Нижеследующие мемуары основаны на рукописи, составленной офицером многих достоинств и безупречной чести. Нет нужды доказывать их подлинность, ибо они содержат в себе столь явные признаки достоверности, что споры на эту тему излишни.

Все истории, относящиеся к такой выдающейся личности, как царь Петр[51], не могут не привлечь внимания читателя, который, очевидно, получит еще большее удовольствие от того, что прочтет о них в воспоминаниях человека, состоявшего на царской службе и пользовавшегося доверием монарха. Именно это обстоятельство делает напрасными любые извинения за огрехи, касающиеся стиля, ибо в своем повествовании автор совсем не уделяет ему внимания. Главное же достоинство мемуаров состоит в их строгом следовании истине, без малейших поползновений к приукрашиванию.

Поскольку рукопись резко обрывается на середине восстания 1745 года, пожалуй, надобно сообщить, что примерно в это время автор был привлечен к укреплению Берика[52], а по окончании работы удалился в свой загородный дом, где и скончался в 1757 году[53].

Следующие записки были первоначально написаны мною на немецком, родном для меня языке, но, поскольку в последнее время, будучи в отставке, мне довелось наслаждаться покойной деревенской жизнью, я перевел их на английский (иностранный для меня) язык в нынешнем 1755 году, чтобы доставить развлечение своим друзьям и дать необходимые сведения моей семье о наших родственных связях в Германии, а также об особенностях военной жизни, проведенной мною в течение нескольких лет в различных частях земного шара.

Итак, начнем.

Джеймс Брюс и Джон Брюс, двоюродные братья, происходившие из семейства Эйрт в шотландском графстве Стерлинг (ветвь семьи Клэкмэннан)[55] в неспокойные времена Оливера Кромвеля[56] приняли решение покинуть родину и попытать счастья за границей. А так как в порту города Лита[57] стояло несколько кораблей, готовых отправиться на Балтику, они договорились отплыть в те края вместе. Но оказалось, что у двух тамошних капитанов были одинаковые имена, и по нелепой ошибке кузены сели на разные корабли: один корабль уходил в Пруссию, другой же в Россию. Из-за этой случайности братья больше никогда не видели друг друга.

Джон Брюс, мой дед, приплыл в прусский Кенигсберг, откуда отправился в Берлин, поступил на службу к курфюрсту Бранденбурга[58] и постепенно дослужился до поста командира полка. Это было самое высокое военное звание, которое ему довелось иметь, хотя курфюрст и помимо этого оказывал ему множество милостей. Среди прочих весьма существенным проявлением внимания курфюрста является следующее. Однажды мой дед сопровождал курфюрста на охоте, и его высочество, увлекшись погоней, оказался в огромном лесу без своей свиты, за исключением моего деда, который скакал следом за ним. В лесу их застала ночь, посему им пришлось спешиться и вести коней под уздцы. После того как весьма долгое время они пробирались через лес в темноте, они наконец увидели невдалеке огонек и, когда подошли ближе, оказались рядом с убогой хижиной бедного смоловара, жившего в глубокой чаще. Узнав от бедняка, что они находятся далеко от какого бы то ни было города, деревни или иного места обитания, князь, который к тому времени уже изрядно устал и был голоден, спросил, какая у смоловара имеется еда, после чего бедняк вынес им буханку черствого черного хлеба и кусок сыра. Курфюрст с большим удовольствием съел сей ужин, запив водой и объявив, что никогда ничего не ел с таким аппетитом. Затем он поинтересовался, каков по размеру лес, и получил ответ, что он граничит с Мекленбург-Стрелицем[59] и очень обширен. На это мой дед выразил сожаление, что такой большой участок земли никак не используется, и сказал, что если его высочество даст разрешение, то он построит посередине леса одну деревню, а на том месте, где они сейчас остановились, – другую. Курфюрст согласился и вскоре подтвердил свое согласие подробной грамотой, в которой вдобавок указывались существенные привилегии моему деду, и тот, в соответствии со взятыми на себя обязательствами, построил посреди леса деревню, названную им Брюсенвальде (или Лес Брюса), и еще одну рядом с хижиной смоловара, названную им Йетцкендорф, каково и было ее древнее имя[60]. Ранее деревня с таким названием уже стояла на том месте, и кое-где ее развалины были до сих пор видны. Курфюрст проспал на соломе до рассвета, когда был разбужен шумом других охотников из свиты, проведших всю ночь в его поисках. После их прибытия курфюрст отправился в Берлин.

В Берлине мой дед женился на девушке благородного происхождения с изрядным приданым из семейства Аренсдорф[61], через это получив несколько имений немалой стоимости. У них родилось двое сыновей и три дочери. Младшим сыном был мой отец. Старшая дочь вышла замуж за полковника Девитца, который впоследствии стал правителем Померании[62] и который получил в приданое имение в провинции под названием Мальхин. Второй дочери была уготована судьба аббатисы протестантского монастыря, основанного с целью давать образование благородным девицам, но позднее она вышла замуж за подполковника Ребейра, принеся ему Брюсенвальде в качестве приданого[63]. Самая младшая дочь стала женой генерал-майора Латторфа[64], которому в приданое достались наиболее ценные имения Коникендорф и Волец. Таким образом дед отдал дочерям все имения, полученные от жены, а двух сыновей обеспечил лишь образованием и небольшой суммой денег. Отправив их служить в мушкетерскую гвардию курфюрста, он предоставил им самим делать военную карьеру, как в свое время поступил сам. Его старший сын Чарлз в звании лейтенанта погиб при осаде Намюра[65]. Младший сын Джеймс, мой отец, женился на Элизабет Катерине Детринг из уважаемого семейства в Вестфалии и сам был тогда лейтенантом шотландского полка под командованием графа Ливена[66] на службе Бранденбурга. Я родился в замке Детринг (семейном родовом гнезде) в 1692 году.

Полк получил приказ идти во Фландрию, и отец взял с собою мою мать. Там мы оставались до 1698 года, после чего полк вместе с нами вернулся в Шотландию. Полк разместили в гарнизоне Форт-Уильяма[67], а меня оставили в Файфе на попечении двоюродного деда (дедова младшего брата), владевшего небольшим имением рядом с Купаром[68]. Там меня отдали в школу, где я обучался три года, после чего отец послал за мной, и меня привезли в Форт-Уильям, где я пробыл еще три года.

В 1704 году отец получил отпуск и выехал из полка в Германию, взяв с собою жену и детей. Пробыв у родственников один год, он вернулся в Шотландию, оставив меня на попечении друзей семьи, которые взяли на себя обязательство дать мне образование и обеспечивать всем необходимым. Первым шагом в этом направлении было решение сделать меня пажом короля Пруссии[69]. Когда маршал граф Витгенштейн[70] собрался представить меня его величеству, наследный принц[71] спросил у него, кто я такой, что ему и было сообщено, а также и то, что меня собираются представить королю на должность пажа. Принц задал мне несколько вопросов и сказал маршалу, что возьмет меня к себе пажом. Мы воротились, и я так и не был представлен королю. Когда же я рассказал о случившемся друзьям, они решительно воспротивились, объяснив это тем, что принц дурно обходится со своими пажами, что испытал на себе мой кузен, сын генерала Латторфа, приставленный к принцу почетным пажом, а потом ставший королевским постельничим. По этой причине мне не позволили принять предложение принца.

Вторым шагом была попытка определить меня в Королевскую академию в качестве кадета[72], но моим попечителям сказали, что это неосуществимо, ибо я отказался от предложения принца стать его пажом. Тогда они послали меня в академию на собственные средства, чтобы я изучал фортификацию и другие полезные науки. В то время из Фландрии приехал мой дядюшка Ребер, бывший тогда подполковником в полку маркиза де Варена[73], и, когда он собрался возвращаться, я изъявил желание отправиться вместе с ним. Он очень милостиво принял мой план, а на опасения друзей, что это повредит моему образованию, подполковник уверил их, что я скорее окажусь в выигрыше, ибо почти в каждом городе Фландрии имеются превосходные знатоки, обучающие фортификации, артиллерийскому делу и тому подобному, а кроме того я получу двойную выгоду, подкрепив теорию наблюдением, как некоторые ее положения воплощаются в реальной практике. Более того, он не только предложил держать меня при себе, но и пообещал, что ни единая возможность совершенствовать мое образование не будет упущена. Такое предложение вполне удовлетворило всех моих друзей, и дядюшка выполнил свое обещание с истинно отеческой заботой.

Таким образом, я выехал с ним в полк, стоявший тогда в гарнизоне в Маастрихте, куда мы и прибыли в апреле 1706 года[74]. В части у подполковника я мог иметь при себе оружие и вскоре преуспел в изучении приемов владения им. После чего мои военные обязанности стали совсем несложными, ибо мне следовало нести караульную службу раз в неделю, а остальное время я посвящал штудированию фортификации и прочего.

Тот год ознаменовался поражением французской армии под командованием маршала Вильруа в битве при Рамильи. Сражение произошло 12 мая[75], и в ходе него герцог Мальборо одержал полную победу, за которой последовала сдача многих территорий как во Фландрии, так и в Брабанте. Тот год также был отмечен нападением шведского короля на Саксонию и свержением короля Августа, в результате чего шведский король получил пять миллионов стерлингов контрибуции[76]. Среди пленных, отправленных сюда после битвы при Рамильи, был некий маркиз, полковник кавалерии. Генерал Допф[77], здешний губернатор[78], не только позволил ему свободно бывать в городе, но также разрешил охотиться в деревне. Однако, несмотря на столь вежливое обращение и данное генералу слово, этот офицер счел возможным сбежать, но вскоре был отправлен обратно под присмотром маршала Вильруа и впоследствии получил разрешение свободного пребывания только в городе в сопровождении сержанта vade mecum[79].

После битвы появились следующие французские стихи:

В доме, где я поселился с подполковником, я узнал весьма примечательную историю про нашу хозяйку и ее бывшего мужа, уроженца этого города. Его звали Нипелс, и был он капитаном драгун на голландской службе. За хозяйкой он ухаживал в Гааге. Девушка была дочерью купца. После торжественного обещания жениться капитан сначала соблазнил ее, а потом бросил беременной. Отец девушки так разгневался, что выгнал дочь из дома. Однако тетка пожалела ее и оставила у себя, пока она не родила, а после дала ей денег, на которые втайне от знакомых женщина купила мужскую одежду, коня и отправилась волонтером в эскадрон капитана Нипелса. Ее приняли, и некоторое время она служила в эскадроне. Капитан иногда говорил своему волонтеру, что тот очень похож на его бывшую возлюбленную, но даже не подозревал, что именно с ней он и говорит. Женщина пребывала там до окончания кампании, но потом капитан Нипелс, узнав о смерти отца, оставил службу и поехал домой вступить во владение имением. В результате этого события наша хозяйка, казалось, потеряла всякую возможность призвать капитана к ответу, что было единственной причиной ее авантюры. Впрочем, она последовала за ним и, сменив мужское обличие на женское, прибыла в Маастрихт. Там она (за небольшие деньги) уговорила служанку капитана позволить ей переночевать в одной из комнат его дома, объяснив, что она впервые в этом городе и не хочет останавливаться на ночлег в общедоступной гостинице. Начав таким образом действовать и обеспечив себе доступ в дом, она получила возможность произвести разведку в помещении, а особенно в жилых покоях капитана, который по обыкновению своему целый день отсутствовал и вернулся лишь поздним вечером. Женщина пребывала поблизости от спальни капитана, и как только, по ее мнению, все в доме уснули, она, взяв свечу в одну руку и кинжал в другую, подошла к его кровати, разбудила его и задала вопрос: узнает ли он ее? Когда же капитан спросил, что привело ее сюда, она ответила, что теперь он обязан выполнить свое обещание жениться, иначе смерти ему не миновать. Капитан решил, что лучше ей отказать, и тут же призвал на помощь слуг. Но прежде чем хоть кто-то из прислуги успел прибежать, женщина ударила обидчика кинжалом в грудь и, несмотря на сопротивление, которое тот все же смог оказать, нанесла ему еще несколько ударов в разные участки тела. Наконец на помощь явились слуги и, обнаружив истекающего кровью хозяина, послали за мировым судьей и стражей, чтобы арестовать нападавшую. Между тем женщина не двигалась с места, но продолжала обвинять капитана в предательстве, хотя он умолял ее спасаться, ибо полагал, что она смертельно его ранила. Наконец пришел судья со стражей с намерением отвести ее в тюрьму, но капитан просил этого не делать, а лучше послать за священником, которому, по его прибытии, он и поведал, как обидел молодую женщину. Он выразил желание, чтобы священник в присутствии судьи, не теряя времени, их обвенчал, что тот и сделал. После того как врач объявил, что ни одна из ран капитана не смертельна, стражу отправили восвояси, и, благодаря заботам доктора и не менее нежному уходу своей теперь уже супруги, капитан вскорости излечился от полученных ран. Засим они прожили несколько лет в полнейшей гармонии, пока жизни капитана не пришел конец из-за одного несчастного происшествия. Однажды вечером они вдвоем с женой, прогуливаясь у Тровен-порта, проходили мимо арсенала, где лежало брошенное старое и негодное оружие, и там их повстречала благородная дама, соседка, с которой они были добрыми друзьями. Та взяла старый ржавый пистолет и, шутя, объявила капитану Нипелсу, будто ему назначено умереть от женской руки. Именно это и произошло, ибо пистолет выстрелил и уложил капитана на месте. Он оставил трех дочерей, которые ко времени нашего постоя в том доме были уже на выданье, а его вдова (наша хозяйка) через некоторое время после смерти капитана вышла замуж за племянника мужа.

Однажды вместе с нашим лейтенантом меня назначили в ночной караул в Питерсберге[82]. Я стоял на часах, держа мушкет в руке и опираясь прикладом о землю. Когда я по неосторожности протащил мушкет по гравию, он неожиданно выстрелил и вызвал переполох во всем гарнизоне. В результате этого происшествия лейтенант был вынужден послать сержанта с объяснением к начальству Синт-Питера. На следующий день меня вызвали к губернатору, и я явился к нему очень испуганный, ибо солдаты предупредили, что мне повезет, если меня только прогонят сквозь строй. Но, к моей великой радости, дело кончилось выговором. Также мне было сказано, что, если бы простой солдат совершил подобное, его бы сурово наказали. Этот выговор заставил меня быть более осторожным в карауле. В ту зиму меня произвели в сержанты. На военной службе в Пруссии, прежде чем стать офицером, принято пройти через все низшие чины. Этим производством я поднялся сразу на две ступеньки относительно обычного порядка. В апреле 1707 года прусский принц крови[83] приехал к нам и провел полковой смотр. Когда я, проходя мимо него, ответил на свое имя, прочитанное по списку личного состава, принц узнал меня и стал пенять подполковнику за то, что тот сделал ребенка первым сержантом в своей части. Но подполковник доложил ему, что я очень хорошо выполняю свои обязанности и усердно изучаю военное искусство. Принц, как мне показалось, был вполне удовлетворен его ответом.

В мае наш полк выступил из Маастрихта и присоединился к армии в Милдерте[84]. Мы дошли до Женапа[85] с намерением атаковать врага. Десятого ночью, переправившись через реку Дейле у Флориваля[86], мы двинулись дальше и шли до утра. С рассветом мы достигли Ваверен[87], но оказалось, что противник отступил, и тогда мы вернулись в Женап. В ходе всей кампании французы только то и делали, что очень осмотрительно отступали, из-за чего нам никак не удавалось вынудить их вступить в сражение, а постоянные марши и контрмарши изматывали наши войска без всякой пользы делу. К зиме армия пришла в Аше[88], где мы разделились и разошлись по квартирам. Принц Оранский[89] был тогда объявлен генералом голландской армии, хотя ему было не больше двадцати одного года. Наш полк отправился в Юи[90] на зимние квартиры, где губернатором был шведский генерал Оксеншерна[91]. Этот город расположен по обоим берегам реки Маас, и фортификации здесь весьма посредственные, однако все же имеются укрепления в виде крепости и трех фортов, воздвигнутых на возвышенностях, и это защищает город. Однажды я стоял в карауле с голландским лейтенантом, человеком очень простым, не умевшим ни читать, ни писать, но его произвели в лейтенанты из сержантов за исключительное личное мужество и доблестную стойкость. Французы осадили город и все его фортификации и атаковали одну башню, где стоял этот сержант с двадцатью солдатами. Они мужественно держались, отражая все атаки противника, пока на следующий год город не был освобожден, чему этот сержант немало поспособствовал.

Случилось так, что я с компанией сослуживцев проходил мимо монастыря, и мы увидели, как оттуда бежит какая-то женщина, преследуемая несколькими людьми. Мы двинулись ей навстречу. Узнав, что мы из гарнизона Юи, женщина чрезвычайно обрадовалась и, отчасти избавившись от страха, рассказала нам, что она из Намюра, где обручилась с французским офицером без согласия родителей, которые, когда офицер попросил ее руки, заперли ее в монастырь. Оттуда она только что сбежала, перебравшись через садовую ограду с помощью приставной лестницы, и теперь собирается идти в Льеж, где у нее имеются родственники, которые защитят ее и помогут. Исход этой истории оправдал затраченные усилия, ибо, когда она добралась до Льежа, друзья обеспечили ее возлюбленному паспорт, и она получила мужа по собственному выбору.

В мае 1708 года мы вышли маршем из Юи на соединение с армией и прибыли в Андерлехт 23-го числа, когда началось формирование войск Пруссии, Ганновера и Голландии. 26-го мы прибыли в Беллинген[92], где соединились с английскими и прочими войсками. Армия состояла из 180 эскадронов и 112 батальонов. Французская армия под командованием герцога Вандома[93] была сформирована при Сен-Гилене и состояла из 197 эскадронов и 124 батальонов. Два принца крови, герцоги Бургундский[94] и Беррийский[95], тоже присоединились к их армии. К нам же в Беллингене присоединились курфюрст Ганноверский (ныне его величество король Англии)[96] и принц Евгений[97], чьи войска пришли из Мозеля в Маастрихт и вскоре соединились с нашими.

Французы начали кампанию неожиданным взятием Гента и Брюгге[98]. Они неудачно атаковали Дамме[99], однако ж заняли форт Пассендаль[100] между Брюгге и Остенде, а 9 июля осадили Ауденарде[101]. Впрочем, при приближении наших сил французы сняли осаду и отошли за Шельду. Мы преследовали их и вынудили к сражению 11-го числа. К тому времени, как мы выстроились для битвы, было уже шесть часов пополудни. Принц Евгений командовал правым флангом, а герцог Мальборо левым. После очень мощной и умело проведенной атаки французы были разбиты и под покровом ночи бежали, благодаря чему их миновала участь быть изрубленными в куски. На следующий день на поле сражения были найдены убитыми 4000 солдат неприятеля. 7000 были взяты в плен, кроме того, 535 офицеров (включая генералов), захвачено 34 штандарта, 25 знамен, пять пар литавр, но ни одной пушки, потому что артиллерию не использовала ни одна из сторон. С нашей стороны потери составили 2972 убитыми и ранеными.

После битвы французы отошли за канал между Гентом и Брюгге, и граф Лоттум[102], прусский генерал, был отправлен со значительными силами, чтобы атаковать их части в городе Ипр, который мы взяли и сровняли с землей, почти не встретив сопротивления. Затем наша армия начала осаждать Лилль, который позже был уже по всей форме осажден принцем Евгением под прикрытием сил герцога Мальборо. Осада, длившаяся чрезвычайно долго и стоившая столь многих жизней, сопровождалась разнообразными событиями[103].

В это время случилось примечательное происшествие с принцем Евгением. Его высочество получил письмо от неизвестного корреспондента. Открыв конверт, он обнаружил засаленную бумагу, которую, к счастью, сразу же уронил на пол. Его адъютант поднял листок, понюхал его и в тот же час почувствовал такую сильную дурноту, что пришлось дать ему противоядие. Бумагу эту потом для эксперимента привязали к шее собаки, и пес умер в течение суток, хотя противоядие было дано и ему. Когда приближенные офицеры выразили принцу озабоченность случившимся, тот совершенно спокойно ответил: «Не надо удивляться, джентльмены, мне уже доводилось получить несколько подобных писем».

Герцог Бургундский пожелал узнать, в каком состоянии пребывает гарнизон, а потому некий капитан Дюбуа решил пробраться в город. Не будучи обнаружен, он прокрался до передовых оборонительных укреплений Лилля, затем разделся, спрятал одежду, переплыл семь каналов и рвов и оказался в городе целый и невредимый. Назад он вернулся тем же способом, привезя герцогу письмо от маршала Буффлера, которое по дороге прятал во рту, завернув особым образом, чтобы оно не промокло.

Ночью 28 сентября нас встревожил сильный грохот и через полчаса еще один, а в полночь раздался такой громовой удар, что под нами затряслась земля. Поскольку вся армия была взбудоражена, до рассвета мы лежали с оружием наготове, и только тогда пришло известие, что 1200 кавалеристов противника, каждый нагруженный пятидесятифунтовым мешком с порохом, пытались прорваться в город. Будучи обнаруженными и обстрелянными, они быстро помчались вперед, в результате чего некоторые мешки развязались, порох просыпался на землю и загорелся от искр, что летели из-под копыт лошадей. Огонь перекинулся в мешки, и все взлетели на воздух. Около шестидесяти человек погибли, доскакав до позиций, сотня – у ворот. На следующее утро перед нами открылась ужасная картина: дорога была усеяна обгорелыми головами, конечностями, телами людей и лошадей. Остальная часть кавалеристов выбросила порох и ускакала назад, однако считалось, что около трехсот человек все-таки проникли в город.

Через несколько дней пятьдесят крестьян были арестованы за попытку провезти осажденным порох в тачках. Поскольку крестьянам было разрешено продавать армии молоко, они ввозили его в бочках, по две бочки на тачке. И в тот раз на каждой тачке в одной из бочек обнаружили порох. Все крестьяне были осуждены и повешены.

Примерно в это же время польский король Август и несколько других высокородных особ приехали сюда, чтобы лицезреть знаменитую осаду. Неприятель, пытаясь сорвать проход наших отрядов с продовольствием из Остенде, потерпел поражение под Вейнендале[104]. Вражеский лагерь в Ауденарде был хорошо укреплен вырытыми вокруг него тремя рядами траншей. Там, за Шельдой, и укрывался неприятель, весьма препятствуя нашему сообщению с этим районом, и герцог Баварский[105] тогда же осадивший Брюссель, заставил нас некоторое время довольствоваться в качестве пищи одной лишь репой и луком. Чтобы исправить положение и открыть путь к провизии, в армии сформировали довольно многочисленный отряд, который, совершив ночью стремительный марш-бросок, пересек Шельду и на следующий день атаковал расположение противника. Неприятель доставил нам гораздо меньше беспокойства, чем мы предполагали, ибо бежал сломя голову, оставив нам весь свой лагерь, обоз и прочее. В результате преследования наша кавалерия взяла несколько пленных. Здесь мы обзавелись очень хорошей провизией, разнообразной и обильной, памятуя о прежней скромной диете. Затем мы отправились освобождать Брюссель, но, прежде чем мы дошли до места, герцог снял осаду, оставив пятнадцать тяжелых орудий и две мортиры[106]. После столь успешного завершения нашего предприятия мы вернулись к осажденному Лиллю.

Когда мы начали работы на гласисе[107], я был в числе землекопов. Инженер, который размечал местность, был убит, и наши солдаты оказались совершенно не защищенными от неприятельского огня, поэтому я взялся завершить то, что начал инженер, и очень скоро мы получили требуемое укрытие. За эту службу офицер, в ту ночь отвечавший за траншеи, представил меня к награде, обратившись к нашему главнокомандующему генералу графу Лоттуму, который лестно написал обо мне королю, и зимой я получил звание энсина[108] [109]. Но в основном я служил инженером. Город сдался 23 октября, и, поскольку мы тогда квартировали в бараках, нам было легче продолжить осаду крепости, которая все еще держалась. Действовали мы с помощью подкопов под командованием генерала Кугорна[110], при очень плохой погоде с сильными морозами. Так продолжалось до 9 декабря, когда крепость пала. 10-го маршал Буффлер вышел оттуда со своим гарнизоном и был препровожден в Дуэ.

После того как во время осады мы закрепились на втором контрэскарпе, голландский капитан, который получил приказ стоять на этой позиции, при появлении врага сбежал, не оказав ни малейшего сопротивления. Его сержант, осознав, сколь бесчестным было их отступление, пытался уговорить капитана вернуться и вновь захватить позицию, но тщетно. Тогда сержант сам обратился к солдатам, сказав, что, если они последуют за ним, он попробует отбить то место, с которого они так позорно бежали, и солдаты немедленно согласились, собрались и атаковали неприятеля с такой храбростью, что очень скоро вновь заняли оставленную позицию. Когда об этом бое стало известно, офицера разжаловали за трусость, сержанта же наградили по заслугам. Солдат, лишенный мужества, подобен трупу. Печаль покрывает лица его погибших друзей, пока ее не сокроет могила.

В то время в лагере часто передавалось bon mot[111] герцога Мальборо. Когда польский король отправлялся в Саксонию и герцог с ним прощался, желая ему счастливого путешествия, его величество в свою очередь тоже пожелал герцогу счастливого возвращения в Англию, на что герцог ответил королю по-французски: «Que le tems étant fort froid, il ne vouloit pas passer la mer sans Gand», что значит: поскольку погода очень холодная, он не пересечет море без перчаток. Слово «gand» по-французски звучит и как город Гент (Ghent), и как «перчатки». Его светлость оказался верен своему слову.

Наша армия, несмотря на морозную погоду, немедленно отправилась к Генту и осадила город 17-го числа того же месяца. Герцог Мальборо командовал осадой, а принц Евгений его прикрывал. Гарнизон включал 30 батальонов и 19 эскадронов, но вода в крепостных рвах замерзла, и, предвидя наше внезапное нападение, осажденные 31 декабря сочли, что лучше сдаться. Гарнизон вышел из города 2 января 1709 года и был препровожден в Турне[112]. Герцог Аргайл[113] сразу же овладел городом и крепостью. Вскоре противник покинул Брюгге, форт Руж, Пассендале и Лессинген[114], чем и завершилась эта достопамятная кампания. Наша армия ушла на квартиры, мой полк отправился в Брюссель, где мы остановились на зиму. В ту зиму французы предлагали заключить всеобщее перемирие, но из этого ничего не получилось.

В начале июня мы вышли, чтобы присоединиться к армии, которую сформировали 21-го между Кортрейком и Мененом[115] числом 110 000 человек. Оттуда, перейдя низовья Дейле, мы прошли к равнинам Лилля, где и встали лагерем. Французская же армия, числом 130 000 человек, разбила лагерь на равнинах Ланса, где они построили столь мощные траншейные укрепления, что мы сочли неблагоразумным пытаться их атаковать. Тогда было решено осадить Турне. Противник едва ли ожидал такого маневра с нашей стороны, поэтому для укрепления своей армии вывел из Турне часть гарнизона. Таким образом, город был осажден 27-го под командованием герцога Мальборо, а 30-го начали строить циркумвалационные линии[116]. Граф Лоттум командовал нападением на крепость, и тогда я впервые выполнял обязанности инженера. Две другие атаки на город проходили под командованием генералов Шуленбурга и Фагеля[117], а князь Нассау[118] в это время взял два форта, Сен-Аман и Мортань, необходимые для прикрытия осады. 6 июля циркумвалационные линии были закончены, ночью 7-го вырыты траншеи. 13-го наши батареи начали бить по городу. Говоря коротко, город сдался 28-го, гарнизон же числом 4000 человек укрылся в крепости. Два капитана, четыре лейтенанта и 150 солдат дезертировали и пришли к нам в лагерь; 800 раненых были отправлены в Дуэ. В ходе этой осады наши потери составили 3210 человек убитыми и ранеными. Губернатором был назначен граф Албемарл[119].

1 августа нас начали обстреливать из крепости, но с наших батарей сразу же раздался ответный огонь. И 3-го числа один из наших снарядов попал в их пороховой склад. Склад взорвался, и вскоре после этого обе стороны договорились остановить боевые действия при условии сдачи крепости 5 сентября, если осажденных прежде не освободит французская армия. Во время перемирия некоторое число дезертиров из нашей армии, находившиеся тогда в крепости, выбрались оттуда, попытавшись сбежать, но один дезертир сдал остальных, и все они были пойманы и повешены.

Когда условия перемирия стали известны французскому королю, он не пожелал согласиться с предложением сдаться, о чем было сообщено осажденным, и боевые действия возобновились. Неприятель взорвал много мин, и наши контрмины[120] вызвали многочисленные столкновения под землей. 26-го осажденные взорвали мину, принесшую гибель 400 нашим солдатам и господину Дю Ми, нашему главному инженеру[121]. Потом они взорвали еще несколько мин, нанеся нам значительный урон, особенно в одном случае, когда образовалась брешь длиною в шестьдесят шагов и глубиною в двадцать футов[122]. Там вполне мог подорваться весь ганноверский полк, если бы мину вовремя не обнаружили, так что мы потеряли лишь одного рядового – дозорного, погибшего от нее. 30-го мы так усиленно обстреливали осажденных из пушек и бомбили, что утром 31-го они барабанным боем запросили переговоры. Теперь они старались обговорить условия сдачи, но от нас невозможно было получить никаких других условий, кроме как сдаться в плен, на что они еще не хотели соглашаться, посему боевые действия возобновились. И после того, как мы удвоили свои усилия, используя все возможные средства, осажденные наконец были вынуждены сдаться на наших условиях и вышли из крепости 5 сентября числом 3500 человек, не считая больных и раненых.

Еще до Турне от князя Меншикова[123] к герцогу Мальборо прибыл курьер, сообщивший его светлости, что 8 июля того года под Полтавой армия царя одержала полную победу над шведским королем[124].

Следующая наша операция предполагала поход на Монс[125]. Курфюрст Баварии[126], правящий там, услышав об этом, ретировался в Намюр[127]. Тогда же маршал Буффлер был послан французским королем на помощь маршалу Виллару[128] с приказом лучше принять сражение, чем допустить сдачу Монса нашим войскам. 8-го принц Евгений присоединился к нам со своей армией. Между тем мы были очень измотаны, ибо шли день и ночь под дождем и по плохим дорогам. 9-го мы заметили, что противник движется в сторону Блариньи[129], чтобы завладеть Таньерским лесом и Мальплаке, посему мы пошли вперед с намерением вступить в битву. Однако, поскольку англичане в тот день добывали себе продовольствие, они не могли соединиться с нами, и две армии начали обстреливать друг друга артиллерийским огнем, что продолжалось до самой ночи. Утром вновь началась канонада, но было решено в бой не вступать, поскольку мы ожидали прибытия двадцати трех батальонов из Турне. В тот день меня едва не застрелил один из наших солдат, покинувший строй. Я приказал ему занять надлежащее место. Когда он не подчинился приказу, я ударил его и толкнул туда, где ему следовало быть. Солдат, отступив назад, направил заряженное оружие прямо мне в грудь. Я мгновенно отвел дуло вниз, и пуля вошла в землю у меня под ногами. Парень сразу же бросил мушкет и побежал, но за ним поскакал адъютант. Солдат, будучи крепким парнем, схватил адъютанта за ногу, сбросил его с седла и собрался сесть на лошадь, но появился майор и арестовал его. Однако вернусь к моему рассказу. Из-за нашего промедления у противника хватило времени нарубить деревья и построить окопы. Вечером мы пообщались с французскими офицерами, чем могли угощали и развлекали друг друга с большою приятностью. К этому нас подталкивало убеждение, возникшее у обеих сторон, что перед заключением мира наступит прекращение огня, однако к полуночи мы поняли, что ошибались, когда всем был дан приказ занять позицию и приготовиться к сражению ранним утром.

11-го в два часа ночи мы пошли на молитву, а затем начали готовиться к построению для ведения боя. Около восьми мы выступили и атаковали полевые укрепления противника, которыми овладели, выбив неприятеля из траншей и заставив отступать в большом беспорядке и смятении, но потери понесли обе стороны. Нам выпало сражаться с тем полком, с офицерами которого мы так приятно проводили время накануне вечером. В нем был один лейтенант, чей брат служил лейтенантом в нашем полку, и в том бою он, французский беженец, сражался на нашей стороне. Лейтенант французского полка сдался своему брату и был с радостью взят им под защиту. Однако, к несчастью, в тот самый момент солдат нашего полка проколол сдавшегося лейтенанта насквозь, убив его на руках у собственного брата. Оправдываясь, парень сказал, что сделал это, желая защитить своего офицера, не подозревая, что перед ним братья. Хотя накануне вечером он видел, что те общались меж собою. Слишком часто случаются роковые ошибки в яростной и бешеной схватке врагов, схлестнувшихся, чтобы умереть или победить. А посему нельзя обвинить беднягу в злонамеренности. Впрочем, вернемся к моей истории. Французы отступали за заграждения, мы же преследовали их неотступно, но, обнаружив, что они получили подкрепление, вынуждены были в свой черед отступить и, отходя через заграждения, потеряли нашего полковника и нескольких солдат. Однако и мы получили поддержку резерва, а значит, смогли во второй раз атаковать противника с заграждений и отодвинуть его ко второй линии траншей. Оттуда неприятель был также выбит, и мы продолжили преследование до третьей линии, где мне прострелили ногу, так что меня пришлось выносить с поля боя. Оказавшись в укромном месте, я увидел там тело моего полковника. И там же мне перевязали рану. После ближнего боя, длившегося шесть часов, неприятель сдался, оставив нас с победой, доставшейся слишком дорогой ценой. Мы потеряли не меньше 20 300 человек. Поскольку подробности знаменитой битвы при Мальплаке уже описаны куда более умелыми авторами, я умолкаю. Только добавлю, что противник потерял, по его собственному признанию, 540 офицеров убитыми, 1068 ранеными и 301 взятыми в плен. 5000 солдат были убиты, ранены и взяты в плен. У нас погибли два генерала – граф Лоттум и граф Феттас[130].

