаясь найти соответствия, так сильно задумалась, что не сразу поняла, что Семен у меня что-то спрашивал. И уже минуту ждал ответа.

— Что? — глупо спросила я, проморгавшись и вернувшись в реальность.

Семен почему-то растаял в улыбке, наверно, решил, что я с ним таким образом кокетничаю.

И повторил терпеливо:

— Тебя подвезти? Как раз и про встречу вечером договоримся…

— Эм-м-м… Нет, спасибо, я сама.

Он не стал настаивать, а я стремительно свалила к остановке.

И вот теперь сижу, смотрю в темные окна автобуса и переживаю… как его, блин? Экзистенциальный кризис, вот. Данка говорила, что это такое, я запомнила и даже гуглила потом. Но забыла значение все равно.

А выражение мне понравилось. И сейчас, как мне кажется, подходит к ситуации. Потому что у меня явно кризис. И, возможно, даже экзистенциальный…

Студия йоги, где я занимаюсь три раза в неделю, находится в центре города, в огромном, недавно построенном ЖК. На первых этажах тут море коммерческих помещений, всякие дорогущие салоны, бутики и прочее. Студия йоги тоже тут, в цокольном этаже, рядом с спортивным комплексом, куда ходят богатые жители этого ЖК.

На верхних этажах, я слышала, офигенные апартаменты по сотне квадратов, с панорамными окнами и видом на город и реку. Красиво, наверно… Хотелось бы хоть разочек побывать, посмотреть. Но просто так туда не пускают, а не просто так… Я столько никогда в жизни не заработаю.

Да и не надо.

Мне и без того хорошо.

Более того, я уверена, что те, кто туда попадает все же, за это платят. Чем-то. Собой, свободой своей, например… Это только в риллсах интернет-обманщиков все красиво и легко. И утро начинается с офигенного вида, горячих булочек и вкусного кофе. А в реале…

Так, что-то меня размазывает неправильными эмоциями. Злыми даже.

Мама в таких ситуациях всегда старается найти минут десять, чтоб выдохнуть, сделать легкую гимнастику. Потому что ничего так не очищает, не приводит в правильное душевное состояние, как физическая активность.

Йога у меня не простая, а аэройога. То есть, йога на воздушных полотнах.

Попробовала пару лет назад и прямо пристрастилась.

Мама не одобрила, для нее это все — баловство, хотя у себя в центре такую практику ввела, и народ на нее активно ходит.

А мне нравится летать.

Ощущать себя легкой, гибкой, невесомой практически.

Это такой кайф, такое расслабление… Насчет пользы не могу сказать, мне, человеку давно уже занимающемуся, не показался этот переход сколько-нибудь сложным, но те, кто только начинает, видят разницу.

Есть даже такие, кто, после хатхи попробовав аэро, потом категорически не хотят возвращаться к классике.

В зале нас сегодня мало, всего четыре человека, время не позднее, но все же темень на улице провоцирует после работы или учёбы добраться домой и залезть под плед с чаем, а не летать в полотнах…

Наша группа последняя на сегодня у инструктора.

И мне, честно говоря, чуть-чуть не хватило активности.

Мыслями все время возвращалась к событиями дня. Не могла никак прекратить думать про то, верно ли я поступила, что не спросила Семена напрямую? Успокаивала себя тем, что спрошу в этот раз, если он позвонит, конечно, как собирался.

— Катюш, можно я еще полетаю? — спрашиваю я у инструктора, когда занятие заканчивается, — я потом все тут закрою и на охрану поставлю.

Катя, владелица этого небольшого зала, соглашается.

Я так не раз уже делала, а еще даже ее заменяла на занятиях.

Я задерживаюсь еще на полчасика, выматывая себя сознательно посильнее.

И все равно мысли никуда не деваются!

Блин, проклятый Джокер! Появился на моем пути… Зачем? Как мне теперь быть? И пропал, главное! Ни ответа, ни привета, ни смс даже!

Как мне понять, что случилось?

Терпеть не могу таких вот мужчин неопределившихся!

Иду в раздевалку, устало опустив плечи. Мне сегодня мои полеты не помогли. Наверно, потому, что теперь я знаю, что такое: реально летать?

Когда гаснет свет, я даже не пугаюсь. Такое тут бывает, надо просто найти тумблер аварийного включения света.

Наощупь двигаюсь по стеночке, матерясь тихонько.

Вот вроде бы пафосный ЖК, дорогой дико, а напряжение периодически скачет…

— Какие неправильные слова… — хрипловатый шепот царапает затылок и кожу шеи, застываю, бессмысленно таращаясь в темноту перед собой, сердце стучит быстро-быстро… И… Радостно? — Плохая девочка ты? М?

Ох…

Мама моя…

Как меня кроет-то…

Плохая. Плохая я девочка…

Она вкусно замирает, словно лань под жестким хищным взглядом волка. Готовая в мгновение сорваться с места и убежать. Но кто ж ее отпустит теперь?

Я кладу руки ей на плечи, ощущаю, как вздрагивает. Тоже вкусно.

Меня будоражит ее реакция.

Опять.

Словно в первый раз.

Словно не было у нас еще секса, и я только-только приступаю к исследовательским мероприятиям.

Интересное наблюдение. Сейчас я анализирую не только ее поведение, но и свой ответ на него.

Происходящее опять нешаблонно, непредсказуемо. Странно.

И у меня опять нет плана.

Надо сказать, что его и не было изначально, когда ехал сюда, сверяясь по маячку в телефоне.

И испытывая удивление от места, которое выбрала моя Задача для своих тренировок.

Самый новый, современный ЖК, с апартаментами на верхних этажах.

Я там живу.

Маму, кстати, здесь не поселил.

С некоторых пор предпочитаю жить от нее на расстоянии минимум пары километров, так что Раиса Ворон осваивается, очень на это надеюсь, по крайней мере, в исторических апартаментах в доме постройки конца девятнадцатого века. Безусловно, там самый высший уровень комфорта, она другие не приемлет. А еще любит исторические здания и приватность.

Там это все как раз отлично реализуется.

И, самое главное, не у меня под боком.

А вот то, что происходит у меня под боком, оказывается сюрпризом.

По какой причине я не был в курсе, что Алена здесь занимается?

Причем, судя по всему, достаточно давно, так как хозяйка студии спокойно оставила ее одну в помещении. Доверяет.

Почему я не отследил этот момент?

Я же все о передвижениях моей главной Задачи знаю.

Оказывается, не все.

Проеб в планировании и лакуны в общей картине мира заставляют напрягаться и раздражают. Меня всегда раздражало несовершенство.

Наверно, потому я так сильно увлекся моей Задачей.

Она совершенна.

Пахнет так, что у меня процессор барахлит и искрит.

Дергается, пытаясь вырваться, но я удерживаю. Применяю силу. Чуть-чуть, чтоб показать свою власть над ней. И Алена послушно замирает.

Мне эта покорность тоже интересна. Нравится. А если…

— Привет, — шепчу я в нежное ухо, не удерживаюсь и прикусываю мочку.

— При… Привет… — выдает она, чуть всхлипнув от избытка ощущений.

Я ее понимаю.

Темнота. Пустое помещение.

Зверь за спиной.

Будоражит.

Вон, как кожа мурашками идет. И грудь поднимается и опускается.

Хочется подробней рассмотреть это движение.

— Послушай… Послушай, я хочу сказать…

О, похоже, моя Задача пришла в себя и теперь пытается выбить преференции из своего положения.

Нет. Не получится.

Я еще толком не узнал, кто такой Семен. Мать его.

И слишком плохо спал ночью.

Слишком много терпел присутствие лишних мужиков рядом с ней днем.

Слишком долго разговаривал с мамой.

Короче говоря, просто комплекс негативных факторов.

И мне срочно требуется их уравновесить чем-то положительным.

Повязка, красная, из специальной нескользящей ткани, правильно ложится на глаза.

— Тихо, — убираю дернувшиеся было снять нужный сейчас девайс ладони вниз. Мне хочется добавить еще один. Кожаный ошейник красивого красного цвета. С шипами. Мне в прошлый раз понравился шипастый черный ошейник на Алене. Хочется повторить. Но ошейник не с собой. Он наверху. Плана у меня не было, когда ехал сюда. А намерение — было. Человек я предусмотрительный, так что… Решим. — Тихо. А то свяжу.

— Джокер… Я хотела объяснить…

— Я тебе сказал уже, — обхожу ее, наслаждаясь теперь видом спереди. Она, с красной повязкой, взъерошенными волосами, в спортивном топе и обтягивающих штанишках смотрится… Вкусно, да. Правильно. Приближаюсь к ее полуоткрытым влажным губам и выдыхаю, — зови меня Дмитрий. Мне кажется, у тебя слабая память.

Беру ее за руку и веду за собой.

Обратно в зал.

Там быстро стягиваю с потолка убранное до завтра полотно, подталкиваю к нему не сопротивляющуюся Алену.

— Подними руки.

Послушно поднимает.

Стягиваю с нее топ и замираю в каком-то чисто физиологическом атавистическом восторге.

На ней под топом красное белье.

И в свете падающего с улицы луча фонаря белая грудь выглядит невероятно нежной. Сливочной помадкой.

Никогда не любил сладкое. Но ее хочу облизать. Сделаю это.

— Джокер… То есть, Дмитрий…

— Быстро учишься. Но недостаточно. Совершаешь ошибки.

— Я не понимаю…

— Говорю же, что недостаточно.

Мы не просто так разговариваем.

Я умею управляться с полотнами, и через минуту моя добыча оказывается плотно спеленутой и грамотно обездвиженной.

Руки подняты вверх и закреплены ее же эластичным топом за стропы полотна, а сама Алена сидит передо мной, чуть выгнувшись от напряжения и легкого испуга.

Губы приоткрыты, грудь волнуется, щеки горят.

Хочется включить свет, но нельзя.

Я делаю фото.

Для себя.

И для нее.

Она обязана себя увидеть. Вот такой. Потом.

Подхожу ближе. Трогаю ее, провожу пальцами от губ ниже, по шее. Сглатывает нервно, и я ловлю это движение ладонью. Кладу руку ей на горло, заходя большим пальцем на подбородок. Сжимаю.

— Плохая девочка… — шепчу ей, просовываю палец между губ. — Ты знаешь, что делать.

Она дышит тяжело, взволнованно. И я сейчас переживаю невероятно острый момент: неизвестности.

Потому что я не могу спрогнозировать ее поведение. Нет данных.

Алена может с равными шансами как укусить и начать сопротивляться, так и подчиниться. Кот Шредингера. Кошка.

Меня невероятно заводит эта неизвестность, невозможность просчитать дальнейшее!

И я хочу тянуть этот момент, оставаться на тончайшей острейшей грани. Словно адреналинщик, которому важны его химические процессы в организме, их взрыв, куда больше, чем собственная жизнь. Он готов рискнуть ею. И умереть на пике эмоций.

Потому я не позволяю Алене принять решение. Оттягиваю, убирая палец.

И жестко провоцирую на действия, на ответ мне, когда сдираю одним движением с нее спортивные шорты.

Алена вскрикивает, полотно раскачивается, неустойчивость положения придет еще большей остроты происходящему.

— Тихо, — командую я, — не будешь трогать повязку, освобожу руки.

— Не… Буду… — в два выдоха выдает она.

Наклоняюсь вперед, одновременно притягиваю ее к себе за талию, удобно очень, как раз на уровне моего паха ее раздвинутые ноги, и освобождаю руки.

Алена опять неустойчиво качается и ахает.

— Возьмись руками за полотна, — говорю я, дергая ремень и расчехляя джинсы.

— Что ты… Пожалуйста… — Она послушна, моя Задача, и это мне дико нравится сейчас. Взволнованная, не понимающая происходящего, слепая, в предвкушении чего-то… Нравится. Так нравится. — Я тебе звонила…

— Я видел, — информирую я ее, раскатывая по члену презерватив.

Она чутко прислушивается, дышит все тяжелее, понимая природу звуков. Невозможность наблюдать делает ситуацию острее и грубее. И горячее.

— Почему… Не ответил? — пальцы крепче сжимаются на полотнах.

Она знает, что будет. И хочет этого.

Но почему-то пытается себя отвлечь разговором. Задача. Странная. Зачем?

— Потому что ты — плохая девочка. И память у тебя плохая.

Провожу пальцами по влажной беззащитной промежности, и Алена вскрикивает, пытается сжаться и одновременно прогибается еще больше в пояснице, раздвигая ноги. Сплошное противоречие.

— Почему-у-у? Плоха-ая-а?

— Потому что меня зовут Дмитрий, — говорю я ей, — а не Семен.

И одним жестким движением заполняю ее до упора.

Невероятное ощущение накрывает тут же, с головой.

Алена тесная, узкая, испуганно-возмущенная. И сжимает меня так, что стоит огромного труда сдержаться. И не начать двигаться так, как привычно. Как хочется. Не отпустить себя полностью.

Но это не очень хорошая идея: отпускать себя полностью.

Она не готова.

Пока.

Потому я все же щажу свою Задачу, делая небольшую паузу на привыкание.

— Ах… — она запрокидывает голову назад, открывая мне беззащитное горло, в которое очень сильно хочется по-вампирски впиться зубами, чтоб почувствовать вкус крови. Он у нее сладкий наверняка. Такой же, как вкус губ. — Я… О-о-о… Объясню-у-у-у…

Выхожу не до конца и чуть-чуть отталкиваю ее от себя, чтоб использовать инерцию качелей. И усилить возвратно-поступательные движения, их резкость, их силу.

Ловя невероятно яркие искры прихода в мозгу, полную отключку мыслительной деятельности, блаженную пустоту в голове.

Алену мне тоже удается отключить от речевого центра, похоже, потому что она больше не может выдавать внятных слов и предложений. Только стонет и дрожит, беспомощная и такая послушная в моих руках.

Мне легко управлять ею, легко контролировать силу и скорость проникновения, мне нравится смотреть в ее растерянное лицо, невозможно красивое в полумраке зала. Мы движемся с ней в одном ритме, одном завораживающем танце. И я в нем — веду. А она — подчиняется и принимает.

Самое правильное положение дел.

Сегодня все — идеальная картинка для эстета. Моя Загадка настолько хороша, что я решаю в следующий раз использовать специальную камеру, чтоб фиксировать наш танец с первого плана.

Ее лицо, раскрытый в стоне рот, колышущуюся от каждого толчка грудь, пальцы, намертво сжавшиеся на полотнах, подрагивающие мышцы живота.

И то, как я ее трахаю.

Как двигаюсь в ней.

Правильно. Очень правильно. И красиво.

Раньше я не понимал красоты в этом действии.

Но это было до встречи с моей Задачей.

Будет даже жаль, когда я решу ее.

И потеряю к ней интерес.

Горло перехватывает прохладной кожей. Ремень? Ошейник.

Слепо ощупываю шипы, ахаю, пытаюсь снять…

— Не надо… — шепот, реально дьявольский, за спиной. От него все внутри горит, и дрожь по телу пробегает дикой, невероятно острой волной, — не снимай. Мне понравилось в тот первый раз…

Первый раз?

Это когда?

Тогда на мне не было никакого блядского ошейника!

— Я увидел тебя в толпе… И сразу понял, что сегодня заберу себе.

А… Вот он о чем. Тот проклятый поход на гребанную секс-вечеринку, с которого все и началось.

И длится, длится, длится…

Прекратить бы это, но нет сил. Да и желания, конкретно сейчас, нет. Потом оно появится. Когда очнусь. А пока…

— Я… — горло сухое, словно я кричала много. Хотя, да. Я же кричала. Много. А он мои крики ловил. Губами. И трахал так, что меня насквозь прошивало от кайфа. О-о-о… — Я… Не хочу…

— Чего? — чувствую, как затягивается на горле ошейник, как плотно прижимается к коже уже нагревшийся от тепла моего тела мягкий лоскут. И дыхание Джокера чувствую. Оно — куда горячее, чем мое. Словно дракон огнедышащий за спиной стоит. И огромных усилий ему стоит сдержаться.

Не наброситься.

Мне должно быть страшно сейчас. Но нет. Не страшно. Безумно. Задыхаюсь от эмоций, от того, как реагирует мое тело на его действия. На его слова. На его безжалостность и властность.

Я ведь в самом деле не планировала больше с ним… Не буду врать, что не хотела, но это всего лишь физика. А я — человек, а не животное.

Так думалось.

А оказалось…

Оказалось, я себя не знаю вообще.

И, когда он возник за моей спиной в раздевалке зала йоги, я, вместо того, чтоб начать сопротивляться или хотя бы возмутиться происходящему, просто подчинилась.

И готовностью. С радостью даже. И внутри все трепетало и горело.

Я знала, чувствовала, что он со мной сделает что-то… Чего раньше не было. И даже с ним — не было.

И я не ошиблась.

Такого со мной еще не было.

И как мне, скажите, теперь йогой на полотнах заниматься? Я же кончать буду каждый раз!

Или возбуждаться так, что ни о какой грамотной практике речи не пойдет! Нельзя ловить равновесие внутри и снаружи, когда все дрожит, тоже внутри и снаружи. И голова занята не поисками дзена, а картинками, как меня на этих полотнах… Качали. Ох, как качали…

И удерживали так, как хотелось, и даже связывали, не сильно, я в любой момент развязаться могла. Но не хотела.

Восхитительное ощущение того, что ничего от меня не зависит, что ничего не контролирую в этот момент. Полное отключение мозга. Пустота.

Вот он, дзен…

А потом, когда я прокричалась и попыталась прийти в себя, меня просто во что-то завернули и подняли на руки.

Легко.

Он, все же, невероятно сильный, мой сказочный Джокер.

Я знала об этом, помнила сухие жгуты рельефных мышц на поджаром крепком теле. Он офигенно смотрелся тогда, ноябрьской ночью, с горящим потусторонней желтизной взглядом, полуголый, облитый редким для этого времени года лунным светом.

Но я не думала, все же, что мой таинственный любовник до такой степени силен.

Он нес меня легко, успевая настойчиво убирать мои пальцы, когда я хотела снять повязку и посмотреть в его лицо.

Не сказал ничего на мои попытки своеволия, но пресек их довольно категорично.

И я перестала дергаться, поняв, что, если сейчас решу настоять на своем, то все закончится.

А я не хотела, чтоб заканчивалось.

Мы сначала шли. По ощущениям в моей гудящей от всего испытанного голове, через просторное огромное помещение.

— Вам нужна помощь? — вежливо спросил кто-то.

И мой Джокер ответил жестко:

— Нет.

Больше ни одного вопроса я не услышала.

Потом мы ехали в лифте.

И потом приехали.

Куда-то, где была кровать. Огромная, довольно твердая. С шелковыми простынями.

На них меня и опустили, бережно уложив на спину.

Я неуверенно провела пальцами по шелку, холодящему кожу, прислушалась… Где Дмитрий? Куда девался? А вдруг… Ушел?

Стало холодно и страшновато.

Причем, умом я понимала, что он так не сделает, не для того нес сюда. А вот внутри что-то прямо натягивалось от напряжения.

Я не знаю его. Он может… Наверно.

В очередной раз поразилась своей беспомощности, тому, что так слепо и глупо бросилась в объятия чужого человека.

Сдвиг какой-то в сознании, не иначе… Так не похоже на меня!

Я не выдержала, села на кровати и снова потянулась к повязке.

И вот тут-то на меня ошейник и надели…

— Чего ты не хочешь? — шепчет за моей спиной демон-искуситель. И сладко до боли впивается в мое плечо зубами.

— О-о-о… Ошейник… Не хочу… — я упрямо гну свою линию, пытаясь отстоять хоть частичку себя, кусочек маленький. Нельзя же так, Алена… Нельзя…

— Почему? Не нравится? — меня плавно тянут за ошейник, заставляя прогнуться, целуют вдоль позвоночника. И там у меня тоже эрогенная зона. Оказывается. — Тебе идет, Задача моя…

— Почему… Задача… — вычленяю новое для себя слово, удивляюсь. Странно как назвал. Так удивляюсь, что даже про ошейник забываю.

— Потому что сложная… — меня как-то резко и опытно ставят в коленно-локтевую, а после и вовсе прижимают лицом к шелковой простыне. Вскрикиваю, но не поднимаюсь. Представляю, как выгляжу сейчас, с его ракурса, и дышать становится трудно. Я бы хотела… Посмотреть. — Очень… Сложная… — выдыхает Джокер, и мне чудится странная эмоция в его шепоте. Сожаление? Недоумение? Хочу повернуть голову, посмотреть, забыв, что в повязке, но меня шлепают по заднице и жестко приказывают, — лежи смирно.

— Я хочу посмотреть… На тебя… — почему-то голос у меня жалобный, но Джокера этим не проберешь, похоже.

Он снова шлепает меня, а шепот становится хрипловатым:

— Зачем? Тебе не нравится так?

— Нравится… — чего уж врать-то? Теку, как ненормальная, он же видит, не слепой. В отличие от меня. — Но я хочу увидеть твое лицо.

— А ты заслужила?

Чего?

Пытаюсь вскинуться, но он сильный. И легко удерживает меня. Гладит по подрагивающим бедрам. И снова шлепает. И опять гладит. И снова… Изверг!

— Кто меня назвал гребанным Семеном?

Шлепок! Ласка…

— Кто цветы от всяких тварей получает?

Шлепок! Ласка…

— Кто бегает от меня?

Шлепок! Шлепок!

— Я не… О-о-о…

Его член горячий такой! И во мне ощущается безумно большим! Раскаленным!

Это не ласка… Это — наказание.

Но мне нравится! Нравится!

— Еще… Боже… Еще… — это уже не я. Это уже что-то животное во мне просит. И выгибается. И хочет.

Боже, я себя ненавидеть буду! Но потом… Потом…

Джокер больше ничего не говорит. Он и без того сегодня на редкость многословный. Хорошо, хоть послушный сейчас.

Делает то, чего я хочу.

И так, как я хочу.

И прямо, вот, в том ритме, что я хочу!

Такой дикий темп сразу берет, что я вылетаю в оргазм буквально через пару минут после начала нашего безумного наказания.

И кричу. Снова кричу.

Хриплым, сорванным голосом, содрогаясь от кайфа на обжигающе твердом члене и сходя с ума.

А он не останавливается!

Не позволяет мне пройти через это наслаждение, поймать его до конца, прочувствовать каждой клеточкой моего несчастного затраханного организма!

В наши первые разы — позволил. И даже по-джентльменски подождал.

А сейчас… Только усиливает напор!

Пальцы жесткие на моих бедрах, держат железно!

Он бьет в меня ритмично и длинно, с оттягом, снова и снова заставляя сжимать его внутренними мышцами. И нравится это моему Джокеру! Нравится, как я реагирую!

Не вижу, но чувствую! Все, каждый сантиметр его, каждое движение от начала до финала!

Я не удерживаюсь, скольжу бессмысленно ладонями по шелку простыни и беспомощно падаю грудью вниз, ничего не понимая уже, не желая понимать!

Мне, несмотря на жестокость моего Джокера, слишком хорошо, чтоб пускать ошалевшие мысли в ослепленный рассудок.

Я просто отпускаю себя, забывая обо всем на свете, и сладко выстанываю невнятные мольбы в такт его движениям в себе.

Вскрикиваю, когда меня резко поднимают, перехватывают под грудью и жестко трахают так, прижавшись всем телом. Он целует меня, кусает, тихо что-то рычит, повелительно, властно. Я не понимаю, что.

Я — в полной темноте, где есть только ощущения и звуки.

Я — под водой, слепая и подчиняющаяся стихии, горячей, безумной!

Меня разворачивают, но не отпускают на кровать, все так же держат на весу!

И теперь мы лицом к лицу.

Я чувствую дыхание дракона, огонь его, хриплые выдохи на каждый грубый толчок. И так, в такой позе, он что-то задевает внутри, от чего меня трясет снова.

Я только ахаю пораженно, не ожидая того, что со мной опять это произойдет! Что я снова испытаю это!

Волны наслаждения проходят по телу, длинные, чувственные настолько, что голова кружится!

И я прогибаюсь в пояснице, отклоняясь назад, касаясь макушкой шелка простыни, словно мы в танце с ним!

И чувствую, как движения Джокера становятся еще грубее, до легкой боли уже, а затем он падает на меня и тихо, длинно выдыхает.

Чуть влажный, горячий, гладкий. Напряженный еще. Утыкается мне губами в висок, скользит по скуле языком. О-о-о… Как нежно… Такой контраст…

Меня выносит в невесомость практически сразу же.

Последнее, что слышу перед тем, как упасть в свою личную сладкую вселенную:

— Эффект наказания не достигнут. Ошибка в планировании? Или в исполнении?

Мне хочется сказать Джокеру, что с исполнением все вообще отлично. И задать вопрос насчет планирования… Что он там себе напланировал-то? Может, если я буду знать о планах, смогу помочь в их исполнении? Так сказать, своим более пристальным вниманием к деталям, например?

Хочу поддержать шутку.

Но не успеваю.

Мою многострадальную вселенную наконец-то выключает.

Зашибись, я на йогу сходила, конечно.

Меня будит тонкий, острый, словно игла, луч света, прицельно бьющий по глазам. Это не больно, но назойливо.

Вздыхаю, отворачиваюсь, перекатываясь по огромной скользкой кровати… Слишком огромной. Слишком скользкой. Не моей.

Осознание того, что я не у себя дома, заставляет окончательно проснуться.

Открываю глаза, настороженно глядя в полумрак комнаты.

Я одна.

Это… хорошо?

И одна ли?

Может, мой неистовый любовник в душ ушел?

Прислушиваюсь, но ничего не слышу.

В комнате тишина. И темнота. Не кромешная, но такая… Уютная, я бы сказала.

Вставать не спешу, поворачиваюсь на спину, пялюсь в потолок, заново переживая случившееся.

Вспоминая его в деталях.

Прошлый вечер.

Йога.

Горячее дыхание хищника за спиной.

Качели в полотнах.

Потом он меня нес.

Блядь… Через холл, похоже! Кто-то видел нас, меня, закутанную хрен знает во что, с повязкой на глазах. И Джокера. И он ведь наверняка был без маски!

Тот мужчина, что спрашивал…

Он видел Джокера раньше. Узнал его. И предложил помощь. Словно это совершенно нормально: таскать по вечерам укутанных в полотнище девушек с завязанными глазами!

Хотя, чему я удивляюсь?

Судя по всему, я все в том же ЖК, и, похоже, в апартаментах. Учитывая проживающий здесь контингент, думаю, администраторы ничему уже давно не удивляются.

Если бы Джокеру приспичило провести меня по холлу в кожаном костюме и на поводке, они бы лишь предложили специальный тариф для проживания с животными!

Блин…

Выдыхаю, прикидывая уровень позора, в который я влетела вчера. И понимаю, что ничего не влетела. Джокера тут, может, и знают в лицо. А меня-то нет.

И даже если кто-то запомнит, по камерам, там, посмотрит видосик… Сомневаюсь, что это выйдет за пределы охраны жк, потому что тут у них такие люди и такие тайны, что любой прокол — верная смерть репутации и бизнесу в целом. Да и не такой уж важности я птица, чтоб мной всерьез интересоваться. Не дочка мэра, не местная королева красоты, не молоденькая жена олигарха. Обычная студентка. Сегодня здесь, а через час выйду и забуду, как тут все было…

Забуду, ведь?

— Ноги раздвинь, — ввинчивается в мою голову повелительный шепот. Непроизвольно сжимаю бедра и вскидываюсь с бьющимся в горле сердцем.

Такое чувство, что он рядом! Надо же!

А ведь это не так!

Это просто воспоминания мои, сразу подключающие фантомные ощущения!

Он ночью же не насытился тем, что со мной сделал!

Он ведь потом продолжил!

Дал мне выдохнуть, вздремнуть чуть-чуть… А проснулась я от его языка! Там! Внизу!

Всхлипнула, попыталась снять повязку, но он не позволил!

А вот в волосы свои вцепиться позволил.

Они мягкие у него.

И длинные довольно-таки. Явно не короткостриженный спортсмен. Скорее, вихрастый брутал. Помню, конечно, помню еще с первого нашего раза! С первых наших разов…

Не сменил прическу.

Не люблю, ведь, таких тоже!

Блин, маньяк Дмитрий — это просто квинтэссенция всего, чего я не люблю! Как же так вышло-то?

Он целовал меня там долго, вылизывал, смаковал, никуда не торопясь. И заставлял мой несчастный измученный организм умирать каждую секунду. От напряжения и кайфа.

Джокер — чертов гений секса!

Я кончила несколько раз, я дышать не могла, а он все не останавливался!

А потом, когда я уже чуть ли не сознание теряла, как-то легко и быстро переместился по кровати, я ощутила его присутствие прямо надо мной, над моим лицом, попыталась ощупать его, слепо, беспомощно. И поймала в ладонь длинный крепкий член.

Сжала, машинально провела вверх и вниз по стволу, приоткрыла рот…

И обняла губами напряженную плоть.

Сама.

Джокер что-то очень тихо сказал, я так и не поняла, что именно, слишком уж в ушах шумело.

Ошейник отщелкнутся и исчез. Его сменили жесткие властные пальцы.

Они чуть сжали челюсть, заставляя открыть шире рот.

Я, поняв, чего именно он хочет, послушно расслабила горло…

— Хорошо… — прошептал он, мимолетно погладив меня по щеке, — хорошо…

И начал двигаться.

Мне ничего не требовалось делать. Только расслаблять горло и стараться не задохнуться, блин.

Странно, что я не чувствовала себя используемой. Хотя меня в тот момент реально использовали!

Просто, учитывая, сколько раз я до этого кончила от его языка, волшебного, блин, языка, чувствовать себя использованной, когда тебя после куни трахают в рот… Чуть-чуть другой настрой, скажем так.

Тем более, что мое дико нездоровое и дико богатое воображение рисовало себе эту сцену, то, как мы с ним со стороны смотримся… И было горячо. И безумно хотелось, чтоб Джокер мне глаза развязал. В лицо его хотелось посмотреть. Вот так, снизу.

Но он не собирался этого делать. А я не решалась нарушить его приказ, отчетливо понимая, что, вероятно, на этом все и закончится.

Ему нравилось играть со мной вот так.

И мне нравилось то, что он со мной делал.

Вероятно, это какое-то отклонение, извращение, возможно, но я в тот момент не желала прекращать происходящее.

А потом он внезапно исчез, после опять появился, наваливаясь на меня, целуя, глубоко и жадно, вообще не стесняясь того, что только что мне член в рот давал.

Куснул за губу, что-то прошептал…

И меня вырубило.

Опять.

Уже окончательно.

И вот теперь я лежу в его огромной кровати, совершенно одна.

И внутри все сладко так трепещет… Я бы, наверно, не отказалсь и от утреннего секса. Можно так же, как и ночью… Мне зашло.

Но, судя по всему, мой праздник тела закончен.

— Сколько времени, интересно? — спрашиваю я у пространства.

И пространство отвечает:

— Время семь часов, пятнадцать минут. Доброе утро, Алена.

Блин!

Это кто еще?

Сажусь на кровати резко, не забывая придерживать шелковую простыню у груди, оглядываюсь.

— Кто здесь?

— Меня зовут Ситрипио, — спокойно представляется мне пространство, — я — искусственный интеллект, помощник мастера.

— Черт… Я еще сплю, что ли? — бормочу я в диком удивлении.

— У меня есть послание от мастера.

— Какого еще мастера, блин?

Хотя… Я начинаю понимать, какого… Джокер, мать твою… Ни минуты в простоте, да?

— Мастера Дмитрия.

— Ну конечно, кого же еще…

— Мастер просил передать вам: « Доброе утро, Алена. К сожалению, я вынужден уехать. Завтрак будет через пятнадцать минут после твоего пробуждения. Будь как дома. Дождись меня».

— Чего?

Не поняла сейчас… Он реально через ии передал мне информацию? Ни позвонил, ни записку, там… А вот так? И что, ни слова про… Ну, не знаю… «Мне было хорошо… Ты великолепна…»

Хотя… Чего это я? Это же Джокер.

— Повторить?

— Не надо…

Встаю, придерживая на груди скользкий шелк, иду к окну, раздергиваю шторы, впуская ослепительные солнечные лучи.

И замираю, глядя на город.

Никогда я его еще с такой высоты, с такого ракурса не видела.

А, учитывая, что ночью выпал снег, который укрыл все вокруг, сделав мир из привычно серого непривычно белым, то посмотреть есть на что.

И я смотрю.

Удивляясь тому, что я вообще здесь. Что стою, и город под моими ногами, белый-белый. И люди — черными муравьями ползают.

Стук в дверь заставляет обернуться.

Иду открывать.

Официант, с любопытством поглядывая на мою, упакованную в шелк грудь, вкатывает тележку с завтраком.

Быстро сервирует стол и уходит.

А я…

Я беру чашку с ароматным кофе, как положено, с пенкой и рисунком из корицы, украшающим белую поверхность напитка, и иду обратно к окну. Сажусь на подоконник, на специально для этих целей оставленную толстую тяжелую подушку, жмурясь, отпиваю кофе и смотрю на просыпающийся город.

Ну что, Аленка, вот ты и узнала, каким образом попадают в роскошные апартаменты девушки, вроде тебя.

Что надо сделать, что утро началось, как в соцсетях, с ароматного дымящегося кофе, булочек и вида на город и реку.

Прикольно, что никаких сожалений по этому поводу. Никаких угрызений совести. Возможно, потому, что у меня ситуация, все же, другая?

По крайней мере, я на это надеюсь…

А вот так встречать утро приятно, да.

Есть в этом что-то…

Мама в городе — это не просто привычное стихийное бедствие, а бедствие управляемое.

От этого оно не становится менее разрушительным, но тут я, по крайней мере, могу просчитать вариативность развития дальнейших событий.

Вчера она дала мне возможность выдохнуть, подготовиться к атаке.

Мама — не любитель чужой боли и крови, что бы по этому поводу ни думали окружающие ее люди.

Я потратил отведенное мне время с большей пользой: на решение моей Задачи.

До конца это сделать не удалось, но подвижек много. И путь выбран верный.

В планах было утром познакомиться уже, наконец, лицом к лицу, потому что трахаться в темноте или в маске я люблю, но это только одна из граней моих увлечений.

А для других граней мне нужна вся Задача. Все варианты ее применения.

И взгляд ее в момент оргазма, взгляд, направленный на мое лицо — это мой новый фетиш.

Хочу, чтоб смотрела, ловила малейшие оттенки эмоций… Хочу этих эмоций от нее! И больше!

Я распробовал.

Я понял наконец-то, что это такое: хотеть какого-то конкретного человека, а не процесс в целом.

Хотеть включить в этот процесс именно ее. И никого другого.

Пока у меня нет логического объяснения этим желаниям, и это дезориентирует.

Скорее всего, все дело в том, что я мало использовал экспериментальную диагностику. И применил не все методы исследования.

А всем известно, что для полноты и объективности конечных результатов и правильности выводов, необходимо использовать как можно больше различных методик.

Так что впереди меня ждет незабываемый опыт…

Вот только мама — это внезапная неучтенная переменная.

Ее звонок утром застает меня как раз в тот момент, когда я уже, выйдя из душа и пристально изучая Алену, невероятно интересно устроившуюся на моей кровати, прикидываю, каким образом ее будить.

Методы подбираю, да.

Выискиваю оптимальный.

Алена спит и не подозревает, что к ней скоро будут применены новые интересные способы изучения.

Например, если лечь сзади и аккуратно, спящую, взять… Медленно, очень медленно, чтоб проснулась уже в процессе исследования… И не смогла крикнуть, потому что руку положить необходимо ей на горло и, при малейшей попытке издать звук, сразу закрыть рот.

Момент обездвиживания, тонкая грань между сном и пробуждением, когда организм уже вовсю в процессе, а мозг запаздывает… Интересно, очень.

Как сильно она меня бы сжала собой? Сколько удовольствия мне бы это доставило?

И как скоро мне удалось бы ее полностью отключить от всякого рассудочного поведения, заставить только чувствовать, только хотеть? Как бы она себя вела именно в этой позе?

Именно в этот момент?

Как звучала бы?

Как двигалась?

Как пахла?

Мне срочно требуется немедленно приступить к экспериментальной части!

И я даже иду к Алене с этой целью, но вижу горящий экран телефона и резко меняю траекторию.

Потому что вижу номер абонента.

И понимаю, что ей нельзя не ответить.

Мама — единственный человек в моей жизни, который не задумается даже и просто придет, без звонка, без приглашения. И, не исключено, зная способности Евгения Измайловича, сразу со своим ключом.

Подхватываю трубку, слушаю категоричный приказ прибыть по месту маминого проживания.

И отключаюсь.

Мама сильно не в настроении. Тон ледяной, голос спокойный.

Уже кого-то убила?

Так быстро?

И теперь мне надо замести следы в айти-пространстве? Сделать так, чтоб этого человека вообще никогда нигде не было? С физическим-то вопросом Евгений сам справится, там опыт серьезный, не зря же полковник ГРУ в отставке.

Это все, конечно, больше измышления мои, потому что чисто физически мама никого не убивала никогда.

Я надеюсь.

По крайней мере, я ничего про это не нарыл, а я в свое время довольно плотно искал. Серьезно исследовал период после гибели отца.

Ничего не нашел и успокоился, решив, что, если уж я ничего не нашел, а оно имело место быть, то кто-то другой точно ничего не нароет.

Что бы мама ни сделала с теми, кто убрал моих отца и деда, доказать ее причастность точно никому не удастся.

Но что случилось, все же?

Я быстро одеваюсь, с огромным сожалением посматривая на мирно спящую Алену, не подозревающую, что ей пока что удалось спрыгнуть с летящего экспериментального поезда, настраиваю Ситрипио на правильную встречу гостьи, оставляю через ии-помощника приказ оставаться на месте и дожидаться меня, и ухожу.

Время поджимает, мама не любит ждать.

Это ее огромный недостаток.

Один из многих.

Хотя сама она недостатком это явно не считает.

До нужного места добираюсь на байке. Так быстрее и эффективней.

В старинном особняке, где весь верхний этаж снят мной специально под мамины нужды, тихо, словно в склепе.

Охрана у ворот, у входа, на мамином этаже.

Люди знакомые, личная гвардия Евгения.

Слегка напрягаюсь.

Надеюсь, она, в самом деле, никого не убила.

Лично, я имею в виду.

А то, может, нервы стали сдавать?

Все же, родители в возрасте — это неминуемый крест.

Никогда не знаешь, в какой момент он упадет на твои плечи.

Хотя, это не про маму.

И не про ее нервы.

У нее их нет и не было никогда. Только стальной каркас из воли и бесстрастности.

У мамы пять комнат, их я прохожу быстро, зная прекрасно, что она в кабинете.

Где же ей еще быть, в семь утра?

На пороге задерживаюсь, изучая обстановку.

Кабинет классический, темноватый и, на мой взгляд, слишком китчевый. Предметы мебели под старину, но новоделы, и это видно.

Мама не любит фальшивки, предпочитает оригиналы.

На фотографиях, когда я выбирал эти апартаменты, к сожалению, такие нюансы и недоработки дизайна не были заметны.

Надо будет решить вопрос.

Зачем маме дополнительные раздражающие факторы?

Ей и первостепенных хватает.

Мама, как всегда, собранная и прекрасная, стоит у стеллажа с книгами, изучая корешки фолиантов. В темно-бордовом брючном костюме она кажется изящной статуэткой, идеально вписанной в интерьер.

Интерьер от этого только выигрывает. Наконец-то в нем появилось что-то оригинальное.

Евгений тихо сидит в углу и умело прикидывается мебелью.

Перед ним на столе — документы.

Взгляд за стеклами очков — мертвенный.

Кого-то другого вогнал бы в ступор, но я имею иммунитет.

К тому же, ученик давно превзошел учителя.

— Доброе утро, мама, — я проявляю вежливость, потому что она уместна в любой ситуации, — прекрасно выглядишь.

— Ты долго ехал, — мама поворачивается ко мне, изучает пару секунд мой внешний вид, чуть морщится, но ничего не говорит.

Момент подросткового бунта с одеждой мы прошли в мои двенадцать.

И с тех пор я жестко отвоевал себе право носить то, что считаю нужным. И тогда, когда считаю нужным.

Маме не нравится, как я выгляжу, что ношу, куда хожу и с кем общаюсь. Ей не нравится, что она уже очень давно перестала контролировать большую часть моей жизни.

Но сделать с этим она ничего не может.

Потому и тратить свои ресурсы, в очередной раз указывая мне на то, что ее не устраивает, не собирается.

Есть дела поважнее, судя по всему.

— Посмотри.

Она кивает на документы на столе перед Евгением.

Я беру, бегло изучаю.

Интересно.

Это насколько же у людей инстинкт самосохранения атрофирован? И ведь вполне есть шансы проскочить.

Были шансы.

— Надеюсь, твои люди в базах не копались? — спрашиваю я на всякий случай.

Ну, мало ли, вдруг мои опасения насчет угнетения когнитивных функций мамы имеют место быть?

— Нет. Только утром обнаружили. — Мама чуть морщится и договаривает еще тише, — случайно.

— Я понял. Сейчас посмотрю.

Я сажусь за стол, достаю из рюкзака ноут, без которого из дома не выхожу, и сходу запускаю внутреннюю диагностику наших сирээмок. Она хитрая, потому что никто посторонний, кроме создателя, при всем желании, не поймет, что данные диагностируются.

А создатель — я.

Очень скоро я буду знать с вероятностью до девяноста девяти процентов, кто же у нас настолько потерял нюх, мозги и инстинкты, что залез на мою территорию и попытался мне нагадить.

Понятно, что концерн мамин, а я там числюсь мелким сисадмином… Но все, что касается электронного фарша во всех компаниях мамы — моё. Это в первую очередь. Да и во вторую — тоже.

Будут еще, твари, пытаться маму мою обидеть…

Работа затягивается, потому что паук, запущенный в систему каким-то сверх умником,

оказывается липовым. И, если его тронуть, то заверещит и даст понять, что кормушка накрылась. А, значит, трогать нельзя…

Я привычно прорабатываю в голове нужные схемы, полностью погрузившись в работу.

Мама сидит за столом и пьет кофе, параллельно занимаясь другими делами. У нее всегда есть, чем заняться.

Евгений, как обычно, на подхвате.

И мониторит мои действия, ожидает, когда я найду вора и скомандую: «Фас!»

Все при деле, короче говоря.

Я настолько занят, что даже на какое-то время забываю про Задачу, ждущую меня дома.

Верней, не то, чтоб забываю, осознание того, что она сейчас у меня, и что в моей постели, пьет кофе и, возможно, исследует мою территорию, странным образом заставляет ощущать что-то интересное внутри. Теплое, однозначно.

Это — еще одна неизвестная переменная, потому что до сегодняшнего дня я не терпел на своей территории посторонних.

А сейчас…

Пусть посмотрит.

Пусть наденет мой халат или просто замотается в шелковую простынь и прогуляется по апартам…

А, когда я приду, то трахну ее последовательно у каждой вещи, которую она трогала. Камеры-то все запишут.

Повторим с ней маршрут. Только теперь с моими комментариями по каждому пункту остановки.

Картинки, появившиеся в голове, довольно сильно отвлекают от работы, но зато отдаются приятным тянущим ощущением в паху.

Интересно, как она отреагирует на меня?

До этого она и не предполагала, кто скрывается под маской Джокера. Хорошо я постарался. Славно поиграл.

Но на следующий уровень надо переходить уже.

Пора.

Сообщение от Ситрипио я получаю только ближе к обеду.

И, честно говоря, впервые на себе испытываю значение выражения: «Ничего не понимаю».

А после краткого мгновения замешательства — иррациональную и совершенно неконструктивную злость.

Моя Задача опять с новыми переменными!

Какого хрена происходит вообще?

Все же, есть в этом что-то, да…

Огромное панорамное окно, белый город внизу…

И ты, вся такая воздушная, к поцелуям зовущая…

Это не я, если что, это мама такую присказку постоянно выдает. Особенно, когда пытается меня в правильные наряды вырядить. Летящий хлопок, сандалики плетеные и прочие атрибуты девушки нежной, по которой сразу видно, что с приличной ебанцой красавица.

Сейчас на мне, с точки зрения мамы, наряд самый правильный: легонький шелковый халатик. Дамский, к слову. И не ношеный, о чем красноречиво говорит необрезанная бирка.

Халатик этот я нашла на пуфе рядом с кроватью, поизучала его и, посомневавшись, нацепила.

Надо же в чем-то встречать Джокера?

Из нарядов у меня только спортивный комплект, непригодный для носки, потому что лосины треснули по шву в самом интересном месте, а топ, похоже, остался в зале для йоги. По крайней мере, тут, в апартах Джокера Дмитрия, я его не нашла.

Зато нашла спортивную сумку, а в ней свои джинсы, обувь и верхнюю одежду, в которых приехала вчера на йогу.

Это, конечно, обрадовало, но и насторожило.

Такая, реально, дьявольская предусмотрительность…

Это же он, получается, смотался в зал ночью, когда я вырубилась после нашего секса!

И все собрал, все там закрыл ( очень на это надеюсь, не дай бог, открытым оставил, мне Катя голову откусит).

И принес сумку сюда.

Телефон мой, ключи — все на месте.

Прямо добрый джинн из сказки. Все проблемы решает. И еще трахает.

Завтрак выглядит невероятно аппетитно, как раз для соцсетей картинка.

И я не могу удержаться.

Фотографирую и выкладываю на свою страничку с хэштегом «сладкое_утро».

Потом делаю фотки вида из окна.

Добавляю тоже хэштег «сладкая_зима»

Короче, все у меня сегодня сладкое.

И настроение такое… Странное. Лиричное, наверно, несмотря на то, что тайна Джокера не раскрыта, и что свалил он как-то не по-правильному, оставив меня одну в огромных апартах.

Хотя…

У меня под ногами белый город, перед глазами — серое, декабрьское уже, небо, в руках — чашка с кофе, в доступности — вкусные булочки. На мне — шелковый халат, а в перспективе — отвязный секс еще.

За все эти офигенные ощущения можно Джокеру Дмитрию ( не путать с Семеном!) простить утреннее исчезновение.

В конце концов, мало ли, какие были причины для побега?

Может, дела неотложные?

Вот дождусь, когда придет, и спрошу…

Я лениво пью кофе, листаю ленту, отмечаю растущее прямо вот очень шустро количество просмотров на своих фотках, улыбаюсь.

Машулька пишет в директ, вся на эмоциях и шоке. Спрашивает, где это я и какого фига ее там нет со мной?

Наивная простота…

Только ее тут и не хватало для полного счастья.

Я таинственно молчу, решив не тратить энергию на бодание с подружкой. Потом. Все потом…

Могу я кайфануть, в конце концов?

Сирена начинает работать неожиданно.

Я даже сначала не понимаю, что происходит, не воспринимаю резкие повторяющиеся звуки, как сигнал опасности.

И лишь когда через громкоговоритель начинают предупреждать о пожарной опасности, прислушиваюсь и настораживаюсь.

Не похоже на учебную тревогу.

— Ситрипио, — черт, придумал же имя своему ии, с первого раза не запомнишь! — что происходит?

Но пространство молчит.

Мне становится жутковато. Только теперь понимаю, что света нигде нет по квартире.

Значит, отрубили электричество. Понятно, почему ии-помощник молчит.

Вот тебе и новые технологии. На рубильнике держатся.

Сирена не умолкает, всех настойчиво просят выйти из здания и пользоваться только лестницами.

Я одеваюсь, оставляю халат на кровати, подхватываю сумку и выхожу из номера.

Ориентируясь по указателям, нахожу пожарную лестницу, начинаю спускаться.

Сирена все не умолкает, и я начинаю пугаться уже всерьез. А что, если заблокируют меня сейчас тут, хрен знает, на каком этаже?

Я прохожу три или четыре этажа, когда нагоняю двоих девушек в форме горничных.

Они спокойно спускаются вниз, болтают между собой.

— Что случилось? — спрашиваю я у них, — учебная тревога?

— Да нет, настоящая, — говорит одна из девушек, — но вы не волнуйтесь, ничего страшного. Кто-то на десятом начал готовить на открытом огне…

— Блин, дебилы какие, — ругается вторая, — так надоели уже! Самые проблемы с ними!

Я обгоняю девушек, спускаюсь вперед так, что они меня не видят уже.

Зато я их хорошо слышу.

— Да вообще место, конечно, хорошее, но кого тут только нет… — доносится до меня голос одной из девушек. — Вчера, прикинь, тот красавчик из пентхауса женщину нес, прямо на руках! А у нее глаза завязаны! Прикинь?

— А ты видела?

— Не-е-е-е… Сашка, охранник, рассказывал! А девка без сознания была, похоже! Или обдолбанная!

— Ну, это понятно. У него постоянно же такие…

— Да?

— Ага, — голос горничной полон уверенности, а у меня все внутри обрывается. Сердце колотится дико и жалко, и голова кружится. Я не хочу это слушать, не хочу! Не хочу! Но слушаю. — Ты его видела, вообще? Вроде дохлик дохликом, а я как-то смотрела на него в зале… Случайно, прибиралась… Там та-а-акие мышцы… Ух! На него девчонки в зале прямо кидались!

— А он?

— А он чисто смотрел. А потом с одной ушел.

Мне надо идти быстрее.

Зачем я вообще притормаживаю? Дура…

— Так а почему обдолбанные-то?

— А я ее утром потом видела. Шла, зрачки огромные, ноги заплетаются. Сто пудов, он ее там накормил чем-то! И поимел так, как ему нравится! С извращениями, во!

— С какими? — голос горничной не испуганный, а вполне даже заинтересованный.

А мне хочется уши закрыть ладонями.

Но, если так сделаю, за перила не смогу цепляться.

И полечу вниз.

Потому что только перила меня сейчас на плаву и держат.

— Ой… Ну не зна-а-аю… Подойди к нему, да спроси. Не откажет. Но потом не жалуйся. Девка эта еле шла.

— Ужас… — с неподдельным восторгом тянет горничная.

— А то! Нет, он, конечно, ничего так. И богатый. Но явный извращенец. Кстати, надо Сашке сказать, чтоб его апарты проверил. Вдруг, вчерашняя девка там еще? К кровати привязанная, ха-ха!

Я ускоряюсь, щеки пылают, в голове стучит кровь, прямо больно так!

Голоса сплетниц остаются где-то позади.

Я выхожу в вестибюль, смешиваюсь с толпой взволнованного народа.

Охрана спокойна.

Их начальник разговаривает с мужчиной в пожарной форме, щедро перемежая диалог отборным матом.

— Протокол будет, — ругается пожарный, — третий раз сюда уже катаемся! Контролируйте своих жильцов!

— Да как я могу это сделать? — возмущается охранник, — они же не понимают по-русски нихрена! Он заехал позавчера, с четырьмя бабами в мешках, одни глаза видать, и кучей мелкотни! Занял три номера! Откуда мне было знать, что они настолько дикие, что будут огонь разжигать прямо в комнате?

— Не волнует!

Я выхожу на улицу, вдыхаю морозный воздух, смотрю на суетящихся вокруг пожарной машины людей.

Поднимаю лицо к небу, пытаясь понять, где окна апартаментов, в которых я гостила.

И не могу определить: сплошная зеркальная стена.

Наверно, это и хорошо.

Разворачиваюсь и иду к остановке.

Как-то резко мое утро, как из соцсетей, закончилось.

И обидно, чего уж там.

Противненько.

С осадочком.

А вот нечего лезть туда, где не твое место.

Мое место — явно не там, на высоте птичьего полета, в кровати, перевидавшей таких, как я, дурочек, сотнями.

Мое место — вот тут, в автобусе.

И потом — в общаге.

Мне там уютно, правильно, и никакого осадочка.

Телефон вибрирует, но я, даже не глядя, отправляю аппарат в глубокий целительный сон.

И себя скоро отправлю.

Вот только до кровати доберусь.

Сон — это лучшее лекарство. Так мама говорит.

Маму надо слушать.

— Данка, я — ду-у-ура…

— Ну вот, блин, опять… Что на этот раз?

— Ничего. Просто дура.

— Если ничего, какого фига ревешь?

— Потому что дура.

— Офигенное объяснение. А Машка где?

— Учится.

— А ты чего не учишься? Хотя, дай угадаю… дура потому что, да?

— Да.

Я тянусь за кружкой с кофе, третьей уже по счету за сегодняшний день. Дурацкий, такой дурацкий день!

Вот как начался он, с зимнего утра, пожарной тревоги и совершенно ненужной мне информации, так и продолжается.

Хандрой, кофе и бесконечными мыслями о том, что я — дура. Опять.

На учебу я не поехала, не смогла.

Пришла домой, переступила порог комнаты… И как-то резко силы кончились.

Даже в душ не пошла, хотя очень сильно хотела. Тянуло прямо смыть с себя все. В первую очередь, запах той шикарной жизни, маленький кусочек которой я попробовала, и которая, кажется, липким слоем покрывает теперь каждый сантиметр моей кожи.

Думать о Джокере Дмитрии категорически не хотелось.

Это не то, чтоб боль причиняло… Нет. Просто душило. До того, что в глазах от недостатка кислорода темно становилось.

Такое странное ощущение, пугающее даже.

С Пашкой у меня ведь не так было.

Там просто разочарование, острое, как кромка разбитой бутылки. Понимание, что я — дура слепая, и обида на саму себя. И на свои несбывшиеся мечты. Потому что мечтала. Как и любая девушка.

Я же не совсем тварь беззаботная, чтоб спать с парнем и воспринимать это с легкостью?

Нет, меня мама и бабушка иначе воспитывали.

Потому я думала о том, что у нас с Пашкой все серьезно. Не скажу, что любила, но определенно что-то испытывала.

Как это смешно теперь вспоминать, особенно на контрасте с тем, что произошло у меня с Джокером!

Потому что тут я не планировала, не думала о нашем будущем, ни в коем случае не пыталась вообразить его, это будущее… Но испытывала. Эмоции. Какие-то.

Не пойму, какие, но, сто процентов, очень сильные.

И, наверно, я все же чисто внутренне присвоила этого парня, раз так расстроилась, когда глаза открылись. Сама не понимала, а внутри что-то такое уже было.

И теперь осознание того, что он все это время воспринимал меня исключительно, как очередную постельную игрушку, больно порезало пальцы бутылочным стеклом. И душу тоже порезало.

Блин! Ну глупость же!

Сама понимаю, что глупость!

Мы ни о чем не говорили, ничего не планировали… Да, черт! Я даже лица его не видела! Между нами игра была. Такая сладкая, волнующая секс-игра без обязательств.

Я это понимаю.

И все равно почему-то больно.

Ну вот и как меня после этого назвать?

Дура.

Определенно, дура.

Хорошо, что вовремя протрезвела, не позволила себе упасть глубже в это все. Ведь не позволила же?

Данка смотрит неодобрительно.

Для нее, тихони и правильной девочки, невесты и будущей хорошей жены, мои страдания кажутся надуманными и глупыми.

Наверно, она бы никогда себе ничего подобного не позволила.

На мгновение мне приходит дурацкая мысль, провокационная такая: рассказать все Данке. Про Джокера, про мое падение, про наш секс на колесе обозрения и не только там.

Про то, что я побывала в одном из самых шикарных мест нашего города… Она же наверняка не видела мои сториз, она не сидит в той соцсети.

А теперь и не увидит.

Я поудаляла все, нахрен.

Я зажмуриваюсь, представив себе лицо правильной Данки, когда я ей буду это все рассказывать.

И улыбаюсь.

Нет уж.

Пусть живет себе спокойно. Ее такое никогда не коснется. И хорошо. Ее парень, жених теперь, пусть и не самый крутой вариант, но она его любит. И они со школы вместе. Это даже романтично.

Он, конечно, тот еще придурок, но все парни такие. А те, которые не такие, очень больно любят. Так, что потом все кровоточит.

С ними сладко и остро в моменте.

И плохо — после.

Хорошо, что у Данки так никогда не будет.

Она все для себя со школы решила и теперь следует намеченному плану, своему пути.

Для меня странно, но я рада, что рядом есть человек, умеющий выбирать хороших, в целом, парней, тех, которые их уважают, любят и не предадут.

Это — как маяк в буре. Что-то незыблемое.

Оно ко мне и моей жизни отношения не имеет, но оно есть.

И это уже хорошо, правда же?

— Эй, ты чего? — Данка обеспокоенно щелкает у меня перед носом пальцами, — чего глаза закрыла? Плохо тебе? Скорую?

— Нет, зачем? — моргаю я, приходя в себя, — я сейчас спать лягу. Устала чего-то…

— Ну… Ладно… — Данка с сомнением смотрит на меня, — тебя хоть можно одну оставить?

— Ой, все! — Отфыркиваюсь я, — иди уже, мать Тереза!

— Ален…

— Иди!

— Ты спать ложись тогда, поняла? И не ходи никуда.

— И не собираюсь.

Я вспоминаю с улыбкой свои уверенные обещания, когда, через полчаса после ухода Данки, ко мне скребется Вовка Чекулаев с четвертого этажа и заносит бабки, взятые когда-то в долг.

А потом зовет к себе на четвертый, отмечать днюшку нашего общего знакомого.

Вовка с другого факультета, старше меня на курс, и в универе мы вообще не видимся. Но вот в общаге сталкивались и даже дружим.

Он веселый, общительный и чуть-чуть дурной.

Но совершенно безобидный.

И друзья его такие же.

Я сначала хочу отказаться, но потом представляю, как буду сидеть тут одна, в этой комнате, с чашкой кофе.

И с мыслями.

Неправильными. Ненужными. А еще, может, включу телефон. И буду смотреть на входящие.

И как мне будет хреново, если они будут, эти входящие.

И еще хреновей — если их не будет.

Мне хочется оттянуть этот момент, забить его чем-то несущественным, пустым, бездумным. Сном.

И привычная безопасная компания идеально подходит. Наверно, меня кто-то наверху все же любит, раз подкидывает такие правильные варианты.

Я закрываю комнату, оставив в ней телефон. Он мне сегодня все равно не нужен. Опасен даже.

В комнате Вовки еще трое парней и две девочки. Я их всех знаю.

Я вообще много кого знаю, не только в нашем универе, но и в других тоже.

Я легко завожу знакомства, потому что веселая и компанейская.

И мне всегда рады.

Суют в руки стакан с пивом, отпиваю, но аккуратно.

Спиртное я не люблю, бабушка со своими наливочками и культурой пития приучила к грамотному отношению к этой стороне жизни. А пиво вообще плохо воспринимаю.

Но сегодня мне надо чуть-чуть расслабиться, забыться.

И я расслабляюсь.

Время уже ближе к вечеру, мы успеваем сгонять на первый этаж, в круглосуточный магазин, за добавкой, потому что у Вовки кончаются бабки, и он опять занимает у меня.

Потом мы с девочками на общей кухне режем закуски, на нашу возню слетаются вечно голодные парни из других комнат, и через час активно гуляет уже весь этаж.

Мы болтаем, бесимся, танцуем, потом пьем, потом опять строгаем закуски, потому что парни прожорливые.

После опять танцуем, бесимся и включаем медлячок, когда уже сил нет на активность.

Вовка, выцепивыший меня из толпы, облапливает в танце, кладет голову мне на плечо и слезливо рассказывает длинную грустную, но вообще невнятную историю о своей несчастной любви, я утешаю, тоже ему рассказываю… Почему-то про Пашку. Про Джокера молчу, словно эта тема даже по пьяному расслабону у меня под запретом.

Вовка хорохорится, предлагает пойти настучать Пашке по башке за меня, потому что я «офигенная телка» и, если б не его несчастная любовь, он бы со мной «замутил».

Офигенная перспектива. Мне смешно до слез.

Где-то в углу, на диванчике, пищит Машулька.

И я понимаю, что уже вечер.

Вовка обнимает, пускает слюни мне на плечо, а я неожиданно наталкиваюсь на жуткий, страшный какой-то, взгляд высокого парня в капюшоне, стоящего в дверях комнаты.

Щурюсь, пытаясь понять, кто это, но не узнаю.

На мгновение кажется, что это Джокер, и по коже рассыпаются горохом острые мурашки.

Но тут же уговариваю себя, что это все фигня.

Откуда тут взяться Джокеру?

В обшарпанной университетской общаге?

После его апартаментов роскошных?

Нет, это просто у меня с головой беда, много думаю и все не о том.

Снова смотрю туда, где стоит странный парень, но там уже никого нет.

А, может, и не было…

В глазах двоится, троится даже, и я понимаю, что, несмотря на осторожность, все же набралась.

Мы танцуем с Вовкой, он что-то говорит мне в ухо, но я уворачиваюсь от слюнявых губ.

Надо домой, наверно.

Просто завалиться в кровать и забыть обо всем.

Заснуть.

И завтра проспать весь день.

Будет болеть голова, да.

Так мне и надо.

Зато про Джокера забуду. Перестану видеть его в каждом дверном проеме, блин.

Будем считать это терапией.

Когда-то в школе я читала книгу под названием «Сон в летнюю ночь». Нифига не помню, про что это. Но название хорошее.

У меня будет сон в зимнюю ночь. Вообще, все происходящее сейчас — тоже как что-то нереальное надо воспринимать. Хотела же забыться сном, когда ехала сегодня с утра домой? Вот и получилось.

Хорошее мероприятие.

Те-ра-пев-ти-чес-ко-е.

— Ты как-то не так выглядишь… — мама неожиданно решает обратить внимание на меня. И, как обычно, выбирает крайне удачный момент.

Я как раз внимательно изучаю сообщения от Ситрипио, пытаюсь понять, что происходит в апартаментах, и почему там теперь нет моей гостьи.

Конечно, лучше бы я это все прямо на месте выяснил, но проблема с мамиными активами еще не решена, и я вынужден расставлять приоритеты.

И они совершенно не коррелируют с моими внутренними движениями. Такое бывает крайне редко и для меня сейчас — болезненно.

Мне нужно срочно уехать.

Мне нужно остаться и доделать работу, чтоб обезопасить маму.

Мне нужно каким-то образом спрятать тот непонятный диссонанс, что сейчас имеется внутри и, судя по поведению мамы, виден невооруженным глазом. А это значит, что мой внутренний контроль полностью проебан.

Именно это слово возникает в голове, хотя обсценную лексику я стараюсь не использовать. Она мне не близка, потому что эмоционально окрашена.

Но сейчас я сам… эмоционально окрашен.

— Все в порядке, не мешай, пожалуйста, — пытаюсь я слиться с общения с мамой самым легким путем. Но когда мне это удавалось?

Мама замолкает, конечно, для нее моя работа — святое.

Но никуда не уходит.

Продолжает сидеть рядом, изучать мой профиль.

Я чувствую ее внимательный взгляд на себе, на экране, где с дикой скоростью мелькают данные, на пальцах моих, вполне успевающих за этими данными.

И мне никак не удается сосредоточиться.

Задача моя ушла.

Не дождалась меня.

Почему?

Я же приказал ей оставаться на месте! Мать ее! На месте!

Я все же не сдерживаюсь, слишком сильно ударяю по клавишам, и непривычный к такому обращению ноут принимается жалобно пищать.

— Милый мой, тебе надо отвлечься, — мама понимает, что я на грани. Она всегда меня читала с легкостью.

Как же это бесит!

— Мне надо доделать работу, — холодно отвечаю я, — а у тебя есть дела. Иди и делай их.

— Ты плохо спал? Может, тебе временно переехать сюда? Наверняка, там у тебя шумно…

— Место не очень надежное, — раздается голос Евгения Измайловича, — там сегодня была пожарная тревога.

Мои пальцы замирают над клавой. Тревога?

Значит, отключение электричества. Камер. Ситрипио. Понятно теперь, почему он не может нормально обосновать отсутствие гостьи в номере.

— Что-то серьезное? — волнуется мама.

— Судя по всему, — Евгений, похоже, быстро скролит отчет сб, — нет. Обычное задымление. Но эвакуация была.

Мне становится чуть-чуть спокойней.

Просто эвакуация.

Она не сама ушла.

Она просто выполнила элементарные правила безопасности.

Хорошая девочка.

Получит сладкое.

После этого мне работается спокойней и, что уж говорить, эффективней.

Паука нахожу и аккуратно обхожу стороной. Интересная тема, надо будет потом подробней ознакомиться. Такая находка не должна служить злу… Незнакомому. Пусть знакомому злу послужит.

На исполнителя выхожу только через несколько часов кропотливой работы.

За это время успеваю сделать многое, чтоб сохранить мамины данные и активы компании, которые паук пытался перекинуть на созданные специально для этого процесса одноразовые счета.

Но какая наглость!

И глупость.

Те, кто сюда влезли, явно не в курсе, кто я такой.

Значит, залетные дураки.

Схема поражает простотой, граничащей с дебилизмом и только поэтому вполне реально способной навредить.

Когда выцепляю исполнителя, даже не удивляюсь.

— Данные по исполнителю отправил, — говорю в пространство, зная, что Евгений все сделает быстро, — но это не заказчик. Ищите в ближнем кругу.

— Точно? — хмурится мама, поглядывая мне за спину, явно советуясь безмолвно со своим помощником.

— Точно. Долго объяснять. Вышлю отчет на почту тебе и скопирую Евгению.

Я тороплюсь, мне надо позвонить Задаче и выяснить ее местонахождение. И забрать ее оттуда.

Потому что я только начал нащупывать (хорошее слово, правильное) пути решения.

— Дмитрий, я бы все же хотела… — пытается выступить мама, но я перебиваю.

— Завтра я поставлю новую программу, она будет с более качественной защитой. И потом мне потребуется несколько дней, чтоб точно разобраться с тем, что нашел у нас. Пока я блокировал любые доступы, кроме моего и ваших. Исполнителю создал иллюзию того, что он всем управляет, так что, если хотите взять его чисто и довести до логического финала, понаблюдайте пару дней за его способами связи с заказчиком. Навредить он не сможет. А пути подскажет.

Это я уже на ходу говорю, сворачивая свои рабочие гаджеты, и не маме даже, потому что слежка и наказание отступников — не ее женское дело. Тут у нас Евгений принимает решения. По тактике. А стратегия — полностью на маме. И принятие итоговых решений. Ее это устраивает.

А моя работа кончилась на сегодня.

Выхожу из здания, по пути набираю Задаче и одновременно отсматриваю ее геолокацию.

При маме и Евгении этого нельзя было сделать, мгновенно бы отследили. И вопросы появились бы.

А я пока что даже сам себе на ряд вопросов ответить не могу.

Тем более, не хочу, чтоб еще кто-то узнал про Задачу.

По геолокации Задача находится в общежитии.

Телефон отключен.

И что это значит?

Спит?

Учится? В университет не поехала, но учиться можно и дома.

На байке добираюсь до своего временного жилья.

На улице все уже растаяло, дороги ровные и без грязи. Интересно, что утром я даже не обратил внимание на выпавший по газонам снег. А Задача моя видела?

Почему-то хочется, чтоб увидела. Чтоб посмотрела на город с высоты птичьего полета.

Она должна красиво смотреться на фоне окна.

Мне бы хотелось на нее посмотреть…

Загоняю байк, поднимаюсь к себе. По пути, в лифте, встречаю соседа, парня примерно моего возраста. Живет он тут довольно давно, судя по всему, обычный мажор, сын богатых родителей. Повадки, по крайней мере, соответствуют.

Вот и сейчас одна из его повадок активно сосет ему мочку уха.

И посматривает на меня.

Со скукой и пренебрежением.

Вероятно, принимает за курьера или сотрудника, работающего в этом здании. То есть, за совершенно незначительную личность.

Это не мешает ей активно играть на публику.

На мгновение задумываюсь о причинах такой демонстративности, ловлю себя на этом и удивляюсь.

Никогда мне не были интересны другие люди. И причины их поведения вообще не занимали даже мизерный процент моего внимания.

Почему я теперь думаю об этом?

Может, налицо какое-то заболевание?

Психическое.

Мы выходим на одном этаже, я иду направо, сосед со своей добычей — налево.

В квартире я задаю Ситрипио задачу вывести на экран все, что удалось сохранить по камерам до момента отключения электричества, и довольно долго изучаю картинку полуголой Алены, бродящей по моей квартире.

На удивление, она не следует привычному ритуалу каждой самки, оказавшейся на территории интересного ей самца. То есть, не исследует эту территорию.

Просто принимает душ, накидывает шелковый халатик, который я с утра заказал в одном из бутиков, располагающихся здесь же, в здании, берет кружку с кофе и садится у окна.

— Ситрипио, останови.

Изучаю тонкий профиль на фоне светло-серого неба.

— Сделай фото с записи. Поставь на заставку на устройство.

Очень стильно.

Я испытываю удовлетворение от мысли, что Алена сделала так, как я ожидал. Села у окна и взяла кружку с кофе.

Непонятно, почему меня это радует. Может, тоже признаки заболевания?

Надо пообщаться с психиатром.

Но это потом.

А пока…

Беру ключи от машины, решив, что по городу на байке я уже наездился, спускаюсь вниз, в гараж.

Мне надо забрать Задачу из ее места обитания и поместить в свое.

Просто потому, что мне хочется.

Через десять минут, изучая танцующую и обнимающуюся парочку, я ловлю себя на мысли, что желания у меня кардинально сменились.

И это тоже ненормально.

Все же, повод показаться психиатру.

Но позже. А пока я пойду навстречу своим желаниям.

И я даже делаю шаг, реально подчиняясь внутреннему порыву прямо сейчас решить все вопросы…

Но телефон снова обрывает мои планы.

— Дмитрий, твоя мама в аварию попала, — Евгений Измаилович, как всегда, краток и сдержан. Но холод из трубки такой волной, что у меня пальцы леденеют, — ты срочно нужен.

Молча отключаюсь, бросаю последний взгляд на танцующую с другим Задачу, после разворачиваюсь и выхожу из помещения.

Есть сложные задачи с непредвиденными алгоритмами.

А есть непредвиденные алгоритмы, из-за которых решать задачу становится не нужно. И не интересно уже.

— Ты на новогодние домой? — Машулька облизывает вилку, и я думаю, что бабушка моя бы ее за это дело уже загнобила. Думаю-думаю… А потом сама беру и облизываю. Буду плохой девочкой. Хороших никто не ценит, это уже давно всем известно.

— Не знаю.

— А Пашка чего?

— В жопу пошел.

— Ну, блин… Может, ты зря? Он так-то хороший вариант предложил… Москва на Новый год… М-м-м…

Машулька закатывает глаза, выразительно очень, мечтательно даже.

— То есть, я за поездку в Москву должна ему все простить, что ли? — удивляюсь я.

В первую очередь, нелепому Машулькиному предположению, а потом уже — тому, что она вообще такое сказала. Как-то не замечала я до этого в ней меркантильности.

— Ну, блин, Ален… — вздыхает Машулька, — я понимаю, обидел и все такое… Но он же не изменил? Он просто… ну… испугался. Парни, они такие. Пугливые бывают. А потом осознал все. Он вокруг тебя, смотри, какие круги нарезает. Даже завидно.

— Нечему завидовать, — отрезаю я с холодом.

И досадливо думаю, что это какой-то гребанный закон подлости, не иначе: когда нафиг не нужен парень, он прыгает вокруг, все на свете предлагает.

А тот, который нужен…

Он не позвонил даже. Ни разу.

Прошло уже две недели. Через неделю — Новый год.

У нас толком уже даже занятий нет, все после праздников. И, для разнообразия, новогодние каникулы у нас будут. А не как в прошлом году, когда с начала января экзамены поставили. Как я их сумела сдать, до сих пор загадка века.

Так что, чисто теоретически, я могла бы поехать куда-нибудь…

Но не с Пашкой.

Это уже совсем себя не уважать.

Да и на рожу его смотреть противно. Ничего не могу с собой поделать, если разочаровываюсь в человеке, то это навсегда.

Подсознание тут же подбрасывает ехидную мыслишку, что кое на ком это правило дало сбой.

Но тут, в принципе, просто исключение. Как и вся наша с ним история.

А исключение правило лишь подтверждает.

И все мое внутреннее сопротивление и настрой против бывшего об этом говорит.

Интересно, какого хрена Пашка вообще так активничает?

Я же его как только ни посылала: и при всех, и наедине, и лупила даже. Все равно прыгает вокруг. Еще чуть-чуть, и поверишь в собственную исключительность.

Будь я потупее, так бы и сделала.

Но я умная. Временами.

— Ой, смотри, Семен!

Машулька показывает на высокого парня в дверях буфета.

Оглядываюсь, смотрю, как он, улыбаясь, идет к друзьям. И думаю, что, наверно, слепая была, как землеройка, если решила, что он — это Джокер.

Сейчас-то понимаю, что ничего у них общего нет.

Джокер в плечах шире.

И двигается так, что… Ох…

Дура я, дура…

Какого черта опять?

— Ты так смотришь на него… — Машулька смеется лукаво, — нравится, да? Он о тебе спрашивал, кстати, я говорила?

— Да. Не нравится.

— А зря, — наставительно говорит Машулька, — и вообще, не узнаю тебя, Ален. Такая ты стала тихая. Никуда не выбираешься. Дома все время. Наши спрашивают…

— Училась.

— Ага. Только раньше тебе это нифига не мешало.

— А теперь мешает. Маш, сменим тему.

— Вот… И грубая стала, пипец, какая! Я ничего такого не сказала же!

— Ты когда на пересдачу?

— Блин! — Машулька бросает вилку в досаде, — настроение у самой говно, и другим портишь!

— А нечего докапываться до меня!

— Да кто докапывается? Ты вообще дикая стала какая-то! — Машулька вскакивает, забирает тарелку и стакан, — слова не скажи! И заносчивая! Вокруг нее парни хороводы водят, а она носом крутит!

— Завидуешь? — рычу я злобно и тут же жалею о сказанном.

Машка обидчиво дрожит губами а затем молча разворачивается и уходит, поставив предварительно грязную посуду на специальный столик у входа.

Я остаюсь одна, смотрю перед собой и чувствую себя редкой стервозой.

Машулька — наивная и чистая душа, не особо сообразительная и периодами попадающая в глупые ситуации, но камня за пазухой у нее никогда не водилось.

И сейчас я ее сознательно обидела.

Просто, чтоб заткнуть.

Тварь я.

Вздыхаю, понимая, что надо догонять подругу и мириться, но сейчас рановато. Машулька не остыла еще, а в гневе она способна наговорить гадостей. И я же не стерплю, отвечу опять. Конфликт выйдет на новый уровень… Нет уж. Чуть позже.

Пью какао, смотрю в телефон.

Мама прислала сообщение, спрашивает, скоро ли каникулы у меня.

И денег прислала.

У нее внезапно очень хорошо пошел бизнес, группы забиты до отказа, пришлось брать дополнительных инструкторов.

Сейчас ее студия — самая модная и востребованная в городе.

И мама, проявив очень даже нехилую бизнес-хватку, это дело крутит вовсю, пользуясь внезапно опрокинувшимся на ее улице грузовиком с пряниками.

Переписываюсь с ней, спрашиваю про бабушку и ее гипертонию, короче говоря, отвлекаюсь на родственное общение, чувствуя, как оттаивает что-то внутри.

Две недели назад мне это очень помогло.