После сего сражения появились сведения, что маршал Виллар желает дать еще одну битву с целью не допустить взятия Монса нашей армией, с ним, однако ж, не был согласен маршал Буффлер, а потому французский король послал герцога Бервика[131] решить на месте спор этих двух достойных генералов. Его светлость прибыл и, увидев поле боя с окопами, что были там выкопаны, выразил удивление их поразительной крепостью и объявил, что если уж войска были выбиты из таких укреплений, то поистине безрассудно пытаться вновь сразиться на открытом поле.

Врачуя рану, приковавшую меня к койке, доктор рассказал мне занимательную историю о молодом швейцарском рекруте, который, когда формировались полки, раздобыл где-то круглую железную тарелку с дырочками по краям. Он попросил портного прикрепить ее к внутренней стороне его кафтана, на левой стороне груди, чтобы его не могли убить попаданием в сердце. Портной, парень веселый, пришил тарелку к ягодичной части штанов. Других штанов у рекрута не было, и, когда ему дали приказ идти в бой, он не смог до начала сражения исправить эту неловкость. Будучи принужден бежать от преследования неприятеля, он по дороге попытался перелезть через заграждение из терновника и, к несчастью, застрял, а потому был настигнут врагом. Тот, догнав, ткнул его в зад штыком (совсем не дружелюбным манером), но удачно попал в железную тарелку и тем самым выпихнул молодого солдата из колючего заграждения. Столь благоприятные обстоятельства заставили швейцарца честно признаться, что портной оказался умнее его и лучше знал, где у него находится сердце. Но вернемся к более благородным деяниям.

Наши именитые военачальники, хорошо зная свои преимущества, заключавшиеся в репутации людей, обычно побеждающих врагов, незамедлительно осадили Монс. Под командованием князя Нассау 25 сентября были вырыты окопы, и, несмотря на продолжительные сильные дожди, осада шла живо до 20 октября, когда этот город также сдался. Гарнизон вышел из города в количестве 8000 человек, за исключением той тысячи оставшихся, которые впоследствии перешли на службу в нашу армию.

После победы под Мальплаке, взятия Турне и Монса кампания завершилась, и армия ушла на зимние квартиры. Наш полк отправился в Маастрихт. Поскольку рана моя еще не зажила, мне пришлось на попечении сержанта вместе с восьмью ранеными солдатами ехать в повозке в Брюссель. Вечером 20-го мы прибыли в Нотр-Дам-де-Халле[132], что на полпути между Монсом и Брюсселем, где у нас сломалось колесо. Возница, узнав, что в городе есть французский отряд, решил, что будет гораздо лучше сбежать вместе с лошадьми. Французы нас заметили, подошли и стали спрашивать, куда делись лошади, и, обнаружив, что лошадей увели, пустились вдогонку. К счастью для меня, я уже бывал в этих местах и многие там меня хорошо знали. Знакомые отвезли меня в безопасное место, благодаря чему в тот раз меня не раздели донага. Вернувшиеся преследователи раздели восьмерых раненых солдат, а сержанта забрали в плен и увели в Намюр. По прибытии туда сержант был приведен на допрос к губернатору, которому он сообщил, что выполнял свой долг, сопровождая раненых в брюссельский госпиталь, и что отряд французов раздел людей донага и отобрал у них плату за месяц. Губернатор сделал офицеру строгий выговор, сказав, что ему следовало бы помочь бедным, беззащитным людям, а не поступить с ними так, как он поступил. Губернатор приказал вернуть одежду и деньги сержанту и отправил его, выдав губернаторский пропуск, в Маастрихт. Вот пример благородной гуманности, с которой в армии встречаешься нечасто. Поскольку рана моя еще не зажила, я решил остаться в Халле, хотя место это было открытое и нередко посещаемое французскими отрядами. Здесь меня пользовал опытный доктор, у которого, кроме меня, других пациентов не было, и, стало быть, ему хватало времени для наблюдения за различными видами воздействия его лечения на мою рану, чего не случилось бы, если бы я добрался до Брюсселя, где было полно наших раненых. Пребывая здесь, я испытал на себе великую доброту местных священников, но, едва смог ходить на костылях, сразу же покинул город. Получив французский пропуск и добравшись до Маастрихта, я обнаружил, что меня ожидает патент лейтенанта.

В начале апреля 1710 года мы оставили зимние квартиры и 15-го числа прибыли под Турне, в то место, где обычно происходил сбор. 20-го числа армия была сформирована, так что нам вышел приказ выступить маршем в пять часов пополудни, и мы всю ночь двигались двумя колоннами. Наше движение было столь неожиданным, столь тайным и проведенным столь исправно, что на следующее утро мы вошли в расположение французов без малейшего сопротивления с их стороны. Они вовсе не ждали нашего утреннего визита и занимались заготовкой продовольствия. Наше появление неподалеку от Ланса вызвало в войсках неприятеля такой переполох, что он очень быстро бежал, а мы заняли его место, встав лагерем на равнинах Ланса.

22-го рано утром мы навели мосты через Скарп, вся армия в ту же ночь переправилась через реку, и мы осадили Дуэ[133]. 25-го мы начали строить циркумвалационные линии, и к нам приехал князь Ангальт-Дессау[134], занявший по смерти графа Лоттума пост командующего прусскими войсками. Теперь князь командовал одной из атак на город, второй же командовал князь Нассау. 29-го строительство линий было закончено, причем наша кавалерия обеспечила огромное количество фашин[135] и габионов[136] для осады. 1 мая наши войска заняли замок Пиньонвиль, а 3-го Шато-Луэ, где 340 человек сдались в плен. 4-го траншеи выкапывались во время обеих атак, при этом наши люди оставались в укрытии, так что обошлось без потерь, ибо их работа не была видна из города. В десять вечера 9-го во время атаки князя Нассау неприятель совершил решительную вылазку, что рассеяло наших рабочих и сравняло некоторые участки параллели[137]. Но в конце концов противник был отбит со значительными потерями, и наши части преследовали его вплоть до самого контрэскарпа[138]. Схватка была столь жаркая, что мы потеряли в ней убитыми или ранеными 300 человек. Возможно, и врагу досталось не меньше. В ту же ночь параллель была восстановлена, и на следующее утро на рассвете с великой яростью загрохотала батарея из восьми пушек и четырех мортир во время атаки князя Ангальта, нацелившись на вражеский шанец[139] в болотистой местности, который изрядно досаждал нам, угрожая с фланга нашим апрошам[140]. Вскоре его снесли. В ту же ночь противник сделал вылазку с нашей стороны, но был отброшен со значительными потерями. 10-го прибыла наша тяжелая артиллерия, а 11-го каждой атаке уже придавалась батарея, в которой было двадцать четыре пушки и восемь мортир. 12-го наши апроши продвинулись до первого рва, а 14-го, когда наши батареи были укомплектованы и снабжены сорока восьмью пушками, тридцатью двумя мортирами и гаубицами, мы начали вести огонь по вражеским передовым укреплениям, правда, в основном со стороны князя Ангальта, ибо местность с другой стороны была слишком болотистой и войска не могли как следует продвигаться. 17-го неприятель совершил вылазку, но его так горячо встретили, что он в смятении ретировался, оставив на поле боя более 100 пленных. 21-го была осуществлена еще одна вылазка, в результате которой полегло много солдат с обеих сторон. Теперь в расположении нашей армии имелись крепкие окопные укрепления, мешающие противнику доставлять нам неприятности в ходе осады. Дело в том, что своим числом осажденные превосходили нас на 10 000, и у нас были основания полагать, учитывая их передвижения с 26-го по 30-е, что они собираются атаковать нас и заставить снять осаду. Но 30-го числа неприятель разбил лагерь на расстоянии пушечного выстрела от наших полевых укреплений, что препятствовало дальнейшей осаде, ибо все полки, использовать которые имелась возможность, были забраны для укрепления армии. Противник простоял на этой позиции четыре дня, не пытаясь атаковать, после чего маршал Виллар принял решение отойти от нас на расстояние одной лиги[141]. Тогда осаждавшие город полки вернулись на свои позиции, и мы вновь продолжили осаду с изрядным напором. Неприятель часто делал вылазки и взорвал несколько мин, что, впрочем, не помешало нам 5 июня занять контрэскарп, а 17-го штурмом взять равели[142]. Заполнив ров фашинами, мы навели мосты к главному проходу в город. В форте Скарп, представлявшем собою правильный пятиугольник, были вырыты траншеи. 25-го в два часа пополудни неприятель забил в барабаны шамаду[143] и 26-го сдал и город, и форт. Осажденные потеряли более 3000 человек убитыми, а наши потери составили 8000 убитыми и ранеными. 29-го маркиз Д’Альберготти[144] вывел свой гарнизон из 4527 годных к службе солдат. Губернатором города стал генерал Гомпеш[145], а бригадир де Рок[146], главный инженер, был назначен комендантом форта Скарп.

Отдохнув несколько дней после столь тяжелой службы, мы отправились на осаду Арраса, однако враг понял наши намерения и занял новую позицию, тем самым помешав нам их исполнить. Тогда нашей целью стала осада Бетюна, и мы осадили его 15 июля. 23-го были вырыты траншеи для двух атак: одна генералом Шуленбургом, другая генералом Фагелем[147]. Французская армия произвела ложные действия, словно собираясь выйти из города, но, обнаружив, что мы готовы их встретить, она удовольствовалась лишь тем, что показалась нам и отошла на свою позицию. Осада шла энергично. 29-го французы сделали вылазку на позиции нападавшего Фагеля, где почти уничтожили полк прусских гвардейцев, которые, к несчастью, начали стрелять все одновременно, и оказалось, что у них ничего не осталось в резерве, после чего враг бросился на них, нанеся им громадный урон. Наш полк быстро пришел на помощь и не дал французам их полностью отрезать. В тот же день произошло печальное событие: шесть офицеров шотландского полка сидели в ряд на стрелковой ступени, и пушечным ядром им всем, кроме одного, оторвало ноги. Этому человеку удалось сохранить одну ногу, потому что она лежала на ступени, и он был единственным, кто выжил после столь жестокой ампутации. Остальные скончались от ран. То злосчастное ядро прилетело от наших пушек, бивших при атаке Шуленбурга, и предназначалось бастиону, но, как назло, попало не в намеченную цель, а в траншеи нашего фланга. Из города на батареи летело множество бомб, но, не достигая цели, они падали по большей части на апроши, что заставляло нас, работавших там, постоянно перемещаться, чтобы избегнуть попадания. Однажды я зашел по нужде в разбитый подвал, но, как только оказался там, часовой закричал: «Берегись! Бомба!», и она полетела прямо в подвал. Я со всех ног бросился бежать и только успел выскочить из подвала, как бомба взорвалась и на меня обрушились кучи камней и обломков, но я остался невредим. Гарнизон сдался 28 августа, а 31-го месье де Вобан[148] вывел оставшихся 1700 солдат гарнизона, потеряв за время осады около 2000. Нам осада стоила 3665 человек убитыми и ранеными. Губернатором был назначен генерал-майор Кеппель.

Следующими на нашем продвижении вперед значились осады Эра[149] и Сен-Венана[150]. Мы вышли на марш 2 сентября, и 5-го оба города были взяты в осаду. Князь Ангальт командовал осадой Эра, а князь Нассау – осадой Сен-Венана. Примерно в это же время неприятель заметил наш конвой, двигавшийся на лодках по реке Лис с боеприпасами и провизией. Конвой был атакован и уничтожен, большое число сопровождавших было убито и ранено, 800 человек взято в плен. Впрочем, это никак не помешало осаде, ибо Сен-Венан капитулировал 30-го, и мистер Брюйн, инженер[151], был назначен губернатором города. В ходе осады мы потеряли 940 человек убитыми и ранеными. Французский губернатор за свое плохое руководство обороной был впоследствии отправлен в Бастилию[152].

В Эре 12 сентября были вырыты траншеи для двух атак. 21-го осажденные совершили вылазку и, потеряв 40 человек, были отброшены. 23-го мы при незначительном сопротивлении взяли редут. В это же время маршал Виллар сдал командование французской армии маршалу д’Аркуру[153], присланному с этой целью королем. 8 октября мы врукопашную взяли еще один редут и к ночи захватили прикрытый путь. После нашей тяжелой работы – 3 ноября неприятель дал сигнал барабанным боем, что хочет переговоров, и 12-го генерал Гебриан[154], губернатор, вывел из города 3628 человек, не считая 1500 раненых, оставшихся в городе. Наши потери в тот раз составили 7000 человек убитыми и ранеными. Граф Нассау-Вуденбург[155] был назначен губернатором города, и вся наша армия отправилась маршем на равнины Лилля, где 15 ноября мы и разошлись по зимним квартирам. Так закончилась сия кампания. И я в последний раз состоял в сей стране на военной службе.

Пожалуй, ни один век и ни одна страна, включая даже поля баталий, знаменитые славными победами Юлия Цезаря, не могут похвастаться столь же быстрым успехом, какой был достигнут в войнах, ведомых соединением столь различных союзных армий. Эти силы постоянно побеждали армии, превосходящие их числом хорошо обученных войск, в избытке снабженные всяческим оружием и средствами уничтожения и действовавшие под предводительством опытных генералов, знатоков военного искусства. И все же они наносили им поражение от одного поля битвы к другому. Не могли эти армии укрыться за крепкими стенами городов, больших и малых, сверх того прекрасно укрепленных оборонительными сооружениями. В каждую кампанию такие города сдавались во множестве, и захватившие их герои ярко сияют на каждой странице военной истории, лаская зрение и слух пламенной юности и мирволя ее военным амбициям. Однако мы не сочтем их заслуживающими такого восхищения в области гражданской жизни, где гуманность принуждает нас соболезновать потерявшему ребенка родителю, беспомощному сироте, разлученным братьям и овдовевшей женщине, оплакивающей потерю многих дорогих родных, а также тем, кто сокрушается по своим друзьям, жизни которых были принесены в жертву, чтобы воздвигнуть монумент славы герою на месте, опустошенном его саблею, в данном случае вынутой из ножен из-за бескрайних амбиций того честолюбивого короля, который не пожелал довольствоваться ничем, кроме абсолютной монархии, – Людовика Четырнадцатого[156], но в конце концов был вынужден ограничиться галльским суверенитетом.

Турне, губернатором которого был теперь граф Албемарл, стал местом нашего проживания той зимой. Некоторое время назад здесь, в коллеже иезуитов[157], произошло событие, потрясшее весь город. У сапожника, жившего рядом с коллежем, была красивая жена. Один из святых отцов частенько наведывался к нему, чтобы заказать ботинки и комнатные туфли для себя и других братьев. Однажды, сделав заказ, он пожелал, чтобы сия прелестная дама принесла их по готовности в обитель и получила плату, что женщина и сделала. Ее впустили в дом, но оттуда она так и не вернулась. Бедный муж и соседи очень встревожились и, естественно, отправились в коллеж разузнать, что с нею случилось. Им сообщили, что женщина получила деньги и снова ушла. Поскольку правдивость сих отцов почиталась священной, никто не посмел продолжить в коллеже дознание. Но женщину так и не могли найти. Спустя несколько дней один мальчик залез ночью в сад по соседству с садом иезуитов, чтобы украсть фрукты, и увидел с верхушки дерева (ночь была лунная), как эти самые святые отцы закапывают в саду труп. Мальчик, зная, что женщину не нашли, рассказал об увиденном отцу. Тот, живший неподалеку от сапожника, сразу же сообщил ему новость, и они вместе с мальчиком пошли к губернатору, который, получив эти сведения, послал за членами магистрата, и тогда они уже все вместе направились в коллеж иезуитов. Придя в сад, мальчик повел их к тому месту, где, как он видел, схоронили труп. Раскопав там землю, они нашли тело несчастной женщины с перерезанным горлом и в разорванной в клочья одежде. Отцы объявили, что ничего об этом деле не знают и вины их в том нет, а в сем гнусном поступке надобно винить двух человек из их общины, которые исчезли невесть куда. Вот и все возмещение, которое смог получить бедный сапожник за потерю своей дорогой супруги, хотя мальчик утверждал, что тело хоронили восемь человек. Сапожник, сосед и его сын проявили осторожность и решили, что лучше уехать в Голландию, чтобы избежать безжалостной мести сих святых отцов. Там они перешли в протестантство. Эту историю мне рассказывали несколько офицеров, бывших в то время в гарнизоне.

В ту зиму я получил приглашение из Москвы от генерала артиллерии Брюса[158], [159] поступить на царскую службу, если я имею желание и полагаю разумным уйти с прусской. Он сообщил мне, что находится в Эльбинге[160], в Пруссии, где пробудет еще некоторое время, так что если я приму его предложение, то могу добраться к нему, пока он оттуда не уехал. Сколь бы привлекательной ни показалась мне сия мысль, я не мог совершить такой шаг, не обсудив дело с родными в Берлине, чье дружество я уже испытал на себе, и только благодаря их единодушному согласию и совету решился я принять приглашение. Получив разрешение оставить прусскую службу в звании капитана, я приготовился к отъезду и выехал из Турне 25 марта 1711 года. Я избрал маршрут через Ауденарде, Гент и Сасс[161] и 30-го прибыл в Роттердам. Оттуда я проследовал далее через Делфт и Гаагу и 1 апреля был в Амстердаме. На голландском судне я отплыл в Кенигсберг. 13-го мы миновали Тексел, 2 мая вошли в Зунд[162] и 7-го бросили якорь в Пиллау[163] после почти месяца путешествия. Эти пристань и форт принадлежат королю Пруссии. Я сразу же явился к губернатору, который сказал мне, что получил письмо от генерала Брюса, в котором тот просил, как только я приеду, отправить меня в Эльбинг. Но губернатор, полагая, что генерал не так быстро покинет то место, уговорил меня остаться у него на день или два, чтобы я мог описать ему в подробностях последнюю кампанию. После ужина явился офицер и сообщил губернатору, что ему передал некий господин, только что приехавший из Эльбинга, будто генерал собирается покинуть город сегодня же. Это определило мой немедленный отъезд. Переплыв на лодке на другой берег, я взял коня и вечером прибыл в Эльбинг, где узнал, что генерал выехал после полудня, ибо получил от царя срочное распоряжение присоединиться к нему с величайшею поспешностью.

Генерал-майор Балк, губернатор Эльбинга[164], рассказал мне о просьбе генерала Брюса по моем прибытии немедленно отправить меня следом за ним, посему я сразу же взял лошадь и, выехав очень темной ночью, нагнал генерала на следующее утро 9 мая в Пройссиш-Холланде[165], когда он как раз собирался продолжить свое путешествие. Он очень милостиво принял меня и, увидав, что я весьма измотан, предложил мне пересесть в его спальную карету, где я и в самом деле проспал весь день, поскольку со времени ужина с губернатором Пиллау совсем не отдыхал и ничего не ел. Это транспортное средство представляет собою обычную коляску, только дно ее удлинено настолько, что позволяет лечь, вытянувшись на постели. Впоследствии я обнаружил, что у каждого офицера в русской армии есть такой экипаж, что крайне необходимо при длительных переездах по плохо приспособленным к жизни местностям. Генерал Брюс привлек нескольких офицеров нашей артиллерии на русскую службу, двух из них в качестве инженеров.

Во время путешествия генерал развлекал меня историей, случившейся, когда он был в Эльбинге. Он спас там от сожжения одного старика. У этого старика был единственный сын, городской аптекарь, которому старик дал все, что у него было, при условии, что тот будет содержать его до самой смерти. Сын вел себя с отцом неплохо, но его жена относилась к старику с таким жестокосердием, что ему пришлось уйти из дома и обеспечивать себя самому, сын же, подстрекаемый женою, отказался платить за отца, и люди, у которых жил старик, пригрозили, что бросят его в тюрьму. Столь неподобающее отношение так подействовало на старика, что он пришел в совершенное исступление и в своем безумии написал кровью, что обязуется предаться дьяволу телом и душою, если взамен получит от него деньги. Таков был документ со стороны старика, надеявшегося достичь соглашения с дьяволом, а чтобы узнать мнение рогатого на сей счет, он пошел с этою бумагою на перекресток двух дорог, полагая, что того вернее всего встретить именно там. Вырыв ямку, он положил в нее свое обязательство. Несколько раз старик приходил проверять, не согласился ли дьявол на его предложение, однако, не найдя денег, чрезвычайно разозлился и с горечью стал поносить нечистого. Несколько рабочих, трудившихся поблизости, заметили частые посещения стариком сего места и, когда он ушел, раскопали бумагу и отнесли ее в магистрат. Старика забрали, судили и приговорили к сожжению. Когда генералу рассказали эту историю, его взволновала судьба старика, и он убедил как членов магистрата, так и судей, что из-за теперешней плачевной ситуации и от страха перед грозящей нуждою бедный старик помешался и что наказывать надо не его, а бессердечного сына. Проверить это легко, и истина вскоре станет очевидной. Старика освободили, а сыну присудили каждые три месяца оплачивать содержание отца. Результат быстро оправдал принятые меры: к старику вернулись и разум, и здравые суждения.

17-го мы прибыли в Варшаву, а 29-го в Яворов[166], где нашли царя и царицу[167]. Там же прошло их тайное венчание, на котором присутствовал генерал, и по этому случаю его произвели в генерал-фельдцейхмейстеры вместо мелитийского царевича (prince of Melita), умершего пленником в Швеции[168]. Генерал Брюс к этому времени был уже кавалером четырех орденов, а именно Святого Андрея, Белого орла, Черного орла и Слона. И здесь же я получил патент капитана от артиллерии и инженера. Оттуда я поехал в Лемберг[169], чтобы обзавестись униформами для службы в моем новом корпусе. Меня познакомили с тамошним купцом по имени Гордон, который отнесся ко мне с большой учтивостью. Когда я вернулся в Яворов, армия снялась с места, и мы отправились в свите его величества в Сороки на Нейстере[170], где присоединились к русской армии. Город сей расположен в шестистах милях[171] к югу от Эльбинга.

Русской армией командует фельдмаршал, а в его отсутствие генерал-фельдцейхмейстер, которому подчиняются генерал-лейтенанты и генерал-майоры. Артиллерийский полк состоит из 2400 бомбардиров, канониров, минеров и помощников канониров. Кроме того, у каждого батальона одно полевое орудие – трехфунтовая пушка. Армия состоит из дивизий, в каждой из которых девять полков, и один из них гренадерский. Каждой дивизией командуют полный генерал, генерал-лейтенант, генерал-майор и бригадир. Полк состоит из двух батальонов или восьми рот, им командуют полковник, подполковник и два майора. Рота состоит из 150 рядовых под командованием капитана, двух лейтенантов, прапорщика, двух сержантов и подпрапорщика. Еще там есть каптенармус, квартирмейстер, писарь, хирург-цирюльник, два барабанщика, плотник, пять денщиков (или офицерских слуг) и четырнадцать возчиков, что вкупе дает 183 человека. У каждой роты имеется свое знамя, так что в батальоне их четыре. У генералов нет полков, а у штаб-офицеров рот. Капитаны не имеют дела с жалованьем, обмундированием, вооружением и рекрутским набором в свои роты. Это осуществляет интендант, или казначей. Необходимое число рекрутов должны поставить и поставляют губернаторы различных провинций. Полку дается название по названию города или провинции, где он был сформирован, и это название сохраняется, за исключением гренадерских полков, носящих имя командующего ими генерала дивизии. Полковые роты обыкновенно различаются по номерам, от 1-го до 8-го. В бою они держат строй глубиною в четыре солдата, и первые два ряда стоят коленопреклоненно. Собственная дивизия царя в это время состояла из четырех полков, в каждом из которых имелась гренадерская рота, которой не было в других полках. Первый из таких полков был Преображенский и включал четыре батальона; второй, Семеновский, состоял из трех батальонов; третий, Ингерманландский, с тремя же батальонами; и четвертый, Астраханский, с двумя. Всего тринадцать батальонов, включая четыре гренадерские роты, в которых служили бомбардиры, канониры и минеры. В каждом армейском батальоне был по крайней мере один офицер-инженер.

Все силы России, включая гарнизонные войска, состоят из 200 000 пеших и 100 000 кавалерии. Кроме того, казаки и калмыцкие татары могут при случае привести на поле боя еще 150 000 человек. Вся армия носит белые кокарды, кавалеристы одеты в синие кафтаны с красной оторочкой, пехотинцы в зеленые кафтаны с красной оторочкой, а артиллеристы в красные кафтаны с синей оторочкой.

Армия, к которой мы присоединились в Сороках, состояла из пяти дивизий, каждая числом по 6000 человек, под командованием фельдмаршала графа Шереметева[172]. Первой была собственная дивизия царя, вторая – генерала Вейде[173], третья – князя Репнина[174], четвертая – генерала Алларта[175] и пятая – генерала Рентцеля[176]. Всего 30 000 человек пехоты в сопровождении большого обоза артиллерии, предназначенной для похода против турок. К нам должны были примкнуть 30 000 драгун, которые прежде были отправлены для уничтожения склада боеприпасов, устроенного турками на Днестре чуть выше Бендер. Эту задачу они выполнили, побили турок, но не смогли к нам присоединиться, ибо мы не дождались их возвращения. Кроме них к нам должны были присоединиться еще 50 000 калмыцких татар и 20 000 казаков в полной выкладке. С таким подкреплением нас должно было стать 130 000 человек.

Его величество, приняв решение начать поход, не дожидаясь прибытия остальных сил, издал приказ отослать всех бывших при армии женщин. Царица, однако ж, настояла на сопровождении его величества в походе. Когда она получила разрешение, генералы обратились к ней с просьбою добиться такого же разрешения для своих жен, чтобы они могли быть в свите ее величества. Сие разрешение также было получено. Остальные офицерские жены, решив, что на них тоже распространяется послабление, отправились вместе с мужьями, несмотря на приказ. Сие обстоятельство, хотя и значительно увеличило наш обоз, в конце концов оказалось весьма удачным.

Думается, что наше столь неожиданное выступление было вызвано тайными действиями молдавского князя Брынковяну, который собирался не только примкнуть к нам со всеми своими силами, но и в достатке обеспечить провизией и фуражом[177]. Но сделать и то и другое вскоре оказалось не в его власти, ибо великий господин[178], узнав о намерении князя взбунтоваться, лишил его княжения, передав оное Кантемиру, князю Валахии[179], с приказанием схватить Брынковяну и отослать в Константинополь. Также было приказано перебросить мост через Дунай, чтобы облегчить переход турецкой армии на битву с нами. Но турок, как и нас, ждало разочарование. Дело в том, что некоторые турецкие знатные вельможи чрезвычайно плохо обращались с Кантемиром, посему он не только не торопился, а, напротив, медлил с возведением моста и между тем послал к царю офицера с просьбой присоединить к своим все царские войска, выступившие в поход, числом 30 000. Он полагал, что этого количества вместе с его собственными войсками будет достаточно, чтобы не дать туркам переправиться через Дунай. Царь, которого Брынковяну сильно огорчил (если не обманул, ибо впоследствии тот перед турками ставил свое поведение себе в заслугу), не мог доверять искренности Кантемира. Кроме того, не была достаточно ясна обстановка, а потом уже стало слишком поздно препятствовать переходу турок через реку.

14 июня наша армия пересекла Днестр, и его величество созвал военный совет, проходивший в палатке генерала Брюса, где было прочитано письмо князя Кантемира. Царь сообщил о своем намерении двигаться вперед, не дожидаясь подхода остальных войск. Все генералы выразили одобрение этому решению, за исключением генерала Алларта, который ничего не сказал. Заметив его молчание, царь приказал ему высказаться, свободно изложив свое мнение. Генерал ответил, что, поскольку совет так единодушен, он никогда бы не позволил себе возражать, но раз уж его величество настаивает на том, чтобы он изложил свои мысли, то он готов. Затем он искренне поведал царю, что очень удивлен, что несчастье со шведским королем не послужило нам достаточным предупреждением, ибо тот король был обманут советом предателя Мазепы[180]. Алларт полагал, что сейчас мы находимся в схожем положении. «Молдавский князь уже огорчил нас, и, думая о безопасности, мы должны понимать, что князь Валахии может поступить так же. Ибо, хотя сам он, вероятно, и не желает дурного, ему потребуются силы, чтобы служить нам. Следует опасаться, что войска, которые давно привыкли к турецкому владычеству, не станут разделять его чувства». Именно так потом и оказалось.

Однако было решено выступать, и мы вышли в ту же ночь, чтобы избежать сильной дневной жары, и продолжили переход в течение трех ночей по пустынной, глухой местности, на всем пути не находя ни капли воды, что было весьма тяжело и для людей, и для животных. 18-го мы подошли к реке Прут, где потеряли несколько обозных лошадей, потому что они выпили слишком много воды. Мы перешли реку 19-го рядом с Яссами, столицей и резиденцией молдавского князя. В месте сем к нам самолично присоединился князь Кантемир с очень немногочисленной свитой, поскольку как валашские, так и молдавские войска оставили его, убоявшись турок. Мы продолжили движение вниз по реке Прут до 21-го. В тот день нам встретился огромный рой саранчи, который, поднявшись, накрыл всю армию, словно облаком. Саранча уничтожила не только траву на полях, но и нежную кору и листья на деревьях. Здесь из-за нехватки фуража мы снова потеряли несколько обозных животных. Поразительно, что саранча все время следовала за нашей армией. Как только мы устанавливали палатки, она опускалась, накрывая весь лагерь. Мы пытались прогнать ее выстрелом из пушки и оружия малого калибра, жгли на земле дорожки из пороха, но все напрасно. Саранча летела с нами, пока мы шли вдоль реки до 27-го числа, когда мы обнаружили, что турецкая армия переходит Прут. Тогда генерал Янус[181] с отрядом войск и двенадцатью пушками был отправлен с целью помешать их переходу. Но он опоздал – часть турецкой армии успела перейти реку до его прибытия. Посему генерал решил, что благоразумнее будет вернуться к своим. Было удивительно, что, до того как мы увидели все происходящее своими глазами, не было произведено никакой разведки, притом что передвигалась столь многочисленная армия, состоявшая не менее чем из 200 000 человек.

Наша армия выстроилась в боевом порядке на некотором расстоянии от реки, надеясь вступить в бой с неприятелем. Но турки держались в недосягаемости от нашей пушки и стали растягивать свою многочисленную армию, собираясь нас окружить и отрезать от реки. Мы оставались под ружьем до ночи и, уверившись в их намерениях, очень беспорядочно отступили к реке, чтобы закрепиться там. В темноте наши дивизии разбрелись в разные стороны, и, поскольку у нас теперь осталось очень мало лошадей, мы сожгли несколько обозных телег, чтобы они не попали в руки неприятелю. Удивительно, что по горящим посреди ночи огням противник не догадался о нашем смятении, которое давало ему прекрасную возможность уничтожить всю армию. И он мог легко это сделать даже небольшим числом войск. Но, к счастью для нас, турки больше думали о собственной безопасности, чем об уничтожении нас, ибо оказалось, что они заняты рытьем окопов, а потому и не замечают происходящего у нас. На рассвете наши рассеявшиеся войска вновь были приведены в порядок, и армия построилась в каре, четвертой стороной которого служила река. Это позволило нам расширить квадрат, и наши обозы создали огороженное место внутри него для защиты дам.

На другой стороне реки напротив нас стояли крымские татары, там же шведский король разбил свою палатку, чтобы наблюдать за передвижениями нашей армии. Татары сильно досаждали нам, когда мы спускались к реке за водой, но после того, как мы подтянули и нацелили в их сторону несколько пушек, им быстро пришлось удалиться и держаться на расстоянии. Единственной защитой нашей армии были выставленные вокруг рогатки[182].

Турецкая армия окружила нас со всех сторон, намереваясь взять измором, и вскоре они бы этого наверняка добились, если бы не слишком стремились к нападению, что они и делали три дня и три ночи кряду. Но, к счастью для нас, турки всякий раз атаковали только одну сторону нашего каре, что позволяло нам время от времени менять измотанные войска. Кроме того, мы могли использовать большое количество артиллерии, производившей изрядное опустошение в рядах противника. Нам повезло, что у неприятеля пушек не было, их артиллерия еще не подошла.

На четвертый день, получив известие, что наши боеприпасы на исходе и осталось только по три заряда для пушек и стрелкового оружия, царь приказал всем офицерам армии с отрядом лучших солдат сесть на коней и прибыть к нему. Царь намеревался ночью пробиться сквозь турецкую армию, а затем через Трансильванию дойти до Венгрии. Но царица, узнав об этом рискованном решении и предвидя угрожающую царю опасность, а также потери и позор, которые выпадут на долю армии, нашла гораздо лучшее средство, избавившее нас от уничтожения. Она собрала все деньги, серебряную посуду и драгоценности, бывшие в армии, и собственноручно дала расписку, обязавшись впоследствии выплатить их стоимость владельцам. С сим драгоценным подарком она обратилась к великому визирю с просьбой заключить мир. Договоренность тут же была достигнута от имени фельдмаршала без ведома царя, который как раз собирался отправиться в свое рискованное предприятие. Но ее величество остановила его, сообщив, что великий визирь согласился заключить мир на разумных условиях. За этим примером непревзойденной женской рассудительности по возвращении домой последовало аккуратнейшее исполнение обязательств, касающихся серебряной посуды и прочего. Главные условия мирного договора с нашей стороны включали отдачу туркам Азова, Таганрога и Каминека[183] и вывод наших войск из Польши. Ради выполнения договора вице-канцлер Шафиров[184] и генерал-майор граф Шереметев[185] были отданы в заложники. Турки настаивали, чтобы молдавский князь Кантемир тоже был им передан, но им ответили, что князь покинул наш лагерь, чему многие у нас действительно верили, ибо, как только возникла мысль о договоре, царица спрятала князя в своей карете, и знал об этом только слуга, носивший ему еду. Впоследствии царь очень хорошо относился к князю Кантемиру и подарил ему несколько имений в России и на Украине, а также назначил ежегодное содержание в 20 000 рублей.