Когда утром, после внезапного и дурного праздника пришла в себя, в кровати, слава всем богам, своей и одна, долго смотрела в потолок и прокручивала в голове случившееся.

Причины, по которым я так сильно расстроилась.

Конечно, я все сама для себя разложила по полочкам, но, вот честно, с утра, с похмелья, все мои загоны почему-то показались мне немного надуманными. И глуповатыми, если уж быть до конца честной.

Мало ли, что там у него было до меня?

Какого фига я вообще так это все восприняла? Да я ни одного из своих парней никогда не ревновала.

Все просто было, как в той песне, что бабушка любит, несмотря на всю ее жаргонность и не особо глубокий смысл, про «Не понравилась? Пошел!»

Она меня этому отношению к жизни учила. И очень даже успешно.

И с парнями я расставалась легко.

И по Пашке страдала только потому, что оно, вроде как, надо.

А тут, с Джокером Дмитрием, прямо переклинило.

Неправильно это все. Нельзя так. У него-то ко мне, сто пудов, чисто практически все. Секс, веселье и рок-н-ролл.

То есть, легкий изврат в виде повязок на глазах, ошейника и масок разнообразных маньяков, пусть и очень сексуальных.

Наверно, ему легко раскрутить на такие темы любую девочку. Судя по тому, как он шустро это со мной провернул, явно дорожка накатанная.

Интересно, если бы я не убежала тем утром, если бы ответила на телефонные звонки… Что было бы дальше?

Он ведь не настроен был показывать мне свое лицо. И причины тут могут быть вообще самые неожиданные: от уродства (что вряд ли, потому что даже под толстым слоем театрального грима его лицо выглядело очень гармонично, насколько я успела заметить) до дикой узнаваемости. Может, он известный певец, там, или еще кто? И не хотел, чтоб его увидели.

Но это все из разряда домыслов.

И я бы обязательно спросила у него причины, потому что мы бы когда-нибудь поговорили же, да?

Если бы он позвонил.

Но он больше не звонил.

А я не стала ему набирать.

Потому что…

Ну… Помним же?

«Не понравилась? Пошел!»

Как-то так.

Решение было принято верное.

Но все равно почему-то так тяжело далось!

И мама с бабушкой помогли очень. Звонили часто, словно чувствуя, что мне херово, отвлекали.

Бабушка даже приехала меня навестить, навезла вкусняшек. Правда, не осталась на ночь, ее кавалер, которого она оседлала, чтоб добраться до меня, не мог задерживаться.

И все равно мне ее приезд чуть-чуть мозги вправил. Показал, что у меня в жизни есть очень много важного: и в первую очередь, это близкие люди, которые за меня переживают. И нельзя киснуть. Хотя бы ради них.

Но вот интересно как… Он ведь звонил. Не писал, но звонил. Тем утром.

А потом все.

Как отрезало.

Решил, что нафиг ему такая проблемная брыкливая дура? Когда стоит поманить, и тут же половина комплекса этих гребанных апартов прибежит…

Наверно… Почему думать об этом горько и обидно?

Дурочка Аленка, ты решила, что для него эксклюзив? Ага-ага…

А вот интересно, что было бы, если б мы не расстались так глупо?

Какая маска была бы следующей?

Маньяков он уже играл.

Супергероя?

Кто там в маске-то?

Дедпул? Вполне подходит…

Или Человек Паук?

Я представляю себе на мгновение ту самую каноничную сцену, где рыжая подружка Паука, не помню, как ее звали, снимает нижнюю часть маски с него, чтоб поцеловать… В перевернутом виде.

И усмехаюсь.

Это уже как-то… Чересчур, что ли? С ума я схожу совсем.

Встаю и иду к выходу.

Парни, в компании которых сидит Семен, замолкают и провожают меня взглядами. А Семен улыбается и машет:

— Привет!

Но я, погруженная в свои фантазии, не вижу его.

Добираюсь до общаги.

Данка сидит, как обычно, в наушниках перед ноутом. На экране быстро мелькают какие-то таблицы, алгоритмы и прочая, вообще непонятная для меня фигня.

Я знаю, что соседку отвлекать нельзя во время ее работы, потому валюсь на кровать и закрываю глаза.

А если… Кто там еще есть-то, блин? Супермен? Но он, вроде, без маски… Железный человек? Дауни ничего так… Но староват.

А мой Джокер молодой…

Блин, опомнись, Аленка-дура! Какой он твой?

Но, с другой стороны… Помечтать? Почему нет?

Меня неожиданно уносит в сон.

И там я стою перед свисающим откуда-то сверху Человеком-пауком… Он смотрит на меня, и взгляд в прорезях маски — пугающе-знакомый. Внимательный, холодный, исследовательский.

Словно он изучает меня, мои реакции. Как подопытного кролика. Ткнул палкой — посмотрел, записал, сличил с прежним результатом, сделал вывод. Дал морковку — то же самое. Отобрал — и снова проанализировал реакцию…

Мне становится обидно.

И, одновременно, хочется отомстить ему, холодному исследователю! Потому что я не подопытный кролик, блин!

И умею кусаться!

Я, как в фильме, стягиваю нижнюю часть маски. Но вместо поцелуя, кусаю. С огромным наслаждением вгрызаюсь в податливые вкусные губы!

На!

Получай!

Гад!

Бросил меня!

Даже не позвонил больше!

Ну и что, что ушла?

Ну и что, что не отвечала?

Сволочь такая! Мерзавец!

Я кусаю, упиваясь чуть солоноватым вкусом крови, чуть ли не рычу от наслаждения, и упускаю момент, когда он перестает мне позволять истязать себя.

Мир переворачивается, и вот я уже лежу, распятая, неспособная двинуться даже!

А он — сверху.

Без маски.

Но лица его я так и не вижу! Лишь темный туман, мрачный, обволакивающий.

Острый жадный взгляд.

И тихий глухой голос:

— Плохая девочка. Наказать?

Да!

Мне хочется, чтоб наказал!

Сволочь!

Бросил, словно игрушку ненужную!

Пусть накажет…

Его горячий член чувствую в себе так ярко, что поневоле выгибаюсь, стискиваю кулаки, пытаясь освободить руки и обнять его!

Или ударить. Не знаю.

Не могу никаких прогнозов по своим следующим движениям делать.

Но точно что-то будет.

Если не продолжит.

Боже, какой он…

Как все внутри горит!

Сжимается. Тянет. Так больно! Так сладко! Так волшебно… О-о-о… Хочу еще… Дай мне еще, проклятый мерзавец…

дай еще… Человек Паук, чтоб тебя… О-о-о…

— Аленка! Аленка!

Меня на кровати буквально подбрасывает!

В шоке смотрю на встревоженную Данку.

— Ты чего? Ты так стонала… И по кровати металась, словно тебе больно… — тут Данка замолкает, оценив, вероятно, по-иному мои красные щеки и безумный взгляд, и, хихикнув, добавляет, — или хорошо… Блин, Ален… Сорри… Я не хотела кайф ломать…

— Ой, ну тебя, — я пытаюсь придать голосу безразличие, но не получается. Потому что машинально все еще сжимаю внутренние мышцы, словно хочу опять ощутить в себе длинный, горячий, такой восхитительно твердый член Джокера.

Боже…

Я, реально, нимфоманка же.

Ни разу, ни один из моих парней такого не вызывал безумия! А тут…

— Ну прости, я реально думала, что тебе плохо, — оправдывается Данка, — вернулась рано, спать легла в шесть вечера… Стонала так, что весь этаж слышал…

— Бли-и-ин…

— Точно все нормально?

— Да.

— Ну ладно… — Данка смотрит еще пару минут с сомнением, но затем возвращается обратно к ноуту. Садится, берет наушники, собираясь их надевать, но затем, что-то вспомнив, спрашивает, — а что снилось-то?

— Человек Паук.

Данка моргает изумленно, а затем начинает смеяться.

— Нифига себе, тебя заморочило!

Блин, ты даже не представляешь, насколько…

— Как доберешься до тети Зои, обязательно позвони, поняла? — мамин голос полон волнения, а на заднем плане слышится бабушкино звонкое:

— Отстать от девочки! Она уже взрослая! Что ты ее пасешь постоянно?

— Ой, мама, себя вспомни! — тут же предсказуемо отвлекается на самый любимый естественный раздражитель мама, — ты меня до восемнадцати лет вообще из дома выпускала только с личным водителем!

— И правильно делала! Один раз не усмотрела — и получила внучку!

— Можно подумать, ты недовольна!

— Я счастлива! Но сколько ты нервов себе помотала с этим дЭбилом конченным…

— Боже… Мне эта твоя нарочитая «Э»...

Старшее поколение принимается со вкусом ругаться и выяснять, кто кому что должен, а я с чистой совестью отключаюсь.

И смотрю в окно, на мелькающие с небольшой уже скоростью станции.

В Москве я, само собой, была, но вот чтобы одна, без сопровождения — это впервые.

И потому волнительно и страшновато чуть-чуть.

Хотя бабушкина двоюродная сестра, тетя Зоя, меня должна встретить прямо на вокзале, но я переживаю.

Ну, и рассматриваю станции, погружаясь во всем знакомую лиричную меланхолию: с одной стороны — ужасно интересно, как живут тут, рядом со столицей, но все же не в ней? А с другой… Все такое же, как и у нас.

И люди также одеты.

И снег такой же.

И вообще…

Все похожее.

Эти наблюдения и мысли помогают сделать очевидный вывод: изменение места не поменяет внутреннее состояние.

А жаль.

Я рассчитывала, вообще-то.

— Аленушка, чего грустим? — сосед по купе, немолодой и очень активный мужчина «Ну что ты, Аленушка, какое еще отчество? Зови просто Василий», пересаживается на мое место, чуть подпирая к окну своей обширной тушей.

Мне неприятно, но потерпеть осталось всего ничего, потому просто воспринимаю дядьку, как привычное зло, и не реагирую.

Смотрю в окно, чай пью.

Без коньяка, как ни настаивал сосед.

— Тебе есть, где остановиться?

— Есть.

— Это хорошо, — солидно кивает он, скрывая в глазах тень сожаления, — но, если что… Дай мне телефончик свой.

— Если что «что»? — уточняю я без особого интереса и не отрывая взгляда от окна. Мы как раз проезжаем станцию с названием «Малаховка», и я наблюдаю, как женщина усаживает одного малыша на санки, а второго пытается удержать рядом. А он не хочет стоять на месте и нарезает вокруг озабоченной мамочки круги.

— Если вдруг будут сложности…

— Какого плана сложности? — я, наконец, поворачиваюсь, обнаруживаю Просто Василия на слишком близком расстоянии от себя, и с определенно окосевшими от постоянного ныряния в вырез моей толстовки глазами, — вам плохо? Лысина красная, смотрю. Тут душновато, надо открыть дверь. В вашем возрасте риск инсультов высокий, вы в курсе?

— Эм-м-м… — обескураженный моими словами, Просто Василий отсаживается подальше, — все в порядке… Жарковато… И у меня нет лысины, это просто форма головы такая…

— Ну да, ну да… — киваю я и снова поворачиваюсь к окну.

Телефон оживает смс.

«Обязательно сделай сторис с Москва Сити!»

Ой, блин!

Машулька неугомонная, все же!

Ставлю лайк.

И улыбаюсь.

Хорошо, что мы все-таки помирились перед моим отъездом. Конечно, Машулька — та еще звездень, но мы с ней так давно дружим. И я тоже бываю не сахар, она в курсе.

«И в тот рестик сходи, который в Оке!»

Ага, блин.

У меня миллионы же с собой.

Нет, конечно, бабушка с мамой меня без денег не оставили, отправили вполне приличную сумму, каким-то своим внутренним чутьем поняв, что мне сейчас тяжело и надо отвлечься.

Я ничего не говорила, клянусь!

Они сами!

И с тетей Зоей связались сами! А она сразу же мне перезвонила и пригласила, да настойчиво так.

Тетя Зоя — одинокая, но очень активная дама, что, в принципе, не удивительно. У нас в родне ромашек и мямль нет. Даже мама, при всей ее подвинутости на пранах и духовности, на редкость приземленный, когда того требует жизнь, человек.

Короче говоря, от напора тети Зои я слегка ошалела, и, в итоге, неожиданно даже для себя самой, согласилась погостить у нее на Новый Год и неделю после, до Рождества.

И как-то после этого решения все закрутилось, быстро-быстро!

Пашка, с его приставаниями, тут же пошел нахрен, причем, бодро так, душевно. Не знаю, прочувствовал ли бывший до конца мой посыл, но после эпичного спускания с крыльца универа на глазах всех его приятелей, больше не подходил.

И вообще, исчез куда-то.

Мне было пофиг.

Я закрывала возможные хвосты в универе, отпрашивалась на неделю после каникул дополнительно, чтоб иметь возможность задержаться в столице, если приспичит, мирилась с Машулькой, собирала гардероб, приличный для покорения Москвы. Короче говоря, дел было по горло.

И во всем этом балагане времени для тоски по Джокеру Дмитрию не оставалось. И сны мне больше не снились про него. Особенно такие, с налетом вселенной Марвел…

Хотя…

Если бы Джокер, еще когда мы общались с ним… организмами, да… предложил поиграть в такую ролевушку, я бы точно отказываться не стала!

Но он, как я теперь полностью уверена, уже забыл про меня.

Еще бы: столько желающих кинуться с разбега на офигенного богатого парня!

Мысли об этом мне стабильно причиняли боль, потому я просто перестала их думать. Это сложно, но возможно.

Тем более, когда столько народу старается тебя по-всякому отвлечь!

Казанский встречает привычной суетой.

Выхожу из поезда, и сразу же на меня налетает метр пятьдесят сантиметров живой энергии: тетя Зоя, как всегда, невероятно активна.

— Аленушка, какая красивая! Ой, вся в бабушку свою! Ну вот смотрю и прямо удивляюсь! Вылитая Геля!

Она что-то говорит, обнимает меня, рассматривает и так искренне радуется, что я не могу не ответить тем же.

— Как доехала? Ой, пойдем, устала же! Сейчас Жека возьмет твой чемодан. Жека! Ну, Жека же! Что ты стоишь? Видишь, девочке тяжело?

Какой еще Жека? Откуда?

Я поворачиваюсь и с легким удивлением наблюдаю сначала строгий китель с крайне строгими погонами, прямой силуэт, серьезное лицо пожилого, но еще очень даже крепкого мужчины.

Он коротко кивает, по-военному прямо, улыбается.

— Евгений Петрович, — представляется он, — жених Зои Михайловны.

Жених?

Ну нифига себе…

Я смотрю с изумлением на тетю Зою, но та лишь легкомысленно машет ручкой в кружевной митенке:

— Ай, не обращай внимания! Ему так хочется думать!

— Зоенька…

— Ой, все! Жека, ты нас тут вечность держать будешь? И вообще… Почему ты один? Где твои гренадеры, когда они нужны?

Мы идем по вокзалу, сопровождаемые Евгением Петровичем, спокойно и с достоинством катящим мой розовый чемодан. В сочетании с формой и крайне серьезным выражением лица, образ в целом смотрится интересно и неожиданно.

Тетя Зоя кутается в пушистую короткую белую шубку, семенит на высоченных каблуках, подхватив меня под руку, и болтает бесконечно, забивая эфир всеми новостями сразу.

На площади перед вокзалом нас встречает огромный парень в военной форме и не менее огромный патриот, по-модному тонированный в хлам. Стоит этот патриот прямо рядом с дверью вокзала, что некоторым образом чересчур, но дежурящие неподалеку полицейские вообще никак на такое нарушение правил не реагируют.

— Ну слава богу! — пищит тетя Зоя, принимая помощь своего Жеки и позволяя ему аккуратно загрузить себя на заднее сиденье черного монстра, — Аленушка, давай быстрее! Так хочется уже поболтать! Рассказывай, как там Геля? Она же никогда слова в простоте не скажет! Замуж собирается опять, я надеюсь?

— За кого? — давлюсь я воздухом от неожиданной смены курса беседы.

— Как за кого? — безмерно удивляется тетя Зоя, — ей что, не за кого? Никогда не поверю! Давай-давай, рассказывай! Про нее, про маму, а потом, если останутся силы, про себя тоже! Парень есть у тебя? Должен быть! Такая красотка! А если нет, то мы тут тебе организуем сразу! Правда, Жека? Но своих гренадеров не предлагай, у них одна извилина и та на фуражке! Мишенька, это я не про вас! Вы — счастливое исключение. Женатое, к сожалению… Ну, так что там с Гелей? Почему еще не замужем? Столько времени прошло, пора!

Ох, блин…

Ну, бабушка, прости…

Перед тем, как предупредительный военный закрывает дверь патриота, я успеваю поймать полный изумления взгляд соседа по купе, Просто Василия.

Он стоит, раскрыв рот, и выглядит в своем потрепанном пуховике и странной меховой кепке немного потерянно и чуть-чуть жалковато.

Улыбаюсь и машу ему.

Затем откидываюсь на спинку сиденья и с удовлетворением выдыхаю.

Хорошо поездка началась.

Огонь просто.

— Дмитрий, я требую, слышишь меня? Я требую, чтоб сегодня же меня отвезли в офис!

— Я изучу этот вопрос, мама.

— Нечего тут изучать! Я здорова! — мама своим ледяным тоном кого угодно приморозит, но врач, судя по всему, имеет иммунитет, раз вмешивается:

— Раиса Сергеевна, у вас восстановительный период еще минимум месяц…

— Месяц? — повышает голос мама, — Дмитрий, немедленно меня в офис. Ты слышишь? Не-мед-лен-но!

— Слышу, мама.

— Дмитрий Романович, все результаты исследований, лечения и мои прогнозы вот здесь.

Врач, судя по всему, планирует решить вопрос с наиболее вменяемым человеком в этой комнате, то есть, со мной.

— Хорошо. — Беру бумаги, бегло просматриваю, — на почту дополнительно отправьте.

— Сделаем.

— Дмитрий! — напоминает о себе мама. Словно я в состоянии забыть.

— Но мое мнение вы знаете. — Торопливо добавляет врач, — в состоянии Раисы Сергеевны, причем, не только физическом, но и эмоциональном…

— Дмитрий!

— Мама, минуту еще.

— Так, все, мне надоело. Евгений Измайлович, немедленно меня…

— Раиса Сергеевна, — голос Евгения, как обычно, спокойный и приветливый, — вот чай ваш любимый…

— Да меня тут вообще слушает хоть кто-то???

Все, мне тоже надоело.

— Мама, если сейчас не успокоишься, это сделают медикаментозно.

— Дмитрий!

— Мама.

Я больше ни слова не говорю, просто смотрю выразительно. Она знает этот мой взгляд, потому просто выдыхает, без сил откидываясь на подушку:

— Боже, как ты на отца похож…

Замечаю едва уловимую гримасу Евгения в этот момент, но это настолько мимолетно, что можно подумать, будто ошибся.

Но я привык подмечать такие вещи. И докапываться до сути.

Здесь все более, чем понятно.

И не опасно.

Для мамы.

А, значит, можно не мониторить ситуацию глубоко.

— Отдыхай, мама, я чуть позже еще зайду.

— Дмитрий… — торможу уже у порога вип-палаты, поворачиваюсь. Мама, удивительно тонкая, бледная на фоне белого постельного белья, без макияжа и укладки, выглядит очень молодо. И беззащитно. Конечно, это маска, мимикрия, но мне внезапно становится тяжело дышать. И мелькает мысль, что совсем недавно я ее едва не потерял, что мы по краю прошли. А еще мысль, что когда-нибудь она меня покинет. Эта, последняя, острой иглой прошивает мозг, заставляет дыхание замереть.

И я, не отдавая отчета в своих желаниях, разворачиваюсь и иду к маме.

Молча.

Подхожу к кровати, наклоняюсь и обнимаю.

Судя по тому, как напрягаются тонкие плечи, мама не ожидает от меня такого всплеска эмоций. Но не медлит, обнимает в ответ.

— Дима… — шепчет она едва слышно. Она никогда меня при посторонних так не называла. Это — только наше с ней. На двоих.

— Мам, потерпи еще чуть-чуть, — так же, едва слышно, отвечаю ей я, вдыхая родной запах, — чуть-чуть… Все решим.

— Будь осторожней.

Едва уловимый поцелуй.

И я отступаю.

Киваю ей, замершему в карауле Евгению Измайловичу, лечащему врачу и выхожу из палаты.

Сердце колотится непозволительно быстро, словно сейчас что-то произошло странное, вне категорий реальности.

Выдыхаю, приводя сознание в привычное состояние ясности.

Мамин внезапный каприз меня чуть-чуть выбил из колеи.

Я настолько привык к совершенно другой маме: холодной, деловой, трезво оценивающей ситуацию, что происходящее с ней и со мной в последние недели проходит по категории форс-мажора.

И методов решения требует неординарных.

В любом другом случае, я бы действовал жестче. И быстрее. Но сейчас…

Авария, в которой мама едва не погибла, и погибла бы, если б Евгений Измайлович не имел огромный опыт вождения и не умел действовать в критических ситуациях холодно и быстро, произошла на ровной трассе и не была отягощена какими-либо дополнительными факторами. То есть, туман, гололед и прочее имелись, но для такого водителя, как Евгений Измайлович, это — не отягощение.

И, как после сделала выводы экспертиза, причиной аварии стали неисправности в тормозной системе. Не системного характера, не заводской брак.

Естественно, мы сразу же выяснили детали этого дня, и кто приближался к машине.

И связали в одну цепь череду якобы случайностей: замену машины в самый последний момент, то, что маму задержали на переговорах, и прочие мелкие детали, которые поодиночке ничего не значили, но, сложенные вместе…

Евгений не должен был с ней ехать.

Он вообще планировал остаться в городе для решения каких-то дополнительных организационных вопросов. И об этом знало ближайшее окружение мамы. И я знал.

То, что Евгений поехал с ней, да еще и за руль сел, я отношу к категории высшей справедливости: если бы не он сидел за рулем, машина бы точно слетела с моста, и мама бы погибла.

Если бы не его маниакальное стремление к безопасности, из-за которого он настаивал на пристегивании абсолютно всех пассажиров во время пути, то маму бы помотало по салону, и травмы могли бы быть совершенно другого характера.

А так ему удалось, когда выяснилось, что тормоза неисправны, сбросить скорость, регулируя коробку передач, и мягко въехать в опору.

Мама бы отделалась ушибом грудной клетки из-за слишком резко натянувшегося ремня, но в машине не сработала ни одна подушка безопасности. И мама получила сотрясение мозга.

Евгений сумел вытащить ее из машины и вовремя отойти подальше. И этим снова спас ей жизнь, потому что в машину на полной скорости въехал неуправляемый грузовик, выталкивая ее все же с моста в реку.

Водитель грузовика погиб.

Мама оказалась на больничной койке.

А я — в состоянии холодной ярости — во главе корпорации.

Это были сложные недели.

Очень сложные.

Сначала было непонятно, что с мамой и какие последствия будет иметь травма. Для обследования и лечения были привлечены лучшие специалисты, у вип-палаты выставлена круглосуточная охрана из проверенных лично Евгением людей.

Он, кстати, как мне кажется, вообще не спал все эти дни, явно виня себя за случившееся. За то, что вообще это допустил.

Осунулся, похудел, а взгляд его приобрел настолько потусторонний блеск, что даже привычные люди шарахались.

Мы заперли маму в палате, а сами принялись искать.

Сначала крота в системе.

Потом — заказчика.

Все это надо было делать осторожно, чтоб никто не заподозрил нас в этих поисках.

Я изо всех сил изображал ущербного на голову наследника корпорации, делал вид на совещаниях и видеоконференциях, что растерян и удручен. Евгений не отходил от мамы, и его, как боевую единицу, временно просто списали со счетов.

Этого мы и добивались.

Когда стало понятно, что последствия аварии устранимы, и мама серьезно идет на поправку, пришлось приложить массу усилий, чтоб удержать ее в палате.

Мама рвалась в бой.

Сегодняшний разговор был не первым, но, надеюсь, последним.

Мама в курсе результатов нашего с Евгением расследования, и считает, что мы выбираем неправильные методы решения проблемы.

Мы не согласны.

И тут я с Евгением Измайловичем полностью солидарен.

Мама — женщина. У них в природе мягкость и всепрощение.

А врагов прощать нельзя. И нельзя разговаривать с ними на языке закона, справедливости, приличий… Не оценят. Не поймут.

Только один язык им доступен. Их.

Вот на нем и пообщаемся.

Уже очень скоро.

Получаю сообщение по тому трекеру, который остался на моей Задаче.

Все еще моей, несмотря на временную паузу.

Я, конечно, не стал останавливать Аленин танец в тот вечер, не стал препятствовать происходящему, раз и навсегда сделав для себя выбор.

Но это не значит, что я отпустил ситуацию.

Задача, в тот момент уступившая место по актуальности, разочаровавшая, если это слово вообще применимо к сложившейся картине мира, осталась нерешенной. А я не оставляю нерешенных задач за спиной.

Никогда.

Потому трекер я убирать не стал, и Алену отслеживал.

Успевал в режиме многозадачности сканировать ее поведение, окружение и прочее. Решал кое-какие вопросы, связанные с ее делами и настроением.

На всех, кто был в тот момент в комнате, получил подробное досье. Сделал соответствующие выводы.

К сожалению, времени и энергии погружаться в новый виток решений, у меня не было, слишком много ежечасно поступало более насущных вопросов, но Задачу из виду я не упускал.

Ее преследователя, того высокого говнюка, что прыгал вокруг нее с цветами, после ситуации на крыльце универа, приказал убрать подальше.

Например, в армию.

Хорошее место. Мозги прочищает.

Заменяет качественного психотерапевта. Я уверен в этом на сто процентов, я проверял в свое время.

Мой поверенный в городе Алены предлагал более радикальные меры, но я решил не усердствовать.

Достаточно убрать лишний элемент из системы, чтоб она стала чистой.

То, что Задача моя приехала на каникулы в Москву, я, конечно, тоже знаю.

И даже планирую с ней пересечься после праздников.

Когда первоочередные вопросы будут решены.

А пока я получаю фото и видео отчеты по передвижению моей Задачи по городу.

Сегодня она была в торговом центре. И бродила по улицам в центре, изучая здания и витрины.

Я торможу и медленно пролистываю присланные фотографии.

Моя Задача в зимнем антураже смотрится огненно.

Урбанистично и романтично.

Надо ей послать цветы…

Без записки.

Пока.

Приближаю снимок, где она смотрит чуть-чуть вверх и улыбается.

Огонь просто.

— Нет, это решительно не то, что нужно! — тетя Зоя расстроенно изучает меня взглядом с ног до головы, прямо-таки сканирует. — Вообще не то! Ты же видишь!

— Ну… Положим… Не вижу… — бормочу я, всматриваясь в зеркало и не узнавая девушку в темном строгом платье, изучающую меня оттуда. С серьезной долей скепсиса, кстати.

— Ты — молодая девушка, привлекательная! А нарядилась в старушечье все!

— Это — костюм ведьмы, вообще-то…

— И он тебе не подходит!

— Очень даже подходит.

По крайней мере, с моим настроем крайне созвучен сейчас.

А настрой у меня — все разнести в клочья!

Не знаю, почему, кстати, ведь ничего не располагает для этого.

Каникулы мои проходят крайне позитивно и продуктивно. Это не мои слова, если что. Это тетя Зоя так отчитывалась в последний раз, когда бабушке звонила. Именно такими выражениями и оперировала.

Я даже выяснять не стала, в каком месте у меня что продуктивно, а в каком — позитивно, просто приняла, как данность. Пусть будет так.

Тете Зое, однозначно, виднее.

Всю эту неделю, последнюю неделю года, мне забили всякими нужными мероприятиями. Позитивными и продуктивными.

Куда меня только не таскали, боже!

Тетя Зоя крайне ответственно подошла к вопросу моей занятости, задействовала все ресурсы, а их у нее, как оказалось, было очень даже немало.

Она, конечно, не бабушка, замуж четыре раза не выходила.

Но и тех двух замужеств, что случились в жизни тетя Зои, хватило с лихвой, чтоб и связями нужными обзавестись, и отлично себя чувствовать в самом дорогом городе страны.

Первый муж тети Зои был известным скульптором и профессором какого-то факультета в каком-то университете, я не запомнила эти подробности, но зато уловила, что много различных шедевров, по стране разбросанных, на его совести как раз. Он умер десять лет назад, оставив жене квартирку рядом с метро ВДНХ. Симпатичная квартирка, из окон Солнце Москвы хорошо просматривается.

Кроме квартиры, тете Зое перепало множество других благ: загородный дом в дачном поселке, где селились еще с советских времен деятели культуры, парочка машин, парочка помещений коммерческого назначения и совсем уж мелочи: счета в банках, драгоценности, многие из которых были уникальными, потому что дизайн для них делал муж тети Зои.

Короче, все, что требуется для спокойной безбедной жизни.

Тетя Зоя искренне переживала смерть дорогого супруга, и, наверно, в память о нем, вышла замуж за его друга: тоже известного человека, ресторатора, имеющего развитую сеть кафе быстрого питания и парочку вполне серьезных заведений, куда не всякий обеспеченный москвич сможет зайти покушать.

Со вторым своим мужем она прожила пять лет, после чего он тоже умер.

Такое случается с пожилыми людьми.

Тетя Зоя осталась второй раз вдовой.

И с расстройства решила замуж больше не выходить.

Евгений Петрович, правда, с этим был не согласен категорически, и вот уже три года усиленно склонял мою тетку к браку, но она пока что стойко держалась, уверенная, что это она плохо влияет на мужчин.

Евгений Петрович не оступал.

Он — вообще, как я поняла, крайне настойчивый мужчина. Оно и понятно: человек с такой должностью в Генеральном штабе просто не может не быть настойчивым.

Но тетя Зоя — достойная представительница нашей фамилии, потому вопрос о замужестве стоял односторонне.

То есть, лишь со стороны жениха.

А тете Зое и так было неплохо.

Она, как и положено женщинам из нашей семьи, спокойно и с уверенностью пользовалась благами, которые добровольно и чуть ли не насильно всовывали в ее тонкие пальчики мужчины. И делала это непринужденно и даже словно бы нехотя.

Заставляя мужчину, желающего ее осыпать подарками и вниманием, чувствовать себя чуть ли не виноватым, что он хочет это сделать и делает.

Потрясающий навык!

Бабушка, кстати, тоже во весь рост его умеет использовать.

А вот мы с мамой, похоже, лишены этих милых семейных черт…

Прямо смотришь и жалеешь иногда!

Но, в основном, я, конечно, больше кайфовала от происходящего.

Это приятно, когда тебя везут, куда угодно, когда угодно и ждут, сколько угодно.

Я, конечно, все равно и в метро прокатилась, пару раз, чисто вспомнить вайб, особенно в центре города, а так передвигалась на машине с водителем, которую выделил под мои нужды Евгений Петрович.

Причем, на мое сопротивление внимания никто не обратил, а после я, оценив все прелести своего положения, и сопротивляться перестала.

В конце концов, каникулы закончатся, и я уеду обратно.

И все, что было тут, останется такой приятной новогодней сказкой…

Сказкой с чуть горьким привкусом ночных слез, которые я почему-то не могла иногда сдержать, переживая то ли о своей неслучившейся истории любви, то ли — о случившейся…

Я даже разбираться не собиралась в этом всем.

Никакого самоанализа. Он вреден для девушки.

Это тоже не мои слова, если что.

Это — тетя Зоя.

Она убеждена, что для девушки все вредно. Кроме веселья, удовольствий и любви.

За эту неделю она прямо постаралась мне привить свою философию, и даже отчасти это получилось.

Про Джокера я думала, конечно, он, можно сказать, незримо присутствовал в моей жизни, постоянно возникая где-то на периферии сознания и даже зрения.

Да-да!

Пару раз мне казалось, что я видела в толпе высокую фигуру в капюшоне, ощущала на себе острый волчий взгляд.

Но это, конечно, ерунда!

Откуда бы тут взяться Джокеру? Он живет себе в своих апартах, таскает каждый день новых девушек, мучает их по ночам до подгибающихся ног… Короче говоря, прекрасно себя чувствует, даже не вспоминая про глупую, вздорную дурочку, постоянно бегающую от него без причин и малейших объяснений.

Ну и ладно.

И пусть себе живет…

— Вот и взгляд какой-то потухший. Нет, мне решительно не нравится! Снимай.

Я послушно иду в гардероб, стягиваю темное длинное платье, одно из многих, что прислали из костюмерной какого-то театра по просьбе тети Зои.

Надеваю другое: красное, с открытыми плечами и декольте, в котором моя грудь смотрится еще более вызывающе.

Оглаживаю себя, с трудом застегиваю крючки на боку, вздыхаю.

Пипец.

Мучения мои на сегодня не скоро закончатся, потому что тетя Зоя всерьез загорелась желанием показать меня «высшему свету столицы». Не мои слова, опять же, вы поняли, да?

Какой может быть высший свет в наше демократичное время, и нафига мне там быть, я так и не сумела выяснить.

Зато выяснила, что это какой-то предновогодний бал-маскарад, в стиле «старых традиций» ( что это вообще такое?), и что тетя Зоя специально выбила пригласительные туда через Евгения Петровича. И даже пожертвовала ради этого своим статусом свободной женщины. На один вечер, конечно же, пообещав всем представляться невестой бравого генерала, но все же… Это — прямо-таки подвиг с ее стороны, и мне ничего не остается, как оценить его по достоинству.

То есть, отказаться и никуда не идти я не могу.

А выглядеть надо достойно.

Вот этим мы и занимаемся уже, по ощущениям, часов пять!

А завтра еще стилист, укладка, мейк и прочие приятные вещи.

И вот я бы, честно, в другой ситуации всем этим безумно наслаждалась, потому что люблю красивые платья, и прически, и вообще, кто не хочет быть принцессой?

Но вот конкретно сейчас, в эти дни, я почему-то ничего не хотела.

И думала о том, что, если бы там был Джокер, то я бы нарядилась Харли Квин, например… И мы бы офигенно затусили, в стиле ДС!

Сердце опять чуть-чуть ноет, или это живот? Короче, что-то внутри.

Проклятый Дмитрий Джокер, словно по венам у меня пущен, никак не выветрится!

— Выходи уже!

Выхожу и тут же попадаю под жесткий прицел тетушкиного взгляда.

— Ну… Пожалуй, неплохо…

— Мне не очень… — робко возражаю я. Робко, потому что тетушке перечить бессмысленно, она все равно сделает так, как посчитает нужным. Я же говорила, что она — достойная представительница нашего семейства?

— Глупости!

Тетушка вспархивает с дивана, изучает меня со всех сторон:

— Прическа, конечно, не подходит, но все решаемо… И декольте чересчур… Но тоже решаемо. Ты знаешь, чье это платье? Это — наряд принцессы из сказки «Красавица и Чудовище», как ее там… Боже, не помню! Главное, что его никто не видел, потому что для премьеры в опере шили сразу несколько, а выбрали одно. Зиночка написала, что конкретно это шил какой-то известный русский модельер… Черт, не помню, опять же, кто именно… Но это и не важно! Главное, что оно — единственное, уникальное и больше мы никого в таком не встретим!

— Ага… — я снова смотрю на себя в зеркало. Красный мне к лицу, да. И такая я неожиданно фигуристая, с тонкой утянутой талией и офигенным бюстом, что даже сама себе начинаю нравится.

Тетушка на моем фоне смотрится совсем маленькой, худенькой и бледноватой, словно тонкая льдинка рядом с ярким огненным цветком.

Она изучает нас в зеркале, долго, внимательно, а затем улыбается довольно:

— То, что надо. Завтра мы не останемся незамеченными.

— Кем? — проявляю я внезапную проницательность.

— Всеми. Все нас заметят.

— А это хорошо?

— Это — хорошо. Женщины созданы, чтоб мужчины их замечали. И складывали к их ногам все свои трофеи.

— Трофеи?

— Конечно! А для чего, по-твоему, мужчины их добывают? Только для того, чтоб сложить под ноги самой прекрасной женщине в мире. И, моя милая, — тетя Зоя щурится на меня неожиданно серьезно, — завтра все эти трофеи будут твоими.

— А если я… не хочу?

— Тогда не бери. Но учти: мужчины от сопротивления только еще больше заводятся.

— Не все… — вздыхаю я, отворачиваясь и сглатывая внезапный ком в горле.

Тетя Зоя поворачивает меня обратно, смотрит серьезно и даже жестко, сходу давая понять, что она — далеко не та веселая свистушка-хохотушка, какой предпочитает казаться. И что она гораздо больше про меня понимает и замечает, чем я сама.

— А те, кто отступает от интересной ему женщины после первого отказа — не мужчины. Запомни это, моя хорошая. И завтра посмотри по сторонам. Уверена, ты найдешь что-то себе по душе.

У меня есть возражения, но…

Но, наверно, это повод обдумать все и взглянуть на ситуацию с другой стороны?

Или вообще, забыть, наконец, о ней.

Отключиться.

И посмотреть на других мужчин.

Может, реально будет, на что смотреть?

Мы все же останавливаемся на красном платье.

На следующий день приглашенный стилист прикалывает специальные заколки с шиньонами, идеально подобранными в тон моим волосам, красит, делая акцент на губы, выбирает шикарную красную маску…

И я, поневоле захваченная всеми этими приготовлениями, реально ощущаю себя, словно Золушка, собирающаяся на бал.

Туфельки у меня, конечно, не хрустальные, да и размер от золушкиного далек, но в целом…

Изучаю в зеркале статную красавицу, таинственно мерцающую глазами через изящные прорези маски и думаю, что в этих балах, платьях, сборах, бесконечных обсуждениях образов явно что-то есть.

И как-то даже жалко, что я не в девятнадцатом, например, веке родилась… Была бы восторженной дебютанткой, как сказала тетя Зоя. Интересно, это вообще что такое? Дебютантка… Что-то знакомое.

Вот, все же, недостаток образования у меня налицо: не люблю исторические романы! И не знаю теперь, как себя правильно называть!

Тетя Зоя становится рядом со мной, тоже смотрит в зеркало, задумчиво поправляя корсаж.

Она — в офигенном вечернем платье. Белоснежном, стильном до умопомрачения, с серебристой вышивкой по подолу. Наряд идеально гармонирует с тиарой, и явно там камни — не бижутерия. Блин, мне надо, похоже, переживать за тетушку!

Вдруг, ее украдут?

Хотя…

Перехватываю задумчивый взгляд Евгения Петровича и успокаиваюсь. У такого жесткого генерала фиг кто тетю Зою уведет.

Евгений Петрович не стал заморачиваться с нарядом, просто форму надел, похоже. И черную строгую полумаску.

Хорошо, хоть не балаклаву…

— Я думаю, мы произведем фурор, — наконец, после тщательного изучения нас в зеркале, с удовлетворением заявляет тетя Зоя, — Жека, ты в курсе, что Семеновский будет?

— Вот как? — лицо генерала чуть кривится, — а мне он ничего не сказал…

— А мне прислал приглашение персональное, представь? — тетя Зоя поворачивается к своему ухажеру, — неслыханная наглость! Словно я могу быть еще не приглашена!

— Границы перешел, — сжимает губы генерал, — я переговорю с ним, Зоенька, не беспокойся.

— Ой, да ладно, — легкомысленно машет ручкой тетушка, незаметно от генерала подмигивая мне в зеркало, — он просто проявляет внимание…

— Излишнее, — скрежещет Евгений Петрович, темнея лицом.

— Ну даже не знаю… — вздыхает тетушка, — тебя, вот, пришлось специально просить, чтоб достал нам приглашения, а тут человек сам догадался… Хотя, может, просто приятное хотел сделать?

Генерал коротко кивает и выходит за дверь.

Я слышу, как по пути хлопает дверь, кто-то что-то спрашивает у него, и Евгений Петрович отвечает. Матом.

С укоризной смотрю на тетушку:

— Ну зачем ты так?

— А пусть ворон не ловит, — спокойно отвечает она, — а то женихом себя называет, а простейшую просьбу выполнить не может. Знаешь, как отбояривался от этого бала? Как ругался, что билетов не достать, и я поздно попросила? А тут человек сразу все прислал. Без просьб, заметь! Что мне по этому поводу думать? Что мои просьбы не важны? Или что влияние Жеки не так велико, раз генерал из другого аппарата с легкостью достает то, чего Жека не может? И, получается, меня обманывали, лапшу на уши вешали, хвалясь своими возможностями? Да и вообще… — она вздыхает, поворачивается к зеркалу, чтоб поправить выбившийся локон, — ничто так не держит мужчин в тонусе, как постоянно маячащий на периферии соперник. Возьми это на заметку, дорогая.

— Да было бы, ради кого брать… — бормочу я, отходя в сторону, — это у тебя отбоя от женихов нет…

— Дорогая, все еще будет, — тетушка порывисто меня обнимает со спины, — ну что ты? Ты — такая красивая, боже… Если бы у меня в твоем возрасте хотя бы четверть твоих богатств природных была, я бы… О-о-о…

— Да не в них счастье… — Я неожиданно всхлипываю и испытываю огромное искушение рассказать тетушке о своей несчастливой и глупейшей привязанности к совершенно неподходящему парню. Мне почему-то кажется, что она точно меня поймет…

— Не в них, да, — тетя Зоя, разворачивает меня к себе лицом, смотрит в глаза серьезно, — но без них куда сложнее. И вообще… Прекращай раскисать! Мы идем веселиться! И сегодня ты точно встретишь свою судьбу! Поверь мне, не зря меня Жека ведьмой называет! Я уверена! Просто по сторонам смотри. Твоя судьба тебя ждет на балу!

— Ой, все… — я смеюсь над такой серьезной уверенностью тетушки и ощущаю, как настроение поднимается.

Подхожу опять к зеркалу, проверяю, не размазалась ли косметика.

В конце концов, почему я должна страдать?

Вот и не буду!

А судьба — не судьба… Разберемся!

— Зоенька, машина подъехала, ждет, — появляется на пороге мрачный генерал.

— Я надеюсь, не как в прошлый раз? — не скрывая язвительности, уточняет тетушка. И, повернувшись ко мне, поясняет с возмущением, — представь, ехали на прием в Кремль на одном из его броневиков!

— Зоенька, лимузин ждет, — играет желваками генерал. Ох, тетя! Доведет ведь! Жених у нее вообще непрост, а она его шпыняет, как мальчишку! — И я уже извинялся за то недоразумение…

— Ой, ладно, — снова машет ладошкой тетушка, — как-нибудь доедем… Потерпим.

Через пять минут, отпивая прохладное шампанское в шикарном салоне лимузина, я думаю, что тетушка сто процентов перебарщивает… Генерал явно расстарался.

И надо бы его поблагодарить…

Но кто я такая, чтоб вмешиваться в процесс дрессировки?

Мне бы, наоборот, поучиться…

Хотя, не мое это все.

Не умею. Не хочу.

Хочу, чтоб крышу рвало, чтоб ветер в ушах свистел от скорости, с которой мне голову сносит.

И все внутри холодело и горело одновременно!

И самая главная проблема в том, что я сто процентов знаю, что так бывает.

У меня так было.

— Так, а ну-ка не грустим! — тетя Зоя филигранно ловит момент, когда ко мне в голову заползают мысли о том, какая я несчастная, — Жека, у нас опять пустые бокалы! Что это такое?

Генерал, который тоже для расслабона чуть-чуть выпил коньячка, с готовностью наполняет нам бокалы.

Пьем, смеемся, и мне становится легко-легко!

В конце концов, я — в роскошном лимузине еду в роскошном платье роскошно праздновать Новый год!

Какого фига я все время хандрю?

Это преступление против самой судьбы, сделавшей мне такой офигенный подарок!

Достаю телефон, записываю кружочек для девочек: себя в красном, лимузин, бокал искрящегося шампанского.

«С Новым Годом!»

Добавляю запись в соцсети.

У меня все отлично!

И пусть все это видят. Вот!

Бал-маскарад проходит в одном из исторических зданий Москвы, старинном особняке какого-то князя, фамилии которого я, само собой, даже не пыталась запоминать.

Мы выходим из лимузина, словно суперзвезды, на красную ковровую дорожку, только репортеров нет. Вечеринка полностью закрытая.

Но масштаб… Мама моя…

Крыльцо, вестибюль, лестница с широченными перилами.

Блин, словно декорации исторического фильма!

Мы поднимаемся, и я с непривычки наступаю на подол.

Хорошо, хоть ничего не рвется!

— Милая, приподнимай платье, — ласково шепчет мне тетушка.

Я, краснея от стыда, поднимаю красный атлас, выдыхаю. Спокойно, Аленка, спокойно…

Ты сюда веселиться пришла.

Вот и веселись.

В пролете огромной лестницы — не менее огромное зеркало в роскошной раме.

В нем отражается испуганная напряженная красавица в красном атласе и с полураскрытым ртом. Блин, как идиотка выгляжу!

Тетушка и генерал, идущие впереди, кстати, смотрятся офигенно. Словно всю жизнь только и делали, что ходили по таким мероприятиям.

А я их позорю…

Закрываю рот, вскидываю подбородок, ступаю, потом вспоминаю про подол, торопливо поднимаю его повыше и гордо иду следом.

Я — красотка.

Все.

Большая бальная зала ослепляет.

Офигев, замираю на пороге.

Золото, лепнина, на потолке — картины с ангелочками. И на стенах — тоже. Только в рамах.

И зеркала.

Много-много зеркал!

Из-за их обилия кажется, что народу в зале тысячи.

И все яркие такие, идеально одетые. В масках тоже все.

— Милая, пойдем к фуршетному столу, возьмем еще попить, — приводит меня в чувство голос тетушки.

Моргаю, киваю, иду, стараясь не терять ориентир — темную форму генерала.

И, по мере движения, прихожу к выводу, что первое впечатление было, конечно, оглушающим, но чрезмерным.

Сейчас, присмотревшись, я понимаю, что люди вокруг — просто веселятся, причем, наряды у них самые разные: от таких, как у меня, роскошных платьев, до разухабистых мини у девушек. А парни вообще кто в чем: кто просто маску нацепил, решив, что с него хватит, а кто-то прямо постарался: я видела железного человека, дровосека еще, кого-то похожего на викинга, мелькал мужик, явно косплеящий Рассела в том фильме про гладиаторов. Правда, ноги у него до Кроу явно не дотягивали…

В самом углу огромного зала играют музыканты, наряженные в ливреи и парики.

Прикольно.

Меня как-то резко отпускает. Никакой тут не высший свет, как в тех фильмах, которые мне иногда приходилось смотреть. Никто друг друга не позорит, никто свысока не изучает, пытаясь выискать недостатки.

Здесь люди просто веселятся тоже.

Я уже без страха что-то сказать не так, напортачить, осматриваюсь, изучаю разные костюмы, приходя к выводу, что народ явно с выдумкой к этому делу подошел.

И радуюсь, что тетушка выбрала мне такой наряд, неповторимый. Потому что кое-кто, видимо, брал костюмы напрокат в одном и том же агентстве. Я засекла двоих восточных красавиц в одинаковых шароварах и корсетах и троих абсолютно похожих друг на друга золушек.

На секунду представляю, что было бы, если б я встретила тут девушку в таком же, как у меня, ярко-алом прикиде, и прямо мороз по коже пробегает! Жуть!

— Ну, что я тебе говорила? — тетушка, оказывается, тоже все успела подметить, пока мы добирались до фуршетного стола, — такого, как у тебя, платья тут не будет!

— Спасибо, теть Зой, — от души благодарю я ее.

— И посмотри, какое ты прекрасное впечатление произвела, — с удовлетворением добавляет тетушка, — мужчины буквально глаза ломают!

— Да это на тебя, в основном, ты — великолепна… — отшучиваюсь я, смущаясь.

— Это правда, Зоенька, — говорит генерал, а затем поворачивается ко мне, наклоняется и шепотом просит, — покажешь мне тех, кто смотрит?

— Милая, ничего ему не показывай! — смеется довольная тетушка, — если сам мышей не ловит!

— Зоя!

— Вот как? Я уже просто «Зоя»?

Я отворачиваюсь от спорящей парочки, выискиваю себе на столе вкусняшку.

Тетя Зоя и ее жених периодически ругаются, это мне уже привычно. Верней, тетушка изводит генерала, а он с наслаждением, как мне кажется, подхватывает эту игру. Короче, они явно нашли друг друга.

Даже завидно.

— Попробуйте вот это, — тихий голос за спиной — близко, так близко! — заставляет замереть, — уверен, вам понравится. Очень… соблазнительное блюдо…

Ох… Черт…

Я пару секунд беру на вдох-выдох, пытаясь угомонить бешено скачущее сердце. И остро ощущаю за спиной присутствие того, кого я, сто процентов, безошибочно в любой толпе выделю и узнаю!

Джокер.

Это он.

И что тут делает?

Надо успокоиться. Надо как ни в чем не бывало… В конце концов, чего мне волноваться? Даже если это он.

— Считаете? — не поворачиваясь, но всем телом чувствуя стоящего за спиной Джокера, спрашиваю я.

— Уверен… — голос тихий, хрипловатый. Знакомый. Практически шепот. Мурашками по коже. Горячо-о-о… — Вот это… Надо брать вот так…

Он не обходит меня, все так же стоит за спиной, только чуть наклоняется, прислоняется. Я, словно завороженная, смотрю, как длинная рука тянется к подносу со причудливо собранными канапешками, состав которых я даже приблизительно не смогу назвать.

У него пальцы такие… Аристократичные. Красивые.

— Это крымский угорь с уткой… — легкий шепот мне на ухо, — позвольте… угостить…

Что я делаю?

Что я творю?

Где мои мозги?

Где моя гордость???

Открываю рот и позволяю кормить себя. Деликатно, аккуратно, но…

Неправильно. Все неправильно.

— А это марлин с черри и песто… — шепот обволакивает, также, как и ладонь, властно, по-хозяйски скользнувшая на талию. Повинуясь, прижимаюсь спиной крепче к груди высокого мужчины, лица которого не вижу. Снова не вижу.

Зато позволяю себя кормить. С рук.

Немыслимо…

Задыхаюсь от волнения, напряжения, ярости. Последняя эмоция — далеко-далеко, на периферии сознания. И лишь она свидетельствует о том, что я не окончательно потеряла себя.

— Шампанское оттенит вкус.

К моим губам прислоняется прохладный край бокала.

Покорно пью.

Ярость… Это так оттеняет происходящее… Как острое шампанское…

В этот момент нет в моем мире ничего и никого.

Кроме него, моего безумного любовника.

Как он выглядит сейчас?

Поворачиваюсь, верней, обозначаю это движение, потому что прижата я крепко, и Джокер в любой момент может прекратить моё самовольство. Или просто отступить, раствориться в толпе гостей, так быстро, что и моргнуть не успею.

Внутренне я готова к любому исходу. Но закрывать глаза больше не собираюсь.

Мне позволяют повернуться и взглянуть на того, кто стоит позади.

И…

Ну да, разве могло быть иначе?

Белая маска, строгий костюм, шикарная, похожая на львиную, грива. Чудовище из мультфильма.

Мы идеально подходим друг другу.

— Позвольте пригласить вас на танец.

Он учтив.

И успешно делает вид, что мы незнакомы.

От этой игры мне хочется закричать, затопать ногами, сорвать, к чертям, эту гребанную маску! Возможно, даже ударить бессовестного игрока, так легко распоряжающегося, управляющего моими эмоциями.

И я бы, наверно, что-то из этой серии и утворила, но тут вмешивается тетушка.

— Дорогая, познакомь нас со своим кавалером.

Я оборачиваюсь и краснею.

Оказывается, тетя Зоя и Евгений Петрович стоят совсем рядом!

И, вполне вероятно, даже были свидетелями того, как меня сначала кормили с рук, потом поили тоже с рук, а потом сладко и бессовестно лапали.

Пиз… Короче, ужас ужасный, вот!

На меня опять нападает легкий ступор, теперь от того, что я вообще не понимаю, как представлять Чудовище.

Дмитрий? А если это не он?

Хотя, сто процентов, он!

На мгновение тянет похулиганить, побесить его, назвав другое имя. Того же Семена, например.

В конце концов, почему нет? Не только же этому… Чудовищу играть со мной так безжалостно?

Но я не успеваю воплотить свой план в реальность.

Чудовище спокойно, не убирая руки с моей талии, кивает тете и ее генералу:

— Добрый день, меня зовут Дмитрий. Мы с Аленой давно знакомы.

— Вот как? — щурится тетушка, — и откуда же?

— Случайно пересеклись на одной вечеринке, еще осенью.

Вздрагиваю непроизвольно, и длинные пальцы на талии чуть сжимаются. Засранец. Надо же. И не врет. Реально ведь на вечеринке познакомились.

— А здесь вы какими судьбами? — у тетушки голос въедливый и довольный одновременно.

— Один из спонсоров мероприятия.

— Даже так? — теперь довольства побольше.

— Да. Позволите украсть вашу племянницу на танец?

— Почему бы нет? Если Алена не против.

На меня в этот момент тетя Зоя смотрит настолько многозначительно, что, даже если бы и планировала возражать, то слова точно в горле застряли бы.

Похоже, кое-кто всерьез решил, что я тут любовь всей своей жизни встретила. Или будущего мужа, как минимум.

Под ее внимательным взглядом отбиваться от приглашения глупо, хотя Джокер не заслуживает моего согласия.

Я все же хочу отказать, но не успеваю.

Чудовище что-то такое делает, как-то очень легко и уверенно прижимает меня к себе… И в следующее мгновение мы уже танцуем!

Мать его, танцуем!

Я не умею танцевать!

Я только для выпускного когда-то учила вальс! И то, не скажу, чтоб выучила! Мы с моим партнером, Вовчиком Коромысловым, тогда несколько раз шлепнулись о стены зала, слишком уж увлекшись кружением, и на этом обучение завершилось.

Потому то, что сейчас происходит, одновременно вызывает дикую панику и такое же дикое восторженное сердцебиение. Мне дышать тяжело, что уж говорить про контроль движений!

А мой партнер словно не замечает этого!

Легко управляет, придерживает, ведет, короче говоря, в танце так же, как и в постели. Да и во всем, наверно.

Доминант, мать его.

Поняв, что от меня в очередной раз вообще ничего не зависит, я расслабляюсь.

Просто держусь за крепкие плечи, запрокидываю голову, позволяя ей кружиться. И это так невероятно!

Это, пожалуй, ощущения на одном уровне с сексом! Вот такое безумное доверие, совершенно не оправданное, кстати, но черт…

Мне опять хочется отдаться ему. Поверить.

Волшебство? Гипноз?

Да хрен его разберет, что это такое!

И почему меня накрывает лишь в руках моего Чудовища.

Да и разве это важно сейчас?

Наш короткий, бессмысленный, ничем не закончившийся романчик позади, где-то далеко, на периферии.

Будущего у нас тоже нет.

Зато есть настоящее.

Я уже совершала эту ошибку. Я уже жила одним мгновением.

И, кстати, мне понравилось.

Потом было плохо, да.

Но это, наверно, лишь потому, что пока не умею я полноценно отключать чувства сразу же, как заканчивается мое сладкое волнующее «сейчас».

Не умею.

Научусь.

Когда-нибудь.

А пока…

Я смотрю в яркие, сверкающие глаза в прорезях, так невероятно диссонирующие с бесстрастностью маски, и чувствую, как снова накрывает.

Как внутри все плавится, горит, безумно, того и гляди, меня на части разорвет от напряжения и восторга!

Мы танцуем в сверкающей зале, под прицелами множества взглядов, словно в сказку попали! Словно я — реально Белль, а мой мастер Дмитрий — зачарованный принц, Чудовище, которого только любовью, лаской можно приручить.

Как жаль, что в моем случае сказка закончится скорее, чем на экране.

И больнее.

Но даже эта грядущая неизбежная боль мне нравится сейчас. Как острейший соус в блюде, оттеняет его нежность, воздушность. Сладость.

Наверно, у меня в самом деле что-то с головой, раз я так реагирую на моё Чудовище. Раз позволяю ему это все с собой делать.

Опять.

Но думать об этом я буду потом.

Когда-нибудь.

А сейчас, в эту волшебную Новогоднюю ночь, я буду танцевать.

Полностью отдаваясь властным опытным рукам человека, которому нельзя доверять и отдаваться.

Но не в этом ли изюминка ситуации?

— Он здесь.

Голос Евгения в моем ухе звучит резкой диссонирующей нотой, как ни странно, идеально оттеняющей происходящее.

Я не сбиваюсь с темпа, легко двигаясь со своей, пусть и неумелой, но невероятно музыкальной и пластичной партнершей.

Ее глаза в прорезях маски сверкают, в них отражаются миллионы огней. И, хоть я далек от романтики, особенно в эту минуту, не могу не отметить, насколько моя Задача хороша.

И как ей подходит этот образ. Настолько, что я, получив фото из примерочной, даже не задумывался над тем, какой костюм для карнавала предпочесть.

Конечно, образ Чудовища из сказки слишком тяжеловесный и для моих целей…

Для ВСЕХ моих целей.

И не особенно удобный, но зато идеально гармонирующий с персонажем, которого выбрала моя Задача.

Да и вообще… Чего не сделаешь ради женщины, тебе интересной…

А она мне интересна.

Я отдаю себе отчет в своих желаниях, да и ситуация проанализирована неоднократно. Я не имею привычки прятать либо как-то искажать информацию, или делать на основе вполне понятных и верных фактов непонятные и неверные выводы.

Если говорить проще: голову в песок не прячу.

Эта девушка меня серьезно интересует. И ситуация давно уже вышла за пределы плотского увлечения.

Если бы это был первый вариант, самый простейший, то я бы все завершил еще на первом этапе, после удовлетворения своих физиологических потребностей. Раньше мне хватало именно этого. Я и не предполагал, что могут быть еще этапы.

Но после завершения первого, я ощутил не удовлетворение, а еще большую потребность. Голод. И интерес. Странный интерес к никак не разгадываемой задаче.

Это раздражало и увлекало одновременно.

А ее побег из квартиры и последующее погружение в тот способ, которым она, судя по всему, привыкла отвлекаться от жизненных проблем, должны были закрыть и второй этап.

Но не закрыли.

Лишь оттянули момент, когда возвращение к решению Задачи стало насущной потребностью.

Потребности — это важно.

И я знаю, что их необходимо удовлетворять для полноценного существования особи.

Этим я и планирую заняться.

В ближайшее время.

Конечно, я не рассчитывал, что Задача моя сломает мне планы и появится здесь, где ее быть не должно. Запредельный уровень и закрытость вечеринки гарантировали это.

Но…

Задача на то и трудная, что имеет неожиданные ответвления сценария. Достаточно вспомнить, где я впервые с ней познакомился… Туда она тоже ни в коем случае не должна была попасть.

Но попала.

А здесь…

Конечно, связи ее родственницы — некоторая неожиданность для меня. По какой-то причине я не имел информации о том, что у Задачи моей в Москве имеется родня, верней, имел, но не счел это важным.

Мало ли у кого есть родня в столице?

Хотя, Зоя Михайловна Воскресова, вдова академика Воскресова, именем которого назван один из художественных объектов в столице, вдова известного ресторатора Витебского, наследница немалых состояний обоих своих мужей, причем, судя по отчетам, сумевшая передать управление в грамотные и отвественные руки, потому что состояния за последние несколько лет только растут… Да, это хорошая родня. Странно, что я, при первичном ознакомлении с досье моей Задачи, не обратил внимание на перечень дальней родни.

Надо будет снова затребовать. И более подробно все изучить. Вдруг, у нее еще кто-то имеется, даже более… увесистый.

Я ловлю на себе пристальный тяжелый взгляд генерал-лейтенанта Корнева, на данный момент занимающего одну из ведущих должностей при генштабе ВС. Привлек я его внимание, нечего сказать.

Не вовремя, но тут никуда не денешься.

Оставлять мою Задачу одну сегодня, под настойчивыми и жадными взглядами всех местных особей мужского пола я не планировал.

Хватит уже того, что вынужден был все это время за ней со стороны наблюдать. Конечно, любые оперативные вопросы, с ней связанные, решались мгновенно, но все равно это не отменяет того, насколько некомфортны были мне такие условия.

Насколько хотелось быть к ней ближе. Во всех смыслах.

Конечно, думать, что Корнев не выяснит мою личность — смешно. Выяснит. И, вероятней всего, уже выяснил.

Но мне скрывать нечего.

В целом, я вполне могу подойти на роль спутника и партнера его родственницы. Пусть это родство не кровное, и даже пока еще не реализованное документально, но, судя по отчетам, генерал-лейтенант настроен решительно.

Ему есть, что предложить даже такой женщине, как вдова Воскресова.

Так что брак не за горами, я думаю.

А, значит, все фигуранты, которые крутятся рядом с потенциальными родственниками, будут изучены, поставлены на учет и взяты под постоянное наблюдение.

Мне это никак не помешает.

Даже поможет.

Меньше всяких случайных личностей будет рядом с моей Задачей крутиться, пока я решать ее буду.

Мы танцуем, я смотрю в ее бледное лицо, идеально оттененное красной кружевной маской.

Волосы длинные. Ей идет. Хотя, мне больше нравится, когда есть возможность зарываться в пушистые локоны ладонью, оттягивать, причиняя легкую, сладкую боль. Подчиняя.

Неосознанно сжимаю крепче руки, ощущая под пальцами жесткость корсажа.

Сверкающие глаза распахиваются шире, раскрываются в протесте губы… Наклоняюсь ниже. Хочу поцеловать. Прямо здесь. Под взглядами чужих людей. Под пристальным вниманием ее родственников, настоящих и будущих.

Безрассудное, животное желание, отключающее на краткий момент голову.

Хочу.

— Мне… трудно… дышать… — шепчет моя Задача мне в губы, заставляя мурашки наслаждения бежать по коже от этого теплого взволнованного выдоха.

Нежные ладони сползают с моих плеч и упираются в грудь, сама она чуть отклоняется, насколько я позволяю, и выглядит это… Невероятно соблазнительно.

Правильно очень.

Моя полумаска позволяет мне улыбнуться. А ей — увидеть мою улыбку.

— Прошу прощения… — говорю я, и, чуть ослабив давление, позволяю Задаче крепче опереться на мои руки, — жарко… Надо найти… Место, где прохладней.

— Через полчаса, — снова говорит в моем ухе Евгений.

Выдыхаю, едва сдерживаясь снова.

Цейтнот.

Но ничего.

Все успею.

Подхватываю Задачу под руку и веду ее к родне. Если бы у нее не было в анамнезе генерала, то я бы обошелся без этого этапа.

Но сейчас нельзя.

Генерал — не та фигура, которой можно пренебречь.

— Вы прекрасно смотритесь вместе, — щебечет вдова Воскресова, идеально отыгрывая недалекую ветренницу, но это всего лишь маска. Взгляд выдает опытную хищницу. Достойная пара у генерала. Позавидовать можно.

— Спасибо, Зоя Михайловна, — коротко кланяюсь я, как и положено по этикету, — я бы хотел показать вашей племяннице… зал.

— О-о-о, это так мило с вашей стороны, Дмитрий! Аленушка, прогуляйся, конечно, здесь столько всего интересного, правда, Жека?

Жека коротко кивает, разрешая мне забрать свою будущую родственницу.

Саму Задачу никто не удосуживается спросить, а она почему-то ни слова не говорит. Слишком удивлена? Зла? Напряжена?

Выясню.

Вот только быстрее надо.

А то час икс через полчаса. Не успею ничего… показать.

Хотя, в этом дедлайне есть изюминка…

Маски, маски, маски вокруг… Ощущение искусственности, и без того часто возникающее в моем мозгу, сейчас нарастает.

И тем ярче и острее — единовременное чувство реальности: теплая, чуть подрагивающая от волнения ладошка в моей руке.

Алена взволнованно дышит, и я не могу не смотреть на ее грудь.

Даже жаль, что времена, когда женщины постоянно носили такие платья, уже позади. Есть в этом что-то… Подлинное.

Настоящее.

Мы двигаемся через танцзал, где полно народу, как ряженых, специально приглашенных аниматоров, призванных поддерживать нужную атмосферу в зале, так и обычных гостей, решивших вспомнить свои навыки танца. И кое у кого они прямо на высоте, я смотрю.

В другое время я бы остановился и позволил бы себе чуть-чуть отступить от собственных правил, погрузиться в эту музыку, эти движения, в которых я раньше как-то не видел особой красоты.

Понятно, что образование у меня, стараниями мамы, классическое, то есть, танцы, фортепиано, каллиграфия, языки и прочие прелести, которые ни одного вундеркинда не обходят стороной.

Но последний раз я танцевал в двенадцать лет. Как раз на своем выпускном в музыкальной школе.

Единожды приобретенный навык, конечно, не теряется, но я не предполагал, что тело до такой степени автоматизировано вспомнит все нужные движения.

В итоге, получилось красиво.

И возбужденно блестящие глаза моей Задачи послужили отличной наградой. Я бы не отказался еще раз вот так упасть в танец, словно грань времени перешагнуть…

Но не сейчас.

Сейчас мне надо утащить Алену от бдительного взгляда ее будущего родственника и плотно… пообщаться.

Я бы и маску снял сразу, но тут конструкция сложная, просто так, не повредив парик, не убрать препятствие.

Ничего, ничего.

Потом.

В отличие от Задачи, ведущей себя на удивление смирно и не пытающейся меня остановить прямо посреди танцующих пар, я знаком с планом здания.

И показать зал реально способен.

Вот и показываю.

Небольшой коридор, глухой портьерой отделяющий нас от музыки и всех посторонних шумов, да так резко, словно не тяжелый бархат на дверях, а шумопоглощающая ткань.

При нашем появлении зажигаются по полу светильники, очень ненавязчиво, словно мы в сказке оказываемся и следуем за волшебными указателями.

Я понимаю, для чего это сделано, и одобряю. Атмосферно. Надо будет выяснить, что за компания трудилась здесь и взять на заметку.

С фантазией подходят к решению задач, это редкость в наши дни.

Коридор небольшой, по стенам висят картины, но я тащу Алену дальше, молча, быстро.

И очень надеюсь, что у нее не хватит соображения тормознуть именно сейчас.

Но когда я верно оценивал свою Задачу?

Конечно, она приходит в себя очень быстро.

И пытается затормозить нас, упираясь каблуками в ковровое покрытие.

Послушно останавливаюсь.

Но лишь для того, чтоб подхватить неуступчиво сжавшую губки Задачу на руки.

Она, явно не ожидавшая такого, ахает и машинально хватает меня за плечи.

Со стуком падают туфельки с ног.

— Ты что? С ума сошел? — шепчет она, и у меня все напрягается внутри. Шепот сладкий. Волнительный. Отсылки к нашему сексу — мгновенными флешбеками. Химическая реакция в теле не прогнозируема.

Эррор, мать его.

Молчу, потому что не весь функционал организма сейчас способен взять под контроль.

— Отпусти… — Алена не делает попыток вырваться, держится за меня и, кажется, чуть-чуть прогибает поясницу, чтоб мне удобней было нести.

Никак не коррелирующееся со словами поведение.

И на что реагировать?

Что брать за основу?

Пожалуй, язык тела.

Потому что он у моей Задачи — более честный.

И, к тому же, когда надо, физика у нее все прекрасно совпадает со звуковыми сигналами.

Например, того долговязого урода она с крыльца спускала очень даже конкретно.

Никакого рассинхрона между словами и действиями.

Значит, сейчас просто себя не может понять. И принять.

Ничего.

Я сделаю это за нее.

Видеонаблюдение тут имеется, конечно же, но оно полностью под моим контролем.

Небольшой камерный зал, предназначенный для малых концертов, вип-персон, примерно на двадцать посадочных мест, тоже заглушен массивными бархатными портьерами.

Мы попадаем туда из коридора, и свет по стенам, совершенно камерный тоже, больше похож на мерцание свечей.

Затейники, однако, организаторы…

Устраиваю Алену на изящном диванчике и падаю перед ней на колени.

Мне кажется это правильным сейчас.

Она взволнованно дышит. Грудь белая-белая. Хочется зарыться в нее лицом. Жаль, что сейчас мне эта опция недоступна. Но чуть позже…

— Зачем мы здесь? — спрашивает она, явно пытаясь смирить волнение. Ситуация между нами опять неоднозначная.

Верней, очень даже однозначная.

И Алене это не нравится.

Верней… Нравится. Но она не желает в этом признаваться.

Странная, завораживающая двойственность натуры: открытая чувственность и жесткие попытки ее обуздать.

Попытки, терпящие поражение.

И от этого ситуация между нами все острее еще, горячее, болезненней.

Вкусней.

— Мы сегодня в сказке, Белль. — Шепчу я, подаваясь всем телом вперед, к ней и не отрывая взгляда от ее розовых щек и влажных губ. — Тебе нравится?

— Нет… — она прикусывает губу, мотает головой, — нет! Ты… Обнаглел! Ты пропадаешь… А потом… Как ни в чем не бывало… Я тебе не позволю… Ой… Нет…

Она говорит, но я, уже давно уяснив, что в рассинхроне ее слов и действий всегда побеждают реакции тела, разговариваю на правильном языке.

Под платьем у моей Задачи — лишь белье, что неверно с точки зрения соответствия эпохе, но очень удобно для меня лично.

Белье полностью выдает мою Задачу, доказывая, что слова ничего не значат.

Провожу пальцами по самой вкусной, самой влажной мякоти, и Алена, задохнувшись, невольно прогибается и шире разбрасывает ноги с тонких телесного цвета чулках. Резинка широкая, кружевная, что тоже никак не отвечает реалиям того мира. Мира нежных красавиц и их чудовищ.

Но мне все нравится.

— Смотри на меня, Белль, — говорю я, подтягивая ее за роскошные бедра ближе к краю дивана, — ты в сказке.

— Неправильная… Неправильная сказка… — она закидывает руки за голову, цепляется за узорчатый поручень дивана, царапает обитую нежным атласом спинку, и грудь ее едва ли не вываливается из корсажа. Красиво. Развратно. Правильно.

— Правильная, — говорю я, с легкостью справляясь со своей одеждой и продолжая трогать Алену внизу, чтоб не остыла. Хотя, судя по огню и влажности, ее откровенно заводят предлагаемые мной обстоятельства.

Мы с ней удивительно гармонично совпадаем в интимных пристрастиях.

Правда, до недавнего времени я о некоторых из них не знал. Думаю, Алена — тоже. Мы друг у друга — первооткрыватели.

И это тоже правильно.

— Ты же не думаешь, что Чудовище свою Белль только обнюхивал? Хотя… — тут я подношу влажные пальцы к маске, улавливая даже через пластик тонкий сладкий аромат, — и это тоже делал, да.

— Боже… Какой ты… Пошляк…

Алена не сопротивляется, смотрит на мою маску и, клянусь, заводится! А потом опускает взгляд вниз, туда, где я уже без лишних слоев одежды, и вздрагивает всем телом.

— Боже… Так нельзя…

И ноги чуть шире.

— Это… Это плохо…

Одну ступню — мне на плечо. Поощрительно придерживаю, глажу.

— Я — такая… О-о-о…

— Красивая, — договариваю я за нее, одним движением проникая в гостеприимную влажность. Моя Белль вскрикивает и закатывает глаза. А меня оглушает огненной теснотой и невероятным наслаждением от происходящего. Это просто что-то, для чего не находится нужных определений… Это — за пределами.

— Волшебная, — я все же пытаюсь выдать хоть какой-то контент, интуитивно чувствуя, что моей Задаче сейчас это необходимо. Несмотря на то, что слова у нее часто вообще мало коррелируют с действиями, но ей требуется оральное подтверждение моих намерений. И того, что они — серьезны.

Женщины. Непостижимые существа. Не все. Но некоторые.

Выхожу чуть-чуть и снова погружаюсь, толчком, жестко, так, как мне нравится. И как ей нравится.

На этом уровне я на сто процентов уверен в правильности своих действий.

— Идеальная.

Алена ничего не говорит, видимо, физиология зашкаливает, просто держится за поручень и спинку и двигается вместе со мной.

Ее красное платье, сейчас смятое и развратно распахнутое, служит самым правильным обрамлением картины.

Растрепанные волосы, сбившаяся маска, розовые щеки, блестящие глаза.

Полумрак искусственных свечей, атлас обивки, тишина, нарушаемая только звуками нашего дыхания и секса.

Я ловлю себя на том, что сейчас во мне все правильно. Идеальное состояние гармонии.

Отмечаю это, убирая далеко в подсознание, чтоб потом, в спокойном состоянии, достать и переосмыслить. И сделать правильные выводы.

На основании которых будут правильные действия.

А сейчас…

Свечи, красное платье, роскошная женщина, ее ступня на моем плече, ее грудь, молочно-белая, покачивающаяся от каждого моего движения. Продолжение нашего танца.

Магия момента.

Без мыслей.

Без прошлого и будущего.

Настоящее.

— Да… Да-да-да… — частит моя Задача, закатывая глаза и царапая обивку спинки дивана.

Сжимает меня, пульсирует, так ярко, так неистово, что я позволяю увести себя. Утащить в минутную вспышку наслаждения. И это лучше, чем очищающая медитация.

Это — переформатирование. Обновление системы.

Эррор, да.

Падаю на нее, накрываю собой, дыша тяжело и привыкая к обновленному миру.

Моя Задача распахивает влажные ресницы, в уголках глаз — дорожки слез.

— Я хочу снять маску с тебя, — говорит она хрипловато. — Можно?

Наверно, и даже наверняка, я поступаю неправильно.

Изначально.

Все пошло неправильно еще в тот момент, когда я впервые столкнулась взглядом с темными завораживающими глазами человека в маске. Там, на гребанном вечере для извращенцев.

Вообще, мне бы, овечке дурной, задуматься, а что на этом вечере делал Джокер? Явно не заблудших козочек приехал спасать от всяких мажоров-извратов…

Явно он на них охотиться приехал!

И, надо сказать, охота его была удачной.

Одна дурная коза в его лапы с удовольствием влетела. И потом еще раз, и еще. И еще. Пока ему не надоела ее дурость и покорность.

Короче говоря, мне мозги надо включать, а не лететь на свет, словно бабочка, трепеща крылышками и не только крылышками.

А я…

Одним днем живу, ага…

А потом за этот день себя корю. Ровно до следующего такого же дня, когда мозг отмирает за ненадобностью, а безумный взгляд Джокера сводит с ума.

Вот сегодня, например, именно такой день.

Он меня увидел, внаглую утащил от родных, просто вообще внаглую же! Ничего и никого не боясь и не стесняясь!

Приволок, словно паук дурную муху, в уголок. И сожрал.

А муха… Ага… Трепеща крылышками и не только крылышками… Гребанный идиотский цирк…

Мысли эти в сытой от оргазма голове, тоже идиотские.

Ненужные.

Потом я буду опять себя корить и оправдывать тем, что одним днем живу, и пусть так, и вообще, будет, о чем вспомнить… Короче, все, что угодно, лишь бы правде в глаза не смотреть. А правда — она вещь такая… опасная. И неприглядная, чего уж там.

Потому и не хочется ей в глаза смотреть.

А вот Дмитрию — хочется.

У него сейчас взгляд такой… Пожирающий. Жесткий. И, одновременно, невероятно горячий.

Меня плавит, плавит, плавит…

И хочется сделать глупость.