Шведский король, узнав о мире, отправился с татарским ханом[186], в то время очень заинтересованным в покровительстве короля, к великому визирю[187], чтобы спросить, почему сей мир был заключен так поспешно, когда во власти визиря было взять в плен и самого царя, и всю его армию. Визирь ответил, что, поскольку султан наделил его правом вершить войну и мир, он не мог отказать царю в мире, видя, что тот желает его на условиях, благородных для великого господина, и таким образом визирь достиг большего, чем мог бы ожидать. На что король ответил, что, если бы визирь привез царя пленником в Константинополь, они могли бы заставить его принять какие угодно условия, и сказал далее, что, если визирь даст ему сейчас же 20 000 своих лучших солдат, он все-таки вернет возможность, которою так пренебрегли и которая может быть окончательно утрачена. Великий визирь ответил: «Да хранит нас Аллах от нарушения мирного договора без всякой причины, ибо я уже получил заложников для его исполнения». Понятовский, польский генерал, действовавший в интересах Станислава[188], присутствовал при сем разговоре и, видя, что король замолчал, ответил визирю: «Все же еще есть способ не нарушать договор, но поставить короля во главе 20 или 30 тысяч ваших лучших солдат. Таким образом он остановит царя и заставит его согласиться на более честный мир, прежде чем последует дальше». На это визирь сказал: «Мне сие представляется по меньшей мере косвенным нарушением договора, в котором утверждается, что король может вернуться в свои владения по царским землям при надежном турецком сопровождении, после чего, если ему будет угодно, он волен заключить с царем мир». Король посмотрел прямо в лицо великому визирю и расхохотался, ничего не ответив. Но, удаляясь, так резко развернулся, что разорвал одежды визиря своею шпорою. И, сев на коня, уехал весьма недовольным. Позже он сговорился с ханом о том, как действовать, чтобы напасть на нас со своими татарами во время марша. Но, узнав об этом, визирь предоставил нам подкрепление в виде 30 000 спаги[189], лучшей кавалерии на турецкой службе, для сопровождения нас к Днестру. Кроме того, визирь послал несколько подвод с провизией в подарок нашей армии.

После того как дело уладилось таким образом, 2 июля мы снялись с лагеря и надлежащим порядком под барабанный бой с развевающимися знаменами двинулись в путь. Артиллерия и обозы шли между нами и рекой, а между нами и турками солдаты по двое несли рогатки, чтобы быть наготове в случае, если татары не отказались от планов нас атаковать. В тот день мы шли на виду у турецкой армии. В самом начале похода у полковника Питта[190] приключилось несчастье: он потерял жену и дочь, красивых женщин, из-за того, что в их экипаже сломалось колесо. По этой причине они отстали от войска, и татары схватили обеих и увезли. Полковник обратился к великому визирю, который распорядился немедленно провести расследование, однако оно ни к чему не привело. Позже, когда полковнику сообщили, что обе женщины были увезены в Константинополь и подарены великому господину, он добыл пропуск и поехал туда их разыскивать. В Константинополе полковник познакомился с врачом-евреем, который пользовал обитательниц сераля, и тот рассказал ему, что в серале действительно есть две дамы, подходящие под описание, которых недавно подарили султану, но, если женщина попадает в сераль, ей больше никогда не будет разрешено его покинуть. Однако ж полковник стал пытаться всевозможными способами вернуть хотя бы жену, если не удастся вызволить обеих, пока не пришел в неистовство из-за постоянных неудач и не принялся шумно возмущаться. По этой причине его посадили в темницу, и лишь с огромными трудностями через вмешательство некоторых послов при дворе удалось его освободить. Позже врач-еврей сообщил полковнику, что обе женщины умерли от чумы. Ему пришлось удовольствоваться этими сведениями и отбыть домой.

Великий господин, получив новости о заключении мира и о тех преимуществах, которые им были получены, приказал устроить народные гуляния, длившиеся три дня, и лишь 11 июля подтвердил свое одобрение действий визиря не только устроенным приемом, но и хвалебными грамотами с великолепными подарками. Из-за нехватки лошадей наше продвижение было столь медленным, что мы подошли к Степанову[191] лишь 11 июля, пересекли Прут и 14-го достигли Днестра после сей короткой, но очень опасной кампании. На следующий день мы пересекли и эту реку и дошли до лагеря, где встретились с нашими драгунами, казаками и татарами, обрадовавшимися нашему благополучному возвращению, ибо до них доходили о нас очень печальные вести. Паша, сопровождавший нас, увидев сии войска, сказал, что, если бы они присоединились к нам, мы бы победили турецкую армию[192]. Теперь наша армия разделилась, и мы выступили по разным направлениям. Царь отправился в Германию, взяв с собою генерала Брюса, но прежде написал новейшие инструкции барону Шафирову и отправил срочным письмом в Константинополь, которое я должен был отвезти. Таким образом я вернулся с пашой, проводившим нас сюда. Теперь у него оставалось только 2000 человек, остальные оставили нас при отходе татар. Между тем султан из-за протестов шведского короля дважды нарушал перемирие и с той же легкостью вновь его восстанавливал. Это можно было предвидеть и потому вызвало те инструкции, которые я вез.

Паша оказывал мне всяческие любезности по дороге в Адрианополь, куда мы прибыли 2 августа. Там мы встретили барона Шафирова и графа Шереметева, который вскоре выехал с нами в Константинополь. 25-го мы прибыли в Константинополь и на некотором расстоянии от города встретились с графом Толстым, нашим послом, который с момента объявления войны был заключен в Семибашенном замке, теперь же его выпустили[193].

Город сей расположен на морской косе или мысе, выступающем в море, имеет треугольную форму и четырнадцать миль в окружности. Дома в основном деревянные, а улицы такие узкие, что по большинству из них не могут пройти бок о бок две нагруженные лошади. Отдельные верхние части зданий выступают так далеко, что во многих местах можно с легкостью перейти из окна одного дома в окно другого, стоящего на противоположной стороне улицы. Кажется, что сия существенная градостроительная ошибка проистекает не от нехватки места, ибо в городе полно садов, больших площадей и дворов. Но по этой причине пожары здесь бывают столь разрушительны и пламя горит с неукротимой яростью, пока какой-нибудь сад или площадь его не остановят. Наиболее упорядоченная часть города – это Бесестан, окруженный стенами с воротами, в котором находятся лавки купцов. Они разделены меж собою и размещены в таком отличном порядке, что покупатель может завершить все свои дела за четверть часа. Каждый вид торговли имеет свой отдел, ворота закрываются на ночь в десять часов. В другой части города расположен ипподром, вытянутый прямоугольник размером четыреста на двести шагов[194], где занимаются верховой ездой. В конце города напротив сераля стоят два обелиска. Один представляет собою камень семидесяти футов высотой на прямоугольном мраморном пьедестале, украшенном несколькими рельефными иероглифическими фигурами. Другой является спиральной пирамидой, построенной из неотесанного камня, без украшений и надписей. Рядом с ними возвышается змеевидная колонна, медный столп изрядной высоты. Она создана из трех извивающихся и перекрученных меж собою змей, чьи хвосты лежат на земле, а на вершине видны три головы с открытыми ртами и раздвоенными языками, как бы шипящие. На некотором расстоянии от них есть еще две колонны, которые находятся в большом дворе, предназначенном для упражнений в стрельбе из лука. Там лучники с расстояния в сто шагов очень часто попадают в цель размером не больше шиллинга. Майдан, или парадная площадь, – это очень большое, обширное пространство, где обыкновенно отдыхают люди разных слоев общества.

Среди мечетей или церквей в этом городе на первом месте стоит Святая София, бывшая христианская церковь[195]. Ее размеры составляют сто двадцать шагов в длину и восемьдесят в ширину; с каждой стороны есть портик, поддерживаемый тридцатью колоннами, каждая имеет высоту шестнадцать футов и украшена очень красивыми карнизами. Здание покрыто куполом или круглою крышею, богато украшенной мозаикой и красиво позолоченной, вымощено мрамором и выстелено циновками. Гробница Константина Великого[196] сохранилась, и турки относятся к ней с большим почтением, хотя в своих мечетях не терпят ни изображений, ни картин. Это единственное древнее здание такого рода, сохранившееся здесь, ибо остальные построены султанами или султаншами, чьи имена они и носят. Все они возведены по одной модели, различаясь лишь размерами, с фонтанами и разнообразной живописью, так что описание одного даст вполне точное представление о прочих. Еще одна мечеть, мечеть султанши Валиде[197], расположена посреди просторного прямоугольного двора и окружена арочными навесами в форме крытых галерей, под которыми установлено множество фонтанов с кранами, чтобы люди могли умыться перед посещением мечети. В этой мечети есть лишь один вход, окруженный портиком значительной высоты, вымощенный плитами белого и черного мрамора и поддерживаемый шестьюдесятью колоннами красного мрамора, среди которых восемь колонн из порфира, стоящие у входа. Плафон украшен росписью и фигурами в турецкой манере. Портик покрывают небольшие купола, окружающие крупный купол в центре, все они покрыты свинцом. По четырем углам здания стоят четыре очень высокие башни, заканчивающиеся сферой или полумесяцем, откуда их священники зовут людей на молитву, не имея для этого колоколов.

Город весьма удобен для приема иностранных купцов благодаря постройкам, именуемым «ханами», а также караван-сараям. Хан состоит из четырех зданий, окружающих прямоугольный двор с фонтаном посередине. Их стены очень крепки, а окна хорошо защищены решетками, чтобы сберечь хранимую за ними собственность. Крыши имеют форму плоских куполов, покрытых свинцом, наподобие тех, что на мечетях. В ханах бывает только два этажа, которые поделены на комнаты, не имеющие связи друг с другом. Нижний этаж поделен на склады для хранения товаров, а верхний – на жилье для купцов, которым приходится самим обеспечивать все необходимое, ибо по приезде они находят здесь лишь голые стены. Караван-сараи – это гостиницы более убогие и построены по такому же принципу, что и ханы. Они предназначены для более бедных чужестранцев и караванных слуг и имеют стойла для верблюдов. Кроме этих, других общественных гостиниц для приема приезжих нет.

Город окружен высокой и толстой стеной с зубцами в восточном стиле и башнями на некотором расстоянии друг от друга, защищенными выровненным, но неглубоким рвом; со стороны суши эти укрепления двойные; они, вместе с семью башнями[198], составляют всю мощь Константинополя.

Сераль построен на той части суши, которая вдается в море и имеет четыре мили в окружности. Бо́льшую его часть занимают сады. Все устройство сераля хаотично, потому что на деле это смешение разных построек, украшенных несколькими маленькими позолоченными шпилями и сферами, некрасивыми и беспорядочными. Главный вход расположен рядом с церковью Святой Софии и напоминает ворота в старый, невзрачный город без архитектуры и убранства. Через эти ворота мы вошли в большой двор, где с правой стороны находятся помещения для больных, а слева склады оружия на тысячу человек. Из этого двора мы перешли в другой с двумя большими крытыми галереями. По правую руку расположены кухни, а по левую – конюшни на сотню лошадей. Далее нам идти не разрешили. Сераль с садами и прочим обнесен очень высокой стеной из серого камня с парапетом наверху и зубчатыми стенами, как в городе. Стена охватывает старый и новый сераль. В старом правящий султан держит взаперти жен своего предшественника, которые, живя словно в оцепенении, вспоминают об удовольствиях жизни как об утраченных навсегда. Новый сераль соединен с собственным дворцом султана. Крупные чиновники проживают довольно скромно, большинство их домов окружено своего рода парком с садом и просторным двором с конюшнями по одну сторону и кухнями по другую. Множество позолоченных сфер и шпилей, напоминающих колокольни, видны во всех частях города и весьма способствуют его величественному виду, особенно на расстоянии.

Напротив сераля на азиатской стороне на расстоянии около полутора миль по воде лежит Скутари. Это большой город, который украшен величественной мечетью и дворцом или домом для развлечений и отдыха великого господина. С выступа скалы рядом со Скутари открывается, наверное, один из великолепнейших и красивейших видов в мире. Здесь вы видите одновременно города Константинополь, Галату и Перу[199], небольшие моря Босфор и Пропонтиду[200] с прилегающими к ним прибрежными землями.

Порт и гавань имеют собственное очарование. Протяженность гавани составляет три мили в длину и одну в ширину, и вода везде чистая и глубокая. Берег такой крутой, что даже самые большие суда подходят весьма близко к причалу, так что вы можете взойти на борт или выйти на берег без шлюпки. У входа в порт стоит Леандрова башня, высокое прямоугольное здание. На скале есть фонтан и несколько пушек, которые в случае необходимости могут защитить город с этой стороны. На противоположной от порта стороне расположены четыре городка, которые, впрочем, считаются предместьями Константинополя, ибо расстояние от них до него через порт столь мало, что с противоположной стороны хорошо слышен голос человека. Они называются Паша[201], Галата, Пера и Тофана[202] и в окружности имеют восемь миль. В Пере живут иностранные послы и все франки, ибо им не позволено селиться в черте города. Галата, строго говоря, – это отдельный город, красиво построенный. Он окружен стеной, имеет большие предместья и весьма густо населен. В основном в Галате живут франки и евреи, ведется большая торговля. Франками здесь называют всех чужестранцев христианского вероисповедания. На краю порта расположен большой арсенал, занимающий значительный участок земли и содержащий оружие на 60 000 человек. Здесь также стоят на приколе галеры в ста двадцати арках.

Воздух чрезвычайно чист и столь полезен для здоровья, что у жителей не бывает эпидемий, за исключением одной лишь чумы, которая приходит раз в год и приводит к ужасному опустошению. Кажется, что люди здесь могли бы жить, пока не свалятся в могилу просто от старости, если бы их дни не прерывались этой заразой. Они так мало знакомы с другими смертельными недугами, что, когда им говоришь, что в Британии о чуме мало что известно, они искренне удивляются: «От чего тогда люди там умирают?» Климат на 41 градусе 30 минутах северной широты умеренный, поэтому зимы никогда не бывают холодными, а летняя жара в значительной мере сопровождается прохладным ветром с морей.

Похоже, что турки отличаются от нас почти во всем. У нас всегда считалось благопристойным быть женатым на одной женщине, они же имеют несколько жен. Мы полагаем, что самая удобная одежда короткая, а они носят одеяния до пят. В нашем представлении длинные волосы и гладко выбритое лицо украшают внешность, они же бреют головы и отпускают бороды. Мы пишем ровно по линии слева направо, а они загогулинами справа налево. Чтобы помочиться, они садятся на корточки, как женщины. У них нет домашней мебели, например кроватей, столов, стульев, зеркал или картин. Голые стены с плафоном или потолком и диваном – вот все богатства и украшения их комнат. Богачи, надо сказать, расписывают свои потолки и стены в мавританском стиле. Их диваны имеют высоту два фута и ширину десять футов, тянутся под окнами от одного конца комнаты до другого и покрыты турецкими или персидскими коврами. Кроме того, по другим сторонам комнаты разложены циновки шириною пять или шесть футов, покрытые бумажной материей или бархатом, а поверх них кладутся большие подушки, набитые волосом или шерстью. Такие подушки в домах вельмож украшены причудливой вышивкой или покрыты богатой золотой парчой. Пребывая в праздности и безделье или сидя, как делают швеи, со скрещенными ногами, турок почти все свое время проводит на этих подушках или на диванах, курит табак, пьет кофе или шербет[203], при этом он не отвлекается и не ищет развлечений, разве что играет в ракушки, в триктрак или в гуся[204].

Провинциями, большими и малыми городами правят паши, помощники пашей, воеводы, кади (судьи) и сборщики податей. Паша наделен высшей исполнительной властью и отвечает за доходы с вверенных ему территорий перед великим господином. Но чтобы обеспечить себе свободу быть таким же своевольным тираном у себя в провинции, как его владыка в империи, паша ежегодно собирает со своих подчиненных дань султану в виде денег и рабов, помимо обычных сборов, пошлин и налогов провинции. Ублажив таким образом султана и открыв двери своей ненасытной алчности, имперский паша у себя во владениях использует все виды жестокого угнетения, если может получить хоть какую-то выгоду, невзирая на положение человека или условия его жизни: вдова перед ним или сирота – не имеет никакого значения. Растущее богатство некоторых таких пашей позволяет им содержать собственную постоянную армию, благодаря чему они могут наводить страх даже на самого́ великого господина, который принужден закрывать глаза на их преступления и не рискует наказывать их, ибо паша вполне может полагаться на свои войска, пока способен им платить. Поэтому не такая уж большая привилегия быть турецким подданным, если ты пребываешь между деспотичным тираном и его беспощадным ставленником. Воевода – это член городского управления. А сборщик податей получает налоги и властен принимать к рассмотрению все мошеннические дела, связанные с денежными доходами, и во всех своих решениях он и судья, и присяжные в одном лице. Приговор же всегда определяется выгодой, которую он от него получает. Кади – это судья, вершащий правосудие по их закону.

Турецкая религия признает четырех пророков: Еноха, Моисея, Иисуса Христа и Магомета. Они верят, что Иуда, который намеревался предать своего учителя иудеям, был ими распят вместо него, а Христа взяли на небо. Они обвиняют христиан в глупости и нечестивости из-за их веры в то, что тот, кого они почитают богом, был предан столь позорной смерти, и даже сам вид креста наполняет их злобою и яростью. Турки верят, что Христос придет судить мир, но прежде он будет царствовать на земле тысячу лет, женится и родит детей. Однако они не признают Троицу как три составляющие божественной сущности, полагая, что таковая возможность полностью уничтожит единство высшего существа, без которого оно не может быть богом. Они говорят, что после Христа пришел Магомет, а после Магомета других пророков уже не будет. Они верят в бессчетное количество ангелов – одни хорошие, другие плохие, одни белые, другие черные. По их представлениям, у каждого человека есть два ангела, которые постоянно находятся с ним рядом, один записывает все его хорошие дела, а второй – все плохие. Они думают, что до Судного дня души грешников не попадают в ад, но остаются в телах в могиле и там их мучают черные ангелы, после чего их отправляют в ад, где в течение какого-то времени они будут терпеть самые ужасные наказания, в зависимости от размера преступлений, совершенных в этой жизни. Когда же срок закончится, их отпустят и разрешат войти в рай, где они будут наслаждаться таким же счастьем, какое уготовано праведникам. Ибо, говорят турки, с божественным благом несовместима идея вечного наказания человека за преступления, совершенные в столь короткой жизни. Они молятся пять раз в день: на рассвете, в полдень, в три часа, в шесть часов и через час после завершения вечера. По пятницам, в священный день отдохновения, они собираются на общее богослужение, когда имам, их священник, произносит слова молитвы и осуществляет нечто вроде службы или проповеди для собравшихся. Но ни одной женщине не позволено появиться на общем богослужении. Они соблюдают пост, длящийся тридцать дней и обязующий их голодать все это время каждый день с утра до ночи. Им нельзя ни есть, ни пить, ни курить табак. Пост заканчивается с появлением луны, и все с таким нетерпением ждут свою освободительницу, которая должна спасти их от ненавистного воздержания, что они бегут на крыши своих домов и даже на вершины гор, чтобы увидеть, как она встает. И как только луна начинает выглядывать из-за горизонта, они приветствуют ее несколькими благочестивыми поклонами. С крепостей радостную новость тоже объявляют несколькими выстрелами из больших пушек. Три последующих дня проходят в веселье и радости. Туркам нельзя есть свинину и пить вино. Они так исступленно верят в предопределение, что не используют никаких предосторожностей во время чумы и негодуют, когда христиане в таких случаях заботятся о своем здоровье, закрывая дома, где появилась инфекция, и утверждают, что не следует оставлять умирающих или покойников одних.

Чума, которая уносит жизни столь огромного числа жителей, представляется в какой-то мере необходимой для сохранения страны, ибо население увеличивается каждый год на пятую часть, что легко объяснить, если иметь в виду, что каждому мужчине разрешено иметь четыре жены и содержать несколько наложниц. Кроме того, каждый год в Турцию ввозится пятьдесят тысяч рабов. Посему в стране скоро могло бы возникнуть перенаселение и людям грозила бы опасность голода, если бы их число не сокращалось из-за этой болезни. Однако, несмотря на вызванное сим мором опустошение, в стране все еще проживает множество народа.

Как я уже замечал ранее, их привычки и обычаи противоположны нашим почти во всем. Они так далеки от учения, которое улучшило бы их понимание вещей, что в каком-то смысле даже кичатся своим невежеством. У них так мало честолюбия, что они никогда не пытаются ничего достичь, если только не имеют в каком-нибудь деле низменного корыстного интереса. Живя по большей части жизнью обособленною и ленивою, редко обращая внимание на то, что лежит за пределами их семьи, где жены должны быть красивыми, лошади ухоженными, а слуги покорными и уважительными, они не испытывают любопытства к тому, что происходит в окружающем мире. Довольные своей судьбою, они целыми днями сидят на диване и ничего не делают, только пьют кофе, курят или ласкают своих жен, так что вся их жизнь представляет собою круговорот еды, питья и сна вперемежку со скучными развлечениями. Однако их нельзя обвинить в чревоугодии, ибо птица, вареная с рисом с добавлением кориандра и сахара, – это их лучшее блюдо (и зовется оно пилав). Вместе с рыбным блюдом и некоторыми другими, а также со сладким десертом оно составляет их еду. Когда приходит час обеда, слуга приносит восьмиугольный ореховый столик, инкрустированный слоновой костью, не более полутора футов в диаметре, ставит его на диван и, постелив скатерть, приносит одно за другим разные блюда. Другой слуга расстилает салфетку на коленях у хозяина и встает позади него, чтобы резать пищу и подавать то, что тому захочется, ибо делать что-то самому ниже достоинства турка. Во время приема пищи никто не пьет, хотя и не торопится отсылать еду обратно. Но когда столик убирают, слуга приносит чашку шербета, а затем кофе и табак, с чем хозяин и проводит остаток дня. Их сосуды все глиняные или фарфоровые. Ночью достают циновки, простыни и покрывала, ибо спят они в том же помещении, где едят, пьют, курят, играют и отдыхают весь день. Таков постоянный ход их жизни, после того как минует юность. С пятнадцати до двадцати лет они учатся владению оружием, верховой езде, стрельбе из лука, метанию легких копий и занимаются иными подобными упражнениями. Они и вправду великолепные наездники, несмотря на высокие седла и короткие стремена, поскольку управляют своими конями с огромным мастерством без хлыста и шпор, вместо которых используют палку длиною в три фута. Они держат ее посередине и ударяют одним или другим концом, чтобы направить коня в определенную сторону. Кони у них очень быстрые и на бегу так вытягиваются, что кажется, будто брюхом почти касаются земли. Копье они так ловко бросают на скаку, что попадают в цель, не снижая скорость, и промахиваются очень редко. А еще удивительнее то, что они со всего размаху бросают палку вперед и скачут следом. Когда же конь поравняется с нею, они подхватывают ее с земли, не сдерживая коня ни на мгновение.

Одежда мужчин состоит из длинных и широких штанов, доходящих до лодыжек, с кожаными чулками, которые прикрепляются к их нижней части. Название этих штанов – чаксир. На ногах короткие сапоги из красной кожи. Рубашка из очень тонкой хлопчатобумажной ткани шьется в точности как женская блуза, только шире, особенно в рукавах, которые не застегиваются. Сверху надевается кафтан, подобие длинной сутаны, с узкими рукавами, застегивающимися на запястьях. Летний кафтан шьется из белой хлопчатобумажной ткани, а зимний из шелка, подбитого хлопком. На поясе завязывается шелковый шарф, к которому крепится кинжал. Ручка кинжала, серебряная или слоновой кости, украшена драгоценными камнями. Турки никогда не ходят с саблями, за исключением тех случаев, когда путешествуют по стране. Верхняя одежда представляет собою матерчатое длинное одеяние, которое они называют халатом. Летом он украшен тафтой, а зимой дорогими мехами. Наряд мужчины завершает тюрбан.

Принятая здесь женская одежда не слишком отличается от мужской, с разницей лишь в том, что она много богаче. Женщины носят кафтан из золотой парчи, застегнутый спереди на большие жемчужины или на маленькие узелки из бриллиантов. Кафтан полностью покрывает их плечи, но имеет впереди такой низкий вырез, что грудь была бы обнажена, если бы не рубашка с небольшой жилеткой, надеваемые сверху. Эта жилетка сидит очень плотно и держит грудь. Кафтан подвязывается кожаным поясом, покрытым пластинами и заклепками-гвоздиками из золота и серебра со сверкающими драгоценными камнями. Их рубашки всегда бывают тончайшего узорного шелка, они ниспадают на штаны, которые летом тоже шелковые, что чрезвычайно приятно в сильную жару. Верхний халат шьется либо из хлопчатобумажной материи, либо из вышитого бархата, либо из золотой парчи. Головные уборы у них весьма изысканны и привлекательны. Талпо – это большая, высокая бархатная шапка, чем-то напоминающая плотно сидящую корону. Она аккуратно обхватывает голову и расширяется кверху. Ее украшают богатейшая золотая вышивка, серебро и жемчуг. Шапка эта так высока, что упала бы на плечи, если бы специально не поддерживалась на голове, где ее переплетают и складывают с большим искусством. Кроме того, она украшена длинными жемчужными нитями, замысловато переплетенными и усыпанными бриллиантами, рубинами и другими драгоценными камнями. Шапка держится на голове с помощью налобной повязки шириною в два пальца и столь богатой, что ее можно сравнить с диадемой. Вокруг налобной повязки висят маленькие золотые цепочки с бриллиантом на конце одной, изумрудом на конце другой и далее в том же роде. Они покачиваются надо лбом и по обеим сторонам лица. Волосы у женщин заплетены в длинные косы шириной в четыре пальца. Они очень длинные, у некоторых до самых пят. По краям лба у женщин свисают две небольшие вьющиеся пряди, спускающиеся колечками вдоль лица. Эти колечки требуют от них большого внимания. Женщины красят их в черный цвет, как и брови, которые отличаются редкой правильностью, ибо их подбривают, придавая нужную форму. Вообще, женщины красятся, но, несмотря на это, остаются самыми очаровательными созданиями. Так и кажется, что они созданы для любви, их движения, жесты, разговор и весь вид настраивают на любовный лад и замечательно подходят для пробуждения в вас нежного чувства. Поскольку им больше нечем заняться, они нашли для себя единственное дело – доставлять удовольствие. Кроме изысканности и красоты, одним из не самых последних по важности достоинств является их исключительная чистоплотность. Они моются дважды в неделю, чтобы быть чистыми, а потом, используя своеобразную технику, разминают каждый сустав своих конечностей. Чтобы уничтожить лишние волосы, они намазывают кожу пилавом, от чего волоски выпадают и кожа становится еще более мягкой и белой.

Обыкновенно турки, движимые выгодой в заключении браков, вынуждены ухаживать за своей избранницей через посредников и довольствоваться ее образом вместо беседы, каковая впервые позволяется мужчине уже после свадьбы. Но им разрешено так много других приятных вещей, что у них нет никаких оснований для жалоб, ибо по закону мужчина может иметь четырех жен, а желающим большего разнообразия разрешено, если пожелают, заводить двадцать наложниц, но ведь это тоже своего рода женитьба, не говоря уж о хорошеньких рабынях, которых они покупают и продают. Те же, кому надоели их жены, могут при желании их выгнать, заплатив женщине отступные. Жаль, что у нас нет такой традиции, ведь если бы она была, мы увидели бы, как развязались бы многие роковые узлы.

Женитьба на наложнице еще более удобна, чем описанная выше. Мужчина приводит к кади женщину, которая ему нравится, и говорит, что желает содержать ее за такие-то деньги, а если у него не будет на нее дальнейших планов, он выдаст ей эту оговоренную сумму.

Таков обычный способ избежать наказания для чужестранцев, ибо, если их поймают на слишком вольном обращении с женщинами, они рискуют получить от помощника паши немалый штраф, а если они не смогут его заплатить, то весьма вероятно, что будут биты по пяткам. Что до бедной доброй грешницы, то ее немедленно сажают на осла лицом к хвосту, за который она должна держаться, и в таком положении возят по городу, а потом продают в рабство. Такая суровость заставляет большинство чужестранцев прибегать к обычаю брать наложниц или покупать рабынь, чтобы не попасть в руки паши. А при подозрительности и бдительности мужей любителям поухаживать за дамами здесь делать и вовсе нечего.

Писаных законов у турок нет, есть лишь те, что содержатся в Коране. Все гражданские дела рассматриваются кади в соответствии с показаниями, данными под присягой, без малейшего внимания к письменным документам. Можно не сомневаться, что тот, кто больше заплатит, получит решение в свою пользу. Тот же, кто проиграет, если речь идет о долгах, обязан отдать деньги тотчас же или отправиться в тюрьму. А если оказывается, что имущества недостаточно, чтобы удовлетворить требование, бедный должник получает столько ударов по пяткам, сколько пиастров не хватает для отдачи. Но это число не должно превышать пятьсот, ибо при большем количестве ударов даже самый крепкий человек не вынесет такое наказание без явной угрозы для жизни. После этого кредитор может забрать должника себе в качестве раба или продать в рабство.

Судейство в уголовных делах принадлежит паше, который действует в сходной манере, ибо деньгами покрывают даже самые варварские преступления, без них же справедливость превращается в жестокость. Посему столб для сожжения и виселица – единственный удел несчастного разбойника. Нет более убедительного доказательства бедности человека, чем его казнь за грабеж или убийство. Есть, правда, обстоятельство, которое как будто бы благоприятствует убийцам: в случае, когда преступнику повезло скрыться и его не нашли, паша и воевода могут обвинить в убийстве тех людей, у кого на пороге обнаружена кровь, если преступление произошло в городе или деревне, и присудить им выплатить четыреста асперов[205] (установленную цену). По сей причине редко проявляют большое усердие для поимки настоящего преступника. Такие суды весьма удобны для наводнивших страну грабителей.

В Турции самые распространенные наказания за тяжкие преступления – отсечение головы, утопление, повешение, удушение, сжигание на костре, посажение на кол и подвешивание на дыбе. Два последних – самые жестокие и назначаются лишь для тех турок, кто отказался от магометанской веры, или ренегатов, вернувшихся к христианской религии. Грабителей и убийц вешают, женщин топят, обвиненным в мятеже или крамоле рубят голову. Сожжение – это удел тех христиан и иудеев, кто богохульствовал (по поводу Магомета или Корана) или возлег с турчанкой.

Паша, в сопровождении которого я ехал с Днестра до Константинополя, по дороге оказывал мне всяческую любезность и по прибытии обращался со мною очень милостиво. Именно благодаря нашему знакомству я получил большую часть сведений о правлении, законах, обычаях и образе жизни турок. Приехав сюда впервые, мы жили очень спокойно, но это быстро закончилось из-за постоянных интриг шведского короля, татарского хана и французского посла. По одной из статей договора, подписанного на реке Прут, великий визирь обязал шведского короля покинуть турецкие владения, но король не проявлял готовности уехать. А наши все еще оставались в Азове, превысив условленное время сдачи города. В результате последовало второе объявление войны, которую начали с большей готовностью, так как визирь, ведший с нами переговоры, был отстранен, а его место занял другой, полностью выражавший шведские интересы. Однако султану доложили, что этот визирь был подкуплен щедрыми подношениями, и посему султан его тоже прогнал. И через посредничество сэра Роберта Саттона[206] и графа Кольера[207], британского и голландского министров[208] при дворе султана, мир был вновь заключен 16 апреля 1712 года, и великий господин сообщил о нем шведскому королю письмом, выразив желание, чтобы тот подумал о возвращении в свои владения.

Этот мир продлился недолго, потому что шведы вскоре нарушили его в Польше. Староста Грудзинский[209], до того вместе со шведским королем находившийся в Турции, совершил вторжение в Великую Польшу с войском в 4000 человек, включавшим валахов[210], казаков и прочих, и там напал на русских и захватил целый полк, застигнутый врасплох. Другой отряд продвинулся за Познань, где были захвачены склад боеприпасов и 300 русских.

Генерал Баур[211], узнав о случившемся, поспешил в Познань и быстро собрал 4000 русских, с которыми внезапно напал на Грудзинского. Тот этого не ожидал и настолько потерял бдительность, что даже не подумал сопротивляться и бросил свой лагерь. Генерал Баур неотступно преследовал его днем и ночью и нагнал в Кротошине, где Грудзинский, не рискнув вступить в бой, взял с собою офицеров, бросил солдат и вернулся в Силезию. Все его войска сдались в плен[212].

Теперь уже царь выразил протест против нарушения турками договора, а шведский король, хотя он-то и был агрессором, стал громко негодовать по поводу того, что русские преследовали казаков на землях великого господина. Султан, поддавшись влиянию татарского хана, французского посла господина Дезалера и шведского министра, снова нарушил мир под предлогом того, что в Польше все еще остаются некоторые русские части. Однако, чтобы самому увериться, султан отправил в Польшу агу с поручением проверить, есть ли там еще наши войска. И этот ага, тоже испробовав сладости шведского влияния, составил рапорт соответствующим образом. В это время великий визирь, обвиненный в том, что находится под влиянием царя, подал в отставку, и визирем был назначен Сулейман-паша. Результатом стало новое объявление войны и приказ поместить русского посла, заложников и всех офицеров посольской свиты в Семибашенный замок.

Неожиданное объявление войны сопровождалось приказом всем пашам собирать войско, а султан со всем двором переехал в Адрианополь. Король Август и Польская республика (Republic of Poland)[213] собрали пышное посольство, которое теперь направлялось к султану. Во главе его стоял воевода Мазовии[214] с блестящей свитой из трехсот человек. Но султан, признавший королем Польши Станислава, предотвратил их появление, схватив по пути и заключив в тюрьму. Впрочем, королю Августу хватило ловкости, чтобы склонить на свою сторону татарского хана. Но Али Кумурджи[215], пользующийся большой властью фаворит султана, принял вместе с царем необходимые меры и нашел способ убедить своего господина, что посланный в Польшу ага представил ложное донесение касательно нахождения там русских войск. Визирь Сулейман[216] и муфтий, будучи миньонами этого фаворита, хотя и советовали раньше начать войну, теперь, поняв, что война более ему не любезна, легко поддержали его планы[217]. И, несмотря на столь серьезные военные приготовления, они вскоре уговорили своего непоследовательного господина [султана] выслушать предложения по поискам соглашения, которые теперь начались вновь. Вскоре были назначены переговоры, ибо канцлер Шафиров и граф Шереметев имели все полномочия, и было договорено, что войска царя bona fide[218] уйдут из Польши, а великий господин обяжет шведского короля покинуть турецкие земли. После того как дела зашли столь далеко и приблизились к завершению, меня отправили в Петербург, куда я и прибыл 13 октября. Но еще до моего приезда наши войска вышли из Польши. Этот мирный договор сроком на двадцать пять лет был позднее утвержден царем, а после отказа шведского короля подчиниться требованиям великого господина и оставить его турецкие владения хан и паша получили приказ заставить его это сделать. Вследствие чего произошли знаменитые события в Бендерах[219], подробности которых столь широко известны, что нет нужды здесь их повторять.