Я тянусь подрагивающими от слабости и пережитого кайфа пальцами к его лицу.

Я сниму эту гребанную маску.

Я посмотрю.

Джокер молчит, позволяя мне своевольничать, гладить холодный пластик маски, тянуть за львиную гриву парика, проходиться подушечками пальцев по горячей коже шеи. Куснуть хочется, прямо рядом с кадыком. Ужасно.

Но я пока что терплю.

Вот в лицо посмотрю, и тогда…

Именно в тот момент, когда я уже действую смелее, Джокер замирает на мгновение, становясь каменным. А затем отстраняется.

Учитывая, что все это время он еще во мне, то потеря кажется болезненной.

Я выдыхаю, торопливо сдвигая ноги и садясь на диванчике.

Джокер касается на мгновение уха, словно поправляя что-то, а затем быстро приводит себя в порядок.

— Алена, посиди тут, — говорит он сухо и так спокойно, словно мы беседовали о литературе, например, а не сексом занимались, — я сейчас вернусь. И мы поговорим.

Я молчу, обескураженная.

Не сразу получается осознать метаморфозу.

Только-только нас окружало плотное облако кайфа, боже мой, да я член его еще, практически, в себе ощущаю!

А мой сумасшедший любовник снова превращается в ледяного отстраненного демона!

Он был близко! Не телом даже, эмоциями! А сейчас…

Поправляю корсаж платья, растерянно прохожусь пальцами по прическе, проверяя, на месте ли искусственные пряди.

— Дождись меня, — Джокер чуть ведет подбородком, словно прислушивается к чему-то, — здесь. Или иди в зал. Я тебя найду через пятнадцать минут. Поняла?

Киваю.

А что тут скажешь?

— Найду. И все объясню. — Он почему-то медлит, хотя, как мне кажется, все уже сказал… Подходит близко, присаживается на корточки передо мной, по-прежнему сидящей на диванчике и растерянно расправляющей складки на помятом подоле, — и все покажу.

Снова киваю.

Джокер еще пару секунд медлит, затем тянет руку ко мне, словно хочет коснуться волос. Или лица.

Но в последний момент отдергивает пальцы, резко встает и выходит за пределы комнаты.

А я остаюсь сидеть и переживать очередное свое моральное и физическое падение.

Внутри меня все горит, живот все еще сжимается, словно ловя последние отзвуки стыдного удовольствия… А того, кто со мной это сделал, уже и след простыл!

Все как всегда, да, Алена?

Все, как всегда…

Я встаю, поправляю маску и выхожу следом за Джокером.

Сидеть тут и ждать его я точно не буду.

А вот насчет того, найдет он меня, захочет ли что-то объяснить, открыть лицо… Тут уже вопросы. И на них однозначных ответов нет.

Коридор, в котором я оказываюсь, неожиданно длинный.

И я замираю, пытаясь понять, в какую сторону идти.

Надо же, в голове путь сюда вообще никак не отразился… Прислушиваюсь, но никаких звуков не удается расслышать. Отличная тут звукоизоляция!

Наугад сворачиваю направо.

В любом случае, куда-то да выйду, не в лесу ведь диком.

Тихий голос, больше похожий на мольбу, доносится откуда-то впереди, и я, хоть и понимаю, что это явно не выход в зал, ускоряюсь.

Торможу перед занавешенным портьерой дверным проемом.

— Слушай… Я все понимаю, да… Но я этого не делал, понимаешь? Не делал!

Голос становится громче, срываясь на визг.

Я понимаю, что мне здесь делать нечего, тут разборки какие-то, а я в них участия принимать точно не хочу.

— Понимаю.

Уйти не успеваю, потому что другой голос узнаю.

Замираю, невольно прислушиваясь.

— Я… Я долго работал на вас. Я с твоей мамой…

— Не упоминай ее.

— Хорошо-хорошо… Просто хотел сказать, что вашей семье верой и правдой… Реально. Это подстава.

— Это?

Судя по всему, плачущему мужику что-то показывают. Или доказывают.

Я выдыхаю, решаясь, и чуть-чуть трогаю штору. Сбоку, аккуратно. Так, чтоб те, кто находится внутри, ничего не увидели.

Я тоже не особо хорошо вижу, но фигуру знакомую, в белой маске и пышном парике узнаю сразу. Даже если бы голос не распознала.

Мое Чудовище стоит посреди комнаты, держит в руках телефон экраном от себя. И показывает что-то на этом экране стоящему перед ним на коленях мужику.

На мужике черный фрак и полумаска, висящая на одном ухе.

Лицо самое обычное, залито слезами. В глазах — мольба и страх. Он, не отрываясь, смотрит на экран, а затем переводит взгляд на Чудовище.

— Слушай… Ну, это же явная липа! Ну подстава! Неужели ты думаешь, что я настолько тупой?

— Нет.

Холодный голос Чудовища чудовищно равнодушный. Ледяной настолько, что меня мороз пробирает.

И совсем не так, как раньше, в его присутствии.

Нет, сейчас я его реально боюсь. До ужаса.

Он весь в темном тоже, огромный для этой небольшой комнаты, и пустая белая маска в сочетании с мертвым голосом страшна.

Он тапает по экрану и снова показывает его мужику.

И тот даже не бледнеет уже, он и без того бледный. Он зеленеет.

И падает перед Чудовищем, прямо к ногам его падает. Словно раб. Словно хочет ступни господина поцеловать.

Это выглядит настолько мерзко, что я задыхаюсь буквально.

Кто бы ни был этот мужик, что бы он ни сделал, но так нельзя! Это же… Мы же не в «Крестном отце», мать его!

Или в нем?

Тогда я попала… Я — попала…

— Не надо… Не надо… — воет мужик, обнимая ноги Чудовища. И я все жду, что тот отойдет, что ему так же брезгливо и мерзко, как и мне сейчас.

Но он стоит.

Не двигается.

И даже, кажется, не обращает внимания на ползающего у его ног человека. Что-то скролит по экрану телефона, отправляет, похоже, какие-то сообщения.

— Тебя больше нет. — Спокойно говорит он, и мужик воет уже без слов, как животное, безумное и инстинктами осознающее, что сейчас умрет.

Это до такой степени жутко, что я отшатываюсь и бегу прочь от страшного места, слепая, дурная, ничего не соображающая.

Поворачиваю раз, другой, третий…

И вываливаюсь в шумный сверкающий зал.

Застываю, пораженная настолько резкой переменой ситуации, задыхаюсь от ужаса.

Что я только что?..

И что мне делать? Что делать?

Кому-то сказать?

О чем?

О разговоре?

Мужика этого убьют?

Его Чудовище убьет?

Или… Или уже?

Я не видела. Я только разговор… Чудовище не тронул ни разу этого мужика. Просто говорил. Но ощущение, что убивал. Растаптывал.

Надо… Надо к генералу. Надо сказать…

Но говорить я не могу, без сил падаю на одну из кушеток, во множестве стоящих у стен зала, хватаю с подноса проходящего мимо официанта бокал с шампанским, выпиваю залпом, задыхаясь от пузырьков, кажется, прямо в мозг ударивших.

Так… Сейчас посижу, а потом пойду искать тетку.

Она поможет.

Выстраивание ближайших целей дает мне силы.

Встаю, чтоб найти родных в этом огромном зале. И вдруг вижу того мужика, что буквально пять минут назад стоял на коленях перед Чудовищем.

Мужик без маски, его легко узнать. Да и глаза по-прежнему дикие.

Однако, он живой и вполне способный двигаться не на четвереньках, а на ногах.

И это заставляет меня замереть.

Наблюдаю, как мужик, топая медленно, словно не осознавая, где он и что происходит, выходит из зала и скрывается.

Живой.

Уже можно выдохнуть, да?

Но мне жутко по-прежнему.

В ушах — ледяной голос Чудовища. Не Джокера ни разу, не Мастера Дмитрия, не горячего моего любовника, который шептал разные пошлости во время секса… Нет, больше я не смогу даже мысленно его так воспринимать.

Чудовище.

Идеально ему этот образ подошел.

И я не хочу иметь с ним ничего общего. Это… Это слишком для меня. Чересчур.

Играть в горячие игры с масками, переодевалками, тайнами и сексом до утра интересно, когда думаешь, что доверяешь партнеру.

Я, оказывается, несмотря ни на что, доверяла Дмитрию.

Считала его безопасным для себя.

Сейчас я его боюсь.

И больше никогда не почувствую себя в безопасности рядом с ним.

Потому что он — Чудовище. Самое настоящее. Равнодушное. Жестокое. Играет с людьми.

И со мной играл.

А, когда ему надоедало, оставлял игрушку, равнодушно и легко.

И я все это знала! Знала!

Но почему-то ощущала себя другой. Особенной. Той, к которой он что-то испытывает… Боже… Дура какая! Дура!

Я выпиваю еще один бокал, потом, без перерыва, еще и еще.

В голове, несмотря на приличную дозу, светлеет.

Наверно, это и есть осознание, да?

Просветление.

Наигралась я. Хватит.

Тетку вижу и машу ей рукой.

Она в ответ машет, подзывает к себе. Ее генерал занят разговором с каким-то высоким мужчиной в форме.

И мне становится легче почему-то. Сейчас доползу до них и отпрошусь домой…

— Я рад, что ты меня дождалась.

Голос. Такой знакомый. И теперь я навсегда при звуках его буду испытывать страх.

Поворачиваюсь, запрокидываю голову.

Бесстрастная маска Чудовища.

— Потанцуем?

Он пытается обнять меня за талию, но я отступаю к стене.

— Нет.

Наверно, в моем голосе что-то такое слышится, нехарактерное для него, привыкшего к моим разнообразным «нет», и легко их преодолевающего. Вероятно, потому, что на самом деле я не «нет» говорила, а «да». И он спокойно это считывал.

И сейчас все правильно считывает.

Потому что руки убирает.

И даже расстояние между нами не сокращает.

Стоит, смотрит на меня. Глаза в прорезях маски — темные и бесстрастные. А был ли вообще в них когда-либо огонь?

Или это — чисто моя фантазия?

Как понять?

— Я видела тебя там. — Я решаю не молчать. В конце концов, может, он объяснит то, что я увидела? Может, я поверю? Боже, конечно поверю! Дура потому что! И хочу верить! Хочу думать, что сейчас он волнуется, что что-то испытывает ко мне! Хочу думать, что между нами… Что-то между нами есть… Ужас какой. Слабость какая. Дурость. — Тебя и того мужчину. И как он у тебя в ногах валялся.

Я говорю каждое предложение медленно, через паузы, давая Чудовищу время для объяснений.

Но их нет.

Он молчит.

Смотрит на меня.

Ждет.

Чего?

Это я жду! Я! Скажи что-нибудь!

— Сказать ничего не хочешь? Объяснить?

Зачем я сейчас его прошу об этом?

Это только мне важно?

— Нет.

Голос становится отстраненным. И холодным. Практически таким же, как там, в темной комнате, где он стоял, глядя в экран телефона и не обращая внимания на мужика, ползающего у его ног.

А меня прибивает к полу.

Нет.

Не считает нужным говорить что-то.

Не настолько я важна, чтоб объяснять.

Вот и все. Все.

Собираюсь с силами и говорю, стараясь, чтоб голос не дрожал:

— Ты… Ты — чудовище. Я больше не хочу тебя видеть. Слышать. Слышишь?

— Слышу.

— Не смей подходить ко мне. Понял?

— Понял.

— Уходи. — Я отворачиваюсь, испытывая огромное желание просто сбежать отсюда, забыть обо всем.

— Нет.

Нет?

Что ему еще от меня надо?

— Чего тебе надо от меня? Сказка кончилась, сказочник ты проклятый.

— Не кончилась.

Боже… Конченый.

— Ты помнишь, в сказках есть условия. — Голос у него все такой же спокойный. Условия он выставляет. Бред.

— Какие условия? Ты больной?

Он реально больной. О чем он, вообще?

— Условия возврата.

Я молчу, моргаю, ощущая себя в иллюзорном, безумном совершенно мире. Алиса в кроличьей норе.

— Ты — больной. — Уверяюсь я, пытаясь осознать услышанное. Это игра для него? — Мы не в сказке!

— Это не важно.

— Не важно? Не важно? — меня неожиданно пробивает на смех, такой, с ноткой боли и металла. Губу прикусила, пока смотрела, как он человека уничтожает. И именно это сочетание приводит в чувство. Потому что я смотрю ему в глаза, твердо и жестко. И говорю. — Нет никаких условий. Для твоего возврата. Нет. Я никогда не впущу тебя в свою жизнь больше. Да я тебя даже в свою комнату не впущу!

— А если пустишь?

Я смеюсь все-таки. Опрокинутый мир Зазеркалья. Прилетела ты, Алиса. Слизываю кровь с губы.

И отвечаю:

— Если впущу, тогда мы и поговорим.

— Принял.

Он разворачивается и идет к выходу. Высокий, широкоплечий, чуть-чуть нескладный, хотя длинный пиджак скрывает фигуру, придавая ей утонченную изысканность.

Парик, шикарная львиная грива, поблескивает в ярком свете ламп.

Я смотрю ему вслед, машинально придерживаясь за спинку кресла, стоящего рядом.

— Милая моя, что случилось? Вы поругались? Он что-то сделал? Обидел? — голос тети Зои доносится словно через прослойку из ваты, не сразу до мозга доходит. — Жека!

О, черт… Только генерала мне тут не хватало!

— Нет… Нет… — торопливо торможу я тетку, уже вышедшую, судя по льду в голосе, на тропу войны, — все в порядке. Просто… Мы поссорились, да. И я не хочу больше про него говорить. И знать про него ничего не хочу.

— Но…

— Теть Зой, — я разворачиваюсь к ней, твердо смотрю в глаза, — не хочу про него ничего знать. Пожалуйста. И вообще… Я поеду домой. Устала.

Тетка смотрит на меня пару секунд, словно ждет, что я одумаюсь, но затем выдыхает и гладит меня по щеке:

— Хорошо, моя милая. Домой, так домой. Поехали.

— Нет, ты оставайся, ты же хотела…

— Ой, да ничего я не хотела! Ноги гудят, голова гудит, нервы тоже гудят. Домой!

Она подхватывает меня под руку и, сделав знак своему генералу, идет со мной через толпу.

Прижимается и шепчет заговорщически:

— Но, если решишь наказать своего сказочного мудака, то Жека поможет.

— Нет, хватит с меня наказаний… И сказочных мудаков.

Мы выходим на улицу, под пушистый новогодний снег.

Я запрокидываю голову, смотрю в темное-темное небо. Оттуда на меня падают снежинки.

Прямо на ресницы падают, на губы, на щеки. Тают. Превращаются в воду.

Эта вода течет по коже, оставляя дорожки.

Глупость такая.

Все это глупость.

— Ты какая-то странная, Ален, — Машулька пристально смотрит на себя в маленькое зеркальце пудреницы, надувает губы, сдувает, улыбается, потом опять делает их уточкой, короче говоря, очень сильно занята сейчас. И какого-то фига все равно до меня докапывается. — Почему не хочешь идти-то никуда, а?

— Дел полно.

— Какие, блин, дела? Вот знаешь, — она схлопывает пудреницу, разворачивается ко мне, мрачно жующей пирожок с совершенно непонятной какой-то начинкой, схватила с подноса, не глядя, — ты, как вернулась из Москвы, так вообще не такая стала. Ты и до того чего-то прямо странная была, а сейчас ты…

— Чего я? — поднимаю бровь, не прекращая жевать, и Машулька, прекрасно умеющая считывать мои гримасы, тут же сдает назад.

— Ну… Нервная какая-то… Не беременная?

— Нет.

— Точно?

— Да.

— Блин… Ну а в чем дело-то? — Машулька вздыхает, подсаживается ближе, протягивает мне свою булочку, — вот, с клубникой.

Беру. Ем.

Все также мрачно.

Если раньше я бы пострадала насчет фигуры и прочего, то сейчас — пофиг.

Уже больше месяца пофиг.

И да, Машулька права, она меня отлично чувствует: именно с поездки в Москву мне пофиг на все.

— Ален… Давай я вечером приду… — Машулька говорит тихонько, осторожно, словно тропу прокладывает в неизвестном и вполне себе опасном направлении, — посидим, поболтаем…

— Давай в другой раз, — я понимаю ее. Но сил нет. И разговоры — это последнее, что мне сейчас нужно.

Весь этот месяц, после возвращения из Москвы, я только и делала, что разговаривала.

С мамой и бабушкой, потому что сразу от тети Зои поехала к ним.

Не могла не поехать, хотя прекрасно знала, что меня ждет допрос.

Тетя Зоя, проявив себя стойким оловянным солдатиком, сохранила мою тайну, как я ее просила. Ни слова не сказала сестре и племяннице о таинственном ухажере внучатой племянницы, вообще, на редкость немногословной была.

И именно это и зарядило мою бабушку отрицательной энергией разрушения.

Ей надо было знать все: как там сестра, что у нее за генерал такой нашелся, как скоро она опять выйдет замуж и прочее.

И, так как тетя Зоя вето на информацию о себе не накладывала, я честно все рассказала. А потом еще раз, с подробностями.

И еще раз, с дополнительными подробностями.

И после выслушивала бесконечные бабушкины монологи о том, что, конечно, Москва — это столица, и выбор мужчин там не в пример интересней. Эти разговоры не нравились Николаю Степановичу, он хмурился и чаще обычного бывал у бабушки в гостях. Видимо, решил, что проблему лучше всегда держать на виду.

Слава всем богам, мама меня в этот приезд не доставала. У нее, похоже, не только бизнес в гору пошел, но и личная жизнь нарисовалась.

Генеральный директор того пиар-агентства, заинтересовавшегося маминой студией йоги, серьезный такой дядька, тоже как-то частенько стал заезжать в гости.

И мама вся такая деловая ходила, обсуждала с ним финансовые вопросы и прочее. Демонстративно отстраненно и громко.

Специально, чтоб никто ничего не подумал. А то, что этот мужик смотрит на нее, как кот на сметану… Ну, кто ему запретит? А сами мы — ни-ни. Мы — кремень. И то, что сари бесконечные сменились вполне себе симпатичными нарядами, очень удачно облегающими мамину изящную в нужных местах и пышную в ее более нужных фигуру, так это просто так. Настроение такое.

Короче говоря, у всех жизнь била ключом в голову. И только у меня — сразу в задницу.

Все это время я, как ни старалась, не могла оставить мысли про Джокера, неожиданно из таинственного манящего приключения превратившегося в очень даже конкретного жесткого и опасного для меня человека. Чудовище.

Эта двойственность дико вымораживала.

И до сих пор вымораживает.

А еще больше вымораживает то, что я не могу, как это обычно делала с другими своими парнями, забыть о нем. Не могу перестать думать, бесконечно прокручивать в больной голове мысли, правильно ли я сделала? А, может, надо было все же снять маску? И поговорить? В конце концов, люди и разговаривают периодически, а не только трахаются во всех пригодных для этого уголках! Да и не в пригодных тоже, как выяснилось.

Может, Джокер, который переквалифицировался в Чудовище, и объяснил бы мне все… Не на балу! А после…

И я бы поверила, ага.

С удовольствием поверила бы, потому что дура дурная!

Смешно, в самом деле!

Я Данку, успешно закрывающую глаза на своего Костика-обсосика, считала слабой и в этом плане недалекой.

А сама?

Чем я лучше?

Такая же овечка, готовая поверить не своим глазам и своему внутреннему чутью, изо всех сил орущему:»Опасность, опасность, опасность!»

А сладким речам мужика, офигенно трахающегося, всего такого таинственного и непонятного… Это ли не хрень?

Полная.

Полнейшая.

Слава всем богам, окончательно я свои мозги не проебала, как бы грубо, хоть верно, это ни звучало.

И потому выводы сделать смогла.

А, сделав их, окончательные и бесповоротные, смогла заткнуть внутреннюю тоскующую самку, обиженно скуляющую о том, как нас классно трахали и крепко держали, и усилием воли перестала пытаться искать лазейки для возврата.

А они были, эти лазейки.

Например, я запросто могла бы узнать, кто он такой, моё таинственное Чудовище. Явно теть Зоин генерал про него все пробил.

Учитывая, что при разговоре Чудовище еще и сказал, что он является одним из спонсоров мероприятия, то поиск бы не затянулся.

Если бы я попросила, то давно бы уже все выяснила…

Но я не попросила.

Более того, я запретила тете Зое говорить про него. И вообще, про ситуацию на балу. И она, отличающаяся от большинства женщин моей семьи какой-то интеллигентной деликатностью, не стала настаивать.

Единственное, что сказала, что мальчик этот — отличный вариант…

Ну, это я и без нее в курсе.

Понятно же, что мажор, семья богатейшая, раз одни из спонсоров такого бала, с такими гостями.

Но мне от этого ни холодно, ни жарко.

Я его больше не увижу никогда, отношений с ним строить не собираюсь, замуж за него выходить — тоже.

Так что… Пофиг.

Вот доем пирожок и пойду еще на пару. А потом — домой. Там лягу и буду кино смотреть. Что-нибудь детективное. Не сказку. Нафиг сказки. Как-то они плохо с моей реальностью уживаются.

— Ну ладно… — вздыхает Машулька, — но ты звони, хорошо? Я переживаю, Ален…

Киваю.

Я в самом деле себя веду неправильно по отношению к ней. Она-то не виновата, что я тут смысл жизни внезапно похерила.

Торможу себя на этой глупейшей мысли.

Какой, нафиг, смысл жизни?

Я долбанулась?

Сто пудов.

Так, все.

Пора завязывать с этим… Блин… Рефлексией, вот.

А то я в не пойми кого превращаюсь!

Машулька уже слиняла, и я встаю, чтоб идти на пару. Психология, кстати. Как раз в тему со своей рефлексией я там буду.

На пороге буфета натыкаюсь на кого-то высокого и удивительно жесткого.

Кажется, что-то падает, да с грохотом таким!

Но мне пофиг, не мои проблемы, что у кого-то руки кривые.

Иду дальше, за спиной тишина.

Надо же… Чего это?

Все же, оборачиваюсь.

И вижу, как на пороге сидит на корточках Сказочник, это на него я, похоже, наткнулась. Блин…

Надо хоть извиниться…

А парни неподалеку от него стоят и ведут себя странно: не шутят, как обычно, когда какой-то нескладный недотепа, а Сказочник именно такой, косячнет.

Молчат и даже старательно отворачиваются, явно не желая, чтоб их присутствие обнаружилось.

Я чуть ли не разворачиваюсь обратно, чтоб помочь парню собрать его побрякушки, но в этот момент Сказочник вскидывает голову, и я замираю.

Его лицо, практически неразличимое из-за сильно натянутого вниз капюшона, кажется жутким.

А взгляд даже на расстоянии — маньяческим.

Блин!

Меня аж отшатывает в сторону.

Отворачиваюсь и бегу прочь, унимая мурашки, галопирующие по коже.

Жуткий какой, пипец просто!

Не дай бог с ним в темном месте столкнуться! Прибьет и дальше пойдет!

Б-р-р…

Сложность задач, любых задач — это вызов. Всегда так было.

С самого детства.

Мое мышление, аналитическое, легко подстраивалось под любые технические вопросы, там, где нужна была логика, последовательность, где прослеживались алгоритмы, которые можно было понять.

Гуманитарные науки, литература, философия, все, что касалось недоказуемой сферы эмоций и чувств, основанной не на логике, а на домыслах отдельных специалистов в этих областях, для меня долгое время были недоступны.

Пока не столкнулся с тем, что для получения полного образования, пусть и домашнего, мне требуются знания и в недоказуемых нормальной логикой сферах.

Вызов был принят.

И задача решена.

Трудно, гораздо труднее, чем все, что приходилось изучать до этого, но я все же смог найти в гуманитарных науках свои алгоритмы, понятные мне. И оперировать ими при решении этических и литературных задач.

Этим я, пожалуй, горжусь даже.

Правда, к нормальному восприятию рандомных человеческих эмоций меня это не приблизило, но такого и не требуется в моей жизни.

Не требовалось.

Сейчас, глядя на очередной отчет, который направила мне СБ, я отчетливо ощущаю собственную беспомощность.

Потому что не могу найти верного алгоритма, при котором были бы соблюдены условия, поставленные моей Задачей.

Я могу решить любой вопрос.

Я могу купить все, что захочу. И любого, кого захочу.

Я управляю серьезным бизнесом, где ведущая роль — только моя. И работа над ошибками сделана.

Больше ни один элемент влияния на внутренние процессы компании не выпустится из рук нашей семьи. То есть, моих рук.

Зря я отдал контроль над некоторыми функциями бизнеса на аутсорс. Это была ошибка.

Из-за этой ошибки пострадала мама.

И то, что мы сумели решить вопрос, выйти из ситуации без потерь и с прибылью, не значит, что такое допустимо вообще.

Недопустимо!

И все это поняли.

Мама, Евгений, я.

И те, кто позволил себе подумать в сторону вреда нашей семье.

Больше никто этого сделать не сможет. Физически.

Тварь, подобравшуюся слишком близко к нам, животное, позволившее себе кусать руку кормящего, я наказал.

Жестко, безжалостно, кроваво.

Доходчиво для таких животных.

Остаток жизни своей он проведет в клетке. В назидание всем остальным. Казнь была тихой, но показательной.

И вполне понятной для тех, до кого я хотел донести свой посыл.

Евгений, когда понял мою мысль, только уважительно склонил лобастую голову:

— Знаешь… А ты, оказывается, тот еще зверь…

Я только посмотрел на него, никак не комментируя слова. И Евгений добавил:

— Раньше у нас, в диком бизнесе, как-то проще было… Вывез в лесочек, заставил копать могилу, чтоб сполна прочувствовали все… А потом туда же и уложить.

— Живьем? — проявил я все же интерес, потому что был в курсе биографии этого, внешне благопристойного члена общества.

— И живьем тоже можно… — не удивился моему вопросу Евгений, — но ты… Ты с фантазией… Не ожидал.

— Это не фантазия, — возразил я спокойно, — ты же знаешь, что у меня этой опции нет.

— Ну да, — кивнул Евгений, — хотя, тут прямо засомневался, знаешь… Ты говоришь, мама тебя проверяла?

— Да, — подтвердил я, — у нескольких специалистов.

— Ну-ну…

На этом наш диалог был завершен, а работа перестроена таким образом, чтоб все потоки, финансовые, экономические, юридические, шли через специальный агрегатор. Я написал отдельную программу для проверки всего массива данных с учетом новых реперных точек, внедрил ее, проверил. И утяжелил уже имеющуюся сирээм компании новым девайсом.

Внешне, для простого пользователя, никаких изменений не произошло, а данные теперь анализировались, с учетом новых показателей.

Евгений, которому я попытался объяснить понятными для него словами суть нововведений, только покивал уважительно:

— Если бы ты продавал свои мозги, заработал бы в пять раз больше того, что сейчас имеешь.

— Мне не надо больше, — сказал я, — мне надо моё. И контроль над моим.

— Ворон, типичный Ворон. Весь в мать.

Это я тоже не стал комментировать.

Главное, что к концу января я смог вернуться к условиям моей Задачи. Не отвлекаясь на другие раздражители.

Конечно, работа, контроль и прочее никуда не делись, это отнимало какое-то количество времени в сутки, но не критически больше, чем ранее.

Значит, стрессовая ситуация в компании разрешена благополучно, вопрос с дальнейшей возможной пролонгацией конфликта со стороны других желающих оторвать часть от того, что принадлежит Воронам, закрыт.

И я могу, наконец, заняться тем, что мне интересно.

Мама, кстати, которой Евгений, конечно же, слил данные по моей партнерше по танцам на костюмированном балу, Алену одобрила.

Внешне это особенно не отразилось, только вопрос выдал ее эмоции:

— Она знает, кто ты?

— Нет.

— Надо же… — мама сощурилась, приблизила лицо Алены в тот момент, когда мы танцевали в зале, — как интересно…

— Надеюсь, ты не собираешься… — нахмурился я.

— Нет-нет! Ну что ты? — она отвернулась и пробормотала, — спугну еще, не дай бог…

Я не стал комментировать ее эмоции, просто потому, что не смог их проанализировать.

Но маму всегда сложно анализировать.

Я уже принял эту поправку в свою реальность.

А как мне теперь принять поправку на то, что не все в моей реальности возможно контролировать?

Раньше этой необходимости не возникало.

А вот сейчас…

Моя Задача на фото выглядит…

Мне сложно сформулировать, основываясь на имеющемся словарном запасе, потому что складывается острое ощущение, будто мне его недостает.

Другими словами, я не могу подобрать нужных определений для контекста.

Она разговаривает со своей рыжеволосой подругой… И еще с тремя парнями. Про этих парней у меня тоже есть полное досье, СБ, после моих жестких уточнений и грамотной работы с мотивационной составляющей их заработной платы, действует четко в рамках протоколов.

Но меня их оперативность не радует.

Парни рядом с моей Задачей — не студенты с ее потока. Они вообще не студенты.

Двое — работники автомастерской, а еще один — охранник из ночного клуба «Аргон». Про клуб тоже вся информация есть, как и про автомастерскую.

Вот что грамотные управленческие решения делают! Один раз штраф наложишь в размере заработной платы за месяц, и сразу все всё понимают. И работают так, как требуется.

Почему это не срабатывает на Задаче?

Почему у нее настолько нелогичные, немотивированные ничем поступки?

Она разговаривает с этими людьми, и я точно знаю, что они ее приглашают провести вместе вечер. И знаю, что она отказала. Недостаточно четко, потому что ее уговаривали.

Еще бы ее не уговаривали!

Они бы ее прямо там сожрали, если бы представилась такая возможность!

Я их понимаю.

Я сам такой.

А вот ее…

Я еще до конца не проанализировал мотивы ее поведения на балу. Преследует ощущение, что есть некие составляющие логической цепи, которые выпали из зоны моего внимания.

Если бы я в тот момент все прояснить попытался, то, вероятно, какая-то часть лакун была бы заполнена.

Но я не мог.

Ее поведение было неожиданностью, странностью, которую я не предусмотрел. И не смог быстро перестроиться.

К тому же, она достаточно жестко заявила о своей позиции. Сразу. И я видел, что в этот раз она не шутила. Не играла.

Потому принял, что допустил ошибку, и взял инструкции, как все исправить.

Жаль только, что эти инструкции оказались настолько трудновыполнимыми.

«Я никогда не впущу тебя в свою жизнь. И в комнату даже не впущу»...

Я эти слова в голове постоянно держу.

Они, пожалуй, мне во сне даже проявляются, подобно огненным надписям на стене, как в каком-то третьесортном фильме ужасов. Никогда не смотрел эту пошлятину, и надо же, как странно работает голова… Так и в подсознание поверишь…

Хорошо, что я догадался про условия возврата спросить…

И получил ответ.

«Если впущу, тогда и поговорим».

Я отчетливо понимаю, что это — сложное условие.

Прийти к ней в образе Джокера, Чудовища и кого-либо еще из тех масок, что я использовал, я не могу.

В образе Мити Сказочника, замкнутого интроверта-аутиста… Нет повода.

И никак я его не могу найти.

Внезапно постучать в комнату к ней? Это нелогично. Мне нужна причина.

Без причины нельзя.

А причины нет.

Подойти к ней в институте, куда я вернулся сразу, как только позволили дела?

Не получается.

Она шарахается от меня так, что я даже слова сказать не успеваю.

Можно, конечно, просто зажать ее в углу…

И в последнее время именно этот вариант меня преследует. Нелогичный. Глупый. Читерский.

Что я ей скажу?

Что я — Джокер?

Я вижу ее взгляд, ее страх, ужас даже, когда она смотрит на Митю Сказочника в университете.

И только он меня останавливает.

Я не понимаю причин этого страха. Нет логики! Никакой логики нет!

А без логики я не могу разработать дальнейшие сценарии нашего взаимодействия!

До этого, общаясь с ней в качестве инкогнито, я всю логику поведения понимал. Улавливал.

Интерес к себе, как к мужчине, сразу же проявившийся в физиогномике, поведении Задачи, задал вектор.

И дальше я действовал именно в этих рамках, по сути, играя одну и ту же роль. Роль, понятную нам обоим.

В рамках этой роли я мог вести себя так, как вел.

А вот в рамках роли Мити Сказочника не могу.

Мне нужны основания для такого поведения. Мне нужно хотя бы приглашение к ней, на ее территорию, чтоб остаться наедине. И чтоб поговорить с ней. Объяснить то, что не получается объяснить в институте.

Вариант остаться с ней наедине где-то в аудитории, где никто не помешает, я тоже отмел. Долго изучал, прикидывал возможные разветвления событий, основанных на этом варианте, и все же признал его негодным.

Хотя…

Чем дальше, тем больше я склоняюсь к тому, что читерство — это неплохо. Какая разница, как именно достигать целей?

Подобные мысли для меня, логика до глубины моих алгоритмических мозгов, уже прорыв и революция.

Еще полгода назад мне бы подобное даже в голову не пришло.

И этот признак — прямой показатель того, как сильно меняет человека взаимодействие с изначально нелогичной, мало управляемой стихией. С женщинами.

На присланных фото моя Задача смотрит на парня, того самого, одного из автомехаников совершенно обычной автомастерской. И улыбается.

И я чувствую в себе бессилие, отсутствие контроля и… Гнев. Теперь я могу эту эмоцию идентифицировать.

Я не могу удалить ее от всех особей мужского пола. Верней, могу. Насильно. Но это будет плохо для нее. А, значит, неправильно.

Мне нужна вся моя Задача, со всеми ее нелогичными условиями, эмоциями, которые она транслирует, непонятным образом взаимодействуя со мной и разрушая мой четкий и правильный мир. Я не хочу ее исправлять.

Я даже разгадывать ее не хочу, как ни странно.

Я просто хочу ее себе.

Всю.

Такую, какая она есть.

А, значит, надо найти решение и выполнить ее условия. Но как?

— Привет! — незнакомый женский голос заставляет отвлечься от экрана смартфона.

Я поднимаю взгляд и вижу соседку Задачи. Они делят одну комнату на двоих в общежитии.

Дана Сидоркова, факультет информатики, неплохие показатели по учебе, несколько вполне приличных для ее уровня проектов.

Молча смотрю на нее, ожидая продолжения.

— Эм-м-м… — мычит, думает. Зачем подошла, если не сформулирован в голове возможный диалог? — Слушай, ты, говорят, шаришь в коде?

Это вопрос? Риторический?

Вероятно, да.

Учитывая, что она подошла ко мне, значит, знает на него ответ. Бессмысленный диалог.

Сидоркова снова делает паузу. Зачем-то.

И после, выдохнув, продолжает:

— Мне нужны участники для проекта…

Она начинает рассказывать, что за проект, а я смотрю на нее и думаю, что соседка моей Задачи — отличный вариант для того, чтоб выполнить условие возврата и попасть на нужную мне территорию.

Если получится, то не придется прибегать к крайним мерам.

— Эй, ты понимаешь, вообще, что я говорю? — щелкает перед моим лицом пальцами Сидоркова.

Киваю.

— О, отлично! — радуется она, — поможешь?

Опять киваю.

— А ты разговорчивый! Ну, тогда пошли, я тебе обрисую круг задач…

Она разворачивается и идет к библиотеке.

Я за ней.

Придется, конечно, постараться с этим проектом, чтоб лишнего не написать. Попритворяться мальчиком-аутистом.

Но на что только не пойдешь ради решения условий, поставленных Задачей.

Данка явно не в себе.

То бегает по комнате с безумным лицом, то на месте застывает, явно не понимая, куда она только что шла и на кой фиг ей очередная странная тряпка, которые она почему-то таскает в руках.

Я наблюдаю за происходящим с тревогой.

Мы с ней не то, чтобы подруги, но не чужие люди. Все же, два года, практически, комнату делим.

И Данка — очень даже классная соседка. Чистоплотная, ненапряжная и спокойная.

Была.

— Да чего происходит-то? — не выдерживаю я.

— Я тут… Это… Переезжаю… — последнее слово Данка выдыхает с такой мукой и дрожью в голосе, что мне становится не по себе.

Ну и сама новость, конечно, пипец.

Переезжает?

Куда, блин?

— Куда, блин? — уныло тяну я, уже предполагая, куда.

К Костику своему, наверняка.

Данка, несмотря на то, что жених у нее — придурок редкостный, и это известно всему универу… Ну, всему, кроме нее. Она предпочитает притворяться умственно отсталой, когда разговор заходит о милых привычках ее парня, игромана и вруна. Короче, любовь зла, и кому, как не мне, это знать.

Но про грустное не стоит думать, надо решать насущную проблему!

Я, вот, подозревала, что Данка, в итоге, съедется со своим козлом!

Но думала, что это позднее произойдет. В идеале, после выпуска вообще.

А она тут, после второго курса, такую новость мне!

Просто вишенкой на торте моих проблем!

— Да так… В одно место… — уклончиво выдает она, улыбается, но как-то неуверенно.

И вообще, фальшивит.

Врать не умеет потому что.

— И че, ты насовсем, что ли? — продолжаю я выяснять степень паршивости ситуации.

— Нет, на три месяца, — бодро отвечает Данка. Слишком уж бодро. Явно врет. И говорить правду не хочет.

Так… Надо на жалость надавить. И все выудить.

— Бли-и-ин… — придаю я голосу тоски и плаксивости, — а если мне за это время новую соседку подселят? Если она будет лохушкой?

Дурацкий предлог, но уж какой есть.

— Никого к тебе не подселят, — твердо отвечает Данка, швыряя в сумку очередную цветную футболку с блюющим кроликом. Вот любит она такой трешак. Красивая девчонка, а таскает черти что постоянно, — уже конец учебного года, с ума сошла? Наоборот, кайфуй, одна же будешь!

— Мне одной страшно-о-о… — повышаю градус я, а потом перехожу к основной программе, — а ты к своему?

Данка обычно скрытная, про отношения со своим придурком не распространяется, но тут есть шанс ее поймать на раздрае и чувстве вины ко мне, всеми покинутой и одинокой.

— Нет, — послушно ведется Данка, и добавляет, — мы с ним расстались.

Ого!

Нет, даже ого-го!

Хоть у кого-то светлая полоса в жизни, походу!

Глаза открылись, что ли?

— Да ты чо??? — я не скрываю своих эмоций по этому поводу, возбужденно тормошу соседку, чтоб не замолкала, а активней делилась информацией, — а че так? Ты же замуж за него собиралась? И молчит, главное!

Мне удается передать свое возмущение так хорошо, что Данка, явно чувствуя себя виноватой не пойми в чем, садится на кровать и начинает рассказывать,медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление:

— Он… Понимаешь, — на секунду замолкает, видно, пытаясь найти правильные слова, — он меня позвал для того… Чтоб признаться…

— Да блин, в чем? Данка, не тяни!

— В том, что он… Ну… Не любит девушек…

— Че-го??? — Вот, реально, всего ожидала, ко всему была готова! Кроме этого. Костик, блин, ты, оказывается, еще больший гондон, чем я про тебя думала! Настоящий! Без переноса значения! — Врешь?

— С чего бы? — уныло вздыхает Данка, отворачиваясь, — я сама в ужасе… Прикинь, мы со школы встречаемся… Родители нас уже поженили… А он все это время свои интересы скрывал…

— И чего? Он тебе прямо вот так и сказал? — я все еще не верю. Ну не может такого быть!

— Ну да… Сказал, что больше не может скрывать… Что ему тяжело, что я не виновата и все такое…

— Ого… Дан… Я даже не знаю, что сказать…

Я реально не знаю, что сказать. И как поддержать.

Потому что это… Ну, вообще дикий треш.

А я еще про свою отсутствующую уже несколько месяцев личную жизнь переживаю!

Дура я!

Бывает гораздо хуже!

— И я вот тоже… — Данка бледненькая, усталая, глаза на мокром месте, — теперь понимаешь, что мне надо побыть одной? Переосмыслить… Хочу съездить отдохнуть на пару дней… А потом меня пригласила пожить девочка, у нее своя квартира. Смена обстановки, и все такое…

Она что-то такое бормочет, но половина слов мимо меня проносится. Я занята тем, что лихорадочно пытаюсь вспомнить, что я знаю о теперь уже бывшем Данки. И видела ли я его с кем-то… Ну, подходящим под его интересы.

И не могу вспомнить! Может, Данка в курсе?

Мне надо знать, кого обходить десятой дорогой! И кто станет главной звездой универа!

— Бли-и-ин… — выдыхаю я, — во дела… А у него у универе есть… ну… Ты понимаешь…

— Есть, — Данка снова отворачивается, закрывает лицо руками, явно стыдясь и переживая, — но я не могу тебе сказать, кто…

— Да ладно! — А вот тут у меня чистой воды возмущение все перекрывает. Как это, не может сказать? Почему еще? Я начинаю убеждать, — я никому-никому! Просто чисто для себя, чтоб знать и не нарваться… А то они прячутся же, типа, нормальные пацаны… А сами…

— Ну, если ты точно никому, — Данка с сомнением смотрит на меня.

— Никому-никому! Клянусь! — Торопливо заверяю я, прикидывая,с кем в первую очередь буду делиться этой сногсшибательной новостью. Этот герой не должен остаться неназванным! Это неправильно! Как ему, в таком случае, рукоплескать?

— Он с этим, ну… Знаешь его, с факультета менеджмента тоже… Раса…

— Че-го???

А этого Расу я знаю! Тот еще говнюк. Пытался ко мне как-то клинья подбивать, но я придурков и проблемных дегенератов вижу сразу!

Хотя…

На Чудовище, вот, осечка случилась… Но его так и не назвать.

Он — высшая нечисть.

— Ну да… — вздыхает Данка, — они все время вместе ходят же… Я думала, дружат, а они… Дружат, но по-другому…

— Организмами, — фыркаю я.

— Ну ладно, мне пора, — вздыхает Данка.

Я с ней торопливо прощаюсь, параллельно выискивая телефон.

Сначала Машулька.

— Машуня? Ты сейчас умрешь…

— Чего такое?

Ох, блин, ты не представляешь, чего такое, мать…

Короче говоря, я настолько зла на одного конкретного придурка, да и на всех придурков, с успехом морочащих головы нормальным девчонкам, что красок для рассказа не жалею.

Машулька впечатлена до глубины души. Рвется ко мне, обсудить все в подробностях, но я предлагаю пересечься в нашей кафешке.

В конце концов, сколько можно сидеть в комнате, ожидая непонятно чего?

Надо показывать себя миру!

Пока собираюсь, наряжаюсь, рисую стрелки, думаю о том, что, похоже, история Данки меня излечила, как это ни странно.

Вывела из многомесячного коматоза, в который я погрузилась после возвращения из столицы.

И нет, внешне это, надеюсь, никак не проявлялось, нафига мне лишние вопросы?

Я умею притворяться.

И, в отличие от той же Данки, виртуозно.

Так что Аленка осталась прежней, веселой, активной, улыбчивой.

А вот внутри…

Все же, как на нас мужики влияют! Это просто треш какой-то!

Мне не хотелось ничего. Совершенно ничего! Ни учиться, ни разговаривать ни с кем, ни делать ничего.

Каждый день я мечтала об одном: добраться до кровати и уснуть. И, самое главное, чтоб снов не видеть никаких!

Днем вокруг меня постоянно кто-то был, кто-то смотрел, разговаривал, всем от меня что-то было надо.

А по ночам, когда я устало закрывала глаза, пытаясь тупо отрешиться от реальности, появлялся он.

Мой личный маньяк.

Джокер.

Чудовище.

Утром я не помнила ничего из этих ночных безумий. Только взгляд, то холодный, жуткий такой, кровожадный, то невероятно горячий, пожирающий, властный.

И тут не понять, который хуже.

Дрожь била в обоих случаях. И в голове бесконечно крутились кадры нашей последней встречи: его глаза в прорезях маски, наш танец, огненный секс в дворцовом антураже, дикая сцена после. И его молчание в ответ на мои вопросы. Логичные вопросы, правильные!

Он не ответил на них. Не захотел. Не посчитал нужным. Зато спросил какую-то хрень, совершенно неуместную.

А потом ушел.

Даже не попытался ничего изменить. Значит, так сильно хотел.

Меня эта дичайшая нелогичность ситуации настолько сводила с ума, что голова болела постоянно!

И отвлечься не получалось, хотя было, на что.

Тетя Зоя написала, что расписывается со своим генералом в сентябре. И всех нас приглашала на свадьбу, третью и в этот раз вообще не скромную. Похоже, генерал хотел светануть своим счастьем на всю столицу.

И я порадовалась за нее. Но как-то вяло. Не так, как сделала бы это раньше.

Складывалось ощущение, что Чудовище таки умудрился лишить меня жизненной энергии.

И как ее восстанавливать, непонятно. Одно понятно: с таким настроем я никого и ничего видеть не хотела.

И радовалась, что мои родные, слава всем богам, слишком заняты собой, чтоб требовать меня каждые выходные к себе.

Да и за них, похоже, решивших что-то поменять в своей многолетней одинокой женской жизни, тоже радовалась.

И, если насчет бабушки я вообще не переживала никогда, то вот мама удивляла.

Конечно, она у нас — дама скрытная, особо ничего по телефону не выудить, но бабушка это все компенсировала.

Тот владелец рекламного агентства, похоже, всерьез закусился и взял маму в осаду. Пока что оборона держалась, но уже давала слабину. Мама съездила с ним на отдых, в Индию, и, судя по тому, что по приезде мужчина все еще обивал порог нашего дома, то нервы у него крепкие, а намерения серьезные.

И это отлично просто!

Вот бы мне еще в себя прийти…

Несколько месяцев до конца учебного года прошли в каком-то вялом непонятном коматозе.

Я особо не замечала ничего и никого вокруг, только пару раз немного удивилась, что, вроде как, парней в моем окружении стало поменьше… Те, с кем раньше общалась, как-то перестали названивать и приглашать на тусы. Те, кто пытался ухаживать, обходили стороной, едва кивая при встрече.

Похоже, я не особо хорошая актриса, зря себя переоценивала.

Моя кислая физиономия всех и распугала.

А, с другой стороны, не пофиг ли?

Пофиг.

И вот сейчас, собираясь на встречу с Машулькой, первую, кстати, вне универа за фиг знает, сколько дней, я ощущаю внутри знакомый огонек.

Наверно, мне нужна была вот такая дикая история, чтоб воскреснуть и захотеть наказать урода, столько лет морочившего голову хорошей девочке.

А Данка — хорошая девочка!

И еще встретит свое счастье.

И на руках ее будут носить!

И любить будут!

Пусть хоть кому-то счастье привалит.

В кафешке по вечерам шумно и мест нет вообще.

И это, несмотря на то, что уже у перваков каникулы начались! Мы-то, понятное дело, еще трудимся, но уже так, вяло. Одна сессия осталась, а зачеты и экзамены — это не восьмичасовое присутствие на парах. Хотя, по эмоциональному накалу потяжелее будет.

Вчера у нас был зачет по культурологии. Отличный предмет, очень нужный менеджерам. Настолько нужный, что мы на него не ходили вообще. И никому от этого плохо не стало! А потому что культура — она в нас.

Где-то очень глубоко, но имеется.

Так считают все, в том числе и преподша по этому предмету, высокая, офигенно красивая девушка, которую, не иначе за провинность какую-то, пнули с родной кафедры преподавать культурологию всем, кому она так сильно нужна.

Преподшу лично я видела ровно два раза: на первой лекции, где она объяснила правила поведения: не орать, вести себя тихо, спать без храпа. Или вообще свалить с глаз долой, если уже у всех внутри полно культуры. Потом на зачет прийти с зачеткой.

Все, собственно, кроме совсем уж заучных заучек, ее месседж поняли правильно.

Так что зачетик вчера был — умиление сплошное. Все бы так проходили!

И сегодня мы с Машулькой отмечали завершение первой неделю сессии. Удачно сданной. Впереди была еще неделя. И на нее требовались все наши силы.

— Блин, перваки же смотали, откуда толпа? — Машулька растерянно осматривает помещение, заполненное студентами.

— Ну так перваки тут и не прописывались, — философски жму я плечами, затем стягиваю с них тонкий кардиган и двигаюсь к бару, привычно пользуясь своими выдающимися преимуществами.

Народ расступается. Кто-то здоровается, кто-то что-то спрашивает, я слышу, как Машулька, тоже привычно пристроившись мне в кильватер, отвечает звонко. Смеется с кем-то.

Но я не торможу. У меня есть цель — пристроить наши с Машулькой жопки сегодня на мягкие диванные подушки, а не на жесткие барные стулья.

Бармен сегодня — Пашка, мой знакомый. Он неравнодушен к моей красоте, потому договориться с ним всегда легко.

Было.

С удивлением наблюдаю, как лицо, обычно при виде меня становящееся сахарно-пошлым, словно Пашка в башке своей меня уже вовсю раздевал и трахал, перекашивает нервным тиком. А иначе эти мигания и дрожания губ и не назвать.

Что случилось такое, пока я грусти-печали предавалась?

— Привет, — ласково улыбаюсь я Пашке, чуть опираясь грудью на барную стойку. Очень эффектно получается, прием давно отработан.

Раньше Пашка моргал, тонул обреченно в зоне моего декольте и послушно делал все, что было нужно.

Какого фига он сейчас на метр в сторону отпрыгнул?

— П-привет… Э… Хорошо выглядишь… У меня тут… — он бубнит что-то еще, а затем усиленно делает вид, что у кого-то на другом конце барной стойки заказ, и ему прямо срочно надо туда.

Я растерянно отслеживаю его нервные подергивания всеми частями тела при ходьбе, поворачиваюсь к Машульке:

— Это что такое было?

Она только пожимает плечами.

Оглядывается.

— Пошли вон туда, там Игорек с Виталиком!

Еще раз посмотрев в сторону Пашки, у которого что-то в этот момент разбивается, да звонко так, на весь бар слышно, я решаю не разгадывать эту загадку и иду за Машулькой.

— Привет, — она падает на сиденье рядом с Игорьком, а я сажусь напротив, рядом с Виталиком. Это парни из параллельного потока, третий курс. Ничего особенного, просто знакомые. На общих тусовках встречались, в универе тоже общались. Обычное дело.

Парни здороваются, переглядываются вполне радостно. Видно, что скучали тут без нас. Заказываем пива, болтаем, делясь впечатлениями о сессии. Виталик авторитетно заявляет, что то, что у нас на втором курсе, вообще фигня, по сравнению с тем, что у них на третьем.

Мы спорим, пьем, ржем.

Народу вокруг становится все больше, к нам постоянно кто-то подходит поболтать. И я, увлеченная легким общением, по которому, если честно, соскучилась, не сразу замечаю, что происходит что-то странное.

И не вообще, вокруг, а конкретно со мной.

Не понимаю, что именно, просто не то что-то. На уровне ощущений, а не осознания.

И, наверно, я реально изменилась, потому что, если б раньше я просто откинула в сторону некоторую странность, царапющую изнутри, и продолжила развлекаться на полную катушку, то сейчас торможу, отставляю пиво и прислушиваюсь к себе. И своим внутренним ощущениям.

Внешне это, надеюсь, никак не проявляется, но внутри я настороже.

И через пару минут наблюдений понимаю, что тревожит в поведении окружающих. Верней, не окружающих просто, а окружающих меня парней.

Они как-то нарочито… отстранены. Да, это правильное слово.

Раньше, когда я сидела где-то в компании, особенно, если рядом был парень, то постоянно приходилось следить, чтоб лапки шаловливые не попали туда, куда им нельзя. Проще говоря, меня вечно пытались облапать. Или хотя бы грудь пощупать, это вообще святое дело.

Я к такому привыкла еще со школы, смирилась и воспринимала, как нечто естественное. Попытки, само собой, а не лапанье. Этого я не допускала. А вот попытки… Блин, о чем говорить, если даже те ребята, с которыми у меня ничего и никогда быть не могло, которых я считала своими приятелями просто, периодически подныривали взглядами мне в декольте или садились поближе на общих тусовках!

Так вот.

Сегодня этого нет.

Вообще.

Абсолютно.

Словно я — не секси-девочка, какой всегда считалась, а… ну… свой парень. Со мной зубоскалят, поддерживают разговор, вполне дружелюбно, но ни одного пошлого взгляда. Ни одного нечаянного прикосновения. Ни одной шутки ниже пояса. Наоборот, прямо так прилично все, словно мы в сахарном сериале про идеальных студентов снимаемся!

Когда осознаю происходящее, еще минут десять перепроверяю свои наблюдения. Вдруг, просто ошибаюсь? Но нет. Все так и есть.

Парни приветливы, веселы… И на этом все.

Причем, Машульку тоже не трогают! Не тискают, не говорят всякие смешные пошлости, не проявляют к ней, короче, интереса, как к девушке.

А что это такое происходит?

И нет, не то, чтоб мне без этого тоскливо или хочется. Не хочется. И не хотелось никогда. Было же время, когда я страшно стрессовала из-за своей комплекции, чересчур уж секси. Хотелось быть обычной.

Правда, прошло быстро.

Машулька, кстати, вообще ничего не отдупляет, но ей простительно. Она чуть навеселе уже была, когда мы встретились, расслабилась немного.

Мне как-то не по себе и в то же время хочется разгадать уже этот ребус. А как, если никому ничего не предъявишь? Не приставать же к парням с вопросами? Блин, это было бы забавно…

Чтоб чуть проветриться, иду в туалет.

Там смотрю на себя в зеркало, придирчиво проверяя, все ли в порядке. Может, подурнела? Или пахнет от меня?

Но все отлично, даже больше, я же сегодня чуть постаралась, подкрасилась. Так что прямо конфеткой выгляжу. Для взрослых, ага.

На выходе из туалета попадаю в лапы какого-то незнакомого парня.

— Ого! — он радостно облапливает меня прежде, чем успеваю дать по наглым пальцам, — охереть! Ты кто? Пошли к нам за столик?

— Отвали, придурок… — бормочу я, отталкивая дурака, поправляю декольте и иду к столику.

Все в порядке со мной.

Это с миром что-то не так.

За столиком застаю обсуждение нового статуса Данкиного бывшего, и, судя по брезгливым мордам парней, они от этой темы в ахере.

Молодец, Машулька! Вот на кого сто процентов можно положиться в распространении «ужасно секретной информации»!

Присоединяюсь, смеюсь, добавляю красок в обсуждение. Короче, провожу время весело и с пользой.

И неожиданно ловлю взгляд Виталика куда-то вправо, туда, где находятся столики, которые необходимо заказывать заранее и платить за них депозит. Не наш вариант, короче.

Виталик смотрит туда, очень коротко, а затем, побледнев, торопливо допивает пиво и поднимается:

— Так, я пошел.

— А че случилось-то? — спрашивает Игорек, выражая наше общее удивление, — хорошо же сидели…

— Сказочник там.

— Где? Ох, блядь…

Игорек тоже встает и пытается выбраться на свободу, даже не дождавшись, пока оторопевшая Машулька встанет и даст ему пройти.

— Ребят, вы чего? — растерянно спрашиваю я.

Но они ничего не отвечают, быстро прощаются и уходят.

А я смотрю на Машульку, кстати, не выглядящую особенно удивленной.

— Это чего такое? — спрашиваю я у нее.

— Сказочник же, — пожимает она плечами.

— И что?

— Его боятся.

— С каких пор? — я помню этого высоченного долговязого парня, он какой-то пугающе неловкий, странный. Но не более.

— А ты не в курсе? Хотя… — Машулька щурится, — ты в последнее время вообще странная ходишь. Ничего не помнишь и не замечаешь.

— Да что замечать-то? Машуль, говори, давай! — не выдерживаю я.

— Да про этого парня говорят, что он — маньяк, — Машулька понижает голос, наклоняется над столом заговорщицки, — что он запросто может горло перерезать…

— Господи, что за бред…

— Ну, за что купила, за то и продаю, — пожимает плечами Машулька, — это мне ребята сказали, под страшным секретом…

Секретчики, блин…

— Он же, когда пришел, над ним ржали, помнишь?

Киваю. Помню. Тупость такая. Терпеть не могу, когда вот так беззащитного человека унижают.

— А потом все, кто ржал, куда-то пропали…

— Прямо все?

Больше похоже на очередную страшилку студенческую.

— Все, Ален. Помнишь Вовчика Крестинского? А Ваську с Жоркой?

Снова киваю. Вовчика знаю, редкий придурок. И друзья его не лучше.

— Короче, они еще с осени пропали. В армию забрали, говорят.

— Ну так это не пропали, — фыркаю я, — это называется «отчислили».

— Ага, — тянет Машулька, — с чего вдруг? У Вовчика отец — заместитель главного гаишника города. Он даже если Зою Семеновну трахнул бы, его бы не отчислили.

Зоя Семеновна — это наша бессменная библиотекарь, сто двадцать кило веса и почтенных семидесяти лет, очень серьезная дама.

В голову тут же лезут жуткие картинки, и я начинаю ржать.

— Ты вот ржешь, — улыбается Машулька, — а народ на измене. Кроме этих троих, еще человек десять пострадали, пока поняли, что к чему. И что со Сказочником надо дружить. Или, хотя бы, на глаза не попадаться.

— Погоди, а как связали-то? Может, это не он? И как он может что-то сделать?

Я задаю все эти вопросы, а сама, даже не поворачиваясь, чувствую на себе взгляд. Холодный пустой взгляд, так поразивший меня еще при первой нашей встрече. Я ведь ее вспомнила, эту нашу встречу. На крыльце универа. Он тогда еще ноут уронил… И кто-то над ним ржал.

А когда я видела его в последний раз, он тоже что-то уронил.

Но уже никто над ним не смеялся, да. Я тогда еще подумала что-то по этому поводу…

Отвлекшись, я перестаю слушать Машульку, а она, оказывается, вовсю уже пересказывает университетские страшилки: про то, что кто-то видел, как Сказочник кого-то бьет. И на кого-то просто жутко смотрит, а человек потом экзамен не сдает… И вылетает из универа. И это еще повезло. Есть те, кто просто пропал…

И я, хоть и понимаю, что это все — фигня бездоказательная, дурость одна, но поневоле проникаюсь. Тем более, что взгляд-то прямо ощущаю!

И все во мне сжимается и вопит: «Опасность, опасность, опасность!»

— Я все равно не понимаю, чего они сорвались? — вспоминаю я поведение парней, — мы же ничего такого не делали…

— А вот это вторая часть офигенной истории, — серьезно говорит Машулька.

— Не уверена, что мне понравится.

— Не понравится, — вздыхает она, — ты прости меня, что сразу не сказала… Но ты реально, как самосвал, груженая ходила… И сама со мной не разговаривала толком…

— Да ты о чем? — прекращаю я поток глупости.

— Он к тебе неровно дышит.

— Чего???

Моя нерешаемая Задача сидит со своей худосочной рыжей подружкой, болтает, смеется, наклоняется низко над столиком, чтоб услышать, что ей говорят.

Грудь в вырезе смотрится вызывающе.

Вызывает дикое, едва сдерживаемое желание подойти, поднять ее с этого диванчика и увести за собой, утащить в темный угол, как уже делал и не так давно, кстати.

Утащить и уже никуда больше не выпустить.

И, самое главное, не слушать ее условий. Не реагировать на них.

Потому что, несмотря на мое понимание мира и того, что все в нем подвержено правилам и условиям, сейчас я готов сделать то, чего раньше даже в голове допустить не мог: забить на все.

За эти несколько месяцев я устал.

Сам даже не понимал до этой минуты, насколько устал.

Видеть — и не иметь возможности подойти.

Не найти решения задачи.

Конечно, весь мой опыт решения задач любой сложности говорит о том, что надо лучше стараться. Нет нерешаемых вопросов, есть неиспользованные способы решения.

Но проблема в том, что, до недавнего времени, я вообще ни одного способа не видел.

Думал, что, начав работать с подругой моей Задачи, Даной Сидорковой, я смогу получить доступ к их общему жилищу, но потерпел неудачу. Чисто логический просчет, указывающий на явное снижение моих когнитивных функций.

Дана, решив, что я — аутист, общалась со мной соответствующе. И я не препятствовал ей в самом начале, не разубеждал. А затем, когда осознал, что она, вероятно из-за этой моей особенности, предпочитает проводить встречи вне комнаты, то уже было поздно.

Если бы я выглядел и вел себя, как обычный парень, пусть и замкнутый, но понятный, то сумел бы в разговоре добиться приглашения под каким-либо предлогом.

А аутист Сказочник в этом вопросе безнадежен.

К тому же, мне не просто надо было попасть на их территорию, мне, по условиям, выставленным моей Задачей, требовалось сделать это в то время, когда она была бы дома. Чтоб мы могли встретиться. На ее территории. Без свидетелей.

Сам себя загнал в ловушку.

И от этого постоянно чувствую неудовлетворение, гнев и даже отчаяние.

Да, я научился распознавать оттенки этих эмоций.

И, если честно, спокойно жил бы без таких, совершенно лишних в данный момент знаний.

Алена наклоняется еще ниже, явно не замечая, как пялятся на ее грудь со всех сторон. Бегло смотрит в мою сторону, и я встречаю ее взгляд.

И держу его.

Мне на мгновение чудится, что она сейчас встанет и подойдет ко мне. Заговорит. И наш договор таким образом подойдет к своему логическому завершению.

Но Задача, на мгновение вскинув точеный подбородок, отворачивается.

А после встает… И выходит из помещения!

Ее провожают взглядами, и я понимаю, что готов убивать за каждый.

Привычно пытаюсь поймать в себе это чувство, не новое, к сожалению, но словно бы перешедшее на принципиально иной уровень.

Рефлексирую, анализирую себя, применяя давно уже отработанные и самые продуктивные практики, помогающие мне понять, что именно испытываю, и как, исходя из сделанных наблюдений за своим внутренним состоянием, мне следует поступить.

Сейчас одна лишь надежда — на мой мозг, который, все же, является доминирующей структурой в личности. Хочется в это верить.

Потому что мое желание: встать, догнать, схватить и не отпускать больше, в данный момент превышает любую мозговую активность, глушит попытки холодного самоанализа, и от этого диссонанса я опять ощущаю себя разорванным на две части! И теряющим контроль.

Самое страшное с момента взросления, когда в моем организме происходили физиологические процессы пубертата, это потеря контроля над эмоциями, невозможность их определения и даже прогнозирования.

Если называть все простыми словами, а мне хочется это сделать, видимо, точка невозврата достигнута — я в бешенстве.

И схожу с ума.

Рыжая подружка моей Задачи пялится на меня из своего угла, глаза огромные и глупые на редкость. И само это существо глупое. Но не подлое. И, судя по анализу ее личности, ее деятельности и биографии, способное на вполне искренние эмоции по отношению к тем, кто ей близок. А моя Задача ей явно близка.

Настолько, что именно рыжая была выбрана мной, как один из наиболее вероятных способов приблизиться к Алене.

И очень скоро я понял, что неверно расставил приоритеты.

К рыжей, так же, как и к Алене я не мог даже подойти. Она смотрела на меня так, словно я — личность с асоциальным поведением, как минимум. Причины этого мне были ясны: мой образ сыграл против меня, плюс — у рыжей явные ментальные и психические проблемы.

Потратив время на этот вариант и ничего не добившись, я теперь пробую другой способ решения. Пока успехи слабые, но я упорен.

И своего добьюсь.

Я встаю и иду мимо рыжей, забившейся в угол при моем приближении, мимо людей, некоторые из которых находятся в моей базе данных, в разработке. Кстати, тех, с кем сегодня сидела моя Задача, в этой базе нет. Пока.

Но их данные скоро будут у меня.

На улице я смотрю, как моя Задача загружается в такси, щурюсь на номер машины, открываю базу. Как удобно, что сейчас везде есть отслеживание машин, курьеров, да всего, чего только можно. И как удобно, что защита у программ этих агрегаторов смешная.

Отслеживаю путь машины, в которую села Алена, выясняю, что она едет в сторону общежития, и сажусь за руль своей неприметной китаянки. Правда, это только снаружи она китаянка, а внутри полный фарш, индивидуальный заказ. Таких больше нет ни у кого, по моему проекту делали.

Еду к общежитию для того, чтоб увидеть, как Алена заходит внутрь.

И смотрю на ее окна, ожидая, когда загорится свет.

Смотрю и неожиданно вспоминаю нашу первую встречу. И то, как я довез ее сюда. И как целовал в машине, воспользовавшись несколькими ситуативно разрешающими факторами.

И странно становится возвращаться в тот момент, к тому себе, спокойному, привычному. Я ведь думал, что моя жизнь, логичная и полностью предсказуемая, идеальна. И меня устраивает.

Я смотрел на людей, не умеющих думать, прогнозировать, да даже на шаг вперед, что уж говорить о полноценных шахматных партиях, мгновенно разворачивающихся у меня в голове при решении различных задач. Я смотрел на таких людей и понимал, что мы — не просто разные по уровню мышления. Было ощущение, что мы — разные виды в эволюционном плане!

И меня это устраивало.

А сейчас? Не устраивает? Кем я стал?

Я веду себя совершенно иррационально: сижу под окнами и смотрю, как в одном из них загорается свет. И с удивляющей даже меня самого жадностью отслеживаю, как движется там, за задернутым легкой темной тканью стеклом, фигура девушки.

Она ходит, потом садится за стол, потом идет к выходу… Возвращается. Переодевается ко сну, ложится… Короче говоря, совершает самые обычные действия, которые никак не могут мне помочь решить задачу. Не приблизят меня ни на шаг в этом направлении. А, значит, это наблюдение — просто трата ресурсов и энергии впустую.

Почему я здесь? Почему не уезжаю?

Мне это очень надо понять.

И не удается.

Пока.

На моей Задаче красный шелковый халат.

Очень пошло.

Очень вульгарно.

Невозможно смотреть.

Надо снять эту гадость с нее.

Немедленно.

Увлеченный этой мыслью, желанием исправить мир, в очередной раз остро выпятивший свое несовершенство, я делаю шаг вперед, оттесняя испуганно округлившую пухлые губки Задачу в сторону.

Она что-то пытается сказать, нелепо дергается, а затем прижимается к стене.

Поза жертвы.

Мой мозг это все отмечает, но как-то фоном, словно субтитры под кадром появляются и пропадают, фиксируя мое внимание на деталях.

Также фоном идут мои мысли по поводу того, что в намерениях было сначала поговорить.

Проникнуть на территорию, закрепляя таким образом выполнение условия, выставленного Задачей для дальнейшего нашего взаимодействия. И уже без масок объяснить свою позицию. По всем вопросам.

Не просто же так я столько времени решал ситуацию, выстраивал ее так, как надо, искал варианты?

И тут, кстати, следует признать, что сработал совершенно неучтенный фактор.

Фактор случайности, в который я, как человек полностью логичный, не верю. Но, зная историю великих открытий, допускаю, что что-то такое существует. Необъяснимое.

В моей жизни необъяснимых вещей по пальцам одной руки пересчитать.

Одна из них — Задача.

И еще одна — внезапно свалившаяся на меня возможность ее решить.

То, что Дана Сидоркова в последний раз принесла явно не результат своего труда, я понял сразу. И сразу вычислил, кто мог приложить руку к ее работе.

Сетевой мир, на самом деле, маленький. И мы все так или иначе друг друга знаем.

Я опознал знакомую руку в куске кода, который Дана принесла мне на проектную доработку.

После проверил информацию.

И удивился совпадению.

Серый Жнец, один из самых крутых хакеров в нашей реальности, какого-то черта оказался в этом городе. И, судя по всему, плотно работал с Сидорковой. Чем его могла привлечь эта посредственность, непонятно, да я и не пытался выяснять. У каждого свои резоны.

Спроси меня кто-то, чем меня привлекла моя Задача, я бы не смог объяснить. Верней, не смог бы объяснить так, чтоб это понял обычный человек.

Потому я не стал выискивать причины появления Серого Жнеца в городе, а начал игру. Заинтересовать Серого через работу Даны — это очень просто.

Получить от него приглашение на встречу — это логичный следующий шаг.

Их приглашение, а я осознаю, что там, где Серый Жнец, всегда будет его старший брат — Черный Жнец, без которого ни одно серьезное решение в их тандеме не принимается, давало мне возможность диктовать условия.

Я про них знал. Они про меня — нет. В конец концов, я не хакер. Я — универсал. Серый тоже универсал, но он засветился в криминале, потому и уровень общения у него несколько другой. Я — чище и грамотней. И моложе. И умней.

Последнее — неоспоримо, судя по тому, как быстро братья Жнецы заглотили наживку.

И, так как я грамотно создал условия, где я был им нужен куда больше, чем они мне, то мог диктовать свои правила вхождения в их команду.

И одно из них, основное, я сразу и озвучил напряженной Сидорковой.

«Хочу твою подругу», — сказал я ей.

И дал время подумать, как лучше устроить мне встречу с Аленой. Наедине. На ее территории.

Надо сказать, что Сидоркова сопротивлялась, и это даже вызывало уважение. Я очень мало встречал людей, которые не продаются. Похоже, Сидоркова — одна из таких.

И, если бы не давление Жнецов, которых я специально заинтересовал по-максимуму, Дана бы мне подружку не сдала.

Она и сегодня мне позволила с Аленой встретиться с множеством оговорок и условий, которые, как она думала, она имеет право мне ставить.

Я не стал ее разочаровывать.

В конце концов, у любых условий есть варианты.

Это условия Задачи моей безвариативные… Почему-то.

В любом случае, я добился своего.

Заставил Сидоркову позвонить Задаче и договориться, что я приду сегодня за какой-то сумкой, которую срочно надо передать самой Дане.

Задача очень сильно не хотела соглашаться. Истерила по телефону так, что я в какой-то момент потерял уверенность в том, что мой, такой логичный и безупречный план сработает.

Удивительно, как вся логика и безупречность разбиваются о бессмысленность эмоций!

Безумный мир.

Как в нем выживать?

В любом случае, Сидоркова задачу свою выполнила, и я даже подумал, что в ней что-то есть, не зря Жнецы ее выбрали для своих дел и развлечений. Они — максимально жесткие люди, Дана — максимально не подходящий для их игр вариант… Но это если думать логично.

А мне в последнее время все чаще кажется, что этот мир построен не на логике.

И это — жуткое и настораживающее открытие.

Я шел сюда, в общежитие университета, полностью настроенный на разговор. В голове было несколько вариантов развития нашего диалога, которые, в свою очередь, ветвились еще и еще. Эта схема была в моем мозгу, полностью готовая, логичная. Предусматривающая абсолютно все.

А потом Алена открыла дверь.

Красный халат.

Вырез на груди.

Голые пальчики ног, ногти, покрашенные в красный цвет.

Испуганные глаза.

Приоткрытый рот.

Схема разговора, логичная, идеальная, вспыхнув, просто развалилась на куски в моей внезапно опустевшей голове.

Я только и смог, что сделать шаг вперед и закрыть дверь, отрезая нас от всего мира.

А на большее выдержки уже не хватило.

Жертва в ловушке — идеальная ситуация для того, чего я хочу.

Не мозгом. Мозг в сейчас ни в чем не принимает участия. И эта внезапная свобода сводит с ума. И побуждает к действию.

Я наклоняюсь, ловлю испуганную Задачу за талию, пальцы скользят по гладкости шелка, и тепло тела моей недосягаемой женщины окончательно сводит на нет все отчаянные попытки мозга вернуть себе контроль.

Она выдыхает тихо и взволнованно перед тем, как я целую ее.

И полностью подчиняется.

Сразу.

Я словно ныряю в омут, на глубину, даже уши закладывает!

Мягкость, податливость, гладкость под моими пальцами, жар ее тела, жажда ее губ… Ни одной больше мысли нет в моей пустой голове.

И так от этого хорошо!

Я не могу остановится, стискиваю ее, целую все глубже, сжимая талию и укладывая руку на затылок, чтоб еще теснее, еще сильнее, еще ближе!

У меня ощущение, что я пью и никак не могу напиться!

Безумная жажда, которая никак не утоляется, сколько ни пей воды!

Останавливаюсь я только когда тело дает сигнал, что сейчас сознание потеряет. От недостатка кислорода. Потому что я не дышу все это время. Я забыл, как это делать! И, судя по безумному взгляду растрепанной, горячей моей Задачи, она — тоже.

Мы останавливаемся у последней черты, просто чтоб глотнуть воздуха.

И тут я понимаю, что Задача моя обладает уникальной способностью мгновенно приходить в себя. По крайней мере, мыслить она начинает раньше меня. И логические цепочки выстраивать — тоже.

Одна из них, самая очевидная, теперь отражается в огромных не верящих в происходящее глазах.

— Ты… Боже… Ты…

Киваю. Я. Это же логично.

— Ах ты… Га-а-ад…

Не киваю. Это утверждение явно нелогично.

— Как ты… Как ты… Ох, ты…

Жду. Логика так и не проявляется.

Но, вероятно, она запаздывает… Или находится в зачаточном состоянии, и сейчас просто вспышкой прорвалась…

А в следующее мгновение Задача порывисто тянется ко мне и обнимает!

Логика пропадает, так и не успев родиться.

А я подхватываю мою нелогичную, непоследовательную, самую разрушительную в этой реальности женщину на руки, сажаю на себя и снова целую.

Теперь уже не утопая в ней, а умирая просто.

Потому что плевать мне на логичность, на «фактор внезапности», на все остальные объективные и субъективные причины. На все плевать.

Я ощущаю невероятное освобождение, словно до этого по земле ходил, а теперь лечу, едва оттолкнувшись носками ступней от земли. И она со мной летит.

Она — мои крылья.

Мы не доходим до кровати, я просто не могу этого сделать, мне надо выше взлететь. И надо, чтоб она меня поддержала.

На столе она, в своем варварском халате, смотрится экзотическим блюдом, огненным, невероятно сладким, но с острой перечной нотой, только оттеняющей вызывающую сладость десерта.

И мне надо ее попробовать. Хочу дико.

И даже халат этот не буду снимать.

Перечная нота для сладости…

Горячая, влажная, дрожит. Самый вкусный десерт в мире! Самый изысканный. Пробую, щедро, жадно, и Алена вскрикивает и выгибается в моих руках. Красиво. Идеально.

Рывком тяну ее к себе и провожу пальцем, которым собрал эту вызывающую сладость, по губам. Погружаю в полуоткрытый рот. И получаю настолько острое и яркое удовольствие от этого зрелища, от закатывающихся в кайфе глаз, что еще чуть-чуть, и не поймаю ее, мою нерешаемую Задачу!

А я хочу ее поймать!

И догнать!

Сажаю на стол, тяну к себе, и врываюсь в нее, не щадя, не сбавляя скорости! Она кричит, стискивает меня ногами так крепко, что не понять, кто из нас ведет в этой игре!

— Боже, — шепчет она, яростно кусая меня в шею и даря еще один пикантный перечный вкус нашему сексу, — боже… Ненавижу тебя! Ненавижу!

Это тоже нелогично. Совершенно.

Но я целую ее, с наслаждением улавливая тонкие ноты ее вкуса языком, двигаюсь сильно, жестко, держу крепко, и заставляю улетететь. Со мной вместе. Одновременно.

А как же иначе?

Она ведь — мои крылья.

Пусть это нелогично.

Но я уже принял как теорему нелогичность этого мира.