Царь сначала был в Германии, чтобы договориться о дальнейших действиях со своими союзниками, а затем для поправки здоровья направился на воды в Карлсбад[220], и воды в самом деле принесли ему пользу. Оттуда он вернулся через Дрезден в Торгау[221], где встретился со своим сыном царевичем, которого собирались женить на принцессе Вольфенбюттельской, сестре супруги императора Карла VI[222]. Царевичу шел двадцать второй год, принцессе восемнадцатый. Здесь королева Польши усиленно занималась приготовлениями к свадьбе. Обряд проводил священник греческой церкви без излишней помпезности 25 октября 1711 года, на следующий день после приезда царя. Царевича подвел к алтарю царь, а принцессу ее дед герцог Антон Вольфенбюттельский[223]. Присутствовали королева Польши и ее двор, отец невесты герцог Вольфенбюттельский[224] и ее мать герцогиня[225]. Во дворце польской королевы устроили великолепное празднество. И если уж царь позволил старому герцогу взять на себя такие расходы, то тот вознамерился придать свадьбе внучки небывалый блеск. Но вместо блеска в начале семейной жизни лучше было бы пожелать большего счастья в их дальнейшем браке, что в сем случае едва ли было ожидаемо, ибо его [жениха] склонности не способствовали их союзу. Царевич полностью отдавался низменным, чувственным наслаждениям и дурной, развратной компании, не имея ни малейшего желания жениться. Кроме того, в тот момент у него не было иных планов, кроме как попытаться избегнуть грозящей ему непосредственной опасности лишиться права престолонаследия. И принцесса, чей приятный характер и очаровательные манеры заслуживали лучшей судьбы, так и не нашла своего счастья.

Через несколько дней после свадьбы молодая чета отправилась в Вольфенбюттель, а царь в Силезию и далее в Петербург, где 20 февраля 1712 года было проведено торжественное венчание царя с царицею следующим образом. Господин Кикин[226], один из начальников Адмиралтейства, и генерал-адъютант Ягужинский[227] были посланы, чтобы пригласить общество на «старую свадьбу его величества» – такие слова им было приказано произносить. Царь женился в адмиральском мундире, что послужило поводом к тому, чтобы именно морские офицеры более других обеспечивали торжественность этого события. Вице-адмирал Крюйс[228] и контр-адмирал галерного флота[229] были посажеными отцами жениха, а посажеными матерями вдовствующая императрица[230] и жена вице-адмирала[231]. Подружками невесты стали две дочери императрицы Екатерины[232], но по малолетству принцессы не могли выдержать утомительную церемонию, поэтому вместо них эти обязанности выполняли две племянницы Петра[233], дочери старшего брата его величества царя Ивана[234]. После обряда венчания все, согласно приглашению, встретились в царском дворце в чрезвычайно величественном шествии. Князь Меншиков нес маршальский жезл, а вице-адмирал Крюйс ехал в санях с царем по его правую руку. Весь праздник был великолепен. Вечер завершился балом и фейерверком, а город освещался всю ночь. Так завершилась «старая свадьба».

Вскоре князь Меншиков был послан в Померанию возглавить командование русской армией численностью 36 000 человек, позже к нему примкнули датчане и саксонцы. Его величество последовал за ним и, по дороге заехав в Берлин, имел беседу с прусским королем[235]. Оттуда через Гамбург он пошел в Голштинию, где взял Фридрихштадт[236] совместно с королем Дании[237]. Расставшись с датским монархом, император направился в Шенхаузен, где еще раз поговорил с прусским королем. Войска, оставленные в Голштинии, помогли датчанам разбить Теннинг и взять в плен генерала Стенбока и его армию[238]. А войска в Померании взяли Штеттин[239] и осадили Штральзунд[240]. В то же время князь Меншиков собрал контрибуции от города Гамбурга 250 000 крон, от Любека 100 000 и от Данцига 150 000.

В то время, когда наши войска находились в Голштинии, генерал Баур, командовавший кавалерией и сам солдат удачи, чья семья и родина оставались загадкою для всех, получил возможность раскрыть себя, что удивило и пришлось по нраву каждому, кто был рядом. Находясь в лагере в голштинском Хузуме[241], он пригласил всех штаб-офицеров и еще некоторых гостей к себе отобедать. А еще послал своего адъютанта привести живших неподалеку мельника с женой. Бедная чета явилась в большом страхе перед генералом-московитом и при виде его очень оробела. Почувствовав это, генерал сделал все, чтобы они чувствовали себя свободно, ибо намеревался явить им свое доброжелательство и потому только послал за ними с приглашением на обед. Он дружески беседовал с ними об их стране. Когда же стол был накрыт, он посадил мельника с женой во главе стола рядом с собою: по правую и левую руку, оказывал им всяческое внимание и приглашал не стесняться и есть от души. Во время веселого обеда генерал задавал мельнику много вопросов о его семье и родных. Мельник отвечал, что он старший сын своего отца, который тоже был мельником на той самой мельнице, которая теперь принадлежит ему, что у него два брата торговца и одна сестра, вышедшая замуж за торговца, что его собственная семья состоит из сына и трех дочерей. Тогда генерал спросил, не было ли у мельника еще одного брата, кроме тех, что он упомянул, и тот ответил, что и вправду был еще брат, но он умер много лет назад, потому что о нем не имели никаких известий с тех пор, как тот завербовался на военную службу, ушел вместе с другими солдатами еще совсем юным и наверняка был убит на войне. Генерал, оглядев компанию, удивлявшуюся его отношению к этим людям и полагавшую, что он делает это для развлечения, сказал собравшимся: «Господа, вам всегда было очень любопытно узнать, кто я таков и откуда родом. Сейчас я сообщаю вам, что это место моего рождения, и вы только что слышали от моего старшего брата, из какой я семьи». С этими словами он повернулся к мельнику и его жене, очень нежно их обнял и сказал, что он и есть тот брат, которого они считали умершим, и, чтобы их убедить, рассказал обо всем, что происходило в семье до его ухода. Генерал пригласил всех собравшихся отобедать с ним на следующий день у мельника, где было обеспечено обильное угощение, и сказал, что в этом доме он родился. Потом генерал Баур щедро одарил всех своих родных, а единственного сына мельника отправил в Берлин учиться, и тот потом стал образованным молодым человеком[242].

Поскольку генерал Баур был человеком, способствовавшим тому, чтобы императрица Екатерина впоследствии вознеслась столь высоко, думаю, далее будет уместным рассказать также и ее историю, услышанную мною от людей, знавших императрицу с младенчества.

Она родилась в маленькой деревне Рунген в Ливонии у очень бедных родителей, которые были всего лишь грубыми крестьянами, вассалами[243]. Когда отец с матерью умерли, она, будучи еще очень юной, оказалась в большой нужде. Приходской псаломщик из жалости взял ее к себе в дом, где она научилась читать. Доктор Глюк[244], пастор в Мариенбурге, увидев ее там, спросил у псаломщика, кто она такая. Узнав, что она несчастная сирота, взятая в дом из милости, доктор Глюк пожелал избавить бедного псаломщика от бремени, которое тому было тяжело нести. Кроме того, сирота доктору понравилась, и он взял ее в свой дом, хотя у него было большое семейство. Здесь и общество, и возможности совершенствования были для девушки много предпочтительнее, а ее поведение оказалось таковым, что вызывало уважение в равной мере как у доктора, так и у его жены и детей. Ее неизменное, усердное и доброе внимание ко всем их домашним заботам снискало ей такое расположение доктора Глюка и его жены, что они уже не делали различия между нею и собственными детьми. Впоследствии императрица всегда с исключительной благодарностью принимала участие в судьбах тех, кто претендовал на любую связь с семьей доктора, и щедро их обеспечивала. Не забыла она также и своего первого благодетеля, псаломщика из Рунгена. При сих счастливых обстоятельствах она выросла, и, когда стала взрослой женщиной, в нее страстно влюбился ливонский сержант, состоявший на шведской службе. Ей он тоже понравился, и она согласилась выйти за него замуж, если доктор не станет возражать, а тот, наведя справки о характере жениха и найдя его безупречным, с готовностью одобрил их брак. Был назначен день свадьбы, и когда он наступил, в то самое утро сержанту неожиданно пришел приказ отправиться со своею частью в Ригу, чем он был весьма опечален, ибо не смог насладиться своею милою невестою. Вскоре после этого генерал Баур во главе армии подошел к тому городу и взял его. Случилось это в 1702 году. Все жители оказались пленниками, включая очаровательную невесту. В разношерстной толпе генерал заметил ее, охваченную горем и рыдающую над своей несчастной судьбою. Во всем ее облике ему почудилось je ne sais quoi[245], что так сильно его привлекло, что он задал девушке несколько вопросов о ее положении, на что она отвечала более осмысленно, чем обычно говорят люди ее сословия. Генерал сказал, чтобы она не боялась, ибо он позаботится о ней, и тотчас отдал приказ обеспечить ее безопасность и принять в свой дом. Он поручил ей управление всем своим домом и всеми слугами, которые ее очень полюбили за доброе отношение. Потом генерал часто говорил, что его дом никогда не содержался в таком порядке, как в то время, когда она была с ним.

Князь Меншиков, покровительствовавший Бауру, однажды увидел у генерала эту молодую женщину и во всем ее облике и манерах заметил нечто необыкновенное. Он поинтересовался, кто она такая и на каком основании прислуживает ему. Генерал рассказал князю то, что было изложено выше, присовокупив похвалу ее умению вести хозяйство[246]. На что князь заявил, что такой человек был бы ему очень нужен, ибо в отношении прислуги дела его чрезвычайно плохи. Генерал ответил, что он слишком обязан его сиятельству, чтобы решиться отказать ему в любом его желании, и тотчас позвал Екатерину. Он объяснил ей, что перед нею князь Меншиков, у которого есть нужда в такой прислуге, как она, и что у князя гораздо больше возможностей проявить к ней дружеское внимание, чем у него, присовокупив при этом, что слишком хорошо относится к девушке, чтобы помешать ей удостоиться столь высокой чести и счастливой судьбы. Она же ответила лишь глубоким реверансом, показавшим если не согласие, то невозможность в тот момент отказаться от полученного предложения. Короче говоря, князь в тот же день забрал ее к себе в дом, и она жила с ним до 1704 года, пока однажды царь, обедавший у князя, не увидел ее и не заговорил с нею. На монарха она произвела еще большее впечатление, и он также захотел взять ее себе в прислуги. После этого Екатерина поднялась столь высоко, что стала русской императрицей.

Поскольку князь Меншиков также был тем, кто возвысился из очень низкого положения, мне рассказали о следующих обстоятельствах его возвышения. Он родился в благородной, но очень бедной семье и после смерти родителей остался совсем юным человеком без всякого образования. Он не умел даже читать и писать, чему так и не выучился до самой смерти. Бедность заставила его искать работу в Москве, где его взяли в дом пирожника, который нанял его продавать на улице пирожки с мясом, зазывая прохожих. Обладая неплохим голосом, он также пел народные песни, благодаря чему стал так хорошо известен, что получил доступ во все господские дома. Однажды царь был приглашен отобедать в доме одного из бояр, а Меншиков в тот раз оказался на кухне и видел, как боярин давал указания повару по поводу мясного блюда, которое, по его словам, любит царь. Еще он заметил, что боярин сам насыпал туда в качестве приправы какой-то порошок. Меншиков запомнил мясо, из которого готовилось то блюдо, и удалился петь песни. Он слонялся по улице, пока не появился царь, и тогда он стал петь еще громче. Его величество заприметил мальчишку и, послав за ним, спросил, продаст ли он ему свою корзину с пирожками. Тот ответил, что имеет право продавать только пирожки, а что до корзины, то об этом надобно спросить хозяина, но, поскольку его величеству принадлежит все, ему достаточно будет просто приказать. Царю так понравился этот ответ, что он приказал Александру остаться при нем в услужении, чему тот повиновался с великою радостью. Меншиков прислуживал царю во время обеда, стоя позади него, и, когда увидел, как принесли вышеупомянутое блюдо и поставили перед царем, шепотом попросил его величество не есть. Царь вышел с мальчиком в другую комнату, где спросил, по какой причине тот ему это прошептал. Тогда Меншиков сообщил об увиденном на кухне: как боярин сыпал порошок сам, без ведома повара. Посему именно это блюдо вызвало у него подозрение, и он счел своим долгом предостеречь его величество. Царь вернулся к столу как всегда веселый, без тени волнения на лице. Боярин стал потчевать царя этим блюдом, расхваливая его вкус. Царь приказал ему сесть рядом, ибо в Москве принято, чтобы хозяин дома сам прислуживал гостям, и, положив немного еды на тарелку, пожелал, чтобы хозяин отведал то, чем потчует, таким образом подав царю хороший пример. Чрезвычайно смутившись, боярин ответил, что слуге не пристало есть рядом со своим господином, после чего тарелку поставили перед собакой, которая быстро справилась со всем ее содержимым. Довольно скоро у собаки начались судороги, приведшие к смерти. Собаку вскрыли, и стало ясно, что она была отравлена. Боярина сразу же арестовали, но на следующее утро он был найден в постели мертвым, что помешало дальнейшему расследованию.

Замечательное вмешательство Меншикова вскоре было оценено по достоинству и принесло ему доверие царственного господина. Из беднейших и нижайших он поднялся до одного из самых богатых подданных Российской империи, получил не только высокий княжеский титул в России, но также стал князем Священной Римской империи. Он был высок ростом, хорошо сложен, внешне весьма красив и чрезвычайно проницателен. При императорском дворе Меншиков замещал царя, сам же царь появлялся на всех общественных собраниях как частное лицо, в сопровождении самое большее двух слуг, и вместо того, чтобы наслаждаться величественной роскошью, находил удовольствие в усовершенствовании своей империи, бывая всюду лично.

Вернувшись из Германии, царь приехал в Ригу, где встретился с царицей, которая родила царевну[247], и вскоре отбыл в Петербург, где были подготовлены триста судов. В начале мая 1713 года он взошел на борт с 12 000 человек экипажа и высадился в Гельсингфорсе[248] в Финляндии. Но сразу же вернулся в Петербург, взял на борт еще людей, вернулся с ними и высадил в том же месте. Передав князю Голицыну[249] командование армией, состоявшей из 20 000 пехоты, 4000 кавалерии и большого артиллерийского обоза, с приказом действовать на суше, сам царь с двадцатью военными кораблями вышел в море на поиски вражеского флота, но обнаружил, что сей флот так удачно защищен, что атаковать его неразумно. Он вернулся и присоединился к армии в Шрендо[250], оттуда они прошли маршем до Або[251] и осадили город, приняв его капитуляцию 8 сентября. Затем, дав приказ генералам преследовать шведов и выгнать их из Финляндии, он вернулся в Петербург, где спустил на воду несколько военных кораблей и галер.

Поскольку город пребывал еще в младенческом состоянии и многие тысячи рабочих трудились над его строительством, жилья было мало. Мне повезло остановиться в доме генерал-лейтенанта Брюса, который был комендантом Петербурга и братом генерал-фельдцейхмейстера[252]. Однако генерал-фельдцейхмейстер, будучи в Германии, прислал мне оттуда распоряжение ехать в Москву и оставаться до его приезда там, в доме, где проживает его супруга[253]. Туда я и направился в начале года. Увидев издали Москву ясным солнечным днем, я подумал, что никогда еще не наблюдал столь великолепного вида, как сей город с несметным количеством золоченых куполов и колоколен. Но, когда я въехал в город, мои ожидания не оправдались. Я обнаружил плохо построенные бревенчатые дома и деревянные улицы с вкраплениями церквей и кирпичных зданий с большими дворами и садами, жилищ знати и богачей. Явившись в дом генерала Брюса, я был встречен очень добросердечно его супругою, отнесшейся ко мне с материнской ласкою. Тогда у них детей не было[254].

Москва разделена на четыре части. Первая называется Средней, или Красным городом, и окружена крепкой кирпичной стеной[255]. Один ее участок занимает крепость под названием Кремль, имеющая в окружности две мили и заключенная внутри трех мощных стен одна выше другой, с глубоким рвом снаружи и большим количеством пушек. Две реки, Москва и Неглинная, протекают по обе стороны этого городского квартала. Крепость настолько обширна, что включает в себя царский дворец и жилища придворных, дворец архиепископа[256] и много других дворцов, а также два монастыря – один для монахов, другой для монахинь. Кроме того, там есть пятьдесят церквей. Все они прямоугольной формы, у каждой пять куполов, из которых самый большой расположен посередине, а четыре поменьше – по углам. Все они покрыты золоченой медью. Посреди крепости стоит очень высокая колокольня под названием Иван Великий, внутри которой имеется колокол весом 336 000 фунтов. Высота колокола 19 футов, его диаметр 23 фута, окружность 64 фута и толщина два фута. Отлили его во времена Бориса Годунова[257]. Требуется поставить по двадцать четыре человека с каждой стороны, чтобы тянуть язык колокола с одной стороны на другую. Сам колокол можно двигать, но бьют в него только по очень важным событиям. Другая часть этого квартала, отделенная от крепости, в основном населена знатью. Здесь, кроме того, расположен большой рынок, представляющий собою очень широкую площадь, пересекаемую улицами, на которых купцы и торговцы продают в лавках товары. Поскольку каждый товар или изделие распределены по своему названию и назначению и продаются в определенной части рынка, покупателю очень удобно его отыскать, не испытывая сложностей. Все лавки закрываются на закате. Четыре входа на рынок также запираются начальником караула, который выставляет часовых вокруг рынка и отвечает за сохранность оставленного внутри имущества. На рассвете лавки вновь открываются. Это единственное место, где позволено торговать, и оно во многом схоже с константинопольским Бесестаном.

Вторая часть называется Загород[258], она окружена мощной стеной с бойницами в восточном стиле и башнями на соответствующем расстоянии друг от друга. Также ее зовут Белая стена, по ней протекает река Неглинная[259]. Здесь находятся царские конюшни, литейный цех для производства пушек и колоколов, арсенал, дворец князя Меншикова, дом генерала Брюса и много других домов знатных вельмож.

Третья часть зовется Скородом, что значит Рынок домов[260]. Здесь можно купить деревянный дом любого размера, перевезти его на то место, где ему назначено стоять, установить и подготовить к проживанию на третий день после покупки. Сей квартал окружен глинобитными стенами, которые укреплены досками. По нему течет река Яуза.

Четвертая часть зовется Стрелецкой слободой. Там проживают в основном военные. Она окружена траншеей и расположена на другом берегу реки Москвы с прекрасным мостом[261], построенным князем Голицыным[262], фаворитом царевны Софьи[263], старшей сестры его величества, которая доставила ему столько хлопот во время царствования царя Ивана.

Принято считать, что в городе полторы тысячи церквей, часовен и монастырей. Сие поразительное число объясняется тем, что у каждого вельможи есть собственная домовая церковь и священник. Москва находится на 55 градусах 36 минутах северной широты и имеет в окружности шестнадцать английских миль. В городе живет очень много иноземцев, а именно греков, армян, персов, турок и татар, и им разрешены публичные богослужения. На небольшом расстоянии от города расположено крупное предместье под названием Иноземная слобода[264], где проживают англичане, голландцы и немцы. В ней есть четыре протестантские и одна римско-католическая церковь, но не разрешается иметь колокольни и звонить в колокола. Она удачно расположена на реке Неглинной, по берегам которой стоят дома для отдыха и развлечений с прекрасными садами. Знаменитый генерал Лефорт построил здесь великолепный дворец[265]. Люди живут в согласии меж собою, не имея иных сношений с местным населением, кроме деловых. Поскольку сей край изобилует всем необходимым для жизни, местные жители тратят немного и получают удовольствие от балов и других забав, которые можно устроить за малые деньги. Летом они выносят палатки и ставят их в соседних лесах, где до ночи веселятся, танцуя на зеленых лужайках. Царь, бывая в Москве, всегда участвовал в таких приятных праздниках и часто хаживал сюда в гости.

Сюда с большою свитою прибыл персидский посол[266] и остался ждать приезда царя. В подарок он привез десять арабских коней, огромного слона, льва, тигра, страуса, разных попугаев и других птиц. Кроме того, великое множество персидских шелков, ковров и прочих редкостей. Вскоре после этого случился ужасный пожар, поглотивший бо́льшую часть города, особенно деревянные дома. Пожар начался в женском монастыре за городской чертой, и сильный западный ветер принес огонь в город, который весь загорелся[267]. Единственный способ, которым они останавливают движение огня, – это снос домов на некотором расстоянии перед пламенем, потому что пожарные помпы использовать невозможно. Все мостовые тоже сколочены из древесины и загораются одновременно с домами. В тот раз один суеверный бедняга, видя, как приближающийся огонь грозит поглотить все, что у него есть, взял образ святого Николая и, держа его между собою и пламенем, стал истово молиться этому святому, прося защиты, но тщетно: огонь вскоре охватил и его дом. Тогда человек так разозлился на святого, что бросил образ в огонь со словами, что раз он не хочет спасать его, то пускай теперь спасает себя. Когда это дошло до ушей священников, беднягу приговорили к сожжению заживо. Все кирпичные здания (такие, как церкви и другие религиозные постройки, дома аристократов и дворян) избежали пожара. Сгорели лишь крыши последних, а остальная часть здания осталась нетронутой, ибо все дома в три или четыре этажа имеют наверху арку, а входные двери и ставни у них железные.

После пожара город вскоре был отстроен заново благодаря упомянутому выше Скородому, ибо все смогли поставить на свои участки дома соответствующего размера. Поистине удивительно было наблюдать, с какою сноровкою привозились бревна на означенное место и с каким усердием строители воздвигали дом. Через два дня здание уже покрывали крышею, а покупатель давал указания, где следует делать двери и окна. Когда же нужные отверстия были вырезаны, туда вставлялись заранее сколоченные рамы.

Еще до пожара произошел другой случай, показавший суеверие народа и власть церковников. Молодой человек, которого царь отправил учиться в Лейден, завершил свое медицинское образование и вернулся с дипломом врача. Когда он пировал с друзьями, те спросили его, какова же теперь его религия, и он, будучи нетрезв, ответил, что, как и раньше, принадлежит к греческой церкви, но потерял всякую веру в изображения святых. И, чтобы доказать свои слова, он снял один из образов со стены и бросил в огонь, после чего его сразу же схватили и передали церковникам. Они очень быстро приговорили молодого человека к сожжению и сожгли чрезвычайно жестоким способом, разведя костер на некотором расстоянии, чтобы он дольше мучился.

Когда царю сообщили о такой жестокости церковников, и учитывая, что он до того упразднил титул патриарха[268], его величество использовал эту возможность, чтобы лишить священников права выносить смертные приговоры, и издал закон, по которому все они обязаны учиться[269], имея для этой цели пять лет. После чего им следует сдать экзамен. Те, кто окажется способным исполнять свои обязанности, будут продвинуты по службе, остальные же отсеяны. По той причине, что три четверти года приходились на праздники в честь того или иного святого и потому люди не работали, был принят закон, запрещающий отмечать иные праздники, кроме тех, что напрямую относятся к Спасителю, Богоматери и двенадцати апостолам, а также святым Андрею и Николаю, покровителям России[270]. В империи было много тысяч монастырей, где обитала масса ленивых монахов, не приносящих никакой пользы, и царь сократил число этих обителей до пятидесяти, причем в каждой могло содержаться не более пятидесяти монахов, каждому из которых должно было быть более сорока лет. Остальных следовало послать в госпитали для ухода за служившими в армии и флоте, но более непригодными к несению службы, и за иными бедствующими, кто не способен сам поддерживать свое здоровье. Доходы, полученные для содержания монахов, и сами монахи, которые были воспитаны без обучения какому-либо ремеслу, но годились для военной службы, должны были быть направлены в армию.

В Москве знатные и светские люди, отказавшись от старых традиций и обычаев своих отцов, теперь живут очень весело, одеваются во французском стиле и общаются с большей свободой, чем прежде. А поскольку прекрасному полу позволена всякая свобода в обществе, они живут в постоянном круговороте удовольствий и развлечений, проводя большую часть своего времени на балах и праздниках, приглашая по очереди друг друга в гости. Оставленные в одиночестве своими мужьями, которые по большей части исполняют обязанности за границей, дамы берут к себе в дом шведских офицеров, взятых в плен под Полтавой, – одних в качестве дворецких, других в качестве гувернеров детям, а кого-то учителями музыки и танцев. Так что на всех балах непременно присутствуют шведские господа и другие иноземцы, весьма приятные дамам.

Русские женщины обычно среднего роста, хорошо сложены и вполне могут быть признаны красивыми в любой части Европы. Черты их лица далеко не безобразны, если бы не глупейшая привычка краситься, причем они накладывают краску таким слоем, что она поистине служит покровом, прячущим их красоту.

Что касается простых людей, то они все еще придерживаются в основном прежнего образа жизни. В застольях участвуют только мужчины. Хозяин дома сам угощает гостей, пока после обеда не подадут десерт. Только тогда он садится вместе с гостями и делает все, чтобы они выпили как можно больше, ибо его осудят, если кто-то выйдет из-за стола трезвым. Когда гости собираются уходить, появляется вызванная по этому случаю хозяйка дома. Едва войдя в комнату, она сразу же поворачивается к тому углу, где помещаются семейные иконы, крестится, отвешивает очень низкий поклон и только потом кланяется гостям, выражая тем самым свое уважение, но остается стоять, не сделав ни шага вперед. На ней просторное платье, отороченное мехом, на голове соболья шапка. Лицо ее все покрыто румянами и мушками[271]. Но тело ничем не зажато, нет ни корсета, ни корсажа, ни нижней юбки, нет даже подвязок на чулках, а туфли на очень высоком каблуке. В такой обстановке хозяин дома представляет всех гостей, и они по очереди приветствуют его супругу. За нею уже стоит слуга наготове с подносом и четырьмя бокалами, наполненными бренди[272], вином, медовухой[273] и пивом. И каждый обязан выпить за здоровье хозяйки. После чего она удаляется, даже не раскрыв рта. Затем другие члены семьи женского пола таким же образом предстают перед гостями, и те завершают свой визит совершенно пьяными.

В России принято жениться очень молодыми. Родители договариваются о свадьбе, не спрашивая о симпатиях своих детей, которые даже не видят друг друга, пока не познакомятся в спальне. Такой обычай был принят и у знати, пока царь его не пресек, разрешив молодым людям лично ухаживать за девушками и не навязывать брак и тем и другим без взаимной симпатии. Таким образом удалось предотвратить многие несчастливые браки, хотя старый обычай все еще распространен у низших слоев общества. Когда девушка достигает подходящего для замужества возраста, родители зовут сваху (обычно старуху) и поручают ей найти для дочери хорошего жениха, снабдив списком того, что они дают за девушкой в приданое. Сюда входят деньги, драгоценности, дорогая посуда, домашние вещи и одежда, вплоть до сорочек, а также число слуг, каждый из которых, как правило, обходится в десять рублей в год. Со списком сваха обходит холостяков, представляющихся ей подходящей партией, и спрашивает, нет ли у них намерения жениться, ибо она может порекомендовать им красивую молодую девушку с хорошим приданым, и показывает им условия заключения брака. Если список покажется молодому человеку привлекательным, он его подписывает. После получения подписей нескольких желающих сваха возвращает бумагу тем, кто ее нанял. Теперь уже родители наводят справки о характере и положении подписавших. Выбрав трех или четырех наиболее достойных, отец девушки приглашает их в гости, где все они собираются, и по этому случаю выпивается чарка. Мать, дочь и их родственницы устраиваются в таком месте, чтобы можно было увидеть приглашенных, но самим при этом остаться незамеченными. Девушку спрашивают, кого бы она хотела взять в мужья, и, когда вопрос касательно выбора решается, вся компания расходится после обильной выпивки, но ни один молодой человек не знает, кто же счастливчик. На следующий день родственники девушки отправляются на беседу к родственникам предполагаемого жениха. Если о свадьбе договорились, двум или трем женщинам, присланным женихом, разрешается осмотреть предполагаемую жену. Она предстает перед ними полностью обнаженной, чтобы можно было проверить, нет ли у нее каких-нибудь изъянов. После этого назначается свадьба, а жениху с невестою не разрешается видеться друг с другом до встречи в спальне.

Царевна Наталья, единственная сестра царя от общей матери, приказала начать приготовления к торжественной свадьбе двух своих карл, которых она намеревалась поженить. По этому случаю было изготовлено несколько небольших карет, а для упряжки доставлены шетлендские пони[274]. Все карлы царства числом девяносто три были вызваны для празднования сей свадьбы. Пышная процессия объехала все улицы Москвы. Первой двигалась большая открытая повозка, запряженная шестерней, с литаврами, фанфарами, валторнами и гобоями, за ней следовал церемониймейстер с помощниками, ехавшими попарно верхами. Следом в карете, также запряженной шестерней, ехали жених с невестой в сопровождении шаферов и подружек невесты, сидевших перед ними. Далее шли пятнадцать маленьких карет, каждая запряженная шестью шетлендскими пони и везшая четырех карл. Было несколько удивительно видеть такое количество маленьких созданий, собравшихся вместе, особенно когда им предоставили экипажи в соответствии с их ростом. Два отряда драгун сопровождали процессию, чтобы отгонять толпу. На свадьбу были приглашены многие знатные господа, приехавшие в собственных каретах к церкви, где чету и обвенчали. Оттуда вся процессия в стройном порядке вернулась во дворец царевны, и там для собравшихся было приготовлено великолепное празднество. По двум сторонам длинного зала стояли накрытые столы, за которыми ужинали все карлы. Царевна и две ее племянницы, царевны Анна и Елизавета, дочери царя, взяли на себя труд проследить, чтобы все гости расселись и чтобы их как следует обслужили, и только потом сами сели за отдельный стол. Ночью царевны в сопровождении дворян в торжественной манере проводили обвенчанную чету в постель. После сей церемонии карлам предоставили большую залу, чтобы они могли вместе повеселиться. Торжество закончилось балом, длившимся до рассвета. Гости царевен, присутствовавшие на свадьбе, были столь многочисленны, что заняли несколько зал.

Вскоре после этого я видел, как три женщины были заживо закопаны в землю за то, что утопили своих мужей. Судя по всему, все три женщины пересекли реку Москву на лодке в поисках своих мужей. Они нашли их в питейном заведении очень пьяными и попытались уговорить пойти домой, но мужья жестоко их избили. Однако с помощью других людей женщинам все же удалось усалить мужей в лодку, где те уснули. Когда лодка достигла середины реки, жены, желая отомстить мужьям за избиение, выбросили их в реку. Утопив мужей, женщины преспокойно вышли на берег. Дело это мгновенно раскрылось, женщин схватили, судили и по приговору суда закопали по шею в землю. Так они должны были оставаться, пока не умрут. Две из них прожили десять дней, а одна одиннадцать. Первые три дня они еще разговаривали, жалуясь на сильную боль, но потом замолчали. Ночами их, безусловно, кто-то подкармливал, иначе они не продержались бы так долго. Самой старшей еще не было двадцати.

Если мужчина убивает жену или раба с целью воспитания (они это так называют), его всего лишь бьют кнутом. Происходит это следующим образом. Крепкий парень взваливает осужденного себе на спину, а другой связывает ему ноги веревкой, проходящей меж ног того, кто держит. В таком положении человек оказывается привязан столь крепко, что не может шевельнуться. Его раздевают до пояса. Палач бьет кнутом, представляющим собою полосу, вырезанную из недубленой лосиной шкуры и прикрепленную к палке. Он так умело хлещет преступника по спине, что после каждого удара появляется кровь или остается след толщиною в палец. Таково умеренное наказание, но если приговор более суровый, то палач, приближаясь на три-четыре шага и оказываясь рядом с преступником, наносит первый удар посередине спины и при каждом новом ударе начинает отходить, будучи столь искусным в этом деле, что ни разу не попадает в одно и то же место, и с каждым ударом отрывает у него кусок плоти. Но уж если наказание предполагает крайнюю степень суровости, то палач бьет по бокам, и часто кнут достает внутренностей, так что немногим удается выжить. Все говорят, что тощие люди после кнута становятся толстыми, и это безотказный способ излечить худощавых.

Кроме этого, есть еще одно телесное наказание – батоги. Оно применяется в семьях для воспитания детей и рабов, а также в армии. После того как назначенный к наказанию снимает одежду и остается в исподнем, его кладут на живот на землю. Один человек садится ему на голову и плечи, другой – на ноги. У каждого в руках хороший прут, которым они от души стегают лежащего по спине[275].

Пока я жил в Москве, мне рассказали некоторые подробности о царе. Он родился в 1672 году и женился в 1690-м в возрасте восемнадцати лет на Отокессе[276], боярской дочери, от которой у него родился царевич Алексей. Через какое-то время он прогнал жену и запер ее в монастыре из-за подозрения в неверности. Говорили, что в припадке ревности она обвинила князя Меншикова, будто он водит царя к потаскухам, с которыми князь некогда был знаком, потому что они покупали у него пирожки, тем самым ставя ему в укор его прежнее занятие. С тех пор Меншиков питал непримиримую враждебность и к ней, и к ее сыну. После развода царя чрезвычайно привлекла некая мисс Монс[277], очень красивая молодая дама, родившаяся в Москве у родителей-иноземцев. Но когда царь был за границей, господин Кейзерлинг[278], посланник прусского короля в Москве, начал ухаживать за нею и женился на ней. По возвращении царь был настолько зол на Кейзерлинга, что велел ему уехать из Москвы, что повлекло немедленный отзыв посланника прусским королем, приславшим на его место замену. Считалось, что, если бы не защита, обеспеченная его положением, Кейзерлинг ощутил бы гнев его величества в полной мере.