И теперь буду ее доказывать.

С помощью моей Задачи.

— Есть хочешь? — я все еще моргаю, пытаясь убрать радужные круги перед глазами после феерического оргазма, а этот… холодный истукан словно и те трудился! И не кончал! Стоит надо мной, опять полностью одетый, что смотрится реально особенно нагло, учитывая, что на мне-то халат он порвал в стратегически важных местах, смотрит на меня, как сейчас кажется, насмешливо. И предлагает еду!

— Так… — я сажусь на столе, пытаюсь стянуть полы халатика, потом решаю, что это — не первостепенная задача.

А вот по морде ему дать — первостепенная!

Пощечина получается звонкой.

— Как ты мог?

Вторая — еще звонче.

— Гад!

Третья не удается, потому что Джокер перехватывает меня за запястье. И за второе тоже. И держит. Спокойно пережидая мой эмоциональный всплеск.

— Пусти! — я извиваюсь, пытаюсь пнуть его, но он становится так, что мои ноги оказываются по обе стороны от его бедер. Опять! Опять!

Трусов на мне нет, конечно же.

И все внизу — еще сжимается, еще трепещет от только что пережитого кайфа. А еще я чувствую, что тело Джокера… Нет, не Джокера, не Джокера! Сказочника! Гребанного Сказочника! Оно отзывается.

Опять.

Вполне внушительный бугор, сейчас упрятанный за мягкий трикотаж спортивных штанов, упирается мне в промежность, Сказочник второй рукой, свободной от удерживания меня, придвигает к себе, обняв за поясницу.

И лицо его близко-близко… Дышит мне в губы.

И его губы — влажные.

Хочется облизать.

Боже… Я — шлюшка.

Никакого самоуважения… Боже…

— Не могу этого сделать, Задача моя, — шепчет он, и внезапно я понимаю, что его глаза… Они совсем не пустые и холодные, как мне казалось раньше, при наших случайных встречах в универе. И не мрачные огненные омуты, как мне представлялось, когда он был в одной из своих многочисленных масок.

Они — живые. И в них — пожар. От которого горячо мне. Так горячо, боже…

— Пусти… — я тоже уже шепчу, понимая, что не смогу ему противостоять. Что-то есть между нами, поистине дьявольское. Или… Или наоборот. Чудесное. Что-то, чего я не могу осознать пока что. И никогда не могла, кстати.

Потому и шатало меня из стороны в сторону…

Но…

Ему об этом знать не надо!

Он плохо поступил со мной, подло! Столько времени прикидывался маньяком-дегенератом! А сам!!! Маньяк! Дегенерат!

— Не могу, — он ловит мой шепот, словно пьет его, облизывается, как довольный кот, — я выполнил твои условия, Алена. Все. Ты меня впустила на свою территорию. Ты заговорила со мной. Первая.

— Это нельзя назвать разговором!

Сказочник хмурится едва заметно.

— Разговор — это форма общения между двумя и более людьми, процесс вербальной коммуникации…

— О боже! Замолчи! Я не о том говорю!

Я дергаюсь снова, потому что, чем больше я вот так сижу, со скованными его ладонью запястьями и раздвинутыми пошло ногами, тем больше теряю позиции и связность мыслей.

— А о чем? — Сказочник в искреннем недоумении, — ты меня впустила?

Это вопрос?

Киваю.

— Ты со мной первая заговорила.

— Нет!

— Да. Ты сказала, цитирую: «Ты… Это ты…»

— Ох, да замолчи же! Я не это имела в виду!

— Не важно. — Он держит запястья мягко, но сильно. И ведет второй рукой по груди, задерживаясь в самых чувствительных местах. Это диверсия! Дергаюсь, желая высказаться против такого вероломства, но опытные пальцы прихватывают сосок… И все мои высказывания вылетают из головы. — Важно то, что выполнен договор. И теперь я могу с тобой нормально… коммуницировать…

Это слово он произносит так, что я понимаю: скоро начну возбуждаться на вот такую задротскую речь. Скажет он, например, слово «мол-лекула», а я и кончу… Ужас…

— Пусти, — во мне остается еще чуть-чуть уважения к себе. Или это пластинку заело. Потому что он делает такое, очень однозначное движение бедрами… И, ах… А выражение лица — спокойное. Безэмоциональное. Маска. Какого хрена меня это заводит-то? Извращение какое-то… Или я настолько привыкла видеть его в маске, что теперь его истинное лицо тоже так воспринимается?

— А ты не будешь больше пытаться применить физическое насилие ко мне?

Охренел.

Это кто к кому тут насилие применяет! Физическое!

— Буду! — Ну, а что? Всегда надо правду говорить.

— Тогда зачем мне тебя отпускать?

— Чтоб я снова могла применить к тебе физическое насилие!

— А тебе хочется? — Чуть подумав, крайне серьезно спрашивает он.

— Безумно!

Снова подумав, он кивает.

И… Отпускает меня.

Правда, не отходит, а, наоборот, кладет руки по обе стороны от моих бедер, на столешницу и тянется вперед, заставляя меня чуть отклоняться и затем опереться на локти. Халат разъезжается вовсе уж непотребно, хотя и сама ситуация — на редкость непотребная, так что неправильность халата — это меньшее из зол.

— Ты можешь применять ко мне физическое насилие, если хочешь, — серьезно говорит он.

Можно, значит…

И вот после такого разрешения мне как-то уже и не хочется этого делать!

Буквально минуту назад я была готова этого гада исцарапать и побить, а сейчас… Боже, какие у него глаза. Сейчас, без маски, я их так ясно вижу… Светлые. Серые. Красивые.

И губы… Такие губы… И вообще…

Как я раньше не замечала, насколько он красивый?

И девчонки, главное, в универе, тоже его страшным считали…

Где их глаза-то были?

Он — охрененный!

— Хорошо, — я принимаю решение и окончательно ложусь на столешницу, — я запомню, что ты мне дал разрешение.

— А сейчас… — он упирается локтями в столешницу возле моей головы. Тяжесть его тела — приятна. И долгожданна. Боже, я скучала же… Скучала… — Сейчас чего ты хочешь?

А раньше он без слов меня понимал… Как это? Без вербальной коммуникации.

— Поговорить…

Слово вырывается, как дань уважения моей давно уже потерянной скромности и стыду, тоже забытому прочно.

Просто… Приличным девушкам надо разговаривать перед тем, как заняться сексом. Хотя, это условие не было ни разу соблюдено в наших со Сказочником странных отношениях… Так чего теперь пить боржоми?

— Сейчас? — совершенно хладнокровно спрашивает Сказочник. Как можно иметь такой холодный голос, когда такой безумный горячий взгляд? Это… Это просто дичайший контраст.

Заводит.

Хотя я и без того заведена, но… Оказывается, есть, куда еще.

Я теряюсь между невероятно острым желанием получить его член в себя еще раз, тем более, что он, такой приятно твердый и большой, как раз сейчас там, где надо, и готов, и это будит сладкую дрожь предвкушения. Бедра мелко подрагивают от остроты ситуации. И таким же острым желанием хоть чуть-чуть достоинство сохранить. Непонятно, кому оно надо, учитывая, что он только что со мной делал и сейчас делает, но… Спишем это на «тело предало» — самая дебильная отмазка из всех возможных. Дебильная, но в моем положении, оказывается, вполне рабочая.

Телефон верещит входящим звонком.

Дергаюсь всем телом от неожиданности.

Сказочник не отпускает. Он задал вопрос и ждет на него ответа. Ну и, как я понимаю, ему просто нравится вот так на мне лежать и плавненько тереться о меня членом. Не входя. Дразня. Когда успел штаны спустить? Не уловила. Только что ощущала грубую ткань там, внизу, и вот уже… Уже… О-о-ох… Уже непроизвольно выгибаюсь, и ноги шире расставляю.

Еще чуть-чуть, и я сломаюсь, обниму его бедрами и применю физическое насилие.

Телефон умолкает на мгновение. Долгое-долгое мгновение безвременья, когда мы

смотрим друг на друга, и лица наши так близко.

Сказочник выдыхает, видимо, решив обойтись без формального завершения разговора.

И у меня все внутри сжимается в радостном предвкушении. Это — самая мучительная прелюдия в моей жизни! Длиной в несколько месяцев, мать ее!

И сейчас я взорвусь, если он…

Телефон опять звонит.

Сказочник замирает.

А затем легко тянет свою длинную руку в сторону и подхватывает гаджет, лежащий на подоконнике. Для этого ему не надо даже отрываться от меня. Ну что тут сказать: слава нашей малюсенькой общажной комнатке!

Он показывает мне экран.

Данка.

Черт… Я обещала ей позвонить, когда Сказочник уйдет!

— Я ей напишу, что ты спишь, — спокойно говорит Сказочник, потом так же спокойно разблокирует мой телефон, набирая правильно цифровой код, пишет. И все это одной рукой, не двигаясь с места и даже не смотря в экран.

Боже…

Как он меня бесит!

Бесит же!

Именно поэтому, когда он заканчивает и откладывает телефон в сторону, я делаю то, что хотела: обнимаю его бедрами и сама подаюсь вперед.

Определенно, применяю к нему физическое насилие.

Ну а чего, он же сам разрешил…

Моя Задача с успехом доказывает мне теорему о нелогичности этого мира. Двумя разными способами.

Она — просто прирожденный математик.

Правда, устает в процессе доказательства, засыпает.

А я не могу.

Эти месяцы изнурительного поиска решения сказались на моей эмоциональной составляющей.

Если проще, то я стал слишком подвержен чувствам, кажется, именно такое определение я встречал в классической литературе.

Алена спит, а я…

Я задумчиво поглаживаю пушистые легкие светлые волосы, в идеальном беспорядке разметавшиеся по подушке, провожу пальцами по точеному носику, приоткрытым губам…

Проскальзываю чуть поглубже, обжигаясь о горячую влажность. Есть еще один способ доказательства теоремы. И он мне тоже явно понравится.

Но…

Оставим на потом.

Сначала надо решить вопрос с перемещением моей Задачи в более комфортные условия.

Ее кровать раздражает.

Она скрипит, вообще еле держится на болтах, и невероятно узкая. Мы едва помещаемся вдвоем. Как можно на таком спать?

И как можно в таком жить?

Мне редко приходилось бывать в подобных местах, я не выношу скопления народа и общее жилье. Только по необходимости.

И то, что моя Задача живет в этом, ходит в общий душ, где ее может увидеть кто угодно, дополнительно выводит меня из равновесия.

Если бы я мог, я бы прямо сейчас завернул спящую измученную Алену в одеяло и вынес отсюда.

Какое-то время я обдумываю такой вариант развития событий, но после отметаю его, как чрезмерно логичный.

Где-то в глубине моего сознания, в момент принятия решения, возникает удивление: с каких пор для меня вещи чрезмерно логичные являются несостоятельными?

Как-то очень быстро моя устоявшаяся картина мира ломается. Прямо в геометрической прогрессии.

Это должно настораживать, и настораживает даже, но…

Моя Задача тихо вздыхает, поворачивается на бок и обнимает меня рукой, устраивая щеку на груди.

И я замираю, боясь вздохнуть лишний раз.

Тяну носом воздух, снова ловя невероятно вкусный аромат ее волос, ощущаю, насколько нежная и теплая у нее кожа. И прислушиваюсь к себе, раскладывая свои эмоции и впечатления от происходящего.

Пытаясь быть отстраненным.

И не умея этого сделать сейчас.

Всегда умел.

Всегда, в любой ситуации, я легко мог отстраниться, посмотреть на происходящее со стороны, оценить его, принять правильное, взвешенное, просчитанное на максимуме решение.

А сейчас…

Она тихо спит, моя Задача, которую я, как теперь можно себе признаться, так и не решил.

И прихожу в логичному выводу, что решать я ее буду… Долго. Срок вообще непонятен. Даже приблизительный.

Обычно меня такие перспективы выводили из равновесия. Не терплю нерешаемых вопросов. Это нарушает логичность мира. Мою внутреннюю логику подвергает сомнению.

Но сейчас, конкретно в этой ситуации… Мне все нравится. Я хочу растягивать это как можно дольше.

Максимально долго.

— Слушай, ты такой горячий… — сонно бормочет она, не открывая глаз, и я удивляюсь, каким образом не заметил ее пробуждения? — У тебя температуры нет?

— Есть, — отвечаю я на очевидный вопрос, — тридцать шесть и шесть.

— Блин… — она шлепает меня ладонью по груди, — я не о том!

— А о чем?

— О том, что… Ой, все, проехали.

Я молчу, пытаясь понять суть диалога.

И, как только мне кажется, что я понял, о чем она, как Алена тут же снова резко меняет тему разговора:

— А теперь рассказывай мне, что все это значит.

Я молчу, ожидая продолжения, но его не следует. И мне приходится наводить Алену:

— Мне требуется уточнение.

— Какое еще уточнение? — она сонно зевает, царапает меня ноготками по груди, трется щекой. И вот эта тактильность, такая привычная для нее, меня заставляет терять нить разговора окончательно. Я просто прикрываю глаза и погружаюсь в своеобразный транс, схожий с тем, когда к тебе на грудь забирается кошка и принимается мурчать.

Причем, я прекрасно знаю причины того, почему человека это успокаивает, как это влияет вообще на нервную систему…

Но какое отношение имеет к этому методу релаксации то, что происходит сейчас?

Алена — не кошка. У нее нет специального механизма, которое заставляет мышцы гортани и диафрагмы сокращаться, позволяя голосовым связкам вибрировать в нужном диапазоне…

— Я просто хочу узнать все.

Если можно в еще больший ступор впасть, именно этим я и занимаюсь сейчас.

Все.

То есть, с самого начала?

Или с какого момента?

— С момента моего рождения?

— Эм-м-м… — она приподнимается на локте, смотрит на меня удивленно. — Нет, наверно…

Наверно?

А точнее?

— Может, потом… Но вообще… — она ложится на спину рядом, и я смотрю теперь, как мерно поднимается и опускается ее роскошная грудь… И что я там думал о кошачьем гипнозе? Несостоятельно… А вот это — да-а-а… Алена же, явно не понимая моего настроя и состояния, продолжает задумчиво, — знаешь, я кажусь себе дурой. Честно. Столько времени ты меня дурил, просто представить страшно, сколько… И тоже, наверно, считал меня дурой…

— Нет.

— Ой, ладно тебе! — машет она ладошкой, — смотрел на меня так… Словно насквозь видел. Я же до ужаса тебя боялась!

— Я знаю.

— Вот именно… Знает он… Почему ничего не сделал тогда? Зачем мучил?

— Я? Ты говоришь бездоказательные вещи. — Я настолько удивлен ее словами, что какое-то время приходится искать варианты логичных и все вопросы закрывающих ответов, — ты сама поставила условие, не подходить. Ни при каких условиях.

— Ну ты же, выходит, нарушил?

— Нет. Ты потом смягчила условие, помнишь?

— Эм-м-м… Не особо… Когда это?

И вот тут я понимаю, что ничего не понимаю.

Учитывая, что происходит это впервые за всю мою жизнь, то как-то даже не по себе становится. Когнитивный диссонанс во всей его красе.

— Ты поставила условие для нашей следующей встречи, — ровным голосом начинаю отвечать я, — если впустишь в комнату, тогда мы поговорим. И ты еще раз мне это все подтвердила, когда я пришел сегодня. У стены. Помнишь?

— Правда? — она снова ложится на бок, моргает удивленно. И я понимаю по совершенно пустым, чистым глазам, что она и в самом деле ничего этого не помнит! Она не помнит конкретных условий возврата. Дословно. Но как такое может быть? Это же — основополагающие вещи! — Знаешь, я тогда, на балу, была до такой степени злая на тебя и обиженная, что все, как в тумане было… Я увидела, как ты того человека… И ты такой был… Жуткий. И до этого, согласись, наши отношения мало походили на нормальные, потому я и… Подумала, что ты… Ну, какой-то бандит… Но даже это я бы тебе простила… — тут она думает чуть-чуть и честно добавляет, — наверно… Но ты ничего не объяснил же! Значит, для тебя мое мнение вообще ничего не… И до этого… Ты с другими спал девушками, таскал их в свою квартиру, ту, что в пентхаусе… А я… Я разозлилась тогда. Я не имела права злиться, в конце концов, мы ничего друг другу не обещали, но я разлилась… И… Сегодня… О чем ты спрашивал, вообще? Я толком не поняла даже, я…

На этом моменте я вынужден прервать ее бесконечный монолог, пока голова не лопнула от напряжения, призванного переварить всю вываленную на меня, неструктурированную совершенно, информацию.

Алена тихо пищит мне в губы, то ли возмущенная тем, что ее так бесцеремонно прервали, то ли просто от переизбытка эмоций.

А потом, сладко и обреченно выдохнув, обнимает меня. Прижимается своей роскошью к моей груди, трется, и я с животным совершенно восторгом, не имеющим ничего общего с мыслительной деятельностью высокоразвитого существа, ощущаю, как соски собираются в вершины и становятся твердыми. А еще осознаю, что у меня имеется неисследованная эрогенная зона в организме. В районе груди. Там, где сейчас так правильно прижимается моя Задача.

Мне хочется сказать ей об этом, но не получается.

Алена сама проявляет инициативу, наваливается на меня, заставляя лечь ровнее на спину, а после…

После я понимаю, что метод наблюдения, несмотря на то, что относится к категории самых старейших, классических, во многих ситуациях является основополагающим.

Потому что наблюдать за чуть смущенной, но готовой к экспериментам Задачей — это отдельный уровень восприятия. И удовольствия.

Она облизывает губы, потом целует мою шею, ниже, грудь, выбирая очень правильный ритм и места для воздействия, потом еще ниже…

— Боже… — шепчет она, прикусывая мою кожу в районе пупка, — как мне это все нравится… Ты — такой дурак…

— Это… Спорное… Бездоказательное… Утверждение… — я не могу, все же, оставить ее слова без комментариев, и Алена тянется ладошкой вверх, чтоб закрыть мне рот.

— Дурак… — гладит по губам, позволяет прикусить себя за пальчики, сжимает шею, скользит ниже… И все это время целует меня внизу живота… Заставляет напрягать мышцы… Все напрягать в предвкушении. — Дурак… Тянул столько времени…

— Условия возврата… — выдыхаю я, пристально наблюдая за ее действиями у своего паха, — надо было соблюсти…

— Т-ц… — с досадой закатывает она глаза, а после…

После легко и мягко насаживается губами на мой член!

Без предупреждения! Без предварительного обговаривания программы! Я был уверен, что это — моя опция, быть внезапным и доминирующим!

А, оказывается, моя Задача отлично у меня ее переняла!

Настолько хорошо у нее получается, что я не могу даже сделать выдох.

Смотрю только, как, после первого погружения, Алена выпускает меня изо рта и начинает посасывать, словно сладкую конфету, причмокивая и чуть ли не урча от наслаждения.

И это — самое невероятное зрелище в моей жизни.

Я настолько погружен в него, что время останавливается.

И только ее чуть прищуренные в легком смехе глаза и шепот: «Дыши…» приводят меня в чувство.

Начинаю дышать, непроизвольно в такт ее движениям.

Мозг, тем не менее, кислород получает и принимается работать. Анализировать происходящее. А потом и сигналы к действию выдавать.

Я тянусь к светлой взъерошенной макушке, собираю пушистые волосы в горсть и перехватываю управление процессом.

Алена не противится, без вопросов уступая мне руль.

И я ее на этот руль с упоением и кайфом насаживаю в том темпе, какой мне нравится. Смотрю в поплывшие глаза, на то, как погружаюсь в ее мокрый рот, и голову заволакивает острым до безумия удовольствием.

Я не отпускаю свою невыполняемую Задачу долго. И позволяю ей пальчиками поиграть на своем теле в процессе и получить бешеную, сладкую разрядку практически одновременно со мной.

После затаскиваю Алену на себя, обнимаю.

Она тяжело дышит и явно не в себе сейчас. Я наслаждаюсь тем, как волны посторгазма проходят по ее телу, какая она послушная в это мгновение, покорная мне, мягкая и нежная.

Мне нравится просто лежать с ней, ощущать ее на себе, дышать ею.

Странно, раньше я не испытывал потребности в тактильном контакте с партнершей после секса. А сейчас…

Нелогичность мира, да. Еще одно доказательство в копилку.

— То есть, ты не подходил ко мне все это время, — неугомонная Задача моя слишком быстро приходит в себя, — потому что я тебе условие поставила? И ты его выполнял?

— Да.

Она вдыхает. И выдыхает.

— Ты — больной.

— Нет. Мама меня проверяла.

— Ален… — вид у Данки на редкость виноватый. Она хмурится, осматривает меня с ног до головы, словно выискивает нанесенный Сказочником ущерб.

И, когда находит, а его легко очень найти, все на лице, как говорится, еще больше расстраивается.

— Ален, блин… Это он, что ли?

Я слегка рассеянно касаюсь пальцами крупного засоса по линии скулы, прикрываю рот ладонью, не сумев сдержать зевок.

Ночь была дикой.

И утро.

И вчерашняя ночь тоже.

Как я на пары умудряюсь ходить все эти дни, вообще не понимаю. Наверно, во мне все-таки сил полно, с запасом.

Сам Сказочник, естественно, ежедневными походами за знаниями себя не утруждает. И меня настойчиво пытается задержать в своих загребущих лапах.

Но я и без того им пропиталась настолько, что, если еще и на пары ходить не буду, то превращусь в его… как это он говорил? Функциональный придаток, вот.

С одной, основной функцией.

И не то, чтоб я была против…

Нет, я очень даже за!

Но не двадцать четыре на семь же!

А у Сказочника, как мне иногда кажется, вместо члена там кость. И эта кость никогда не падает.

Как он вообще столько времени без секса жил?

И можно ли верить этому? Словам его?

Хотя…

Если я что и поняла про своего безумного любовника, так это то, что он не врет. Не считает нужным заморачиваться. Если не хочет что-то говорить, просто молчит. А вот опции вранья в его механизме не водится.

Так что, вероятно, про целибат все это время, пока мы с ним «встречались», редко и спонтанно, ну, я думала, что спонтанно, а он-то все планировал… Короче говоря, про целибат он мне не свистел.

И вот в этом тоже качественное его отличие от любого другого свистобола, которых было полно в моей жизни.

Ну вот какой парень будет честно рассказывать девушке, с которой даже толком не встречался, не обещал ей ничего, по сути, что он за время их знакомства ни с кем не спал? И даже не смотрел ни на кого?

Все будут себе цену набивать, рассказывать, что они — дико популярные парни и прочее… Потому что столько месяцев без секса… Это либо девственник, либо больной.

Мой Сказочник точно не девственник. И не больной, его мама проверяла, как он говорит.

Просто вот такой.

Уникальный.

А я влюбилась.

Ну вот что тут поделать?

Влюбилась.

И, главное, фиг знает, когда… То ли при первой встрече нашей, то ли после первого поцелуя в машине… То ли после первого секса. На колесе обозрения, блин.

Короче, если кто и больная в нашей паре, то это я.

— Я ему скажу, придурку, — злится Данка, но я ее торможу.

— Все нормально, Дан, я сама разберусь.

— Ален… Ну я переживаю, — начинает она оправдываться, — понимаешь, он просто…

— Он — просто тот еще засранец, — вздыхаю я, — у тебя не было шансов, подруга.

Данка молчит.

Отворачивается.

Я вижу на ее шее, у ключицы, тоже парочку характерных пятен. И мудро не влезаю. Хотя, Сказочник мне про нее все рассказал.

Он же не умеет врать, да?

И я этим уже умею пользоваться. Научилась за неделю, что мы с ним живем вместе.

Блин…

До сих пор не верится.

Мы. Живем. Вместе.

Я живу с парнем.

Пипец.

Я, которая едва могла ужиться с девчонкой, Данка — счастливое исключение, да и то лишь потому, что не отсвечивала и дома появлялась периодически, уже неделю живу с парнем.

И мне, блин, нравится!

Понятно, что по ночам меня вообще все устраивает, мы не спим совершенно, добирая пару часиков днем и с утречка.

Но вот быт… Привычки… Да просто присутствие рядом другого человека!

Удивительно, что мы до сих пор не поругались до матерного лая!

Хотя, с моим Сказочником ругаться нереально. У него этой опции тоже нет.

А у меня нет повода.

Почему-то.

Он чистоплотный, носки не разбрасывает, белье меняет каждый день, блин. Любит тишину, работает в наушниках, отвлекается на приготовление еды, офигенно вкусно, кстати, готовит! Говорит, мама научила.

На карте у меня появляются деньги. Постоянно. Они мне не нужны, но меня никто не спрашивает. Просто бабки переводятся и все. Такой знак внимания. Без слов. Без комментариев.

Когда попыталась на эту тему поговорить, только брови поднял удивленно. Для него это вещи, вообще не стоящие обсуждения.

Мою еду ест.

С аппетитом, кстати.

Не рассказывает о том, что его мама готовит по-другому.

Посуду загружает в посудомойку.

Белье свое — в стиралку.

Блин, мне досталось комбо просто!

Я не знаю, что будет дальше, но пока что… Пока что я опасаюсь в эту сторону даже дышать.

Мы не говорим о будущем, вообще. Я страшно боюсь, что он что-то такое скажет, что меня не устроит… Я замуж не хочу. Пока.

Но, вот честно, если позовет, то…

Блин…

У нас с ним сейчас что-то такое… Непонятное. Но уникальное. Как и он сам.

Про Дану Сказочник сказал, что у нее контракт с серьезными людьми. Я видела этих серьезных людей сегодня утром, когда они Данку к универу подвозили.

И впечатлилась. Они… охренительно серьезные.

Как только Данка не пугается, находясь рядом с ними, непонятно.

Но явно не пугается. И подавленной не выглядит.

Но она всегда была такой… Не сильно эмоциональной. Очень собранной и твердо знающей, чего ей надо. Не то, что я.

Я бы рядом с такими опасными мужиками от страха писалась, реально.

Мне и Сказочника моего, с его иногда пугающим жестким взглядом, за глаза.

— Дан… — я все же решаюсь ей сказать, — ты, если что… Всегда позвонить можешь… И вообще…

— Да у меня-то все отлично, — машет рукой Дана, искренне, причем, и меня чуть-чуть отпускает. Когда у нее все не отлично, она себя ведет по-другому, я-то помню. — Я напряглась из-за тебя. Сказочник же… Ну, ты его так боялась…

— Боялась, — киваю я, вспоминая с улыбкой то свое тупое состояние постоянного напряга в его присутствии. Гад какой, все же! Мучил меня столько времени!

— А потом…

— А потом перестала бояться, — договариваю я за нее, улыбаясь, — все к лучшему, Дан, верно? И у тебя, и у меня.

— Определенно, — кивает она.

Потом меня окликает Машулька, и мы с Данкой расходимся по разным аудиториям.

На паре я отвлекаюсь на внезапную смс от моего Сказочника.

«После пар я тебя заберу»

Ого…

Нет, он меня пару раз забирал после учебы, но, в основном, у него во второй половине дня работа как раз, И вечером тоже. Потому я доезжала до дома на такси.

«Что-то случилось?» — уточняю я на всякий случай.

«Да, мама в городе»

О… Черт…

Если есть на свете слова, способные вывести из равновесия практически любую девушку, так это именно они: «Мама в городе».

Я не знаю, как у меня получилось досидеть до конца пар, как вообще сил хватило лицо держать!

На самом деле, не хватило.

Машулька срисовала влегкую мою нарастающую невменяемость.

И даже попыталась выяснить, чего это я такая бледная, но нарвалась на грубость и отвяла.

Обиделась.

Но мне на ее обиды сейчас пофиг.

Мама в городе, блин.

Хуже этого может быть только одно: МОЯ мама в городе. Или бабушка. Или весь мой женский десант.

Наверно, мама моего Сказочника — это еще и ничего?

Проблема в том, что за эти дни, которые мы с ним живем вместе, про его семью я узнала ровным счетом нифига.

Нет, он ничего не скрывал, на прямые вопросы отвечал… Но надо понимать, как именно он умеет отвечать на прямые вопросы.

Прямо, да.

Коротко. Логично. Честно.

Нифига не понятно.

Ну, или я еще не до такой степени успела его узнать, чтоб улавливать суть между слов.

Короче говоря, про маму Димы я знаю только то, что она — вдова, причем, уже давненько, управляет собственным большим бизнесом, к которому Дима имеет совсем маленькое отношение. И на этом все.

Еще то, что она в том году попала в аварию. И именно поэтому Дима тогда так исчез надолго.

На вопрос, что стало причиной аварии, Дима ответил честно: неисправность автомобиля.

Очень информативно.

Маму Димы я видела в интернете, специально зашла погуглить. И впечатлилась, конечно, и внешностью, изысканно-аристократической, и списком принадлежащих ей компаний.

Такая женщина… Непростая.

Хотя, она и не может быть простой, зная ее сына.

И вот теперь эта непростая женщина приехала в наш простой город. Явно по мою простую душу.

Понятно, что у меня все внутри трясется, и успокоиться ни в какую не получается. Нервно осматриваю себя в большом зеркале в холле универа. Блин… Ничего хорошего.

Одета черти как… Верней, не черти как, но явно не для первой встречи с мамой. Джинсы и футболка. На ногах — кроссы. Прическа в беспорядке. На лице из макияжа — только помада и дико горящие щеки.

Безуспешно пытаюсь хотя бы волосы пригладить.

Матрешка, блин.

— Аленка, охуенно выглядишь! — Петька Ставиков, мой бывший однокурсник, отчислившийся еще в прошлом году за многочисленные хвосты, неожиданно оказывается позади меня, щедро обнимает и целует в щеку! — Как вы тут? Сто лет не виделись!

— Нормально, — бормочу я, выбираясь из загребущих лап, — а ты чего? Ты же в армию ушел, говорили?

— Так я уже пришел! — бурно радуется Петька, — вот, восстанавливаться хочу!

— Ну, удачи…

— Слушай, — Петька осматривает меня прищуренными глазами, лыбится довольно, — а ты еще круче стала. У тебя парень есть?

— Есть.

А вот это уже не мои слова. И тон не мой.

Вздрагиваю, оборачиваюсь.

Ну конечно, мой Сказочник, как и положено мистическому существу, появляется всегда не вовремя. Для меня.

А вот он точно в обратном уверен.

Стоит, привычно держит руки в карманах, капюшон надвинут на лицо. И вид, и голос — пугают.

Меня пугают.

А вот Петька, которому в армии, судя по всему, последние мозги отбили, показательно обнимает меня за плечи и лыбится вызывающе:

— А ты кто такой? Парень? Че-то стрем…

Больше он ничего не может сказать, да и я ничего не могу сделать.

Мой Сказочник, который сейчас вообще не Сказочник, а очень даже Чудовище, мгновенно оказывается рядом, как-то очень легко, играючи, перехватывает Петьку за горло и так же легко уводит его от меня сразу на пару шагов.

Я реально только моргнуть успеваю!

Пока разворачиваюсь, пока рот открываю, все уже завершается.

Остается только картину маслом изучать: Петька валяется на полу, моё персональное Чудовище сидит над ним на корточках и что-то тихо-тихо говорит. А Петька слушает. И кивает. Я не вижу лица Димы, но вижу лицо Петьки. И оно бледное и испуганное, словно с ним реально Чудовище сейчас разговаривает, а не простой с виду парень в толстовке и капюшоне.

Мимо идут студенты, что характерно, ни один не тормозит, не смотрит даже в нашу сторону, не снимает на камеру происшествие.

Все обходят нас, словно вода — камень.

Опомнившись и тоже испугавшись, что Дима сейчас Петьку прикончит, я делаю пару шагов в сторону парней, но Дима уже поднимается и поворачивается ко мне.

И его лицо, чуть скрытое капюшоном… О-о-о… Я — ненормальная. Мне надо его бояться. Джокер, Чудовище, Сказочник… Жуткий тип.

Смотрит так, что все внутри леденеет… и горит одновременно.

И он, мне кажется, эту двойственность прекрасно считывает.

Едва заметно усмехается, делает шаг ко мне… и проводит ладонью по моему плечу. Именно в том месте, где касался Петька. Словно стирая его прикосновения. Заменяя своими.

Очень собственнически. Очень маньячно. Очень заводит.

Задираю подбородок, смотрю в его лицо. И на задворках сознания — привычное уже удивление: как я его могла не узнать? Где были мои глаза? Где мои мозги были? А сейчас… Сейчас-то где они, блин?

— Нас ждет мама, — коротко говорит Дима.

Точно…

Мама…

Мама же в городе…

Блин.

Через полчаса, пятнадцать минут из которых мы тратим на быстрый, но невероятно горячий секс в машине, потому что Дима очень зол, а я — очень возбуждена, мы добираемся-таки до апартов.

На лифте поднимаемся на наш этаж.

С нами едет наш сосед — высокий накачанный парень с порочным надменным лицом.

Именно про него, оказывается, судачили горничные в тот день, когда случился пожар в комплексе.

Это выяснил Дима, практически сразу после нашего… эм-м-м… не помню уже, какого по счету примирительного секса. Короче, не в первый день нашего восстановления общения, а во второй, наверно… Или в третий.

Не помню деталей.

Это сказочное мое Чудовище ничего не забывает. Даже того, что во время секса произнесено.

И мои слова «спал с другими девушками, таскал их в пентхаус» очень хорошо запомнил. И потом, когда мы чуть-чуть смогли выдохнуть и оторваться друг от друга, с меня спросил за них.

Я не стала из себя ничего строить и рассказала.

А он, задумавшись, постучал по клавишам небольшого портативного устройства, марку которого я опознать не сумела… Нетбук? Маленький ноут? Или что-то еще, более навороченное?

Пока я разглядывала новый для меня девайс, Сказочник вывел на экран записи с камер за тот день. Откуда у него доступ к камерам комплекса я, само собой, даже задумываться не стала.

Пошла чай делать.

А когда вернулась, Дима мне показал фото этого вот парня, своего соседа. Ну что сказать… Типаж был похож, да. Если прямо приглядываться. А так я бы этого лощеного красавчика никогда с моим загадочным маньяком не спутала.

Потом Дима показал мне, как этот парень общается с девушками в зале комплекса. И как ведет к себе. И как девушка выходит из его квартиры. Реально, пошатываясь.

Я смотрела и чувствовала себя та-а-акой дурой. Боже… Ну вот почему я всегда так? Почему я не могла позвонить, спросить, блин, сразу?

Почему сразу в плохое поверила?

Мамин неудачный опыт?

Бабушкино воспитание про то, что неподходящих мужчин надо отпускать сразу? И я ведь так и делала! Сразу отпускала. И отлично все работало!

До Сказочника.

А с ним… С ним — все по-другому.

— Ну ты тоже хорош, — я не могла полностью согласиться с тем, что дура. И напала в ответ, — мог бы и спросить. А ты пропал.

— Я хотел спросить, — спокойно и холодно ответил Дима, свернув картинку на экране, — и даже приехал сюда, в общагу. Но ты была занята танцем с Владимиром Чекулаевым и меня не увидела.

Ох, блин…

Я только моргала удивленно, пытаясь вспомнить события того вечера. Я, определенно, с кем-то танцевала. И, возможно, даже с Вовкой. Он, кстати, через неделю после днюшки загремел в армию… Как-то внезапно, отсрочка отменилась, что ли? Или…

У меня перехватило дыхание от внезапной догадки, что к этому событию мог быть причастен Сказочник.

Я даже поизучала его бесстрастное лицо, пытаясь найти подтверждение своим мыслям, ничего, естественно, не нашла и сильно на это обиделась.

И встала даже, с намерением уйти.

Куда-то.

Но Сказочник легко поймал меня и усадил на себя. Сначала просто так, а потом не просто так.

В итоге, ситуация разъяснилась и забылась.

И вот сейчас я смотрю на красавчика-соседа, вспоминаю свою ужасную ошибку… И свою нелепость и дурость.

Вот как у Чудовища моего сказочного получается все время быть правым? Как?

Потом красавчик ловит на себе мой взгляд, улыбается, но натыкается на бесстрастное лицо Сказочника и отворачивается, делая вид, что он вообще меня не видит.

Мы выходим на одном этаже, и я толкаю Сказочника в бок локтем. Он только усмехается холодно. И вот клянусь, лучше уж его обычная бесстрастность, чем эта усмешка! Жуть же!

— Прекрати! — шиплю я, — он просто посмотрел!

— Да, я видел.

— Что ты видел?

— Что он посмотрел.

— Ой, все! Не будь таким говнюком!

— При маме этот лексикон лучше не использовать.

Ой, блин… Мама же в городе…

Через минуту, глядя на изысканную, утонченную леди, я понимаю, что слова мне придется очень жестко выбирать, прав мой Сказочник.

Я таких женщин только в документалках видела, где королевские семьи показывали.

Мы сидим за столом, пьем чай, общаемся. Типа.

Она — общается, я — пытаюсь не напортачить окончательно. Первое впечатление не изменить, а я и так уже произвела, как мне кажется… Видом своим и футболкой с Джокером.

— Я очень рада, что Дмитрий решил нас познакомить, — говорит Раиса Сергеевна. И добавляет, — наконец.

Я кошусь на Диму, с привычно равнодушным выражением лица сидящего на диване и щелкающего по клавиатуре своего устройства.

Никакой помощи, само собой. А чего я ожидала?

— Ты местная? — интересуется Раиса Сергеевна.

И, прежде, чем я открываю рот, Дима говорит, не отрываясь от экрана:

— Мама у тебя есть полное досье на Алену. Смысла в диалоге никакого.

— Смысл в диалоге — узнать собеседника, — Раиса Сергеевна смотрит на сына, и в глазах ее — чуть-чуть раздражения и бесконечное море терпения.

— Ты ее знаешь лучше, чем она сама.