Спустя некоторое время царь был очарован другой молодой красавицей, дочерью иностранного торговца в сем городе. Впервые царь увидел девушку в доме ее отца, где однажды обедал. Его так поразила ее красота, что он предложил дать ей все, что она пожелает, если она согласится с ним жить. Но добродетельная девушка целомудренно отказалась. Однако, испугавшись последствий недовольства столь всесильного человека, она приняла решение покинуть ночью Москву, не сообщив о своем плане даже родителям. Собрав немного денег на дальнейшую жизнь, она пешком ушла на несколько миль из города и добралась до деревушки, где проживала ее кормилица с мужем и дочерью, молочною сестрою молодой девушки. Им она раскрыла свое намерение спрятаться в лесу неподалеку от деревни. Чтобы избежать обнаружения, она отправилась в лес той же ночью в сопровождении дочери и мужа кормилицы. Муж, будучи по профессии плотником и хорошо зная лес, привел ее на небольшую сухую полянку посреди болота и там построил ей хижину. Девушка оставила кормилице деньги, чтобы та обеспечивала ее самым необходимым, что верная кормилица и ее дочь делали по ночам. Одна из них всегда пребывала с нею в ночное время.

На следующий день после побега царь пришел к отцу девушки, чтобы с нею увидеться. Найдя родителей в тревоге о дочери и будучи сам разочарован, царь решил, что сами родители придумали план побега. Он разозлился и стал грозить им последствиями своего недовольства, если ему ее сейчас же не предоставят. Родителям ничего не оставалось, кроме самых торжественных заверений и льющихся по щекам слез неподдельного горя, которые убедили бы его в их невиновности и неведении, что сталось с дочерью. Они уверили царя, что сами боятся, как бы на девушку не обрушилась какая-нибудь смертельная болезнь, ибо не пропало ничего из ее вещей, кроме того, что было в тот день надето на ней. Царь, поверив в их искренность, приказал начать поиски с предложением большой награды тому, кто выяснит, что сталось с девушкой. Но все было напрасно. Родители и другие родственники, предполагая, что ее более нет на свете, облачились в траур.

Более года спустя девушку случайно обнаружили. Некий полковник, вернувшийся из армии повидать друзей, отправился в тот лес поохотиться. Преследуя дичь, он наткнулся на хижину на болоте. Заглянув, он увидел хорошенькую девушку в износившемся платье. Расспросив ее о том, кто она такая и почему живет в столь уединенном месте, он наконец понял, что перед ним та самая девушка, чье исчезновение в свое время наделало столько шума. В ужасной растерянности и с самыми пылкими мольбами она на коленях молила полковника, чтобы он ее не выдавал, на что тот отвечал, что, по его мнению, опасность уже миновала, ибо у царя появилось иное увлечение, а посему она может без боязни открыться хотя бы родителям, с которыми он обсудит, как ей вести себя далее. Девушка согласилась на его предложение, и он тотчас же отправился к ее родным с радостною вестью о счастливом обнаружении дочери. Для них теперь главным вопросом стала необходимость посоветоваться с мадам Екатериной (ее тогда так называли), как лучше изложить сию историю царю. Полковник также занялся этим делом и получил от мадам совет прийти к ней на следующее утро, а она уж представит полковника его величеству. Тогда он сможет рассказать, что нашел девушку, и попросить обещанную награду. Полковник явился, как было назначено, и, когда его представили, рассказал, как обнаружил беглянку, описав ее плачевное состояние и все невзгоды, обрушившиеся на это создание слабого пола, так долго скрывавшееся в том ужасном месте. Царь проявил о девушке немалую заботу, тем более что это он стал причиной всех ее страданий, и объявил, что попробует их возместить. Тут мадам Екатерина заявила, что, по ее мнению, наилучшей компенсацией его величества будет хорошее приданое и муж-полковник, который имеет на это все права, ибо добыл девушку как охотничий трофей. Царь, всецело согласный с чувствами мадам Екатерины, приказал одному из своих фаворитов ехать с полковником и привезти девушку домой, куда она и прибыла к невыразимой радости семьи, пребывавшей по ней в трауре. Свадьба была устроена и оплачена царем, он сам подвел невесту к жениху со словами, что дает ему в жены одну из самых добродетельных женщин. Сказанное он сопроводил очень ценными подарками, а также положил ей и ее наследникам содержание в триста рублей годовых. Впоследствии женщина жила, пользуясь большим уважением царя и всех, кто ее знал. Сию историю я услышал не только от других людей, но и из ее собственных уст.

В Москве так часты убийства, что редкая ночь проходит без того, чтобы наутро на улицах не обнаружились трупы. Грабители сколачивают крепкие шайки и, прежде чем ограбить, убивают. Делают они это почти без всякого страха, и иногда убийство происходит прямо у двери жертвы. Ужас перед негодяями столь велик, что никто из соседей не осмеливается помочь несчастному из боязни, что либо его самого убьют, либо по крайней мере подожгут дом. Посему, если человек оказывается ночью на улице, он вынужден искать себе компанию или достаточное сопровождение в виде охраны из слуг, едущих верхом. Оружие, которым пользуются эти мерзавцы, зовется дубиною. Это длинная палка с закруглением на конце, утяжеленная железом. Ею они убивают человека, нанеся по голове всего один удар. А если случается, что кого-то из них схватят, то кругленькая сумма от шайки, к которой принадлежит преступник, дает ему возможность избежать наказания. Утверждается даже, что шайки находятся под покровительством некоторых дворян, участвующих в разделе добычи. И сие утверждение представляется мне не таким уж необоснованным.

Большие дороги тоже кишат разбойниками, а потому путешествовать в любой части России очень опасно. В городах имеются шпионы, которые сообщают разбойникам, кто собирается в дорогу и какая охрана будет сопровождать путешественников. В зависимости от этих сведений разбойники готовятся к нападению и устраивают засаду в каком-нибудь лесу, через который путешественники должны проехать.

Один господин по фамилии Книперкрон[279], чей отец до войны был шведским резидентом, рассказывал мне, как на самого царя в юности напали разбойники. Его величество очень часто бывал у них в доме, всегда проявляя уважение к этому семейству. Однажды вечером царь, намереваясь нанести им визит, взял с собою только двух слуг: один ехал впереди, а другой стоял сзади саней. Тут появились сани с восьмью разбойниками и чуть было не прикрепили царские сани к своим с помощью железного крюка, который обыкновенно используется в таких случаях. Но царь был молод, крепок и энергичен. Он вскочил и, ухватив одного из грабителей за волосы, вытащил его из разбойничьих саней. Не выпуская его и волоча за собою, царь помчался в санях до дома шведского резидента, который стоял неподалеку, и вошел, к великому удивлению домашних, весь в поту и все еще держа разбойника за волосы. Он приказал немедленно запереть ворота и никому из слуг не выходить из дома, пока он не допросит грабителя. Когда парень понял, что они напали на царя, он весь затрясся и сказал, что если бы они знали, кто он такой, то не стали бы ввязываться в такое дело, а потом попросил, чтобы его убили без применения пыток. Его величество на это согласился при условии, что тот выдаст всю шайку. Но парень пообещал это сделать, только если ему будет обещана жизнь и вознаграждение. Ему пообещали. Тогда с отрядом солдат он отправился к своим товарищам и, подойдя к дому, крикнул, чтобы ему открыли. Разбойники, услышав знакомый голос, сразу отворили дверь. Солдаты кинулись внутрь и схватили не только семерых его сообщников, но и еще тринадцать человек из той же шайки. Все они вскоре были казнены, за исключением доносчика.

В другой раз на царя напали по дороге из Москвы в Новгород, когда его сопровождали только четверо слуг. Выехав из Твери, царь был остановлен хорошо вооруженным отрядом разбойников. Его величество, выскочив из саней с саблей наголо в одной руке и заряженным пистолетом в другой, объявил им, что он царь, и спросил, что им надобно. Грабители ответили, что они бедные люди, дошедшие до крайней нужды, и поскольку он их хозяин и господин, то он и есть тот самый человек, который может облегчить им жизнь. Царь сказал, что при себе у него денег нет. Разбойники ответили, что если бы и были, то они бы у него их не взяли. Однако они пожелали, чтобы царь дал письменный приказ новгородскому губернатору выдать им сумму, которую сочтет нужным, и при этом попросили, чтобы сей суммы хватило на избавление их от нищеты. Тогда царь спросил, достаточно ли тысячи рублей. Они сказали, что достаточно. И царь написал приказ выдать означенную сумму на предъявителя. После чего один из грабителей был сразу же послан к губернатору и очень скоро вернулся с деньгами. Затем разбойники заставили царя вернуться в Тверь, дав им царское слово не преследовать их и даже не искать о них сведений. Сами же пообещали изменить свою жизнь и в будущем стать добрыми подданными. Вместо того чтобы ехать в Новгород, царь вернулся в Москву.

Не могу не рассказать о том, что случилось при мне с двумя шведскими офицерами, плененными под Полтавой. Они пропали. Их везде искали, всех опрашивали, но никто ничего не знал, из чего заключили, что офицеры были убиты. Через некоторое время исчезли еще четверо офицеров, но об этом не было известно, пока один из них, капитан Горн[280], не вернулся раненный в плечо пистолетной пулей. Он частным порядком обратился к нашему лейтенанту артиллерии, своему бывшему знакомому по шведской службе, и рассказал ему о несчастье, приключившемся с ним и его товарищами. Лейтенант немедленно сообщил генерал-майору артиллерии Гюнтеру[281] о том, что случилось со шведскими офицерами, а также что негодяи, о которых ему сообщили, в тот момент находились в доме в той части города, где были расквартированы артиллеристы. Генерал сразу же приказал арестовать злодеев, ибо их было всего четыре человека. Вкратце история такова. Еврей, перешедший в христианство и ныне принадлежащий к греческой церкви, гравер по профессии, изготовил поддельные паспорта с печатью канцлера и договорился с первыми двумя офицерами доставить их в Польшу за определенную сумму, откуда они могли бы спокойно добраться на родину. В паспортах было указано, что офицеры следуют в армию и при каждом имеется слуга. Они прибыли к границам Польши без каких-либо затруднений или подозрений, и, когда прошли Смоленск, еврей попросил их написать своим товарищам в Москве, как легко им удалось бежать. Так они и сделали, порекомендовав еврея как самого подходящего человека для такого дела, если кто-то из товарищей соберется бежать тем же способом. После того как еврей получил сии письма, он предложил сопроводить офицеров еще один день пути, на что они согласились. Проезжая через лес, офицеры поздравляли друг друга с удачным побегом, а еврей с помощником ехали следом, изображая денщиков. И вот эти «денщики» достали пистолеты и так хорошо прицелились, что убили на месте обоих офицеров и, ограбив их, вернулись в Москву, где заманили в ту же ловушку капитана Горна и еще троих, показав им письма беглецов. Они пустились в бега с паспортом на четырех офицеров и четырех денщиков и таким же образом достигли польской границы. Когда они продолжили путь поздно ночью, «денщики» открыли огонь, и каждый убил своего господина, за исключением капитана Горна. Получив пулю в плечо, он упал с лошади, грабители же решили, что он убит, и побежали ловить лошадей, которые испугались выстрелов и ускакали. Тем временем капитан Горн пришел в себя и что было сил бросился в лес, где и спрятался. Злодеи вернулись и увидели, что он пропал. Стали искать, но из-за темноты не нашли, и, ограбив тех троих, вернулись в Москву, не особенно задумываясь о капитане Горне, ибо решили, что он не осмелится вернуться и донести на них. Однако капитан принял решение вернуться в Москву, чтобы не дать негодяям совершить еще больше злодеяний и наказать их. Рассказав все дворецкому одного дворянина под Смоленском, который как раз в тот час отправлял своему хозяину в Москву повозки с припасами, капитан использовал эту возможность и отправился с ними. По прибытии он разоблачил негодяев, рассказав приведенную выше историю. Грабители были арестованы и допрошены. Они сознались в том, что я только что описал, но сделали вид, будто совершили благое дело, уничтожив врагов его величества, пытавшихся сбежать из плена. То, что Горну удалось уцелеть, можно считать большой удачей, ибо они могли совершить не одно злодеяние, если бы не были обнаружены, поскольку теперь у них имелись рекомендательные письма от последних четырех несчастных. Мерзавцев судили и приговорили. Все они были колесованы.

Царь был осведомлен о частых убийствах и ограблениях, постоянно лишавших его многих из полезнейших подданных, и посему он направил срочный и категорический приказ князю Ромодановскому[282], которого он назначил наместником в свое отсутствие, на свой страх и риск положить предел этим беспорядкам. Наместник тотчас же издал указ всем домовладельцам и владельцам кабаков, требуя предоставить начальству имена членов их семей и нести ответственность за каждого, кто находит пристанище у них под крышей; под страхом смерти выдать всех, кто не может удовлетворительно рассказать, кто они такие; и выявить всех подозрительных. Конец каждой улицы был перегорожен и там поставлен охранник. Никому не разрешалось появляться на улице ночью без пропуска от наместника. На всех общественных дорогах дежурили отряды драгун. Теперь и деревенские жители точно так же, как и городские, должны были нести ответственность за тех, кто живет под их крышей. Множество людей было арестовано и казнено весьма необычным способом: их подвешивали за ребро на железном крюке. Человек мучился до смерти восемь-девять дней. Однажды я увидел таких повешенных не менее дюжины. Сии казни имели желаемый результат, так что нынче можно путешествовать по России днем и ночью так же безопасно, как в любой части мира.

Первого января 1714 года генерал Брюс приехал в Москву, чтобы подготовить переезд своей семьи в Петербург. В это время тысяча лучших и наиболее состоятельных московских семейств получили приказ собраться для такого же переезда и стать жителями нового города, предполагаемой столицы империи. Той весной в Петербург отправились вдовствующая императрица царя Федора (сестра адмирала Апраксина[283]) и ее двор; вдовствующая императрица царя Ивана с тремя дочерями, а именно царевной Анной, вдовствующей герцогиней Курляндской (впоследствии русской императрицей), царевной Екатериной, впоследствии герцогиней Мекленбургской, и царевной Прасковьей (умершей незамужней); царевна Наталья, единственная сестра царя, имевшая с ним общую мать; и две его дочери Анна и Елизавета вкупе со всеми знатными и благородными семействами. Уехали и иностранные торговцы, ибо более не разрешалось везти из Архангельска товары в Москву. Таким образом столица, некогда наиприятнейший и наиудобнейший город во всей России, опустела, и остались там лишь люди невысокого социального положения, что явилось огромным огорчением для людей разных сословий, вынужденных покинуть сие изобильное место ради города, где всего не хватало, а что находилось, то стоило дорого.

В ту зиму в Москву приехал царевич, и я впервые его увидел. При нем была его любовница, финская девица низкого происхождения[284]. Я часто наносил ему визиты вместе с генералом, и сам царевич нередко бывал в генеральском доме, обычно в сопровождении подлых и низких людей. В одежде он был неопрятен, отличался высоким ростом, был хорошо сложен, смугл, волосы и глаза имел черные, выражение лица угрюмое, голос сильный. Нередко он удостаивал меня чести беседовать со мною по-немецки, прекрасно владея этим языком. Простонародье его обожало, но люди более знатные не питали к нему особенного почтения, да и он к ним никакого уважения не проявлял. Его всегда окружала компания разгульных, невежественных попов и других презренных людей с дурным характером, в обществе которых он обычно рассуждал о том, что его отец запретил в стране все древние обычаи, и объявлял, что как только он наследует трон, то быстро вернет Россию к прежнему состоянию, и грозил уничтожить без колебаний всех отцовских фаворитов. Говорил он об этом столь часто и откровенно, что его слова не могли не дойти до императора, и все полагали, что тогда царевич создал предпосылки своей гибели. Царевич оставался в Москве, пока император не приехал в Петербург, где, увидев, что сын оставил свою супругу в меланхолическом состоянии, велел ему незамедлительно возвращаться в семью.

Русские не могут сочетаться браком с теми, кто состоит с ними в кровном родстве до четвертого поколения. Те, кто состоят в кровном родстве одного уровня, называют друг друга братом и сестрою, с различением первой, второй и далее до четвертой ступени. Те же, кто принадлежит к более высокой или низкой ступени, называются дядьями, племянниками и так далее с аналогичным разделением. При крещении обычно бывает трое или четверо крестных отцов и такое же количество крестных матерей. После обряда они считают себя близкими родственниками, а потому не могут сочетаться браком друг с другом, как если бы были детьми одних родителей.

На похоронах у них есть очень странный обычай. Перед тем как закрыть крышку гроба, духовник умершего кладет ему меж пальцев свидетельство или райский паспорт, где написано следующее: «Мы, имярек, свидетельствуем сим подношением, что владелец сего всегда вел себя достойно и жил среди нас как положено доброму христианину, исповедуя греческую веру, и хотя он, возможно, совершал грехи, он в них исповедался, очистился от скверны, причастился и получил отпущение. Он чтил Бога и его Святых, не пропускал молитв и постился в часы и дни, назначенные церковью, всегда вел себя со мною, его духовником, так, что я не могу на него пожаловаться, как не могу и отказать в отпущении грехов. Свидетельствуя об этом, мы даем ему письмо для того, чтобы Святой Петр, увидев его, не прогнал бы усопшего и открыл бы ему ворота в вечное блаженство».

Что касается икон, то ни в церкви, ни в доме русские не признают их в виде резном или гравированном, но только писанными на дереве масляною краскою иконописцем их веры. Они никогда не скажут, что купили своих святых. Они ходят на божий рынок и, выбрав образ, который пришелся им по нраву, кладут художнику деньги для обмена. Если тот считает, что денег недостаточно, он их отодвигает, и тогда другая сторона принуждена добавлять, пока он не будет доволен. Стены церквей полностью покрыты иконами. Над папертью церкви, на рынке и над воротами городов вы непременно найдете изображение какого-нибудь святого. Куда бы вы ни шли, вам попадется множество людей, осеняющих себя крестным знамением и низко склоняющих голову, повторяя при этом: «Господи, помилуй!» Образа здесь настолько важны, что без них люди не могут молиться. Это главное украшение дома, и кто бы ни вошел, он сначала выражает свое почтение святому и только потом семье. Один русский как-то раз пришел ко мне с неким известием, оглядел комнату, ища образ, но не увидел и спросил меня: «Где же ваш Бог?» Я ответил, что на небесах. Он тут же ушел, так мне ничего и не сказав. Я поведал генералу об этом случае, и он сразу распорядился, чтобы мне в комнату повесили образ святого, чтобы больше никого не обижать подобным образом.

Все русские, к какому бы сословию ни принадлежали, после обеда спят, посему после полудня все лавки запираются и никто ни с кем не разговаривает, словно на дворе полночь. Моются часто. Знатные господа имеют собственные бани и моются в них по меньшей мере дважды в неделю. Общественные же бани все строятся по берегам рек. Парны́е – это очень тесные помещения с печкой, сильно натопленные. Часто для большего пара на печку плещут холодную воду. Вокруг расположены скамьи на некотором расстоянии одна поверх другой, различающиеся по силе жара, так что каждый может выбрать температуру, какая ему больше подходит. Люди нагишом ложатся на эти скамьи во весь рост и, пропотев столько, сколько сочтут для себя подходящим, как следует моются теплой водой и натираются пучками трав, после чего делают глоток «живой воды»[285] и идут по своим делам. Но самое восхитительное случается, когда жар достигает такой степени, что мужчины и женщины выбегают из парной в голом виде, прыгают в реку и некоторое время плавают. А если дело происходит зимой, то катаются по снегу. Сии общественные бани построены довольно небрежно, отчего через щели в досках бывает весьма просто увидеть людей в соседнем помещении. Для женщин, часто моющихся в таких банях, это не представляет большой беды, ибо они не слишком щепетильны и не беспокоятся, если их увидят обнаженными. И мужчины, и женщины, когда хотят охладиться, голыми входят и выходят через общую дверь. Бани – это универсальное средство московитов, применяемое как для чистоты, так и для здоровья. Таким образом, с детства привыкшие к чрезмерной жаре и холоду, они становятся крепкими, закаленными и, как правило, живут долго. Русские не слишком подвержены дурному настроению и по большей части живут без врачей, а многие и без болезней. День они начинают с восходом солнца, а заканчивают на закате, поэтому ночь для них начинается, как только зайдет солнце, и заканчивается, когда оно встает.

В России исключительно удобно путешествовать, особенно зимой, когда сани скользят с невероятной быстротой по насту на ровной местности, вовсе не утруждая лошадей, которые за день легко могут покрыть пятьдесят или шестьдесят миль. Сани делаются из липовой коры, по размеру соответствуют человеческому росту, выстелены толстым слоем войлока, и когда ездок укладывается в них, он прикрыт со всех сторон и закутан в теплую меховую полость. Ямщик по большей части бежит рядом с санями, чтобы согреться, или сидит в ногах у ездока. Поскольку сани делаются очень низкими, если им случится перевернуться, падение не представляет почти никакой опасности. Во время путешествия ездок чаще всего спит, и легкое, почти незаметное скольжение не мешает отдыху. Когда путь пролегает по пустынной местности или через обширные леса, людям приходится всю ночь оставаться на открытом воздухе. Тогда они разжигают большой костер, вокруг которого расставляют сани. Таким способом закрывшись со всех сторон и закутавшись в меховую полость, они отдыхают куда лучше, чем в деревенском доме, где из-за того, что в одном помещении собраны люди и животные, путешественнику не удается как следует отдохнуть. Самое большое неудобство при путешествии в тех краях – это отсутствие придорожных постоялых дворов. По сей причине путешественники принуждены брать с собою провизию и остальные необходимые вещи. Если человек едет один, он обычно берет ямских лошадей[286], в начале пути платит за всю поездку, и до конца ее у него не возникает необходимости лезть в карман, что чрезвычайно удобно. Ямщик получает подорожную[287] и везет ее до следующего ямщика, который его сменит, и так дальше до конечного пункта. Они едут день и ночь, каждые десять миль получая свежих лошадей, а ездок может, если желает, спать всю дорогу. За сутки обычно покрывается расстояние в сто пятьдесят миль. Я часто проезжал три перегона, не просыпаясь.

Летом русские путешествуют по воде, а именно по рекам, которых в этой стране великое множество, или по суше на лошадях в карете или в спальном экипаже. Дороги в России широки, красивы и удобны для путешествий. Для переправы через реку строится нечто вроде плавучего моста из больших сосен, скрепленных вместе и выдерживающих большой вес. Но невыносимая жара, несметное количество комаров и мух доставляют ужасное беспокойство, мешая получить удовольствие, которое чужестранец испытал бы, путешествуя по сей стране и наслаждаясь ее красотами, разнообразными лесами, реками и озерами.

Полагаю, что никакая другая религия в мире не налагает на своих адептов более суровое умерщвление плоти, чем русская. Ибо русским недостаточно иметь два постных дня на неделе – среду и пятницу, а также кануны перед праздниками, когда они обязаны строго воздерживаться от любого мяса, не есть сливочное масло, яйца и не пить молоко, у них еще имеются четыре поста в течение года. Самый долгий занимает семь недель. Первая неделя называется Масленой, это их карнавал, и им разрешено есть все, кроме рыбы. На этой неделе излишества превосходят всякую фантазию. Поскольку это время предназначено для того, чтобы подготовиться к следующим шести неделям поста, русские выпивают поразительное по чрезмерности количество бренди с топленым маслом, которые вливаются в глотку в столь невероятных объемах, что кажется, будто одной искорки достаточно, чтобы вспыхнуло все тело. Кроме того, частенько люди вынуждены гасить сей пламень молоком, чтобы не умереть на месте, что нередко случается. Горе тому чужестранцу, который встретит таких пьяниц ночью и у него не окажется хорошей охраны. Их разнузданность столь велика, что каждую ночь погибает несколько человек, не считая тех, кто, перебрав спиртного и не найдя помощников, чтобы довели до дома, падает в снег и замерзает насмерть. На Масленой неделе обычное дело увидеть утром – хотя зрелище сие поражает – десяток или дюжину замерзших трупов, которых везут на санях стоймя. Сие, впрочем, представляется будничной сценой на улицах утренней Москвы. По окончании недели единственным искуплением всех излишеств оказывается баня, куда люди часто ходят, желая смыть с себя грязь кутежей. Остальную часть поста они живут в воздержании, а наиболее стойкие все это время не едят даже рыбу. Они питаются медом, травами, бобами и пьют лишь квас или воду.

Праздник Пасхи отмечается с исключительной торжественностью и радостью как память о воскресении Спасителя, но в то же время и как конец умерщвления плоти во время поста. Теперь они веселятся пятнадцать дней, вместе пируя и ликуя. Чтобы полностью возместить страдания, испытанные в пост, кабаки постоянно наполняет самый разный люд – мужчины и женщины, священники и миряне, а ночью по улицам из-за множества пьяных почти невозможно ходить. На эти пятнадцать дней у них заготовлены крашеные яйца всяческих цветов, которые они посылают или лично дарят друг другу. Встречаясь, они произносят приветствие: «Христос воскресе!», на что другой человек отвечает: «Воистину воскресе!» Потом они целуются, и тот, что заговорил первым, должен подарить другому яйцо. Никто, независимо от звания или пола, не может отказаться принять яйцо после поцелуя. У знатных людей такие яйца покрыты сусальным золотом или серебром, а иногда очень искусно расписаны со всех сторон.

Религиозным праздникам придают величие шествия, среди которых Вербное воскресенье, представляющее вход Господень в Иерусалим и проводимое с особой торжественностью. До того как патриаршество было отменено, патриарх ехал впереди процессии на осле, а царь вел осла под уздцы из крепости в церковь, именуемую Иерусалимской, расположенную за крепостными воротами. И патриарх в знак оказанной ему чести – когда его величество ведет под уздцы осла патриарха – дарил царю кошелек с сотней рублей.

Первого марта генерал Брюс выехал со всей семьей из Москвы в Петербург. Мы миновали город Тверь над рекой Волгой и 10-го числа прибыли в город Новгород. Он расположен на очень красивой, широкой равнине у реки Вологда[288], которую не следует путать с Волгой. Сия река имеет исток в озере Ильмень в трех милях вверх от города, затем впадает в озеро Ладога, оттуда вливается в реку Неву рядом с крепостью Нотебург[289] и наконец через Финский залив несет свои воды в Балтийское море. Река очень важна для Новгорода не только благодаря изобилию отличной рыбы всевозможных видов, которой по умеренным ценам заполняется городской рынок, но и благодаря тому, что она судоходна до самого истока. Земли вокруг очень плодородны, здесь растет много пшеницы, льна, конопли, добываются мед и воск. Кожа в России – один из основных товаров, и тут ее выделывают лучше всего во всей Московии. Новгород имеет репутацию одного из главных торговых городов империи. В прошлые века он считался могущественным европейским городом, и его слава даже породила в этих краях поговорку: «Кто может пойти против Бога и Великого Новгорода»[290]. Но царь Иван Васильевич, великий московский тиран, разграбил и почти полностью сжег его, а после переселил всех уважаемых жителей в Нижний Новгород[291]. Руины протяженных древних стен и несколько сохранившихся башен явственно свидетельствуют о былой славе города и о том, что его теперешнее состояние никак не соответствует тому, чем он был до разрушения. Ныне город окружает лишь деревянная стена, и дома в нем тоже деревянные. На другом берегу реки, напротив города, стоит крепость[292], которая соединена с ним мостом. Сия крепость окружена мощной каменной стеной, и в ней расположены резиденции губернатора и митрополита. В городе, напротив крепости, располагается монастырь, посвященный святому Антонию[293], о котором рассказывают совершенно удивительные истории. Среди прочего показывают лежащий у монастырской стены большой жернов, на котором, по преданию, святой Антоний приплыл сюда из Рима. Его путь на сем камне пролегал по реке Тибр до Средиземного моря, потом через проливы по всем морям до Балтики, оттуда вверх по Волхову и наконец завершился в Новгороде. Сойдя на берег, Антоний договорился с рыбаками, что заберет у них первый улов из сети, которым оказался большой сундук с церковным облачением святого, его книгами и деньгами. На те деньги святой и построил монастырь, где закончил свои дни. Его тело до сих пор остается там, не тронутое тлением. Я спросил монаха, снабдившего меня этими сведениями, на каком корабле святой приплыл к сему жернову и как ему удалось преодолеть пороги на Ладожском озере[294]. Монах, рассердившись, заявил, что я неверующий и нехристь, и ушел, так и не показав мне нетленные мощи святого.

В настоящее время в городе сто сорок четыре обители, не считая огромного числа церквей и часовен. Петербург снабжается отсюда всяческой провизией и другими необходимыми товарами, перевозимыми на плоскодонных судах, многие из которых гибнут на порогах Ладожского озера, ибо из-за скорости потока они с такой силой налетают на подводные рифы, что разлетаются в щепки. Царь, желая избежать столь частых потерь, приказал прорыть по прямой линии канал от реки Волхов до реки Невы, и 30 000 человек каждое лето заняты этой работой, а кроме них, столько же солдат и крестьян. Сей канал имеет около ста миль в длину и восемьдесят футов в ширину[295]. По обеим сторонам из вырытой земли построены берега, которые имеют ширину шестьдесят футов и служат дорогами. Местность на всем протяжении плоская и ровная, с небольшим наклоном к северу, однако изобилует лесами и болотами. Когда работы над прокладкой канала завершатся, это будет несказанным облегчением для сих мест, потому что сообщение между Новгородом и Петербургом станет быстрым и безопасным. А тем, кто летом путешествует по суше, тоже будет весьма удобно, ибо сейчас они вынуждены покрывать немалые расстояния в обход здешних болот и топей. Царь также намеревается обеспечить сообщение между Волгой и Волховом, что, в сущности, создаст судоходный путь от Каспийского до Балтийского моря, а оттуда до любого европейского порта.

Некоторое время назад, проходя ладожские пороги, разбилось несколько судов, шедших в Петербург с живой рыбой под названием стерлядь. В результате этого несчастного случая рыба обрела свободу, и некоторые особи позже были выловлены в Кроншлоте[296], а одна в Стокгольме, что было весьма удивительно, ибо в тех морях такая рыба никогда не водилась. Длина ее восемнадцать дюймов[297], форма необычна. Голова напоминает щучью, но длиннее, вместо чешуи на спине нечто вроде панциря, чем-то похожего на черепаший, и внутри совсем нет костей. В приготовленном виде это самая вкусная рыба в мире, очень жирная и приятная на вкус. Обычная цена такой рыбы в Петербурге – дукат[298] за штуку. Бригадир Лефорт[299], бывший тогда пленным в Стокгольме, увидел на рынке такую рыбу, купил ее и пригласил князя Долгорукова[300] и генерала Вейде, также пленных, к себе на обед. Когда рыбу подали на стол, оба они изрядно удивились, зная, что водится она только в Каспии или на Волге. Я никогда не слышал, чтобы стерлядь встречалась в тех морях.

Генерал Брюс был губернатором той провинции, потому задержался на несколько дней, чтобы учинить инспекцию делам, относящимся к его ведению. Пока он там оставался, его принимали знатные люди города. Однажды, когда генерал обедал у вице-губернатора, речь зашла об ошибках фельдмаршала Шереметева, совершенных им, когда царь начал обновлять армию на немецкий манер. С целью привлечь иноземных офицеров в русскую армию его величество дал маршалу указания, чтобы тот при хороших рекомендациях давал этим офицерам звания на ступень выше тех, что они имели на прежней службе. В то время в России объявился некий бригадир, состоявший ранее на австрийской службе и получивший хорошие рекомендации от императора. В соответствии с распоряжением царя, он желал получить повышение, сделавшись генерал-майором. Однако маршал, посчитав, что бригадир хочет слишком многого, сказал, что тому придется сперва довольствоваться званием генерал-лейтенанта[301]. Офицер, не желая перечить маршалу, подчинился, и его патент был отправлен на утверждение царю. Маршал поставил себе в заслугу, что так легко удовлетворил иностранца. Царь позабавился ошибкой маршала, однако утвердил патент, впрочем предупредив, чтобы впредь маршал подобных ошибок не допускал. Несмотря на сие предупреждение, вскоре случилась еще одна ошибка. Немецкий капитан des armes[302], то есть в звании ниже сержанта, ведающий в подразделении оружием, подал прошение о поступлении в русскую армию. Маршал через немца-переводчика спросил, в каком чине он служил. Тот ответил, что в чине капитана des armes. Слово arm по-немецки означает «бедный», поэтому переводчик сообщил маршалу, что человек сей был «бедным капитаном». «Раз так, – сказал маршал, – то мы сделаем его богатым капитаном» и выдал ему патент на звание капитана. Царь, однако, патент не утвердил, а человека сделал всего лишь прапорщиком, что очень обрадовало «бедного капитана».

В те времена было гораздо легче поступить на военную службу, чем ее оставить, свидетельством чему служит история генерал-майора Гордона[303], имевшего большое желание завершить службу и просившего об увольнении всеми доступными ему способами. Все, однако ж, было тщетно. Находясь после Полтавской баталии в отдельной части в Польше, он нашел возможность послать в Москву за женой и дочерями и после их прибытия перевез родных в Данциг, откуда на корабле уплыл вместе с ними в Шотландию. Похожая история в мое время приключилась с драгунским полковником, который после долгой службы подал прошение об отставке и без больших затруднений ее получил, однако оказалось, что не в его силах достать паспорт для выезда из страны. Дело это все время откладывалось с обещанием положительного исхода. Полковник так долго питался одними надеждами, что был вынужден выписать вексель знакомым в Германии, чтобы обеспечить себе средства на жизнь. Русская политика такова: деньги, накопленные государственными служащими, должны оставаться в стране. Заметив, что этот офицер, будучи со своим полком в Польше, отправлял изрядные суммы знакомым в Германию, власти, давая ему отставку, постарались подольше задержать его, чтобы получить назад хоть какую-то часть этих денег. Полковник, поняв, что его ждет разорение, если рухнут все надежды на отъезд, обратился за советом к нескольким генералам иностранного происхождения, и те порекомендовали ему опять поступить на службу. Так он и сделал. Вскоре полковник вновь командовал драгунским полком. Полк послали в Польшу. Там полковник даром времени не терял и когда наконец счел, что достаточно получил, чтобы восполнить потраченные деньги, уехал в Германию и оттуда написал князю Меншикову, прося прощения, что таким способом оставил службу, однако альтернативы у него не было, ибо ему не позволили это сделать более достойным образом. Он посоветовал князю не задерживать иноземцев на службе против их воли, потому что такие меры лишь помешают способным и достойным людям поступать на русскую службу. Слова его, впрочем, не помогли, но было бы слишком скучно вдаваться в детали всех тех трудностей, что ожидают иноземца, решившего покинуть эту страну.

Из Новгорода мы выехали 25-го числа и 1 апреля прибыли в Петербург. Расстояние от Москвы до Петербурга составляет 541 английскую милю или 812 русских верст.

Дворянство, знать и богачи, переехавшие сюда из Москвы вместе с семьями, оказались в плачевной ситуации. Вместо просторных дворцов и величественных особняков в том городе, а также загородных усадеб и вилл неподалеку от него, где все у них было в изобилии, им довелось столкнуться с нехваткой продовольствия и отсутствием почти всех удобств. Поскольку этот город соответствовал как планам, так и нраву царя, его величество не обращал внимания на жалобы тех, кто ставил собственные удобства и роскошь выше пользы страны. Что до купцов и лавочников, то они находили выгодной торговлю в сем новом городе, где все продавалось по завышенной цене.

Петербург пребывал еще в младенческом состоянии, ибо едва ли прошло десять лет с того момента, когда был заложен первый камень. Когда царь стал хозяином Нотебурга и Ниеншанца[304], он спустился к устью реки Невы, где она впадает в Балтийское море, разделяясь на несколько протоков, образующих множество островов. Увиденное так понравилось государю, что он решил построить здесь город. Найдя лишь четыре рыбачьи хижины, он добавил к ним собственный дом на острове на северном берегу реки и назвал это Петербургом. Дом представлял собою всего лишь укрытие от плохой погоды и место для отдыха[305]. Большая деревянная зала с низким потолком была окружена деревянной галереей, и над дверью вырезан год 1704. Но в память об этом великом начинании дом сохраняется до сих пор. Генерал-лейтенант Роберт Брюс, комендант города, следит за этим первым домом и находит ему применение. Для себя он построил примыкающий к нему очень хороший дом, который стал одним из первых заметных зданий в этом месте. В первую очередь были сооружены два форта – один здесь, а другой в Кроншлоте, чтобы защитить город от нападения шведов с моря. Со стороны суши город защищен естественным образом: территория вокруг представляет собою сплошные болота.

Ныне все с удивлением и восхищением наблюдают, как город вырос за чрезвычайно короткое время, ибо уже построено много тысяч домов. В той части, что зовется Петербургом, стоит большое кирпичное здание прямоугольной формы с просторным внутренним двором для купцов и торговцев, внизу в нем расположены лавки, а наверху склады. Каждую ночь оно запирается по тем же правилам, что и большой рынок в Москве. В этой части города живут все торговцы. Здесь же есть и еще одно длинное кирпичное здание, в котором расположены Сенат, все высшие судебные учреждения, Адмиралтейская и Военно-морская канцелярии, Департамент боеприпасов[306] и прочие[307]. Глава каждого учреждения является сенатором. То, что Гостиный двор, суды, все общественные учреждения и верховный совет империи[308] сосредоточены на столь небольшом пространстве, весьма способствует быстрому ведению дел. На другом острове, к северу от этого, проживают купцы из Азии, а именно армяне, персы, турки, татары, китайцы и индусы. Ни одному еврею не дозволяется торговать и даже жить в Российской империи. Напротив Сената на небольшом острове отдельно стоит крепость[309]. Поскольку она расположена в центре, оттуда осуществляется управление всем городом. Крепость имеет форму шестигранника, укрепленного равелинами, крепостные стены имеют казематы и защищены от бомб. В крепости находятся дома и бараки офицеров и солдат гарнизона, большой арсенал, военные и иные склады, красивая и просторная церковь с очень высокой колокольней, на которой установлены весьма мелодичные колокола. Они звонят каждый день с одиннадцати до двенадцати дня. В церкви есть большая усыпальница, предназначенная для членов императорской фамилии[310]. Фортификационные сооружения и все здания внутри крепости кирпичные, а единственное сообщение с нею осуществляется через подъемный мост, что напротив Сената. Ниже по течению от крепости на том же берегу реки лежит Васильевский остров, где князь Меншиков построил себе великолепный дворец и несколько домов для размещения своего двора[311]. Остров этот большой и украшен садами и парками. Здесь особенно заметно величие императорского двора, и аудиенции для всех иностранных послов и министров проходят тут же. На таких церемониях царь всегда появляется как частное лицо, как, впрочем, и везде, в сопровождении всего одного пажа и одного лакея, который носит его математические инструменты и чертежи, ибо царь отличный чертежник, имеет познания во всех областях математики и хорошо разбирается в фортификации, архитектуре, кораблестроении и конструировании различных механизмов. Поскольку правитель знает все обо всем, остальным не так-то легко на него влиять. Напротив Васильевского острова на южном берегу стоят Адмиралтейство и верфь для строительства судов и галер. Сей остров поначалу был болотист и низок, его пересекали несколько каналов, но потом провели насыпные работы, подняв его, и остров стал более удобным для своего назначения. Его омывает река, и вместе с остальной местностью он естественным образом защищен топкими границами реки. Здесь расквартированы те, кто занят строительством кораблей, а также флотские офицеры с матросами.

Выше от Адмиралтейства расположена Иноземская слобода[312], где живут все европейцы, там же находятся несколько протестантских и один католический молитвенный дом. Здесь же стоит прекрасный дворец адмирала Апраксина. Сей остров был также низок и болотист, но потом его осушили и приподняли, прокопав несколько каналов. На нем у царя есть зимний[313] и летний дворец[314]. Первый построен у реки, а второй на восточной, или возвышенной, оконечности острова. У его дверей стоят в ряд яхты и прогулочные лодки. Здесь же разбиты прекрасные сады и большой парк, окруженные большим и глубоким каналом. В садах много фонтанов, итальянских статуй, пергол[315] и увитых зеленью беседок. Высокие деревья, образующие ныне прелестную аллею по берегу реки, были выкопаны зимой вместе с большими кусками земли, примерзшей к их корням, и в таком виде привезены и посажены. К удивлению всех, кто их видел, они прекрасно прижились. В парке построено здание, где хранятся всевозможные математические инструменты, а также знаменитый Готторпский глобус[316], созданный Тихо Браге[317], внутри которого двенадцать человек могут сесть вокруг стола и наблюдать небесные созвездия по мере вращения глобуса вокруг своей оси. В саду имелась длинная галерея или коридор, и там каждый день с одиннадцати до двенадцати часов дня пребывал царь. В это время вход был свободный для любого человека, и царю вручались прошения от его подданных всех сословий. Позже никому не дозволялось обращаться к царю, кроме случаев особой важности. Обычно его величество обедал в двенадцать часов, причем только со своею семьею. Блюда подавались по одному, а чтобы пища не остывала, царь ел в зале рядом с кухней, блюдо же повар передавал через окно. В час дня царь ложился поспать на один час. День и вечер до десяти часов он проводил за разнообразными развлечениями и потом шел спать. Вставал в четыре часа утра и зимою, и летом.

Во время праздников он придумывал всяческие забавы и частенько принимал гостей в длинной галерее в саду. Поскольку сад был окружен водой, гости приплывали на лодках, которые, когда все сходили на берег, оставались под охраной в небольшой гавани, чтобы никто не улизнул до того часа, когда все начнут расходиться, что обыкновенно случалось не раньше следующего утра. Кареты и другие повозки мало используются в сем городе, где все омывается реками или каналами. Мостов нет, поэтому приходится передвигаться по воде. Чтобы помочь в преодолении этого неудобства, царь подарил всем знатным лицам первого ранга по яхте, буеру[318], представляющему собою парусное судно голландской модели с большой кабиной посередине, баржу на десять или двенадцать весел и ялик на четырех или на двоих. Лицам второго ранга были презентованы буер и ялик, а менее знатным один лишь ялик. Царь повелел всем содержать свои суда в исправном виде, а если какое из них потребует ремонта, то делать его за свой счет. Такой подарок имел и политический смысл, потому что один день в неделю был отдан на обучение плаванью на этих судах – ходить под парусом или заниматься греблей, как того пожелает его величество. С крепости давали соответствующий сигнал. Когда по широкой реке ходили на веслах в небольших лодках, получался великолепный вид, а игра оркестров весьма способствовала удовольствию. Лица первого ранга в основном имели собственные оркестры. Если давали сигнал идти в Кронштадт, все яхты и буера двигались тремя эскадрами. В походе с помощью сигналов люди обучались различным маневрам флотских военных кораблей – как ставить и укорачивать парус, двигаться галсами, выстраиваться в боевой порядок, вставать на якорь и прочим умениям. Таким способом недоросли высшего и низшего дворянства знакомились с особенностями службы, а команда училась матросским обязанностям и становилась годной для флота. К востоку от Летнего дворца на сухой возвышенной местности стоят большой арсенал и литейный цех, где отливают пушки, мортиры и другое оружие, а также прекрасный дом генерал-фельдцейхмейстера. Все офицеры-артиллеристы и, кроме того, члены царской фамилии проживают здесь по причине удачного расположения сего участка и чистого воздуха. Место это не затопляется, в отличие от многих других. Здесь же находятся двор царевича и его супруги, двор сестры его величества царевны Натальи, а также двух вдовствующих императриц царей Федора и Ивана и, кроме того, нескольких дворянских семей. В восточном конце этой части города расположен монастырь Александра Невского, резиденция архиепископа. В те времена повсюду в городе стоял неописуемый шум и гам, целыми днями нельзя было ни услышать, ни увидеть ничего, кроме торговцев и работников, которые трудились над строительством судов и галер, возводили кирпичные или деревянные здания, рыли каналы и мостили улицы. По реке непрестанно шли большие суда. Они везли всякого рода строительные материалы: кирпичи, изразцы, камень для мостовых. Вниз по реке всякий день двигались огромные плоты с корабельным лесом для строительства судов и зданий. Все жители были заняты каким-нибудь делом, вы бы не увидели ни одного бездельника.

17 мая сюда прибыл посол хана узбекских татар, на следующий день получивший царскую аудиенцию[319]. Послу было поручено передать следующие три пункта. Во-первых, что хан рад военным успехам его величества, как и увеличению его державы, и предлагает отдать себя под покровительство и защиту царя. Во-вторых, он желает, чтобы царь приказал своему вассалу, хану калмыцких татар, пребывать с ним [ханом узбекских татар] в добрососедстве и мире, ибо похоже, что тот склонен присоединиться к татарским подданным Китая и подговорить против него других соседей. За это узбекский хан предлагает в знак благодарности всегда держать наготове для царской службы 50 000 солдат, готовых выступить по его приказу. В-третьих, в качестве еще одного свидетельства своей дружбы хан предлагал свободный проход по его владениям для ежегодных караванов, направляющихся в Китай, и подписание торгового договора с Россией, благодаря чему его величество получит невероятную выгоду, ибо караванам пока приходится идти в Пекин с огромными неудобствами, целый год передвигаясь через всю Сибирь, где нет проторенных дорог, тогда как туда можно добраться по хорошим дорогам ханских земель всего за четыре месяца. Затем в подарок от своего господина посол положил к ногам царя множество шелков, других китайских и персидских товаров, а также диковинных мехов, присовокупив при этом, что оставил в Москве несколько арабских скакунов и иных животных. При этом он выразил сожаление, что прекрасный леопард и обезьяна умерли в дороге.

По случаю прибытия посла яхтам и буерам был дан сигнал отвезти его величество в Кроншлот. Я отправился с генерал-фельдцейхмейстером на его яхте и вечером прибыл в Кроншлот, где мы, встав на якорь, переночевали на борту. Царь распорядился, чтобы посол последовал туда же на следующий день вместе с великим канцлером графом Головкиным[320] на борту шнявы[321]. Они отплыли около полудня, а с ними еще семь сенаторов. Было жарко и душно, шнява шла под легким ветерком, но примерно в двух лигах от Петербурга из-за неумения русского капитана вышла на мелководье. Судно село на мель и быстро завязло в песке. Матросы смогли вытащить шняву только в семь часов вечера, а около девяти поднялся ужасный шторм, которого в тех краях не видали несколько лет. К двенадцати все шлюпки были разбиты в щепки, якорь потерян, а с ним и все надежды на спасение. Люди уже не ожидали ничего, кроме гибели. Посол, никогда ранее не бывавший в таком море, побледнел и, плотно завернувшись в шелковое покрывало, велел своему священнику сесть на колени перед собою и читать из книги пророка Али, ибо посол принадлежал к персидской вере[322]. К утру шторм начал стихать, судно удачно сняли с мели, и, как только оно причалило, его величество взошел на борт и поздравил посла со счастливым прибытием, после чего пробыл у него в каюте более двух часов. Посол велел принести разные фрукты его родины и вызвал певцов с музыкантами для развлечения императора. Царь задал послу несколько вопросов о его стране, особенно касательно протекающей по ее территории и впадающей в Каспийское море реки Дарья. В русле сей реки находят много золота, которое смывается с гор, где есть богатые золотые рудники. Царь привел посла на берег и показал ему флот и пристани, что произвело сильное впечатление на посла, никогда не видевшего ничего подобного[323].

Мы задержались в том месте на три дня, и я использовал эту возможность, чтобы обследовать неизвестный мне остров Ретусари[324], где царь начал строить новый город под названием Кронштадт. Все тамошние дома имеют большие размеры и возводятся из кирпича, а их нижние этажи предназначены для лавок и складов. Это сделано для того, чтобы иноземным купцам было удобно торговать или селиться здесь, ибо они были недовольны устройством крупных рынков Москвы и Петербурга, когда лавки находятся в одной части города, а жилье в другой. Улицы здесь широкие. Посреди города прорыт канал, чтобы за небольшую плату доставлять или вывозить по воде товары. Есть две прекрасные пристани, одна для царского флота, другая для торговых судов. На пирсах поставлены пушки. На расстоянии пушечного выстрела от пристани и в миле от Ингрии[325] стоит крепость Кроншлот, заложенная в море на песчаной отмели. Ее закладывали зимой на льду, крепкие деревянные кессоны[326] заполнялись камнями, а потом поверх них возводилась сама крепость из древесины и земли. Эта крепость круглой формы, с тремя галереями одна над другою и с достаточным количеством пушек. Таким образом все возможные подходы врагов к Петербургу со стороны моря хорошо охраняются. Кроме того, без попутного ветра невозможно пройти вверх по сильному течению, но даже если это удастся, нужен умелый лоцман, чтобы обойти мелководье и песчаные отмели, ежегодно меняющие свое местоположение.

Флот из тридцати линейных кораблей, не считая фрегатов и яхт, теперь расположился здесь, готовый к выходу в море. Войска, стоявшие лагерем неподалеку, были готовы подняться на борт восьмидесяти галер и сотни скампавей[327], или полугалер. Царь приказал кораблям и галерам выйти в море, где они выстроились в линию и дали общий салют из всех пушек, что удивило и даже потрясло татарского посла, ибо ничего подобного он раньше не видывал. После этого корабли снова встали на якорь, а галеры пристали к берегу.

Затем его величество отбыл в Ораниенбаум, загородное поместье князя Меншикова[328], расположенное напротив Кроншлота, на краю Ингрии, где по приказу князя был приготовлен великолепный праздник. Оттуда царь поехал в Петергоф[329], в собственный загородный дворец, а затем в Екатерингоф[330], дворец царицы. В обоих дворцах увеселения проходили с царским размахом. Потом император прибыл в Кроншлот, чтобы выйти в море с флотом, а императрица с остальными вернулась в Петербург. От Ораниенбаума до Петербурга местность понемногу поднимается над уровнем моря и изобилует поместьями знати, расположенными в полумиле одно от другого, что обеспечивает прекрасный вид со стороны моря.

29 июня губернатор Выборга в Финляндии взял Нейшлот[331], мощную крепость провинции Саволаксия, и пленил гарнизон.

23 июля кронпринцесса супруга царевича разрешилась дочерью, которая была крещена под именем Натальи и получила титул великой княжны[332]. Царевич в это время, сказавшись больным, со своей финляндской любовницей уехал в Карлсбад. На самом же деле он просто не желал присутствовать при родах милой, но несчастной жены. В этой плачевной ситуации она могла иметь утешение лишь от своей родственницы принцессы Остфрисландской[333]. Царь, понимая огорчение кронпринцессы, относился к ней с величайшим уважением, позволил ей иметь блестящий двор и не скупился в средствах, чтобы придать ему пышность. Он часто устраивал балы и ассамблеи в доме невестки, желая ее развлечь, она получала также все знаки уважения и внимания от царицы. Кронпринцесса внушила к себе большую любовь царя и царицы мягкостью своего нрава, приятным характером и манерами, однако грубое поведение супруга омрачало всю ее жизнь. Когда по приказу императора царевич вернулся из Карлсбада, он не только проявлял крайнее небрежение к кронпринцессе, но настолько дурно относился к ее придворным, что все они решили ее покинуть. Такое дурное отношение привело принцессу в состояние глубокой печали. Частые увещевания родителя по этому поводу лишь усугубили ситуацию, потому что царевич обвинил жену в том, что она жалуется на него царю, и сказал без обиняков, что, если бы не боязнь отцовского гнева, он по старинной русской традиции выгнал бы весь ее двор, а ее саму заставил бы жить по старинным русским обычаям. Хотя царевич с супругой жили в одном доме, они были настолько чужими людьми, что никто никогда не видел, чтобы они ели вместе или беседовали друг с другом, кроме разве что тех случаев, когда царевич приходил бранить кронпринцессу и ее многочисленный двор. И это не единственное унижение, выпавшее на долю милой принцессы. Никто из знатных вельмож не любезничал с нею, если только им не приказывал император, ибо они боялись, что разгневают царевича, так что лишь иностранные министры оказывали ей внимание.

Такое дурное отношение к столь добродетельной принцессе особенно удивляет, ибо известно, что царевич ничем не был связан при выборе невесты. Царь отправил его путешествовать для исправления характера и посоветовал ему выбрать за границей себе в жены принцессу. Увидев во время путешествия принцессу Вольфенбюттельскую, сестру германской императрицы, царевич стал за ней ухаживать и написал царю, спрашивая его согласия, каковое было ему охотно дано. Его величество вскоре приехал в Торгау и заключил этот несчастный брак.

Примечательно и то, что царевич никогда не присутствовал на пышных праздниках по поводу таких событий, как дни рождения, победы, спуски на воду кораблей и прочее, в то время как все знатные и высокопоставленные господа неизменно сопровождали его величество. Генералу Брюсу, жившему рядом с царевичем, всегда приказывали сообщать ему за день о таких праздниках и общественных собраниях, и я имел честь доставлять ему эти сообщения. Однако его высочество, чтобы не появляться на публике, либо принимал слабительное, либо просил отворить ему кровь. В любом случае он всегда находил оправдание своему отсутствию, ссылаясь на плохое здоровье. В то же время всем было хорошо известно, что он напивался в весьма скверной компании, в которой постоянно осуждал действия своего отца.

Сразу же по возвращении в Кроншлот его величество вывел в море свой флот, поскольку получил сведения, что шведский флот под командованием адмирала Ваттранга[334] вышел с целью заблокировать царя в гавани, а их контр-адмирал Эреншельд[335] захватил порт Тверминне[336], где потопил несколько наших кораблей и взял около двухсот пленных. Сим захватом шведы надеялись отбить любое нападение на Аландские острова. Нашим флотом командовали адмирал Апраксин и вице-адмирал Крюйс, а контр-адмиралом был сам царь. Флот сразу направился на поиски неприятеля. Царь был послан наблюдать за движениями противника. Вскоре царь доложил о его местонахождении, а также о том, что их вице-адмирал Лиллье[337] с несколькими линейными кораблями и бомбардирскими судами отделился и направляется к Ревелю. Царь желал, чтобы адмирал двинулся с флотом вперед и воссоединился с царем, после чего вице-адмиралу Крюйсу следовало отделиться и преследовать шведского вице-адмирала. Было также решено послать двадцать галер под командованием генерала Вейде и командора Змаевича[338], чтобы они прошли мимо вражеского флота как можно ближе к берегу. Галеры выполняли сию задачу при благоприятном для них штиле. Враг попытался их остановить и стал палить из множества пушек, но осадка неприятельских больших кораблей не позволяла русским подойти ближе и добиться успеха. Потому были отправлены еще пятнадцать галер под командованием бригадира Лефорта. Тогда шведский адмирал дал сигнал своему вице-адмиралу вернуться, что тот и сделал. А адмирал Крюйс, несмотря на превосходство в силах, не предпринял ни единой попытки его перехватить. За это Крюйса сразу же арестовали и судили военным судом в Петербурге.

На следующий день наш флот прошел близко от неприятеля и выдержал весь огонь, потеряв лишь одну галеру, которая неудачно села на мель. Адмирал Эреншельд был заблокирован, но на предложение царя сдаться, переданное через генерал-адъютанта Ягужинского, ответил отказом, после чего в три часа пополудни был яростно атакован дивизионом кораблей царя, теперь ставшего вице-адмиралом. Сражение продолжалось два часа и велось мужественно с обеих сторон. Наконец, несмотря на превосходство в артиллерии, шведские корабли были взяты в абордажном бою, а Эреншельд, получивший в битве семь ран, сдался нашему вице-адмиралу, который вежливо принял его сдачу и немедленно дал приказ наивнимательнейшим образом отнестись к лечению ран пленного, из которых ни одна не оказалась смертельной. Царь и впоследствии выказывал Эреншельду большое уважение.

Шведы потеряли в этом сражении один фрегат с двадцатью четырьмя пушками, шесть больших галер с четырнадцатью пушками каждая и три скампавеи. Все были взяты нами. Кроме того, их потери в этом сражении составили девятьсот тридцать шесть солдат и матросов, из которых пятьсот семьдесят семь остались живы и были взяты в плен. Мы потеряли убитыми одного полковника, двух капитанов, четырех лейтенантов, одного адъютанта, сто три солдата и восемнадцать матросов; ранеными одного бригадира, семь капитанов, семь лейтенантов, одного прапорщика, триста девять солдат и шестнадцать матросов. Всего наши потери составили сто двадцать четыре человека убитыми и триста сорок один человек ранеными. Шведские корабли и пленные были отправлены в Ревель.

После победы флот отплыл к Аландам, где царь, высадив 16 000 человек, захватил форт и другие укрепления с намерением перевести те войска, что стояли лагерем в Або, в это место, находящееся всего лишь в двенадцати лигах от берегов Швеции. Царь собирался напасть на Стокгольм, что вынудило шведов вызвать для охраны своих берегов флот под командованием Ваттранга. Но было слишком поздно начинать столь важное дело, посему его величество вернулся через Ревель в Кроншлот, где остановился на несколько дней. Оттуда 18 сентября он направился в Екатерингоф, там царица родила вторую царевну, которую Петр назвал Анной.

20 сентября прибыла часть нашего флота со шведскими судами и пленными. Царь с триумфом вошел в Петербург, и, когда он подходил к Адмиралтейству и крепости, его приветствовали салютом из ста пятидесяти пушек. Корабли шли вверх по реке в следующем порядке:

1. Три русские галеры.

2. Три шведские скампавеи.

3. Шесть шведских галер.

4. Шведские фрегаты, все со спущенными шведскими флагами.

5. Царь на своей галере как контр-адмирал.

6. Все остальные наши галеры.

Когда галеры оказались напротив установленной перед зданием Сената триумфальной арки и крепости, они дали салют из всех пушек, в ответ им прозвучало столько же пушечных выстрелов с крепости и Адмиралтейства. Затем все сошли на берег, и процессия двинулась далее в следующем порядке:

1. Рота гвардейцев во главе с генерал-майором Голицыным.

2. Пушки, взятые прошлой зимой князем Голицыным у генерал-майора Армфельдта[339] под городом Васа[340].

3. Шестьдесят три знамени и штандарта, взятых в этом сражении.

4. Двести шведских младших офицеров, солдат и матросов.

5. Две гвардейские роты.

6. Шведские морские офицеры.

7. Флаг шведского контр-адмирала.

8. Шведский контр-адмирал Эреншельд.

9. Царь как контр-адмирал, а за ним те воины, что остались от гвардейского полка.

Как только его величество зашел под триумфальную арку, вельможи, сенаторы и иноземные министры направились к нему, чтобы поздравить с победой, однако царевич так и не появился и даже никого не прислал от своего имени. Московский губернатор[341], от лица империи превознося храбрость его величества, поблагодарил его за огромные, выдающиеся заслуги. Триумфальная арка была великолепно украшена различными символами. Среди прочих там был русский орел, вцепившийся когтями в спину слону, под которым иносказательно подразумевался шведский фрегат «Элефант»[342], и надпись: «Aquila non captat muscas»[343].

В том же порядке процессия двинулась в крепость, где князь-кесарь[344] Ромодановский, сидя на троне в окружении сенаторов, велел вызвать контр-адмирала Петра, чтобы он предстал перед собравшимися, после чего получил из его рук реляцию о завоеванной победе. По прочтении реляции она была принята к сведению и контр-адмиралу задали несколько вопросов. Вслед за сим контр-адмирал был единогласно провозглашен российским вице-адмиралом в награду за верную службу отечеству. Когда эти слова были произнесены, собрание огласилось криком: «Да здравствует вице-адмирал!» Царь, поблагодарив всех, отправился на борт своего шлюпа, где поднял вице-адмиральский флаг и получил множество поздравлений по этому случаю.

Его величество в сопровождении дворян и офицеров поехал в меншиковский дворец, где было приготовлено великолепное празднество. После ужина он оказал особые знаки внимания контр-адмиралу Эреншельду. Обращаясь к присутствующим, царь сказал: «Господа, перед вами смелый и верный слуга своего господина, который оказался достойным получения высочайших наград и который всегда будет иметь мою благосклонность, пока он пребывает со мною, хотя и убил у меня многих храбрецов. Я прощаю вас, – сказал его величество, повернувшись с улыбкой к шведу, – и вы всегда можете рассчитывать на мое расположение».

Эреншельд, поблагодарив царя, ответил: «Как бы честно я ни вел себя по отношению к моему господину, я всего лишь выполнял свой долг. Я сражался насмерть, но смерть меня миновала, и в моем несчастье для меня немалая удача стать пленником вашего величества, быть принятым столь любезно и столь почетно таким великим морским офицером, теперь получившим заслуженное звание вице-адмирала». Мистер Эреншельд утверждал, что русские сражались как львы и ему хватило собственного опыта, чтобы убедиться, что царь сделал из своих подданных очень хороших солдат, и все это благодаря строгой дисциплине, потраченному времени и благоразумию. Войска были выучены таким образом и заслужили такую высокую репутацию, особенно инфантерия[345], что нет на свете других войск, которым бы они уступили.

Царь по этому случаю обратился к сенаторам со следующей речью: «Братья! Есть ли среди вас человек, который двадцать лет назад мог предположить, что будет здесь, на Балтийском море, строить со мною корабли и обоснуется на землях, завоеванных нашими трудами и храбростию? Который доживет до того дня, когда сможет лицезреть столько отважных и победоносных солдат и моряков, появившихся в нашем отечестве. И увидит сынов наших, которые вернулись домой, получив иноземное образование. Историки полагают Грецию древним средоточием всех наук, но пришло время, и науки были изгнаны оттуда злым роком, они распространились в Италии и разошлись далее по всей Европе. Однако ж из-за упрямства предков наших сии науки не смогли проникнуть за пределы Польши. Поляки, как и германцы, некогда бродили в таких же потемках, как до недавнего времени и мы. Но неустанная забота правителей открыла наконец им глаза, и они обрели те искусства, науки и общественные усовершенствования, которыми когда-то гордилась Греция. Ныне пришла и наша очередь, если вы со всею серьезностью поддержите мои начинания и добавите к своему повиновению те знания, что получают по зову сердца. Сие перемещение знаний лучше всего сравнить с циркуляцией крови в теле человека. И разум мой едва ли не провидит, что однажды науки покинут свое обиталище в Британии, Франции и Германии и, пришедши сюда, обоснуются на несколько столетий среди нас, а после вернутся в Грецию, в свой родной дом. Между тем я искренне советую вам действовать по латинской поговорке “Ora et labora” (“Молись и трудись”). И в этом случае будьте уверены, что даже при вашей жизни может статься, что вы сможете превзойти другие цивилизованные народы и поднимете славу России до небывалых высот».

Сенаторы выслушали тираду своего монарха в почтительнейшем молчании и ответили, что все они готовы слушаться его приказаний и следовать его примеру. Были ли они искренни в своих обещаниях – другой вопрос.

На следующий день был дан большой праздник наместником царя Ромодановским, на котором было приказано присутствовать батальону гвардейцев и роте гренадер. Они промаршировали через весь город, подошли к дворцу наместника, где провели военные учения. Царевич, имея лишь чин сержанта в батальоне гренадеров, всю дорогу шел справа с алебардой на плече. Когда он проходил мимо собственного дворца, кронпринцесса, его супруга, глядела в окно вместе со своей подругой принцессой Остфрисландской и, увидев его шагающим со столь «величественным» видом, лишилась чувств и была уложена в постель. Когда учения закончились, всех офицеров пригласили на праздник, но солдаты остались под ружьем, и царевич также стоял на своем посту, пока батальон вновь не вышел на марш.

Такое унижение выпало царевичу за то, что он пренебрег своим долгом, не присутствуя во время триумфальной встречи родителя, и не пожелал ему радости при благополучном возвращении. Нет сомнения, что победа на море принесла царю бо́льшую радость, чем любая другая победа, а потому и небрежение царевича было воспринято им гораздо хуже, нежели любая иная провинность. Однако, услышав об обмороке принцессы и о его причине, его величество зашел проведать невестку и сказал, что ей не следует удивляться сержантскому званию мужа, ибо царь сам прошел все нижние чины как на сухопутной, так и на морской службе, пока не обрел нужных качеств, чтобы стать генералом армии, а теперь и вице-адмиралом флота. И хотя царевич не исполнил свой долг как подобает, его величество все-таки порекомендовал его наместнику, обеспечив ему патент прапорщика гвардии, и сейчас пришел обрадовать ее продвижением по службе ее супруга. Такая любезность царя в значительной мере восстановила упавший дух принцессы.

Веселье по поводу победы продолжалось довольно долго, поскольку знатные господа в свою очередь тоже устраивали праздники. И все же, несмотря на недовольство его величества из-за неисполнения сыном своих обязанностей, царевич так и не появился ни на одном из таких празднеств, хотя генерал Брюс исправно слал ему сообщения о них. Меня он также отправлял несколько раз сказать царевичу, что его величество недоволен его отсутствием, но всякий раз царевич приводил старую отговорку – слабое здоровье.

Поскольку царь принимал очень близко к сердцу благоденствие и развитие своего народа, он не упускал возможности воспитать в своих подданных новые качества. В это время он издал указ о проведении ассамблей[346]. Было назначено, чтобы ассамблеи устраивались дважды в неделю в домах высшего сословия попеременно. Одна комната должна была отводиться для бесед, одна для игры в карты, одна для танцев. Встречаться полагалось в восемь часов, а расходиться в одиннадцать. Хозяин дома обязан был предоставить буфет с крепкими напитками, которые не следовало подавать, пока не попросят, и обеспечить карты и музыку. Свободный вход был для всех дворян, как русских, так и иноземных, с женами и дочерьми. Это новшество особенно понравилось дамам, ибо оно освобождало их от суровых и мучительных ограничений, не позволявших им появляться в обществе. Так они теперь учились, как надобно беседовать и одеваться.

Тою же зимою его величество учредил Академию[347] для обучения молодых людей и прилагал огромные силы, чтобы привезти из-за границы знающих педагогов для преподавания различных наук. Одновременно он отдал приказ Адмиралтейству подготовить к приближающейся весне пятьдесят линейных кораблей и большое число галер и других судов, чтобы на следующий год можно было идти на Швецию. Кроме того, было велено содержать боевые силы в готовности, поскольку царю пришлось вывести свои войска из Германии, так как датский король взял в секвестр Голштинию, а прусский король Померанию[348].

Это крайне раздосадовало царя, ибо он, безусловно, хотел иметь твердую опору в Германии и получить доступ к членству в этой империи[349]. Но император и остальные германские князья, обеспокоенные увеличением могущества Петра, постарались убрать его войска из своей страны. Шведский король в сопровождении лишь полковника Дюринга[350] и двух денщиков, проехав триста германских миль[351] за шестнадцать дней, прибыл в Штральзунд 22 ноября и сразу же начал военные действия против пруссаков, что сломало все планы германской коалиции, поскольку он не согласился на секвестр, заполучил себе нового врага и дал царю благовидный повод вновь ввести свою армию в Померанию.

В это время был назначен военный суд для рассмотрения поведения вице-адмирала Крюйса, не выполнившего приказ атаковать шведскую эскадру. Он был признан виновным и приговорен к расстрелу за трусость и невыполнение долга. Крюйс стал жаловаться на суровость приговора, утверждая, что ни у одной нации, сведущей в морских делах, не могло быть вынесено такого приговора за поведение в подобных обстоятельствах. Царь, получив жалобу Крюйса, переслал копии судебного разбирательства соседним морским державам, в первую очередь Голландии, родине адмирала, и осведомился об их мнении по этому поводу. Все согласились, что приговор справедлив и был бы вынесен любому офицеру у них на службе, виновному в означенном поведении. Когда ответ морских держав был показан адмиралу, он взмолился о милосердии, и царь смилостивился над ним и не отнял у него жизнь, однако выслал в Олонец[352] до конца его дней. Крюйс отправился в указанное место ссылки, но через один день пути его величество, простив адмирала, приказал ему вернуться и назначил одним из комиссаров Адмиралтейства. Но Крюйс более никогда не служил на море. Он так и закончил свои дни на этом посту, отлично выполняя свои обязанности.