— Дмитрий!

— Мама, ты приехала без предупреждения явно не для того, чтоб тратить время, свое и наше, на бессмысленные диалоги.

Я на протяжении всего этого только рот открываю.

И молчу.

Блин, это очень напряженно!

— Дмитрий, Евгений Измаилович хотел с тобой о чем-то поговорить.

— Я не получал список тем для разговора.

— Просто встреться с ним. Сейчас. Он внизу, в лаунже.

— Пусть поднимется, мы все обговорим здесь.

— Дмитрий. Спустись. В лаунж.

Голос железной леди тоже железный. Лязгает затвором. Жу-у-уть…

И это…

Она хочет остаться со мной наедине?

Не надо! Не надо, пожалуйста!!! Мне страшно!!!

Я смотрю на своего Сказочника, ловлю его вопросительный взгляд. И неожиданно понимаю, что достаточно мне просто дать понять, что я не хочу оставаться с его мамой наедине… Он не уйдет.

Ослушается мамы, такой мамы, умеющей говорить таким голосом.

Он просто заберет меня с собой, например. Или настоит, чтоб неизвестный мне Евгений Измаилович поднялся сюда.

Моё сказочное Чудовище меня защитит. Даже от мамы.

И это наполняет такой уверенностью, силой такой, что я… Едва заметно киваю. Отпуская.

В конце концов, мне надо уметь держать удар. Если я хочу и дальше быть с моим сложным парнем. А я хочу.

Дима понимает меня, как всегда.

Встает и спокойно выходит за порог.

Его мама, доброжелательно улыбаясь, отслеживает, как он выходит, как закрывает дверь, потом еще пару минут смотрит, словно ожидая, что он вернется…

А после подается ко мне всем корпусом, хватает мою руку и говорит, взволнованно блестя глазами:

— Алена, пожалуйста… Скажи, что ты беременна.

— Дима, я хочу сделать Раисе Сергеевне предложение.

Я отрываюсь от экрана ноута, где как раз ведется трансляция с камер, установленных в моих апартах. Со звуком, естественно.

И потому смысл фразы Евгения Измайловича не сразу доходит.

Смотрю на маминого верного пса, уже очень много лет ревниво охраняющего свою хозяйку от всех проблем. В том числе, и от тех, что связаны с мужчинами. Нет мужчины на горизонте, откуда проблемам взяться? Все логично.

В любой другой ситуации… Но сейчас…

Сейчас я провожу испытание невероятного по мощности дихотического прослушивания: в одном наушнике у меня — мама с ее возмутительным и совершенно неожиданным для меня лично рассказом о том, как она ждет внуков (оказывается!!!), а в другом, свободном от наушника ухе — мерный, спокойный голос Евгения Измайловича, объясняющего, когда и как именно он собирается полностью забрать у меня мою маму.

И этот двойной, вообще разнополюсовый поток информации — серьезное испытание для мозга. Даже для такого, как мой.

Хотя, судя по тому, что я могу обрабатывать этот поток с одинаковой скоростью, асимметрия полушарий головного мозга у меня минимальна.

И, тем не менее, я прибегаю к серьезному волевому усилию, прикидывая, что первичней. Мама или… мама!

Да, она умеет атаковать сразу с нескольких сторон…

И, главное, моя Задача молчит!

Не отвечает на прямой вопрос мамы!

И это — новый уровень стресса для меня.

— Я знаю, что для тебя этот момент непростой… — доносится до меня голос Евгения.

— Я давно наблюдаю за тобой, Алена, и понимаю, что в тебе есть то, что привлекает моего мальчика… — делится совершенно ненужной информацией с моей женщиной мама.

— Именно поэтому я сначала решил с тобой поговорить…

— Именно поэтому я решила вот так с тобой по душам поговорить…

— В любом случае, я тебе обещаю, что твоя мама будет счастлива. Я все для этого сделаю. После случившегося, я…

— В любом случае, ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку… И я надеюсь, что ты, после случившегося…

Так, стоп!

Поднимаю руку, призывая Евгения замолчать, наконец.

И набираю Алену.

— Да… — голос у моей Задачи обескураженный. Оно и понятно: мама в атаке — это не каждый взрослый мужик способен выдержать.

— Алена, скажи маме, чтоб она заканчивала цирк и спускалась вместе с тобой в холл.

Отключаюсь, не дожидаясь ответа.

Поворачиваюсь к Евгению:

— Я разрешу тебе жениться на моей матери с одним условием, — отмечаю крайнюю заинтересованность Евгения, а также легкую гримасу, появившуюся и исчезнувшую на лице при моих словах про разрешение. Но мне категорически похер на то, что я тут чьи-то чувства оскорбляю. Всегда похер было, и сейчас не исключение нисколько. Потому продолжаю.

— Ты сейчас заберешь мою мать и увезешь ее обратно в Москву. И гарантируешь, что в ближайшие несколько месяцев она здесь не появится.

Евгений, помедлив, решительно кивает.

Мое условие приемлемо и принято. Уже хорошо.

Мама с Аленой спускаются минут через пять.

Задача моя розовеет щеками и ушами, а мама, как обычно, невозмутима и холодна.

— Ты помнишь, что я тебе говорила про камеры видеонаблюдения и прослушку? — спрашивает она у меня.

— Да, мама, — киваю я.

— С каких пор ты перестал воспринимать мои слова всерьез?

— Я всегда воспринимаю тебя всерьез, мама.

— Тогда как ты мог?

— Это сложный вопрос, мама. Думаю, тебе пора.

— Ну уж нет! Я только приехала!

Мне не требуется даже смотреть в сторону Евгения. Он знает, когда надо включиться.

— Раиса Сергеевна, тут срочное дело…

— Отмените!

— Нет, требует вашего личного участия… — он подхватывает маму под локоток и настойчиво ведет в сторону от нас.

Я разворачиваю Алену к себе за плечи, смотрю ей в глаза, прикидывая, насколько сильный урон нанесен моей любимой женщине моей любимой мамой.

Их теперь две, любимых в моей жизни.

Глаза у Алены чуть испуганные, зрачки расширены. Губы приоткрыты. Но, вроде бы, не в шоке. Уже неплохо.

— Ты не ответила на мамин вопрос, — шепчу я, чуть наклонившись и с трудом удерживаясь, чтоб не лизнуть эти яркие влажные губы. Вкусные, сочные.

Мы вместе, по моим критериям, очень долго уже, а насыщения не происходит. Только аппетит разгорается с каждым днем все больше и больше.

И я давно уже сделал соответствующие выводы из ситуации.

И планировал с результатами сведенных в одну таблицу данных ознакомить Алену в самое ближайшее время.

Но мамин приезд поломал выстроенный логично и грамотно план.

Значит, придется импровизировать.

— Какой? — шепчет Алена, завороженно глядя на меня. Я за этот ее взгляд готов все сделать. Сам не понял, как такое случилось. Когда? В какой момент допущена слабость?

— Ты знаешь, какой…

— А… — рот еще приоткрывается, — о-о-о… Про беременность, что ли? Боже… Нет! Нет, конечно! — пауза… И затем, с гораздо меньшей уверенностью, — ну нет… Нет, конечно…

Понятно.

Этот момент требуется проконтролировать.

— Слушай… — она оглядывается на разговаривающих в сторонке маму и Евгения, — этот мужчина… Он был с тобой… Тогда.

— Да, — киваю я, — был.

— Это твой родственник?

— Вероятный.

Алена моргает, пытаясь понять суть моего ответа, потом вздыхает.

— Боже… Ты со своими загадками… И ведь до сих пор не сказал мне, что там такое было, на балу!

— Ты не спрашивала, — удивляюсь я немного смене вектора беседы. И самой теме. Моя Задача никогда не давала понять, что ей вообще интересна та история. Мы жили, спали вместе, ели вместе, вообще все делали вместе, за исключением ее отлучек на учебу, разговаривали… На удивление, о многом разговаривали. Но вот случай на балу, после которого Алена поставила мне свое условие, не всплывал ни разу в наших разговорах.

— Я ждала, что ты расскажешь! — шипит она разгневанно и лупит меня по груди ладошкой.

— Ты мне не сказала, что ждешь от меня этого, — разумно возражаю я.

Вообще, странная претензия.

Но, живя, пусть и недолго пока еще, с Аленой, я начал понимать, что у женщин периодически случаются странные претензии. Например, запрос на ясновидение для мужчины.

Никак иначе я бы не смог понять, что она от меня чего-то ждет.

— Ты должен был понять!

Ну вот. Только ясновидение… Еще бы конспирологический бред сюда привлекла…

— Не должен.

Я все же надеюсь, что моя женщина — адекватна. В большей степени.

Чуть-чуть неадеквата ни одной женщине не помешает. Если бы все они были полностью логичны и адекватны, то человечество не имело бы шансов на существование.

Алена думает. Потом снова оглядывается на спорящую горячо парочку.

Я тоже бросаю туда взгляд.

Ну что же…

Евгений побеждает.

Мама кивает и идет к нам.

— Алена, я рада была с тобой познакомиться. Надеюсь, мы еще увидимся!

— Конечно, Раиса Сергеевна, мне было очень приятно…

— И мне, мама, — вмешиваюсь я, — и будет еще приятней, если ты в следующий раз впишешь планы на свой визит в свое онлайн-расписание. Чтоб я мог тебя встретить… достойно.

Мама чуть поджимает губы, потом нехотя кивает, принимая мои условия.

Сегодня хороший день.

Уже второй раз мои условия принимаются без возражений.

Вероятно, я все же научился понимать людей?

Мы прощаемся, мама, смирившись, даже обнимает меня и целует в щеку.

Алену тискает и тоже целует.

Провожаем их до выхода из комплекса, наблюдаем, как Евгений усаживает маму в автомобиль.

Алена выдыхает с облегчением.

Очень хочется последовать ее примеру.

Уже в лифте, поднимаясь на свой этаж, моя Задача показывает мне всю цепкость своего характера:

— Ну так что там случилось? На балу? За что ты того мужчину… так?

— Я не могу сказать, — серьезно отвечаю я, — это семейный вопрос. И посвящены в него могут быть только члены семьи. Моей.

Алена сжимает губки, щурится обиженно, но я уже кое-что понимаю в ее мимике, потому не позволяю развиться обиде. Беру мою Задачу за руку и надеваю на палец кольцо:

— Теперь ты в моей семье. — Наблюдаю, как она удивленно рассматривает свою ладонь, наслаждаюсь ее непониманием, а затем пониманием… И добавляю, — в нашей.

— Это… — Алена поднимает на меня невероятно удивленный взгляд, — это… что?

Пожалуй, процент неадеквата я все же переоценил…

Но, с другой стороны, хоть мама меня и проверяла, но гарантий-то никто так и не дал. Так что, вероятно, процент неадеквата Алены отлично перекрывает мой процент. И выводит нас в плюс.

В плюсы.

— Дорогая, сядь, я тебя умоляю… — бабушка с тревогой смотрит на маму, с бледно-зеленым лицом изучающую содержимое холодильника.

Есть она не может. Но хочет.

— Геля, не нервируй девочку, — тетя Зоя, как всегда, невыносимо элегантная и хрупкая в своем бирюзовом брючном костюме выглядит роскошным экзотическим цветком, еще одним чудом на нашей кухне. — Ей надо что-то перекусить.

Она приехала со своим генералом лишь вчера, но уже обжилась в квартире бабушки, словно всегда тут была.

И теперь активно дает советы неожиданно беременной моей маме. Для всех неожиданно, да.

— Ну конечно, мой унитаз уже десять минут простаивает… — ворчит бабушка.

— Боже, какая ты злая… — вздыхает тетя Зоя.

— Я не злая. Я переживаю.

— Ну а что переживать-то? Девочку проверили, все хорошо… Радоваться надо.

— Я и радуюсь.

— Ты плохо радуешься, дорогая. Ты — абьюзер.

Бабушка, опешив, пару секунд смотрит на тетю Зою, а потом вздыхает:

— Боже, как я по тебе скучала, старая ты язва…

— О-о-о, — тетя Зоя встает и обнимает бабушку, — так трогательно… Я тоже. Ты бы хоть приезжала ко мне почаще…

— Знаешь ведь, что я не люблю все эти переезды…

— Так, я хочу маринованных патиссончиков… — определяется, наконец, мама, с приоритетами.

— Мама, нагрузка на почки! — торопливо вмешиваюсь я.

— Пофиг, — по-рабоче-крестьянски отмахивается мама, прихватывая банку с патиссонами и садясь с ней в обнимку у стола.

Тетя Зоя и бабушка тут же принимаются вокруг нее скакать, а я под шумок выхожу из кухни.

Проверяю телефон.

Мой Сказочный мужчина давно уже должен появиться, но все никак! Куда девался?

На кухне мама вяло отбивается от наседающих на нее бабушку и тетю Зою, а я лишь вздыхаю.

Беременность — это всегда сюрприз. Беременность мамы — это пипец, какой сюрприз.

Жаль, что я не видела выражения лица ее мужчины, когда он узнал. Уверена, там было, на что посмотреть.

Судя по тому, что сейчас этот мужчина творит, он явно с ума сошел от радости.

Интересно, какое лицо у Димы будет? Он будет так же вокруг меня круги наворачивать?

Тут же поспешно изгоняю эту мысль из головы. Нефиг!

Я еще сама ничего не знаю.

А ему, тем более, незачем.

Поправляю волосы у зеркала, взгляд цепляется за кольцо. До сих пор удивляюсь, каким образом я в это влетела?

Да еще и так быстро!

Нет, ну понятно, что мы с Митей какое-то время живем уже вместе, понятно, что это, наверно, не просто так… Но замуж? Да, блин…

Я хочу. Наверно. Не знаю.

Ничего не знаю!

А вот он, похоже, вообще ни в чем не сомневается!

Хотя, после того эпического предложения прошло уже больше месяца. И как-то он не торопится ничего делать… Может, передумал?

— Мне плохо… — слышу бормотание мамы. Понятно, патиссончики, значит, тоже не в кассу…

Немного напрягаюсь, токсикоз какой-то жесткий. В ее возрасте беременность — это не особо легкое дело.

Хотя, присмотр за ней такой, что все должно быть нормально.

Первые месяцы, бабушка говорит, самые сложные. И мама вспоминала на днях, что когда была мной беременна, то от унитаза не отходила далеко первые три месяца. И последние два.

Короче, вообще не радостное это дело…

А у меня как будет? Ой…

Пиликает телефон.

А вот и Сказочник мой…

Нарисовался.

Весь день не было его, как привез меня в гости к бабушке, так и срулил куда-то по своим сильно загадочным делам.

Я и не спрашивала, каким, все равно ведь не скажет.

С Данкиными мужиками, наверно, общается по сети. Кстати, сама она их с хвоста скинула, звезда моя. Ох, чего было…

Я от приятельницы своей такого и не ждала. Мне казалось, что мужики ее не из тех, кого можно вот так легко бортануть. А она сумела. Да еще и с прибылью. Живет сейчас в Москва-сити с братишкой младшим, и, судя по сегодняшнему рум-туру, который она мне проводила через видеосвязь, все у нее в порядке.

А вот у ее страшных мужиков — нифига. Приходили они тут, на днях, пытались со мной поговорить.

Я перепугалась прямо! Страшненные же! И глаза дикие до жути!

Но мой Сказочник сразу превратился в Чудовище и с легкостью их послал нахер. А они и пошли. Без удовольствия, конечно, но отправились в указанном направлении.

А я так впечатлилась своим домашним Чудовищем, что позволила ему сделать со мной кое-что совсем неправильное… Очень-очень неправильное… М-м-м, какое неправильное…

Сидеть потом день не могла.

Но, пожалуй, повторить не откажусь…

Развратное очень у меня Чудовище.

Вот только скрытное.

Выхожу на улицу, сажусь в уже знакомую стильную машину. Именно на ней меня когда-то катал Джокер.

Сейчас на водителе нет маски. Но потусторонним чем-то все равно пробивает.

Я смотрю на него, молчаливо ждущего, пока пристегнусь, без этого мы с места не тронемся, блин, и ловлю себя на дежавю.

Словно мы уже не знакомы фиг знает, сколько времени, не живем вместе… А только-только начали свой путь.

И сейчас меня ждет что-то неизвестное.

Страшноватое. И, вместе с тем, офигенное.

— Как дела? — спрашиваю я, чтоб разбить или хотя бы чуть-чуть разбавить густеющую инфернальную атмосферу в салоне.

— Все хорошо, — отвечает мне Митя, а затем уточняет, — это же был просто формальный вопрос?

— А если нет? Ты мне расскажешь, как у тебя дела?

Ну вот не могу я его не подначивать!

Прикольно же!

Он такой умный, такой офигенный. А иногда в простейших жизненных ситуациях не рубит.

— Расскажу, — немного подумав, отвечает Митя, — но я бы не хотел…

— Чего?

— Рассказывать. А то не получится задуманное.

— А что ты задумал?

— Об этом я бы тоже не хотел рассказывать.

Ла-а-адно…

Молча едем по моему родному городку. Ночью летом он, кстати, очень красивый. Такой невероятно уютный и в то же время таинственный.

Когда я понимаю, куда именно мы едем, то ощущение дежавю становится абсолютным.

— Э-э-э-й… Мы же не в парк? Не на колесо?

— Тебе не нравится маршрут? — уточняет Митя совершенно спокойным, ровным тоном.

— Маршрут? Нравится, но…

— Тогда колесо обозрения не нравится?

— Эм-м-м… Нравится…

Я до сих пор его в снах иногда вижу, блин… И как кончала с видом на город. Одни из самых ярких переживаний, между прочим! Но мне бы хотелось понимать, к чему готовиться. Нас ждет повторение первого свидания?

А Сказочник-то у меня — романтик!

— Тогда выходи.

Мы уже, оказывается, подъехали!

Я выхожу из машины, опираясь на руку Мити, и мы вместе идем к темному, закрытому уже парку.

Калитка не заперта, как в прошлый раз, и мы спокойно проходим внутрь.

— А нас не поймают? — переживаю я, потому что в прошлый раз мы едва ноги унесли же!

— Нет. Я проработал этот вопрос.

Сказочник мой держит меня крепко. Не вырваться. Да я и не пытаюсь. Наоборот, цепляюсь крепче. Моё это. Всё моё!

Но все же… Какого фига мы тут опять? Неужели, в самом деле, просто повторим секс над городом?

У колеса обозрения, кстати, переливающегося в ночи всеми огнями, несколько человек. Двое мужчин и женщина в вечернем платье.

Они улыбаются, здороваются… А я нифига не понимаю! Что происходит, вообще?

Один из мужчин достает фотоаппарат, снимает нас с Митей. Женщина поправляет прическу.

А второй мужчина вынимает из футляра… Скрипку! Это еще что такое?

Но понимать ситуацию я начинаю, только когда мой Сказочник протягивает мне что-то белое, воздушное…

Фата! Боже, это фата! На изящной заколке, чтоб удобно закрепить на прическу!

Он… Долбанулся?

— Ты… Ты…

— Я решил, что это будет символично, Алена.

— О… боже…

— Пойдем?

Он тянет меня за руку к кабинке, следом за нами идет женщина-регистратор и мужчина, умудряющийся на ходу играть на скрипке.

Правда, в кабинку с нами садится только женщина. А оба мужчины — в ту, что идет перед нашей.

— Вообще-то, в кабинке установлены камеры, — говорит тихо Митя, пока женщина растерянно пытается встать так, чтоб не сильно качало, — но я решил, что имеет смысл и общую атмосферу поснимать.

Скрипач играет что-то нежное, тонкое такое, отчего у меня на глаза наворачиваются слезы.

Я смотрю на своё невозможное Чудовище и шепчу обессиленно:

— Ты больной…

— Нет, — терпеливо повторяет он свое обычное возражение, — мама меня…

— Проверяла, — договариваем мы уже вместе.

— Я могу начать? — прерывает нашу дуэль взглядов женщина.

Сказочник кивает ей, даже не поворачиваясь.

И все то время, пока она говорит, он смотрит на меня.

Держит за руки и смотрит.

И в глазах его столько всего, что… Что мне становится больно и чудесно.

Чернов Сказочник… Устроил мне-таки сказку! Не предупредив!

Меня мама и бабушка просто прибьют! А уж тетя Зоя…

Но думать я буду об этом после.

А сейчас…

Я говорю:

— Да.

Моё персональное Чудовище надевает мне на палец еще одно кольцо, протягивает второе, и я его тоже с наслаждением кольцую.

Вот так… Правильно! Все правильно! Дикое Чудовище надо окольцевать, чтоб все знали, что оно — чье-то!

Понимание, что оно теперь полностью и окончательно моё, наполняет меня какой-то атавистической радостью, и на предложение женщины поцеловать невесту, я набрасываюсь на Митю первой, с удовольствием целую его, кусаю в сладкие нахальные губы, ловя встречную дрожь и кайфуя от того, как он реагирует.

Пусть он ведет меня, везде и всюду, защищает, управляет… Но никто и никогда не узнает, что я его приручила! И это сладкая, правильная власть…

— Нормальную свадьбу тоже надо, — шепчу я ему, пока мы спускаемся вниз, приближаясь к радостно подмигивающему огнями городу.

— Все уже практически готово, — отвечает он мне, ероша теплым дыханием волосы на виске, — но мне захотелось сделать это для нас двоих.

— Захотелось?

— Да. Неосознанное желание. Странное.

Он сам удивляется тому, что сделал, похоже. И это подкупает.

Моё логичное Чудовище… Такое нелогичное сейчас.

Сказать ему? Добавить безуминки и неожиданности в эти мгновнения?

Нет… Потом.

— Знаешь… — я поворачиваюсь к нему, смотрю в темные сейчас, невероятно глубокие глаза, — твои нелогичные странные желания очень логичны.

И, пока он, чуть приподняв брови, пытается осмыслить сказанное мной, снова целую.

Внизу я жду, что Сказочник откроет дверь кабинки и поможет мне выйти, но он выпускает женщину регистратора, а после захлопывает за ней дверцу.

— Эм-м-м… Ты чего? — удивляюсь я.

— Покатаемся. Раздевайся.

У-ф-ф…

Мое Чудовище!

Повезло мне!

— Папочка, смотри!

Я отвожу взгляд от экрана, где все еще висит тот код, что прислал мне пару часов назад Серый.

Интересный код.

И сын у него растет… интересный, да.

Но моя дочь требует внимания, потому никакой чужой сын, даже самый интересный, не сможет переключить на себя мое внимание.

Кира тянет мне рисунок.

— Смотри!

Смотрю.

— Расскажешь?

— Это — солнышко!

Логично.

— А это — окошко. В небе.

Нелогично. Но приемлемо.

— В окошке цветочки.

Логично. Почему бы в окошке не быть цветочкам?

— И котик!

Тоже логично. Котик в небесном окошке. Почему бы и нет?

— А вот — еще одно солнышко!

— Не луна?

— Ну ты что, папа? Вот же у него лучи!

— А я думал — кольца.

— Кольца — у Сатурна. Ну папа! Ой! Надо дорисовать все остальные планеты!

— А ты уверена, что их нужно дорисовывать?

— Конечно! И окна в них!

Кира убегает, а я в задумчивости смотрю ей вслед.

В моей голове четкая картинка неба с окнами и планетами. Тоже с окнами. Психоделика.

Слишком развитое воображение у ребенка.

Это у нее от мамы.

Кстати…

Захожу в специальную программу.

Моя Задача сегодня у своих родных. Там какое-то мероприятие с участием всего женского состава семьи.

Приехала жена генерала даже.

Напоминает один голливудский фильм, где вот так же съезжались на шабаш ведьмы в маленький городок…

Телефон звонит как раз в тот момент, когда я обдумываю всесторонне эту мысль.

— Дмитрий, — голос мамы звучит как всегда, холодно и спокойно, — я в городе.

Ну вот…

Сходство с голливудским фильмом становится абсолютным.

— Я рад, мама.

— Я слышу. Не смогла дозвониться до твоей жены. Где она?

На шабаше…

— Она у своих родных.

— А моя внучка?

— Со мной.

— Прекрасно. Я сейчас заеду, заберу ее погулять.

— Я спрошу у нее, хочет ли она, мама.

— Спроси.

Моя мама, несмотря на характер, умеет быть дипломатичной. Это меня она ломала периодически.

А своих внучку и невестку обожает и уважает их мнение.

Потому предварительно звонит и спрашивает.

Со мной такого не было до моих шестнадцати, пожалуй… Да и сейчас мама периодически пытается обновить устаревший интерфейс.

— Кира, бабушка приехала, — повышаю я голос.

Моя дочь прибегает, радостно блестя глазками:

— Баба Рая?

Киваю, в который раз внутренне поражаясь тому, что моя мама для кого-то — баба Рая…

— Дай! — нетерпеливо тянет ручку Кира.

Послушно отдаю ей телефон.

— Ба! Привет! Я нарисовала небо с окнами! И котиком!

Мама ей что-то отвечает серьезно, судя по всему, расспрашивает в подробностях про рисунок. Она очень внимательна к увлечениям внучки.

Кира начинает рассказывать про окна, планеты и котика, уходит в другую комнату.

А я щурюсь на точку на экране.

Очень хочется включить камеру. Но моя Задача взяла с меня честное слово, что я этого не буду делать. Больше.

Хотя, я вообще не понимаю, что произошло, по какой причине она обиделась, когда узнала, что камеры стоят везде, и в доме ее родных тоже. Это же вопрос безопасности.

Но Алена фырчала, ругалась и даже бросила в меня игрушку Киры.

Я вынужден был проанализировать ситуацию и принять во внимание, что моя женщина имеет свои слабости.

Пришлось идти на компромисс. Камеры остались, но включать их можно только в крайней ситуации.

Список крайних ситуаций был проработан, записан и дополнительно озвучен, потому что моя женщина тоже хорошо знает мои особенности.

И, к сожалению, ситуация, которая происходит сейчас, никак не может считаться крайней. Хотя… Нет. Все же, нет.

Как всегда, в моменты дестабилизации, переключаю внимание на более привычные и успокаивающие вещи.

Изучаю код.

Неплохо, да…

— Папа!

Кира приходит отдать мне телефон, заглядывает в экран.

— Это ты писал?

— Нет, это Андрей, помнишь его?

— Да! — С энтузиазмом кивает Кира, — такой серьезный!

Еще бы… Весь в папашу своего. Хорошо, хоть без его диагноза. Пусть и неофициального, но вполне читаемого. Так что, если бы его в детстве мама проверяла, то точно что-то бы нашли. Но с мамой Серого и Черного Жнецов произошла очень плохая история. И братья потом за нее рассчитались.

Я изучал их дело.

Я всегда тщательно подхожу к вопросу выбора партнеров по бизнесу.

Здесь были сомнения, которые я сумел потом снять глубоким исследованием.

И, как показало время, решение принял правильное.

Хотя, это не удивительно.

Я всегда принимаю правильные решения.

Одним из самых правильных была женитьба.

От нее я получило множество бонусов. И один из самых главных, основных, можно сказать, сейчас с увлечением изучает код сына Серого Жнеца.

А я с не меньшим увлечением изучаю ее сосредоточенное личико.

— Вот тут добавить надо, — она, не спрашивая моего разрешения, тыкает мальчиком по клаве, — и будет красиво.

— Уверена? — хмурюсь я, не мешая дочери.

Она знает, что делает.

Потому что нравом Кира, конечно — полностью в маму.

А вот мозгами — в меня.

— Да!

Она забирается ко мне на колени и с увлечением принимается исправлять некрасивый, по ее мнению, код.

— Вот тут! И тут еще! И вообще…

Через пару минут я изучаю новый код. И понимаю, что он в самом деле… красивый. Именно это слово тут приемлемо.

Красивый.

— Ну вот, — с удовлетворением кивает Кира, — теперь красиво. Да? — она поднимает на меня взгляд, и я чувствую, как внутри что-то тает.

Странное ощущение, которое я впервые испытал, когда взял Киру на руки.

В родзале.

У нас были партнерские роды, естественно. Я не мог оставить свою Задачу наедине с опасностью.

Даже учитывая, что роддом был проверенный и врач самый лучший.

Те часы, что я провел с переживающей схватки Аленой, навсегда останутся в моей памяти, как нечто дестабилизирующее настолько, насколько вообще возможно это со мной сделать.

Я привык все контролировать и понимать, на какой стадии могу скорректировать процесс, чтоб он шел так, как надо.

Здесь не мог.

Здесь я был только наблюдателем, бессильным, беспомощным.

И это угнетало, сводило с ума.

Мне хотелось выбежать из этого места, прыгнуть в машину и умчаться прочь!

Ощутив в себе это впервые за всю жизнь, я испытал… шок.

И удивился.

Я был уверен, что все грани шока уже пережил, когда встретил мою Задачу.

Но, оказалось, что то, что я испытывал тогда, было лишь слабой тенью происходящего в родзале.

На месте меня удержало тогда только понимание, что моя женщина во мне нуждается. Она мне доверяет.

Она, такая странная, такая противоречивая, непонятная до сих пор…

Она мне почему-то доверяла. С самой первой нашей встречи, когда незнакомый парень в жуткой маске Джокера увел ее с опасной вечеринки. И потом, когда я играл с ней.

Она доверяла.

И вот так, доверчиво, шла мне навстречу, ничего про меня не зная, ничего не выгадывая… Просто видя меня. И понимая каким-то внутренним своим чутьем, что я не обижу. Не наврежу.

Эта противоречивость меня и свела с ума. Доверчивость и противоречивость.

И тогда, находясь с ней, прикусывающей губы от боли, я понимал, что она беззащитна. Ей страшно, больно, тяжело.

И что мне необходимо создать хотя бы видимость защиты и уверенности.

Я сделал, что смог.

Моя дочь родилась, и я первым взял ее на руки.

Маленькую, красную, сморщенную. Она плакала, тихо и жалко.

И я испытал растерянность… Потому что не мог понять, что мне с ней делать. И как ей помочь, как сделать, чтоб не плакала?

Я смотрел на нее, и в груди что-то таяло… Тот мерзлый ком, к которому я привык за все эти годы. Он исчезал.

Она его своим присутствием топила. Превращала в теплое солнце.

И сейчас у меня в груди тепло.

— Да, — отвечаю я ей.

И улыбаюсь.

Я мало кому улыбаюсь, только ей и ее маме. Даже моя мама редко видит мою улыбку.

— Круто! — радуется Кира, — а мы с бабушкой поедем к маме!

Так…

Все ведьмы в сборе, и мою девочку туда тащат. Это что, инициация?

— Зачем?

— Ну… Там баба Зоя, баба Геля и бабуленька еще!

Бабуленька — это у нас теща.

— И Максимка там!

Родной дядя моей дочери, ее ровесник Максим — это постоянный приятель по играм и проказам. Ведет Кира, а он — обрабатывает и выполняет ее запросы.

— Хорошо, собирайся.

Кира обнимает меня за шею, целует, шепчет:

— Ты — самый лучший папуленька на свете!

И, вывернувшись из моих рук, словно рыбка, сбегает.

У нее сборы — вещь серьезная. Надо одежду подобрать, украшения, еще что-то, такое, чисто девчоночье.

Она у меня, несмотря на мои мозги, девочка-девочка, как говорит ее мама.

А я снова смотрю на исправленный Кирой код и усмехаюсь.

В последний свой приезд Серый Жнец с непрошибаемым выражением на надменной физиономии наблюдал, как моя дочь бегает по дому в поисках потерявшейся туфельки.

И, хоть лицо держал, но чуть дрогнувший изгиб губ и гордый взгляд на своего спокойного Андрея, с удивлением следящего за вакханалией, которую Кира может устроить из ничего, прекрасно показали, что этот холодный придурок страшно рад, что у него — сын.

В тот момент я испытал иррациональное, но сильное желание дать ему в морду.

Но сдержался.

Это невежливо и нерационально.

В конце концов, Серый же не в курсе, насколько я рад, что у меня дочь. Может быть, он даже думает, что я ему завидую…

Если так, то я явно переоценил его когнитивные способности.

Пару секунд на полном серьезе обдумываю идею отправить Серому исправленный Кирой код.

И указать авторство.

И с некоторым сожалением отказываюсь от этого.

Мне нет нужды самоутверждаться. Тем более, за счет моей дочери.

Мне вообще нет нужды самоутверждаться.

Я и без того знаю, что самый лучший. И равных мне нет. И, если кто меня и превзойдет, то только Кира. Все для этого сделаю.

Вот тогда и посмотрим, кому из нас повезло: мне с дочерью или Серому с сыном.

Приходит мама, целует и обнимает радостно визжащую Киру, тянется обнять меня.

Позволяю.

Мы давно не виделись.

У нее бизнес, который после свадьбы с Евгением Измайловичем значительно укрепился и разросся.

Да и моя женитьбы была более чем уместна.

Лишний родственник в Генштабе никогда не помешает.

На прощание Кира зацеловывает меня, и они с мамой уезжают на их, женский шабаш.

А я погружаюсь в то, что люблю. Не так, конечно, как жену и дочь, но на ступени удовольствий работа прочно занимает почетное третье место.

Время летит быстро, и в себя прихожу от видеозвонка.

На экране моя дочь.

— Папуленька! Тут так круто!

Она одета, как принцесса.

Сама нарядилась в розовую пачку и брутальную темную футболку, когда выходила из дома сегодня с моей мамой.

Сейчас на голове у Киры — корона, лицо раскрашено блестками, а в руках… Так… Котенок…

Рыжий, морда довольная.

Мурлычет так, что даже через экран слышно.

— Папочка! Это — Рыжик! Он будет у нас жить, можно?

Молчу, изучая животное.

— Откуда он?

Не с улицы, надеюсь…

— Баба Зоя привезла! У нее таких три! У нее Рыжулька окотилась!

Понятно…

Приехала, значит, жена генерала, котят раздавать. Ближе не нашлось желающих? Или они каждую семью изучают на предмет благонадежности? Зная генерала, нисколько не удивлюсь, если это так.

— А мама где?

— Мама на кухне. Патиссоны ест.

— Патиссоны? Она же их не…

Замерев от неожиданной догадки, изучаю довольное выражение лица дочери.

— Папуленька… А я чего знаю… — шепчет она мне, оглянувшись назад. Там, на фоне нашего звонка, женские веселые голоса. И мамин тоже слышу. Веселый. Они там спиртное пьют? При ребенке? — Мне мама не велела говорить, но я…

Это что тебе мама не велела говорить?

Чувствую, как у меня от напряжения поднимаются волосы дыбом. Нервная реакция.

Моя Задача… Опять неожиданность…

Что ты скрываешь?

— Мама говорит, что у нее малыш в животике… — торопливо шепчет мне Кира. Я не успеваю никак среагировать, потому что слышу голос Алены:

— Кира! Боже… Тебя на секунду оставить нельзя… Что ты?.. — она появляется в пределах видимости камеры и замолкает. Я наклоняюсь вперед чуть-чуть, внимательно изучая свою бледную, чуть напряженную женщину. — Митя?..

Алена растерянно смотрит в экран.

— Черт… Митя, я хотела…

— Кира, — говорю я, не отрывая взгляда от Алены, — иди, покорми Рыжика. Он голодный.

Кира тут же уносится.

— Сядь, — приказываю я жене.

Она послушно садится. Всегда бы так.

— То, что сказала Кира, правда?

— Ох, черт… Я не так хотела… Я сама…

Как обычно, в моменты, когда косячит, Алена принимается заикаться.

— Когда планировала мне сообщить?

— Сегодня… — вздыхает она, сдаваясь.

— А узнала когда?

— Пару дней назад.

Я молчу.

Два дня уже моя женщина знает о существовании моего ребенка. И молчит. Что я делаю не так? В чем моя ошибка?

— Блин, Мить… — конечно же, Алена не выдерживает, начинает говорить первой, — я не была уверена! Тест сделала, а сегодня только к врачу…

Тест… К врачу…

— Хотела быть уверенной, понимаешь? И хотела съездить к маме, встретиться с тетей Зоей… Ну ты бы не отпустил же, если б узнал!

— Ты. Зная, что беременная. Поехала. Одна.

Я не могу говорить связно от гнева, душащего меня.

И, одновременно, от того, насколько солнце в груди становится огромным. Сожжет сейчас.

Ребенок. Еще ребенок. Мой.

— Да не одна же! — возмущается Алена.

— Одного водителя мало! — рычу я, уже не в силах удерживать себя.

— Ой, все! — она закатывает глаза, а я даже злиться уже не могу на нее. — Ты с Кирой меня чуть что, на карантин сажал!

— Была осень. Эпидемия гриппа.

— Ага, конечно…

— Алена… — я понимаю, что не смогу сейчас больше ничего ей сказать, — бери Киру и домой. Сейчас.

— А котенка?

— Котенок будет в карантине, пока его полностью не проверят.

— Кира будет недовольна.

— Она — моя дочь. И понимает необходимость процедур безопасности.

— А я, по твоему, не понимаю? — дует губы Аленка.

Но послушно приказывает Кире собираться.

Она тоже понимает. Просто… Иногда допускает ответвления, словно трудная задача, имеющая множество решений. И каждое — со своим секретом.

Я не отключаюсь, смотрю, как она объясняет Кире про безопасность и необходимость оставить котенка пока что тут, как моя дочь спокойно и важно кивает, соглашаясь, что это важно.

И ощущаю, как мое солнце в груди становится не просто огромным.

Оно меня поглощает.

Просветляет.

И в этом просветлении я понимаю, что некоторые Задачи просто созданы для того, чтоб не иметь окончательного решения, и постоянно дробиться и развиваться.

Ведь именно в этом есть суть жизни.

… А код я все же Серому отправлю. А кто автор изменений, скажу просто.

Только надо предварительно видео включить, потому что кажется мне, что там будет, на что посмотреть.