В тот год в честь царицы царь учредил орден Святой Екатерины[353], чтобы увековечить память о той любви и верности, которую она проявила к нему в отчаянной ситуации, когда царские войска, будучи в меньшинстве, были окружены турками на берегу реки Прут. Знаком ордена стал медальон, богато украшенный драгоценными камнями и изображением святой Екатерины с девизом: «За любовь и отечество». Медальон подвешивался на широкой белой ленте и носился на правом плече. Императрица имела право награждать им тех лиц женского пола, кого считала нужным, и сама впервые появилась с ним в тот же год на праздновании дня Святого Андрея. Прежде всего она наградила двух своих дочерей – царевну Анну, впоследствии вышедшую замуж за герцога Голштинского, и царевну Елизавету, впоследствии российскую императрицу. Спустя некоторое время она также наградила трех племянниц императора, дочерей царя Ивана, а именно вдовствующую герцогиню Курляндскую Анну, герцогиню Мекленбургскую Екатерину и царевну Прасковью, а также княжну Меншикову[354].

Его царское величество с бесконечным упорством и рвением искал причины злоупотреблений в управлении страной и в конце концов обнаружил, в чем причина того, что его армия и флот недополучают средств и пострадали из-за несчастной гибели тысяч рабочих от голода (по подсчетам, более ста тысяч человек лишились жизни в Петербурге), торговля пришла в упадок, а доходы находятся в беспорядке. Царь принял твердое решение искоренить сие зло, и в 1715 году была учреждена Канцелярия розыскных дел под руководством генерала князя Долгорукова[355], чтобы исследовать деятельность некоторых знатных господ, которые, по слухам, обманули его величество на несколько миллионов.

Большая часть видных людей России оказались затронуты этим розыском и были вынуждены дать отчет о своей деятельности. Генерал-адмирал Апраксин, князь Меншиков и генерал-фельдцейхмейстер Брюс в качестве оправдания привели тот факт, что они постоянно находились в чужеземных краях или на полях сражений, а потому не могли открыть или предотвратить злоупотребления своих подчиненных, ибо даже не ведали, что делается в их собственных домах. Такие объяснения были приняты. Но их подчиненные жестоко поплатились за свои преступные действия, как и некоторые другие, кто не смог оправдаться. Вице-губернатор Петербурга Корсаков[356], первый начальник Адмиралтейства Кикин, обер-комиссар Адмиралтейства Сенявин[357] вместе с невероятным числом других офицеров второго и третьего рангов были призваны к ответу. Корсакова публично били кнутом, Апухтина[358] и Волконского[359] (оба сенаторы) также, и кроме того, им жгли языки раскаленным железом. Некоторые обвиняемые ниже рангом были биты батогами и высланы в Сибирь и в прочие отдаленные места. Все их поместья конфискованы. Некоторых преступников пытали, чтобы доискаться правды, так как по российским законам человека нельзя осудить, если он не признает своей вины, пусть даже этому есть очевидные доказательства.

У русских самая ужасная пытка – дыба. Проводится она следующим образом. Злодея подвешивают за связанные за спиной руки. К его ногам привязывается большое бревно, на которое время от времени встает палач, чтобы ускорить выворачивание суставов, что доставляет преступнику ужасные мучения. Под ногами у него разводят костер, от дыма и жара он задыхается и обгорает. Если пытку хотят усилить, то человеку бреют голову и, когда вновь вешают, капают ему на темя холодной водой с большой высоты. Это самая изощренная пытка, какую только можно придумать.

Когда розыск, от которого цепенел весь Петербург, завершился, дела пошли с бо́льшим успехом по части предотвращения в комиссариатах подобного мошенничества в будущем и снятия части бремени с плеч народа. Была создана совершенно новая должность – фискал. Генерал-фискал должен был всегда иметь доступ к царю, главные, или обер-фискалы, были назначены в армии, во флоте и по одному в каждом государственном органе. Обычные фискалы назначались в каждом полку, на каждом корабле, в каждом гарнизоне и в каждом суде страны. Их задачей было сообщать вышестоящим фискалам обо всех замеченных нарушениях по службе или в управлении, а те уже докладывали генерал-фискалу, который клал свое сообщение царю на стол.

Эти новые чиновники внушали страх еще больше, чем сам царь. Некоторые из них были весьма склонны к сутяжничеству и часто приносили людям неприятности без всякой на то причины. Отсюда впоследствии произошло множество случаев, когда царь, вникнув в суть дела, прекращал его и, если фискалы не могли подтвердить свои доносы, налагал на них то наказание, которое они предназначали другим. Это вынудило их впоследствии поступать осмотрительнее. Тем не менее тех людей, на которых поступали доносы, ожидали немалые беды. После ареста их немедленно лишали жалованья и иных выплат, на которые они могли претендовать лишь в случае оправдания и восстановления на службе или в должности. Но даже если им удавалось оправдаться с честью, они редко получали неуплаченные суммы или вообще никогда не получали. В случае отпуска никому не положено выплат до тех пор, пока человек не вернется на службу. Если офицер русского происхождения был понижен в звании по решению военного суда[360] за неисполнение своих обязанностей, обычно его приговаривали к несению службы рядовым солдатом, и подняться до своего прежнего звания он мог только своими заслугами, теряя выслугу лет. Следует отметить, что если бы не это, то большинство русских предпочли бы понижение в звании таким образом, чтобы им можно было вовсе избавиться от армейской службы. Разница в жалованье русских и иноземцев совершенно справедливо вызывает серьезное недовольство. Офицеры в одном звании и в одном полку получают три разных вида жалованья. К примеру, капитан-иностранец имеет восемнадцать рублей в месяц[361], капитан, родившийся в России у родителей-иностранцев, имеет пятнадцать рублей, а русский капитан только двенадцать. Точно в такой же пропорции назначается жалованье и по всем званиям военной службы. Посему русские злобно косятся на всех иностранцев.

Теперь царь стал давать балы и праздники в своем зимнем или летнем дворце, а не у князя Меншикова, как раньше. Но, найдя это неудобным, велел на полпути между дворцами построить большое здание для главной почтовой службы[362] с просторными залами на верхнем этаже для публичных балов и празднеств. Однако для наиболее роскошных балов и праздников, посвященных каким-либо исключительным поводам, использовалось здание Сената. На широком открытом месте между Сенатом и крепостью устраивали фейерверки. Во время таких публичных празднеств накрывалось множество столов для людей всех сословий: один для царя и вельмож, один для духовных лиц, один для армейских офицеров, один для морских, один для купцов, кораблестроителей, иноземных шкиперов и прочих. Все располагались в разных залах. Царица со своими дамами находилась в комнатах выше этажом. На все столы ставили холодные закуски, сушеные и всякие иные сладости вперемежку с горячими блюдами. Такие праздники обычно заканчивались изрядными возлияниями. После ужина царь проходил по залам от одного стола к другому и беседовал с гостями, рассаженными в соответствии с их профессиями и занятиями, особенно с хозяевами иностранных торговых судов, и подробно расспрашивал о различных направлениях торговли. В такие моменты я наблюдал, как голландские шкиперы обращались к царю весьма вольно, называя его не иначе как шкипер Петер, чему царь был несказанно рад. Между тем его величество успешно использовал получаемые сведения, занося их в записную книжку.

Царь взял на службу некоего господина Шлютера[363], знаменитого архитектора, вместе с несколькими хорошими мастерами. Шлютер жил в Летнем дворце, чтобы всегда быть близ царя. У этого господина было в то время множество дел: строительство дворцов, домов, академий, мануфактур, типографий и прочего, а поскольку ему не хватало работников для создания чертежей, я предложил ему свою помощь, с условием, что он станет обучать меня законам архитектуры. Он с радостью согласился, и я приходил к нему каждый день. Часто я заставал у него царя, который, увидев мои чертежи, был весьма ими доволен и впоследствии частенько поручал мне чертить для него планы как гражданского, так и военного строительства.

Господин Шлютер был человеком слабым и болезненным, от нескончаемого потока дел он очень уставал, так что, прожив всего один год в Петербурге, заболел и умер. Весьма много времени он уделял созданию вечного двигателя, и напряженные исследования в этой области пошатнули его здоровье. Перед смертью ему все-таки удалось заставить свой прибор прийти в движение. Сия машина представляла собою круглый латунный каркас, имевший в глубину восемнадцать дюймов и диаметр два ярда[364], с полыми пластинами из того же металла четырех дюймов длиной, установленными по кругу внутри каркаса, куда было положено пушечное ядро. Пластины с помощью пружин приводили ядро в постоянное круговое движение. Каждая пластина управляла несколькими колесами, вызывавшими различные движения, но, поскольку пружины и колеса часто ломались, много времени уходило на их починку. Работая над своим изобретением, господин Шлютер всегда запирался, и никому не дозволялось входить к нему, кроме царя, который часто сидел вместе с ним взаперти. После кончины архитектора машиной занимался его главный мастер, но и тот вскоре заболел и умер. Машину заперли, и я так и не узнал, удалось ли кому-нибудь ее усовершенствовать. Бывая у архитектора, я лишь дважды имел возможность наблюдать сей механизм.

В это время князь Голицын, генерал нашей армии в Финляндии, прислал в Петербург старика ста двадцати лет от роду. Он был здоров, ходил прямо, и его органы чувств действовали нормально. Царь получил большое удовольствие от беседы с ним и предложил оставить его при дворе, где он мог бы закончить свои дни без лишних забот. Но старик попросил его величество позволить ему вернуться в родные края, объяснив, что привык к тяжелому труду и скудному питанию и что если он сейчас поменяет свой образ жизни, то очень скоро умрет. Если же ему разрешат жить по старинке, он надеется, что Господь отпустит ему еще несколько лет. Исходя их сих соображений, царь сделал старику подарок и отправил домой. Я слышал, что шесть лет спустя он был все еще жив.

В ту зиму здесь стояли такие суровые морозы, что от отморожения многие потеряли носы, уши и пальцы на руках и ногах. Встречаясь где-нибудь по дороге, люди очень часто кричали друг другу, что пора пощупать нос, ибо, отморозив нос, человек сам этого не чувствует, тогда как другой человек сразу заметит неладное, если эта часть тела побелела от мороза. Единственное средство спасения – тереть нос снегом, пока он не обретет чувствительность. В таком состоянии опасно заходить в парную или в теплую комнату, потому что обычно это сопряжено с потерей отмороженного органа. В конце сентября река Нева покрылась льдом, и через сутки по ней стало возможно передвигаться, хотя местами торчали огромные глыбы льда, пришедшие с Ладоги. Мороз скрепил их, и, поскольку сильное течение наносит одну глыбу на другую, лед стал очень толстым, а поверхность такой неровной, что были наняты рабочие, прорезавшие ровные дорожки по всем рекам из одной части города в другую. Река вновь вскрылась только после первого мая, и тогда людей предупреждали выстрелом из пушки, что на лед выходить нельзя. Река вскрылась внезапно, с сильным шумом, и через два или три часа льда уже не было видно. Какие-то льдины уплывают в море, но гораздо большая их часть погружается на дно. Несмотря на все предупреждения, многие тонут здесь каждую весну, ибо река вскрывается неожиданно.

Мне часто рассказывали, что медведи всю зиму проводят, зарывшись в снег, ничем не питаются и только сосут лапу. Поскольку это показалось мне невероятным, я достал медвежонка и растил его, пока он не стал очень большим зверем. Я вкопал в землю столб с колесом на верхушке, вокруг столба сделал площадку, а медведя посадил на цепь. У подножия столба был поставлен ящик, чтобы медведь мог в нем спать. Он любил залезать на столб и, сидя на колесе, часто играл, что меня очень развлекало. Кормил я его хлебом и овсом, но мяса не давал. Иногда он срывался с цепи и пробирался к лавкам по соседству, где продавали мед. Там он набивал свое брюхо медом, потому что лавочники боялись его прогнать. В начале зимы, когда пошел снег, медведь залез в свой ящик, где оставался месяц, ни разу не пытаясь вылезти, ничего не ел и только сосал лапу. Я клал хлеб у входа в его домик, но он не выходил его есть, однако ел, если я закидывал хлеб внутрь. Ближе к весне совсем рядом с его убежищем прошел молодой боров, медведь схватил его и затащил к себе. Как мы ни старались, спасти борова не удалось. После того как медведь впервые пустил кровь этому животному и попробовал его мяса, он стал таким свирепым, что справляться с ним стало уже невозможно. Он набрасывался на всех, кто подходил близко. Поэтому мне пришлось его убить, а медвежьей шкурой я покрыл седло. Интересно, что, когда медведя били, он передними лапами прикрывал себе нос, инстинктивно зная, что нос – это его слабое место, ибо медведя можно убить даже несильным ударом по носу.

Каждую зиму русские убивают много тысяч медведей из-за их шкур и едят только лапы, которые считаются деликатесом. Чтобы не испортить шкуру, в медведей никогда не стреляют, а так как они устраивают себе берлогу у корней деревьев, то такое дерево отмечают. Когда медведь зароется в снег, пар от его дыхания поднимается вверх, проделывая в снегу дырочку, по которой и находят берлогу. Деревенские жители идут группой на снегоступах[365], чтобы не провалиться в снег, окружают это место, начинают шуметь и этим выгоняют зверя из берлоги. Медведь не может быстро убежать по мягкому глубокому снегу, и его обыкновенно убивают ударом по носу.

Что до кампании 1715 года, то в марте фельдмаршал граф Шереметев с 12 000 солдат был отправлен для укрепления армии союзников в Померании, которые должны были взять Висмар, единственный город, остававшийся в Германии у шведского короля.

Как только река и море очистились ото льда, царь погрузил войска на галеры и пошел с ними в Кроншлот, где присоединился к флоту, состоявшему из пятидесяти линейных кораблей. Оттуда он отплыл в Ревель, где пробыл до конца июня, а потом направился в Готланд и поставил свой флот так, чтобы шведы не могли выслать из Стокгольма подкрепление в Померанию. Тем временем часть кавалерии отделилась от армии в Финляндии и двинулась вокруг Ботнического залива, чтобы проникнуть в северные провинции Швеции, чем вызвала в королевстве большую тревогу. Около середины сентября царь отплыл из Готланда к берегам Седерманланда и высадил 15 000 войск в Евле[366] на расстоянии нескольких лиг от шведской армии. Опустошив все окрестные земли, русские снова сели на корабли и с огромной добычей уплыли в Ревель, а оттуда в Петербург, куда прибыли в начале октября.

22-го числа того месяца кронпринцесса, супруга царевича, родила сына, которого, к вящей радости царя, окрестили Петром, присвоив ему титул великого князя[367]. Но радость сия была омрачена смертью кронпринцессы, давшей ему жизнь, что произошло на девятый день после родов. Принцессе шел двадцать первый год. Она была замужем четыре года и шесть дней за человеком, который был совершенно неподходящим супругом для столь добродетельной и во всех отношениях достойной принцессы. Уже не сомневаясь, что близится ее конец, принцесса захотела увидеть царя и, когда тот пришел, попрощалась с ним очень трогательными словами в чувствительной манере, попросив его заботиться о двух ее детях и взять под покровительство слуг. Потом, обняв детей и оросив их слезами материнской любви, она передала их царевичу, который унес детей в свои комнаты, но более оттуда не возвращался и даже ни разу не осведомился об их матери и своей милой супруге. Правду сказать, никогда со дня их свадьбы до дня смерти жены, как и во время сей умилительной сцены, царевич не проявлял к ней ни малейшего супружеского уважения или внимания, посему можно сказать, что принцесса была поистине несчастна. Когда врачи пытались уговорить ее принять лекарство, она отвечала с чувством: «Не мучайте меня больше, дайте мне умереть спокойно, ибо мне не жить». Принцесса скончалась первого ноября, и ее тело, по собственному ее желанию, было предано земле без бальзамирования в большой крепостной церкви седьмого числа со всею пышностью и почестями, положенными принцессе по праву рождения.

На следующий день после похорон императрица, к невыразимой радости царя, родила сына[368]. Празднества по этому поводу продолжались восемь дней, и сего младенца также окрестили Петром. Торжества проходили с невероятной пышностью, устраивались удивительные забавы, балы и фейерверки. Во время одного из таких празднеств подали три любопытных пирога. Когда на столе вельмож раскрыли верх первого пирога, из него вышла обнаженная карлица. На ней не было ничего, кроме головного убора. Она обратилась с речью к собравшимся, после чего пирог унесли. На стол, где сидели дамы, поставили второй пирог, и из него точно таким же манером появился карлик. А из третьего на столе дворян выпорхнула стайка из двенадцати куропаток. Они с таким шумом захлопали крыльями, что гости от неожиданности испугались. Вечером в честь новорожденного Петра был устроен великолепный фейерверк с несколькими занятными девизами, над которыми большими буквами высветилась надпись: «Надежда с терпением».

За праздниками последовало нечто вроде карнавала. Царь, присоединив к короне патриарший титул[369] вместе с его огромными доходами и желая сделать сам образ патриарха смешным в глазах народа, назначил своего шута Зотова, которому шел восемьдесят четвертый год[370], пародийным патриархом. Во время празднеств его женили на пышной вдовушке тридцати четырех лет, и свадьба этой невероятной пары справлялась на маскараде, в котором участвовало четыреста человек обоего пола. Каждые четверо гостей были одеты в особый наряд и имели свои музыкальные инструменты. Четверо, назначенные на роль глашатаев, были самыми сильными заиками в царстве; четверо скороходов представляли собою исключительно неповоротливых, подагрических толстяков; шаферы, дворецкие и прислужники были глубокими стариками, а священнику, соединившему новобрачных, уже стукнуло более ста лет. Процессия начала движение от царского дворца, перешла реку по льду и проследовала в собор у здания Сената. Порядок следования был таков: сначала ехали сани с четырьмя скороходами, затем сани с заиками, шаферами, дворецкими и прислужниками, следом за ними князь Ромодановский в виде шутовского царя, наряженный царем Давидом, только вместо арфы он держал в руке лиру, покрытую медвежьей шкурой, чтобы на ней играть. Поскольку он был главным персонажем представления, ему соорудили сани в виде трона, на голове у него красовалась корона царя Давида, по углам саней вместо лакеев были привязаны четыре медведя, а один медведь стоял позади саней и держал их передними лапами. Во время пути медведей постоянно кололи острыми палками, от чего они рычали ужасающим образом. Затем на специально построенных высоких санях ехали жених с невестой в окружении амуров с большим рогом изобилия в руке у каждого. На козлы вместо извозчика был посажен баран с огромными рогами, а на запятках стоял козел, изображая лакея. Следом ехали множество других саней, запряженных четверками различных животных: баранов, козлов, оленей, быков, медведей, собак, волков, свиней и ослов, а за ними еще несколько саней, запряженных шестерками лошадей, в которых сидели гости. Сани были длинные, имели посередине скамью, набитую шерстью и покрытую материей. На них друг за дружкою сидели верхом по двадцать человек. Процессия начала двигаться, лишь когда зазвонили во все городские колокола, а на стенах крепости, к которой направлялась свадьба, забили во все барабаны. Разных животных заставляли издавать громкие звуки, а люди либо играли, либо просто гремели всевозможными инструментами; все вместе производили столь ужасный, беспорядочный шум, что он не поддается никакому описанию. Царь со своими тремя товарищами – князем Меншиковым, графами Апраксиным и Брюсом – были наряжены в платья фрисландских[371] крестьян, и каждый держал барабан. Из собора процессия вернулась во дворец, где все веселились до двенадцати часов ночи. Потом та же процессия при свете факелов направилась в дом невесты, чтобы со всею пышностию уложить молодых в постель. Карнавал продолжался десять дней, компания переходила из одного дома в другой, и в каждом стояли накрытые столы с разнообразными закусками и таким количеством спиртного, что в то время в Петербурге едва ли можно было найти хотя бы одного трезвого человека. На десятый день царь устроил грандиозный праздник в здании Сената. Под конец каждому из гостей подали большой кубок с крышкой под названием «Двуглавый орел»[372], вмещавший большую бутылку вина, которую гость был обязан выпить. Чтобы избежать этого, я ретировался, сказав дежурному офицеру, что царь якобы послал меня с поручением. Страж поверил и пропустил меня, а я отправился в дом господина Келдермана, бывшего некогда одним из учителей царя и до сих пор пользовавшегося его большой благосклонностью. Господин Келдерман вскоре последовал за мною, однако прежде ему все же пришлось опустошить свой кубок. Придя к себе домой, он пожаловался, что ему худо от выпивки, сел за стол, положил на него голову и как будто уснул. Поскольку такое случалось нередко, жена и дети не обратили внимания, однако через некоторое время заметили, что господин Келдерман не двигается и не дышит. Они приблизились и обнаружили, что хозяин дома умер и уже окоченел. В семье начался страшный переполох. Зная, как высоко царь ценил усопшего, я пошел к его величеству и сообщил о внезапной смерти господина Келдермана[373]. Участливость царя немедленно привела его в дом покойного, где он выразил соболезнования вдове в связи с потерей мужа, приказал за свой счет похоронить Келдермана с почестями и обеспечил ей пожизненное ежегодное содержание. Так закончился сей шумный карнавал, но прошло немало времени, прежде чем его участники смогли окончательно прийти в себя.

14 января 1716 года на пятьдесят первом году жизни скончалась Марфа Апраксина, вдовствующая супруга царя Федора, старшего брата его величества. Она была сестрой генерал-адмирала Апраксина и прожила в супружестве всего четыре недели. Похороны проходили при свете факелов, их пышность соответствовала высокому положению покойной. Тело было выставлено в церкви в крепости, где уже были погребены один царевич, две царевны, дети царя и кронпринцесса.

Все это время царь неустанно занимался усовершенствованиями в своей стране, и это касалось не только строительства кораблей, крепостей и зданий. Он также обеспечивал новую академию знающими специалистами, которые обучали молодых людей всем отраслям наук, необходимых для образования. Кроме того, он создавал типографии, где трудились опытные переводчики со всех языков, переводившие на русский самые важные в ту пору европейские книги, а царские представители за границей скупали на аукционах ценнейшие издания и целые библиотеки. Поистине удивительно было видеть столь богатые книжные коллекции в Петербурге. Здесь также имеется прекрасный кабинет редкостей, где содержатся все любопытные диковины, привезенные из разных частей света, и, кроме того, замечательная коллекция монет, медалей и тому подобного[374]. Заведовал кабинетом в качестве хранителя господин Шумахер[375], изобретательный и ученый человек, ранее бывший секретарем доктора Эрскина[376], главного лейб-медика его величества. Знаменитый Готторпский глобус, о котором говорилось ранее, был подарком датского короля. Доставка его в Петербург потребовала огромных средств. Прусский король подарил царю янтарный кабинет, считавшийся одной из величайших европейских редкостей в своем роде. Имелась еще любопытная коллекция диких зверей и птиц, включая крупнейшего во всей Азии слона со всем военным снаряжением, за которым ухаживали несколько индусов, северные олени с санями и при них лапландские слуги. Были и венецианские гондолы с гондольерами и прочее и прочее – все, что свидетельствовало о намерении царя с течением времени сделать Россию достойной внимания любого путешественника.

В Москве царь учредил крупные мануфактуры по производству шерстяной и льняной ткани, а также стекольный завод под руководством англичан для производства стекол и зеркал. Прежде для окон домов и карет русские использовали слюду, а при строительстве Петербурга все стекло ввозилось из Англии. И, хотя ежегодно огромное количество пеньки поставлялось отсюда во все части Европы, русским приходилось ввозить парусину, канаты и веревки, произведенные в Европе из русской пеньки. Чтобы ликвидировать столь вредный изъян, царь построил в Москве, Новгороде и Петербурге мануфактуры для производства парусины и веревочных изделий. С целью исполнить желание царя обеспечить страну всем необходимым для реформ, из Венгрии и Саксонии были привезены искусные штейгеры[377], обнаружившие залежи всевозможных металлов – золота, серебра, меди, свинца и железа. Последнее русским раньше приходилось покупать в Швеции, а теперь они сами поставляют его в другие страны.

Было поразительно наблюдать, как столько великих дел начал и исполнил всего один человек, без чьей-либо помощи. Великий гений государя и его неустанное радение о делах царили надо всем остальным. Он должен был увидеть все своими глазами, не доверяя чужим докладам, так что ни одному монарху еще не приходилось выносить столько беспокойства. Следует заметить, что русские как высших, так и низших сословий, найдя что-либо ценное в своих землях, какого бы качества оно ни было, содержат находку в строжайшем секрете, если не поручат своим крепостным его добывать. Потому все открытия такого рода делаются иностранцами, и многие ценные ископаемые остаются ненайденными, а в противном случае они могли бы споспешествовать увеличению богатства этой страны.

В феврале сюда прибыл полковник Шварц из Казани. Он был направлен туда с германским полком в тысячу двести человек, состоявшим из шведских пленных, и теперь принес царю известие, что повстречался с войском в шесть тысяч кубанских татар, вторгшихся в Казанское царство. Они возвращались домой и везли с собою в рабство около восьми тысяч русских пленников. Полковник не только освободил пленных, но и разбил кубанцев, взяв в свою очередь множество пленных, среди которых был ханский сын, которого он немедля велел повесить вместе с товарищами по разбою[378]. За такую службу царь подарил полковнику имение с сотней крестьян.

Для царя было непреложным правилом всегда награждать достойного, в чем бы ни проявлялись его заслуги. После победы на суше или на море каждый офицер получал золотую цепь и медаль в соответствии со своим званием, а каждый солдат – серебряную цепь или вместо нее жалованье за месяц. Каждый отличившийся офицер имел повышение по службе на одну ступень, однако солдат или офицер, нарушивший свой долг, наказывался чрезвычайно сурово. Царь не придавал значения высокому происхождению и семейным связям, но продвигал по службе людей любого сословия, даже самых бедных простолюдинов, говоря, что благородное происхождение – это всего лишь возможность, но если к нему не добавятся заслуги, то его не следует брать в расчет. В истории мало найдется примеров, когда столь много людей низкого звания поднялись до весьма высокого положения, как в царствование царя Петра, или когда, наоборот, столь много людей высшего сословия скатились к низшему состоянию.

Шестого февраля их величества выехали в Данциг вместе с царевной Екатериной, второй дочерью царя Ивана и племянницей его величества, и прибыли туда 29-го. 19 апреля царевна была выдана замуж за Карла Леопольда герцога Мекленбургского[379].

В ту зиму мне было поручено муштровать тридцать гренадеров, которых намеревались подарить прусскому королю. Их собрали из различных краев царских владений. Рост их был от шести футов шести дюймов до шести футов девяти дюймов без башмаков. Их приходилось обучать по прусскому образцу, вооружив на прусский манер и одев в прусские мундиры и шапки. Среди них был один индус, прежде следивший за слоном, один турок, два перса и три татарина. Наверное, правильно будет сказать, что ни у одного правителя в мире не было гвардейцев столь разных национальностей, как у короля Пруссии, если учесть присланных ему в подарок людей со всех уголков Европы[380].

По приказу князя Меншикова я выехал из Петербурга 25 марта, чтобы доставить тридцать гренадеров в Берлин, и, поскольку все еще можно было хорошо передвигаться по снежным дорогам, мы получили лошадей и сани, чтобы добраться до Риги. В Нарву мы прибыли 30-го, а в Ригу 12 апреля. Там я остановился на три дня, чтобы люди могли набраться сил. И мы стали свидетелями, как в этом городе были колесованы двенадцать человек. Преступление их состояло в следующем.

Некий хозяин кабака, расположенного за городскими воротами, владел, кроме того, еще и ветряной мельницей. Одного из слуг он поймал на мошенничестве и, выгнав его, удержал его жалованье в качестве небольшого возмещения убытков. Парень, уходя, пригрозил, что хозяин еще пожалеет, что не выдал ему положенного жалованья. Затем парень связался с одиннадцатью такими же подлыми людьми, как и он сам. Вскоре они пришли в дом кабатчика посреди ночи и, встретив служанку, шедшую за водой, убили ее, а тело спрятали подо льдом. Потом пошли в кабак и на конюшню, убили трех других служанок и пятерых слуг-мужчин. Наконец забрались в комнаты кабатчика и на его глазах убили его жену и трех детей. Четвертый ребенок, мальчик пяти лет, во время переполоха сумел спрятаться под кроватью. Разбойники заставили хозяина открыть все сундуки и комоды и забрали все ценное, что можно было вынести из дома. Затем привязали хозяина за шею и щиколотку к ножке большого стола, за которым уселись и принялись пировать, достав все самое вкусное, что было в доме. Кончилось тем, что они разбросали сено и солому по всем комнатам и подожгли дом, чтобы негодяй-хозяин, как они его называли, сгорел заживо, а также чтобы огонь уничтожил тела убитых и никто не разоблачил бы злодеев. Для этого они вынули тело убитой служанки из-подо льда и положили рядом с живым хозяином. Осуществив свой хорошо продуманный план, они подожгли дом и скрылись с награбленным. Маленький мальчик, прятавшийся под кроватью, почувствовал запах дыма и вылез. Отец, увидев сына, позвал его и велел достать из отцовского кармана нож и разрезать веревки на его руках. Мальчик так и сделал. Освободившись, отец схватил ребенка на руки, выбежал из горевшего дома и укрылся за городской стеной, ибо боялся, что его обнаружит кто-нибудь из злодеев, которые могли еще сновать где-нибудь поблизости. Поскольку огонь охватил весь дом и все надворные постройки, губернатор приказал открыть ворота и послал пожарную команду, чтобы спасли хотя бы то, что еще можно спасти. Но когда команда добралась до места, все уже сгорело дотла. План негодяев был так хорош, что, если бы не чудесное спасение мальчика и его отца, мы бы до сих пор не знали, что произошло. Кабатчик, назвав свое имя офицеру, стоявшему во главе той части, попросил, чтобы его лично отвели к губернатору, которому он и рассказал о случившейся ужасной трагедии. Губернатор распорядился задерживать и обыскивать всех, кто наутро будет входить в город. Благодаря этой предосторожности негодяи, считавшие, что им ничего не грозит, ибо все улики погибли в огне, были схвачены, как только вошли в ворота.

16 апреля я выехал из Риги и 24-го через Митаву и Поланген прибыл в Мемель[381], проделав весь путь в каретах. Оттуда по воде добрался до Стакена[382], миновав лагуну, или Курляндский залив, протяженностью пятнадцать немецких миль, а оттуда 26-го числа прибыл в Кенигсберг[383]. Меня любезно приняли и прекрасно позаботились о солдатах, ибо им надлежало стать королевскими гвардейцами. По городу поползли слухи, что сии люди принадлежат к разным народам, и посмотреть на них приходили толпы горожан. Там мы оставались на вольных квартирах до 2 мая, а потом проследовали далее в Эльбинг[384] и 5 мая прибыли в Данциг. В сем городе оказалось так много народу, что мне не удалось разместить солдат и пришлось отмаршировать дальше, в Оливское аббатство[385]. В то время в Данциге проживали царь с царицею, польский король Август, герцог и герцогиня Мекленбургские, все с многочисленной свитой. Но царь ненадолго уехал в Пиллау, намереваясь сделать смотр своим сорока пяти галерам, прибывшим туда из Петербурга с восьмью тысячами солдат на борту. Посему я нанес визит царице, которая приказала мне оставаться в Оливе до возвращения его величества, что произошло 9-го числа. На следующий день царь сам явился в Оливу вместе с герцогом Мекленбургским, где, осмотрев гренадеров, приказал им провести учения и остался весьма доволен увиденным. Затем его величество приказал мне идти далее в Берлин медленным маршем, чтобы гренадеры не устали.

Жители Данцига, судя по всему, не были особенно довольны ни царем, ни польским королем, вынудившими их не только отказаться от торговли со шведами, но еще и снарядить против Швеции четыре военных корабля, а кроме того, выплатить царю сто тысяч ригсдалеров[386]. 10-го числа его величество со всею свитою отбыл из Данцига в Мекленбург. В честь отъезда царя был дан залп из ста пятидесяти пушек, чтобы убедить его, что нехватки в артиллерии нет. Я со своими гренадерами двинулся в путь на следующий день и 15-го прибыл в Штольпе[387], где, как я понял, тремя днями ранее царь с королем Пруссии имели приватную беседу, в ходе которой, как впоследствии мне стало известно, они договорились, что не позволят шведскому королю вторгнуться во владения Дании, но и не станут помогать датчанам воевать против шведов, которые и без того достаточно истощены, ибо потеряли все свои провинции за границей и более не имеют ничего, кроме самой Швеции.

Здесь я не могу не упомянуть планы царя относительно города с крепостью Висмар, расположенного очень удобно для герцога Мекленбургского – недалеко и от Шверина, и от Ростока. Царь обещал герцогу отвоевать у шведов этот город и передать ему во владение. С этой целью, готовясь осадить город, его величество собрал двадцатишеститысячную армию. Но Висмар был взят войсками Дании, Пруссии и Ганновера, и каждая из стран поставила в гарнизон два батальона своих войск, не допустив туда войск царя, что полностью нарушило его планы и чрезвычайно расстроило его самого[388]. Царь так и не смог забыть эту операцию союзников и, как только возникал повод, приходил в негодование, что потом стало очевидно при предполагаемом нападении на Сконе[389] и других операциях. Царь все время лелеял мысль закрепиться в Германии: сначала он предложил императору[390] в качестве помощи поставить за свой счет двадцать пять тысяч солдат для борьбы с Францией, при условии что его возьмут в члены Римской империи, однако из этого ничего не вышло; во-вторых, выдав свою племянницу за герцога Мекленбургского и пообещав ему Висмар, царь рассчитывал таким образом иметь в тех краях безопасную гавань для своих судов. Позднее герцогу было предложено обменять Мекленбург на нечто равнозначное, и это могла бы быть Курляндия или Ливония. Но имперские правители, настороженно относившиеся к невероятному могуществу царя, препятствовали его намерениям закрепиться в империи. Даже регент Франции[391] был заинтересован в том, чтобы добиться от царя обещания вывести из Германии свои войска.

16 мая мы выступили из Штольпе и 27-го прибыли в Берлин. Все гренадеры были в добром здравии и бодром расположении духа. Дежурный офицер провел меня в дом фельдмаршала графа Вартенслебена[392], которому я передал письмо от князя Меншикова. Фельдмаршал немедленно приказал разместить гренадер в помещении для отдыха, пока король не вернется из Потсдама. Его величество вернулся спустя два дня и, осмотрев солдат, объявил, что из людей такого роста они лучше всех, кого ему приходилось видеть, как по сложению, так и по красоте. Он был весьма ими доволен. Передав своих подопечных, я удалился, и на следующий день фельдмаршал подарил мне кошелек с двумя сотнями дукатов. Расстояние от Петербурга до Берлина составляет 1210 русских верст или 807 английских миль.

Поскольку многие мои родственники жили в Берлине и его окрестностях, я с удовольствием провел с ними следующие три месяца. Они пытались убедить меня оставить русскую службу и вернуться на прусскую, полагая, что теперь добиться этого будет легко, ибо я только что доставил его величеству чрезвычайно приятный подарок. Мои друзья навели справки у фельдмаршала Вартенслебена и генерала Герсдорфа[393]. Оба подтвердили, что сейчас это будет сделать легко, лишь бы я смог получить отставку с русской службы. Пока мои родные использовали все возможности, чтобы добиться этого, мне доставили срочную депешу от фельдмаршала графа Шереметева с приказанием немедленно прибыть к нему в Росток в Мекленбурге и отправиться с ним в качестве адъютанта в Данию, поскольку у него на тот момент не было никого, кто знал бы язык. Посему я тут же уехал из Берлина и прибыл в Росток 24 августа. На следующий день маршал отправился в Варнемюнде[394], где мы обнаружили, что погрузка наших войск на корабли идет полным ходом.

Его царское величество провел долгие совещания с датским королем в Гаме и Горне[395] в окрестностях Гамбурга, продолжавшиеся с 28 мая до 4 июня, в результате которых было согласовано решение атаковать шведов. 5 июня царь уехал в Пирмонт[396] на воды, а 30-го вернулся в Шверин, резиденцию герцога Мекленбургского. 4 июля он отправился в Росток и Варнемюнде, куда из Данцига прибыли сорок пять галер с восьмью тысячами войск на борту. С ними царь отплыл в Данию. В Превестенене[397] его встретил датский король, который поднялся на царскую галеру, и 17-го они вместе прибыли в Копенгаген.

28 августа маршал Шереметев отплыл из Варнемюнде с десятью тысячами солдат на борту и 29-го уже был в Копенгагене. Когда маршал сошел на берег и направился в дом, приготовленный для него в городе, офицеры таможенной службы поднялись на корабль с целью обыскать его багаж, однако дежурный офицер им этого не позволил. Тогда таможенники запретили кораблю входить в гавань. Меня послали на таможню выяснить, почему задерживается корабль с багажом маршала. Там мне объяснили, что его следует обыскать на предмет перевозимых товаров. Я ответил, что русским генералам не пристало превращаться в торговцев, и уверил таможенников, что никаких товаров на корабле нет и что маршал, несомненно, будет возмущен таким оскорбительным обращением. После этого был отдан приказ пустить корабль в гавань, но во время разгрузки таможенники внимательно следили за каждым выносимым на берег предметом. На следующий день от двора к маршалу явился господин и извинился за неприличное поведение таможни, уверив его, что учинившие такую грубость офицеры все оштрафованы и сняты с должностей.

В это время адмирал Норрис[398] и контр-адмирал Грейвз[399] стояли напротив Копенгагена с английской и голландской эскадрами. Теперь царь предложил им присоединиться к русскому и датскому флотам, чтобы отогнать шведов в порт. Согласие было получено, и царь принял командование объединенным флотом. Адмирал Норрис должен был командовать авангардным дивизионом, царь центральным, а датский вице-адмирал арьергардным. Контр-адмиралу Грейвзу надлежало обеспечить конвой для прохода торговых судов обеих стран к соответствующим гаваням. Согласно принятому решению царь поднял свой императорский флаг, и весь флот снялся с якоря. Но, когда они проходили мимо Борнгольма[400], было получено известие, что шведский флот идет в Карлскруну[401], после чего объединенный флот разделился: царь отправился в Штральзунд, взял на борт расквартированные там войска и перевез их в Копенгаген.

После такого прироста наших сил в русской армии насчитывалось уже 24 000 человек, и все они стояли лагерем очень близко от Копенгагена. Это вызвало столь сильные подозрения и страх датчан, что они стянули к Копенгагену силы со всей Зеландии, большая часть которых разбила лагеря на крепостных валах вокруг города, и у всех ворот была поставлена мощная охрана, получившая строгий приказ не пускать в город более ста русских одновременно, если им будет нужно набрать воду, которую больше взять неоткуда. Воду подавали по трубам в город из королевского парка, расположенного довольно далеко. Но стало ясно, что ста человек недостаточно для доставки воды в столь большую армию, а потому еще пятьдесят человек получили позволение входить в город одновременно, и каждая последующая группа стояла наготове, ожидая выхода предыдущей. Но так как русских часто задерживали датские офицеры, считавшие, что вода полагается им первым, возникли серьезные беспорядки. Дело наконец дошло до стычек, и несколько человек были убиты и ранены с обеих сторон. Русские, посчитав, что охранники слишком явно отдают предпочтение своим, схватили их, разоружили и выгнали. Вернувшись в лагерь, русские в поисках воды стали везде копать землю и, наткнувшись на одну из труб, по которым вода поступала в город, перекрыли ее и в результате обеспечили себе прекрасное водоснабжение. Но им не хватало дров, чтобы готовить себе пищу, поэтому они стали рубить в парке деревья и срубили их довольно много, прежде чем офицеры смогли положить этому конец. За это несколько зачинщиков были сурово наказаны.

Датчане согласились обеспечить провизией лишь те 16 000 человек, которых, согласно договоренностям, царь должен был привезти им на помощь, и теперь они отказывались кормить 8000 привезенных из Штральзунда, заявляя, что ничего о них не знали и не давали согласия на их приезд. С этого времени обе стороны демонстрировали только подозрительность и недоверие друг к другу. Это, однако, не помешало развлечениям при дворе – балам, ассамблеям и маскарадам. В течение трех месяцев, что царь провел в Копенгагене, он с увлечением посещал датские коллежи и академии и повидал все, что в городе было любопытного. Кроме того, почти каждый день он выходил на шлюпке в море, с особой тщательностью осматривая и изучая берега как Дании, так и Швеции. Ни одна песчаная отмель не ускользала от его внимания. Все увиденное он наносил на карту. Однажды царь обследовал берег Шенена[402], высматривая подходящее место для пристани, и когда он уже возвращался назад, поднялся встречный штормовой ветер, не позволявший ему добраться до Копенгагена засветло. Царица попросила губернатора до возвращения царя оставить ворота незапертыми, и он обещал исполнить ее просьбу. Но, когда маршал послал меня проверить, так ли это, я обнаружил, что ворота закрыты, а начальник караула сообщил, что ключи от ворот отосланы королю. Я доложил о случившемся маршалу, и он сам отправился к губернатору, который после извинения и легкомысленных объяснений, что ключи отправили королю по ошибке, сказал маршалу, что его величество король сейчас уже отдыхает и он не осмелится его беспокоить. Царь смог подойти к берегу только в час ночи, но добраться до гавани ему не удалось, как не удалось и причалить. Посему царь выпрыгнул за борт и добрался до суши, идя вброд по шею в воде. В мокрой одежде он проделал немалый путь пешком до городских ворот, которые оказались заперты. Тогда он вернулся в пригород, зашел в жилище одного караульного офицера, где переоделся, позаимствовав белье и одежду этого офицера, и проспал остальную часть ночи. Утром царь надел полковой мундир офицера, хоть он и был слишком короток, и отправился в город, где его встретили маршал, царица и некоторые другие. Последовали многочисленные извинения за допущенную страшную ошибку. Губернатор и полковник гвардии были посажены под арест, но царь только посмеялся и заступился за них, сказав, что эти люди всего лишь исполняли свой долг, вследствие чего арестованных освободили. Спустя несколько дней два монарха встретились на военном совете, где, кроме них, присутствовали только первые министры и фельдмаршалы, чтобы держать будущие действия в глубочайшем секрете. На встрече было решено, не теряя времени, атаковать Шенен. Несмотря на принятые меры по сокрытию предполагаемой операции, о ней сразу же стало известно во всем городе, причем я узнал о каждом ее этапе от датского офицера в общественной кофейне. Когда же я уведомил об этом маршала, он весьма удивился и передал услышанное мною в городе царю, пришедшему к нему на ужин вместе с первым министром. Царь, судя по всему, остался крайне недоволен сим обстоятельством.

Впрочем, все войска пришли в движение, готовясь к погрузке на корабли, и нами было высказано требование обеспечить армию провизией на месяц. На это нам сообщили, что это не предусмотрено, ибо в Шенене выдался обильный урожай, так что мы найдем там все необходимое. Кроме того, поскольку сообщение с Копенгагеном открыто, нам при случае смогут поставить провизию оттуда. Царю такой подход не понравился, и он сказал королю, что дело идет к осени, поэтому не стоит затевать сие предприятие, раз уж ничего не подготовили заранее, и, стало быть, его до́лжно отложить до следующей весны. Но если его величество твердо намерен напасть на шведов осенью, то царь в соответствии с договором, заключенным в Штральзунде, предоставит ему в помощь пятнадцать оговоренных батальонов. Тогда король пожелал получить еще тринадцать батальонов, однако царь отказал, сказав, что эти войска пригодятся ему в другом месте. В ответ король заявил, что при таком повороте дела ему более не нужны царские войска и он желает, чтобы они немедля покинули его владения, а также что транспортные расходы, обходившиеся ему в 40 000 ригсдалеров в месяц, должны быть компенсированы. Вследствие этого все наши войска погрузились на корабли 19 сентября, и около месяца мы стояли, задержанные встречным ветром, напротив Копенгагена[403]. Нам очень не хватало дров, которых нельзя было раздобыть ни за какую цену, и тогда царь велел разрубить на дрова десять галер и раздать флоту.

Пока мы были в Копенгагене, случилось происшествие с генерал-лейтенантом Боном[404], о котором не могу не упомянуть. Он родился на острове Борнгольм, где отец его был пастором. Его мать, овдовев, жила в бедности. Услышав, что ее сын, генерал на русской службе, нынче находится в Копенгагене, она пришла повидаться с ним. Появившись у него в жилище, она узнала от слуг, что генерала нет дома. Она попросила передать, что она его мать и пришла из Борнгольма, чтобы увидеться с ним, и снова зайдет завтра утром. Узнав об этом, генерал страшно разозлился, заявив, что его мать умерла много лет назад, а это, должно быть, какая-то нищенка или сумасшедшая, и приказал своему адъютанту, если она явится снова, дать ей десять дукатов и отослать, чтобы она больше ему не досаждала. Мать пришла на следующее утро, и адъютант сделал все, как было велено: дал ей десять дукатов от щедрот своего хозяина. Женщина с презрением бросила деньги на землю и сказала со слезами на глазах, что пришла не попрошайничать, а увидеть сына. Но если он гнушается собственной матерью и не желает ее знать, то она вернется откуда пришла и больше его не побеспокоит. Эта история наделала столько шуму в городе, что дошла до ушей царицы. Она послала за той женщиной, и та вскоре убедила императрицу, что она и в самом деле мать генерала. За генералом послали, сделали ему выговор за бессердечное поведение и приказали назначить матери пожизненное содержание двести рублей в год. Генерал подчинился, а между тем ему с упреком привели в пример благородное отношение к своим небогатым родным генерала Баура, который их не стыдился, хотя и занимал теперь более высокое положение, чем они. Этот выговор привел генерала в большое смущение, и впоследствии отношение к нему было весьма пренебрежительным[405].

Из Копенгагена мы отплыли рано утром 12 октября под свежим северным ветром и на следующий день прибыли в Варнемюнде в Мекленбурге. Вся армия сошла на берег в тот же день и разбила лагерь. Через два дня после нашего отплытия из Копенгагена датский король устроил царю пышный праздник. Расставшись с этим двором, царь с царицею на следующий день отправились в Гамбург, миновали Бельт[406] и, издалека осмотрев Теннинг[407] и Фридрихштадт[408], проследовали дальше в сторону Любека[409] и Шверина[410].

Фельдмаршалу графу Шереметеву теперь было приказано идти с 12 000 войска через Померанию в Польшу. И еще 12 000 были расквартированы в Мекленбурге под командованием генерала Вейде по желанию герцога как способ оскорбить и унизить дворянство его земель, которое искало поддержки в защите своих прав против герцога в Имперском суде. Когда маршала с частью армии отправили в Польшу, мне, благодаря знанию языка, по просьбе самого генерала Вейде было приказано остаться в качестве его адъютанта. Мы были расквартированы в Гюстрове[411], где армия заняла поместья местных дворян по личному приказанию герцога, наложившего на дворян обременительные финансовые обязательства, что их окончательно разорило. Они обратились за помощью к Имперскому суду[412] и Рейхстагу[413], надеясь на удовлетворение своих жалоб, и те делали все возможное, чтобы заставить царя вывести войска из Германии. Но в ту пору царь уехал из Шверина в Хафельберг[414], где провел конфиденциальные переговоры с прусским королем, длившиеся два дня. Затем он отправился в Гамбург, а оттуда в Амстердам, куда прибыл 6 декабря и ждал прибытия императрицы, которая, собираясь выехать из Везеля, 2 января 1717 года родила царевича, но ребенок умер в тот же день[415]. Посему она приехала в Амстердам только 10 февраля, а 9 марта их величества уехали в Гаагу, где пробыли до 4 апреля.

Распространились слухи, что в Грандерхайде[416] неподалеку от Гамбурга собирается армия из окружных частей[417] с намерением выгнать наши войска из Мекленбурга. В связи с этим наша армия под командованием генерал-лейтенанта Ласси, генерал-майора Шлиппенбаха[418] и бригадного генерала Лефорта вышла на марш и встала лагерем в Гадебуше[419]. Генерал Вейде в это время находился в Гюстрове и был нездоров. Посему он отправил меня в Грандерхайде узнать, сколько там стоит войск. Прибыв на место, я не смог ни увидеть самих войск, ни услышать ни слова о том, что они там сосредоточены. После этого я поехал к нашему резиденту в Гамбург, чтобы получить от него разведывательные сведения. Однако не услышал ничего о каких-то войсках округа, формировавшихся против нас. В последнее время там, наоборот, ходили слухи, что русская армия собирается вторгнуться в курфюршество Ганновер. Сии ложные сведения так перепугали ганноверцев, что многие состоятельные горожане вывезли оттуда свое имущество, припрятав его в Гамбурге и других более безопасных местах. Все это произошло из-за того, что мы разбили лагерь в Гадебуше, так что обе стороны исполнились тревоги без всяких на то оснований. По возвращении в Гюстров я доложил о произошедшем, после чего меня немедленно отправили в наш лагерь с приказом армии сняться с места и вернуться на прежние квартиры. Ложная тревога вскоре утихла, и люди успокоились, но несчастные подданные Мекленбурга терпели все больше и больше бедствий из-за наших войск по причине деспотических распоряжений их неумолимого герцога, что вызвало множество прошений от дам как высшего сословия, так и нетитулованного дворянства, адресованных герцогине и призывающих посочувствовать их плачевному положению и вмешаться ради его облегчения. Герцогиня и правда сочувствовала несчастному состоянию этих людей, но не могла убедить герцога проявить хотя бы малейшую милость, посему она решила послать царю письмо с просьбой от имени отчаявшихся, присовокупив и некоторые собственные жалобы. А поскольку она не могла послать никого из своего окружения без того, чтобы о том не узнал герцог, она отправила господина Бестужева, ее тогдашнего обер-камер-юнкера (впоследствии великого канцлера России)[420], к генералу Вейде с просьбой, чтобы он от своего имени отправил письмо царю. Тогда генерал послал меня с господином Бестужевым в Шверин для получения распоряжений от герцогини. Нам предстояло пробраться в ее покои без ведома герцога по причине его чрезвычайно подозрительного нрава. Мы прошли через сад с черного хода, и, когда вошли в дом, первым, кто нам встретился, был герцог. Несколько сконфузившись, мы отвесили ему низкий поклон и прошли далее, причем он не сказал ни слова и не обратил на нас никакого внимания. Но вместо того, чтобы идти прямо к герцогине, как мы собирались поначалу, господин Бестужев провел меня в свои покои, и я пробыл у него до темноты. Только тогда я был представлен герцогине, которая дала мне указания, с которыми я в ту же ночь воротился в Гюстров. К этому времени генерал подготовил депеши, и на следующий день я отправился в Голландию. В Амстердам я приехал 8 мая. Но царь уже отбыл оттуда в Париж, так что я пришел с визитом к царице, которая велела мне последовать за его величеством. Получив от нее пакет, я уехал на следующий день и прибыл в Париж 13-го, через шесть дней после приезда туда его величества. Приемы и чествования царя, оказанные ему в Париже, настолько хорошо известны, что было бы скучно повторять рассказы об этом еще раз, посему я лишь упомяну, что на этот раз герцог Орлеанский (французский регент) добился от царя обещания вывести свои войска из германских земель.

Получив 3 июля депеши его величества для доставки их в Амстердам, я отбыл из Парижа и добрался до Амстердама 9-го. Но по приказанию ее величества на следующий же день уехал оттуда и 16-го прибыл в Шверин, где и передал депеши их величеств в собственные руки герцогини. Содержание привезенных мною бумаг было столь удовлетворительно, что меня приняли чрезвычайно милостиво и преподнесли очень ценный подарок. Чтобы избежать обнаружения, я в ночное время тайно покинул Шверин и направился в Гюстров. Царская депеша генералу Вейде содержала приказ более не облагать налогами население тех земель.

Герцог был столь недоволен этим новым приказом, что стал с помощью собственных войск с еще большим рвением, чем прежде, собирать налоги с дворян. Дошло до того, что им пришлось продавать столовое серебро и драгоценности, а потом экипажи и мебель. Они оказались совершенно разорены и посему были вынуждены бежать из собственной страны. Бо́льшая часть их крестьян ушла на территорию Пруссии, где мужчины предлагали себя с женами и детьми в качестве слуг или рабов. По желанию некоторых моих друзей я для их пользы помог им нанять несколько таких несчастных семейств, но только при согласии бывших хозяев, которые сказали мне, что эти люди им больше не нужны, ибо они настолько разорены, что не имеют средств обрабатывать и засевать свои земли из-за отсутствия скота и семян. Их нищета и бедствия не поддавались описанию, и потому правители империи, проявив искреннее участие к их судьбе, обратились к царю с просьбой вывести свои войска, что и было вскоре сделано. Вся эта история закончилась полным крушением самого герцога, так как его земли были взяты в секвестр, а самому ему пришлось прожить несколько лет в ссылке в Данциге.

Когда мы отправились в Данию, царевич получил срочный приказ отца сопровождать его. Но царевич предпочел не подчиниться, а скрыться. Не сказав никому ни слова, он бежал. По всей Европе были разосланы агенты, чтобы найти царевича, и наконец он был обнаружен в Неаполе гвардейским капитаном Румянцевым[421]. Капитан сообщил графу Толстому, нашему послу в Вене, что нашел царевича. Граф отправился к царевичу в Неаполь, уговорами заставил его вернуться в Москву и отдаться на милость родителя, убедив, что ни один европейский правитель не рискнет вызвать возмущение царя протекцией царевичу.

Мои друзья в Берлине к этому времени обеспечили мне роту в полку генерала Герсдорфа прусской армии, но для этого требовалось получить разрешение оставить русскую службу. Поскольку я имел артиллерийскую роту под командованием генерала Брюса и был адъютантом генерала Вейде, я отправил прошение об отставке им обоим, а также князю Меншикову, но получить ее мне не удалось никакими силами. Посему я продолжил служить московитам, совершенно того не желая. Но оставить службу без разрешения я не мог и помыслить, зная, что на прусскую службу меня без него не примут.

В самом конце июня, после девяти месяцев постоя на вольных квартирах, мы получили царский приказ выйти из Мекленбурга, оставив на службе у герцога по его просьбе четыре батальона. Мы вышли на марш 1 июля. С помощью этих батальонов и 4000 собственных войск герцог рассчитывал предотвратить вторжение на его земли окружных войск. Не успела наша армия уйти, как герцог получил сведения от разведки, что ганноверские части направляются в его сторону с целью вступить на его территорию. Вследствие этого он приказал генералу Шверину[422] со своими и русскими войсками обеспечить безопасность дороги у мельничной плотины, где должны были проходить ганноверцы. Там и укрепились войска герцога, имевшие несколько единиц артиллерии. Ганноверцы перешли в наступление, намереваясь пробить себе дорогу, и в результате началась кровавая битва, в ходе которой с обеих сторон было немало убитых и раненых. Ганноверцам пришлось отступить. Но после того, как царю поступила жалоба, будто напали первыми его войска, он отдал приказ своим силам оставить Мекленбург и присоединиться к нашей армии. Вскоре за ними последовали и войска герцога, которые остались на царской службе. Сам же герцог удалился в Данциг.

13 июля наша армия собралась в новом Бранденбурге. Мы прошли маршем через Штеттин и Ландсберг[423] в польский Шверин, куда прибыли 25-го числа. Поскольку мы теперь находились в польских землях, то отдыхали до 7 августа, а затем 1 сентября проследовали через Фридланд[424] в Тухель[425], где нам следовало оставаться до дальнейших распоряжений.

Царь отбыл из Парижа 21 июля и проехал через Суассон, Шарлевиль, Намюр, Уи и Льеж, по дороге внимательно осматривая городские укрепления. Особенно детально он исследовал их в Намюре, где губернатор во время пребывания в городе его величества проявил к царю исключительное внимание. 28-го царь прибыл в Спа, где остановился, чтобы пить целебные воды. 2 августа он уехал в Амстердам. Там царица с нетерпением ждала его возвращения. Он провел месяц в Амстердаме, несколько раз совещаясь частным порядком с бароном Гёрцем, министром герцога Голштинского[426], в Лоо (дворце, принадлежавшем принцу Оранскому), 2 сентября выехал в Берлин и прибыл туда 19-го. Царица приехала следом через три дня. Не доезжая до города, она была встречена королевой Пруссии и супругой маркграфа Бранденбурга, которые проводили ее в Берлин, где им нанесли визит герцог и герцогиня Мекленбургские.

Их величества оставались там всего три дня, а потом направились в Данциг, куда прибыли 15 сентября и куда явился генерал Вейде за царскими указаниями. Его величество поехал в Петербург, а мы вернулись в Тухель 1 октября. Господин Грудзинский, комиссар, назначенный польским королем, сопроводил нас через Польшу до русских земель. Мы выступили на марш 2 октября и прошли через Варшаву, Вильну (столицу Литвы), Ригу и Нарву, пересекая по дороге множество рек, таких как Висла (дважды), Вепш[427] (дважды), Заас[428], Мемель[429], Вильня, Свента, Двина и Нарва. Мы не торопились, поэтому отдыхали в хороших условиях по четыре дня в неделю и провианта имели вдоволь. Сей приятный переход занял у нас семь месяцев, и в Петербург мы прибыли 19 февраля. Расстояние от Гюстрова, нашей штаб-квартиры в Мекленбурге, до Петербурга составляет 1959 русских верст или 1306 английских миль. Польский комиссар Грудзинский получил от царя щедрую награду за столь обильное обеспечение войск.

Царь явился в Петербурге 21 октября после шестнадцати месяцев отсутствия, и его возвращения ожидало огромное число дел чрезвычайной важности. Серьезные обвинения были предъявлены тем, кому в свое отсутствие царь передал бразды правления. Чтобы как следует изучить выдвинутые обвинения, каждый день в 4 часа утра царь шел в Сенат. Поняв, что потребуется слишком много времени для суда над обвиняемыми, он учредил чрезвычайный суд (Extraordinary court of justice) для подобных расследований. Волконский[430], губернатор Архангельска[431] и многие другие были приговорены к смертной казни. Еще больше было тех, кого били кнутом и сослали.

Приказы и распоряжения царя были связаны с различными попытками найти северный проход в Ост-Индию для судов из Архангельска. Но идея оказалась нереализуемой из-за огромных глыб льда, плававших, словно острова, по тем морям. Еще до отъезда в Германию царь отправил с подарками одного господина, хорошо знавшего математику, в качестве своего посланца к нескольким северным татарским правителям, чтобы он выяснил, есть ли по северу Татарии продолжение моря до пределов Китая. Господин сей вернулся и доложил царю о весьма дружелюбном приеме и исключительной любезности многих татарских правителей, которые ради безопасности провожали его меж собою от одного к другому, пока он не добрался до 70 градусов северной широты в провинцию под названием Якутия на реке Лене, которая несет свои воды в Замерзшее море на 80-м градусе рядом с островом Тазата[432]. Правитель той земли не принял царских подношений и не разрешил этому господину спуститься вниз по реке; более того, пригрозил, что если он не вернется откуда пришел, то его порубят на куски вместе с товарищами. Так завершилось это путешествие и вместе с ним открытия. Господин же тот вернулся восвояси. Он начертил очень подробную карту нескольких татарских царств, через которые прошел, с тщательным описанием земель и их обитателей, гораздо более полным, чем все, что было до сих пор известно о тех диких местах. Карту и прочие документы он преподнес царю. Путешественник сообщил, что северные татары – все кочевники, живут в кибитках и перемещаются с ними с места на место, ища новые пастбища, а все их богатства – это стада скота. Но он заметил по берегам рек нечто, похожее на дома или хижины, и кое-где пшеницу. Там обычно проживают их ханы. Однако пока северные татары пребывают в столь диком состоянии, невозможно полностью обследовать те края.

Приблизительно в это же время его величество получил очень огорчительный доклад касательно похода, организованного на восточный берег Каспийского моря, в сторону узбекской Татарии. Ранее царю сообщали, что река Дарья несет в своем течении большое количество золотого песка, и он послал князя Александра Бековича[433] с тремя тысячами человек, чтобы они высадились в устье этой реки и построили форт, а затем прошли вверх по тамошним землям с целью обнаружить золотые рудники, откуда намывается этот песок. Князь, как и было приказано, без всяких препятствий построил форт. Хотя узбекские татары находились в том самом месте, однако не только не мешали, но, наоборот, помогали всем, что было в их власти, предоставляя войскам всяческую провизию и выказывая исключительно дружеское расположение. Когда форт был построен, князь захотел идти вверх по реке, чтобы найти рудники. Татары заметили это и сказали ему, что если он собирается идти по течению, то из-за множества поворотов и изгибов реки путь по ней далее непроходим. Но если он хочет дойти только до рудников, то есть более близкий путь по земле, и пройти его можно за три дня, а они готовы быть ему проводниками. Князь, поверив их показному дружелюбию и не имея причин бояться их небольшого числа, оставил капитана с 200 человек гарнизона охранять форт и корабли и отправился по пустыне с татарскими проводниками. Однако вместо трех дней они прошли семь и мучились от нехватки воды, а когда, наконец, совершенно изможденные, добрались до рудников, то встретились лицом к лицу с узбекским ханом[434] и 50 000 его татарского войска. Под видом искренней дружбы хан предложил Бековичу всяческую помощь, уверив, что прикажет своим людям обеспечить русских строительными материалами, раз уж, как он понимает, князь намеревается построить здесь форт. Кроме того, он предложил разместить армию в кибитках вместе со своими воинами, поскольку во время перехода по пустыне люди князя сильно измучились от жажды и до сих пор не имеют достаточно провизии, которую хан также предложил доставлять, пока ее не привезут иным способом. Между тем хан ублажал князя и всех его офицеров с наигранной ласковостью, как добрых знакомых, и они были очень довольны. Когда князь решил разместить своих людей среди татар, все офицеры в один голос выступили против, говоря, что татарам не следует доверять. Пока русские держатся вместе, им нечего бояться татар, несмотря на их многочисленность, но как только они разделятся, велик риск того, что их перережут поодиночке.

Татарский хан, заметив, что они не склонны ему доверять, сказал князю и офицерам, что у них нет причин сомневаться в его доброте, ибо она всецело происходит из его уважения к царю, их господину, который, как хану стало известно, участвует в больших европейских войнах, а войну невозможно вести без золота, и по этой причине хан дозволяет им взять столько золота, сколько им будет угодно. Со своей стороны, он уверяет, что не ценит ни золото, ни серебро, потому что в его землях им нет никакого применения. Его люди живут без них и даже без хлеба, а следовательно, эти вещи им не надобны. Все их богатства – стада скота, которые вместе с кибитками можно перемещать по земле, как им вздумается. Посему татары не боятся, что кто-то разобьет или отберет у них замки, города или деревни, ведь сегодня они живут здесь, а завтра там. Что до предложения разместить людей князя среди его войска, то сделано оно было из добрых побуждений и желания обеспечить их провизией, пока не прибудут с кораблей их собственные запасы. Но это произойдет скоро, ибо он уже послал отряд с верблюдами, чтобы поторопить доставку.

Генерал, поверив этим лживым обещаниям, вопреки мнению своих офицеров все-таки согласился расквартировать войска среди татар. Пока происходило их размещение, хан до поздней ночи развлекал князя и самых высокопоставленных офицеров у себя в шатре. И вот посреди всеобщего веселья в шатер зашел один татарин и объявил, что приказание выполнено, после чего хан сделался суров, приказал разоружить и связать всех офицеров, что и было мгновенно исполнено. Затем он объявил князю, что все его войска вырезаны, и поскольку князь осмелился прийти на его земли и пожелал самовольно что-то себе забрать, то и он, и его офицеры будут преданы смерти. Офицеров тут же прикончили на глазах у князя Бековича, а самому ему приказали встать на колени на кусок красной ткани, постеленной на земле для этой цели, и встретить свою судьбу. Однако князь начал бранить хана за его предательство, уверяя, что царь отомстит ему самым жестоким образом. Его сразу же полоснули по ногам саблями, он упал, а потом его зверски изрубили на куски. В то же время отряд, посланный в форт за провиантом, застал гарнизон врасплох и перерезал всех, кто там был, а затем уничтожил форт и сжег корабли, так что не осталось и следа от пребывания на той земле кого бы то ни было.

Это исчезновение вызвало разнообразные предположения и толки во всей России, так как ничего не было известно о судьбе участников похода и кораблей. Наконец было решено, что экспедиция, вероятнее всего, погибла в Каспийском море. Изложенная выше история была рассказана царю офицером, немцем по происхождению, взятым в плен в Полтавском сражении, в котором он участвовал, состоя на шведской службе. Он отправился в ту экспедицию в звании капитана адъютантом генерала и был свидетелем случившегося от начала и до конца. Ему сохранили жизнь в той резне, чтобы потом продать, но, поскольку он не привык к тяжелой работе, его часто перепродавали от одного хозяина к другому, пока наконец он не попал к армянскому купцу, обменивавшемуся корреспонденцией с другими армянами в Астрахани. Офицер открылся купцу, и тот, получив обеспечение на сумму, по которой офицер был куплен, отпустил его на свободу. Таким образом мы получили эти сведения, а иначе история Бековича навсегда осталась бы покрытой тайною.

Князь Александр Бекович был единственным сыном князя Иберии и Мингрелии Арчила[435], который попал в немилость к их персидскому суверену за отказ отдать ему свою жену (мать этого князя), женщину удивительной красоты. Поэтому князю пришлось бежать из страны и искать покровительства царя. Вскоре князь умер и оставил единственному сыну, князю Александру, привезенные с собою громадные сокровища. Этот князь женился на княжне из дома Голицыных, красивейшей женщине во всей России. Эта дама, направляясь к мужу, к несчастью, утонула в Волге по дороге в Астрахань.

Царь, обнаружив, что злоупотребления в управлении его доходами возникли главным образом из-за запутанной системы управления, теперь перестроил ее по новому образцу, основывающемуся на его наблюдениях в Париже. Первым учреждением был Сенат, второе занималось иностранными делами, третье финансовыми, четвертое судебными делами, пятое ревизиями, шестое армией, седьмое флотом, восьмое коммерцией, девятое доходами и расходами, десятое искусствами, науками, промыслами, строительством и прочим[436]. Одновременно царь учредил в Москве шелковую мануфактуру, наняв на работу ткачей шелковых материй в Париже. Шелк-сырец он получал в достаточном количестве из провинции Гилян, что на южном побережье Каспийского моря. Этот шелк считается лучшим в Персии и доставляется по морю в Астрахань, а оттуда по рекам Волга и Ока в Москву.

Его величество отправился в Москву 3 февраля 1718 года, получив донесение, что граф Толстой вместе с царевичем возвращается туда из Неаполя. Они прибыли в Москву 11-го числа. В связи с этим собрался большой совет, состоявший из видных людей империи. Царь намеревался самым серьезным образом предать царевича суду за непослушание. Члены совета заняли свои места, и к ним в залу как пленника ввели царевича. Войдя, он вручил его величеству бумагу, содержащую признание своей вины. Царь спросил царевича, каково его желание. Тот попросил милости и умолял не лишать его жизни. Его величество согласился удовлетворить сию просьбу при условии, что царевич откроет ему без утайки всех сообщников и откажется от своего титула и всяческих притязаний на престолонаследие, подписав отказ собственноручно. Тогда царевич подписал документ, в котором объявлялось, что, находя себя неспособным к управлению государством, он отказывается от права наследования престола. Затем он подтвердил это клятвою, признавая своего брата Петра законным наследником. Когда это было сделано, все присутствующие министры и знать клятвенно заверили, что царевич Алексей лишается короны, а несомненным наследником престола признается царевич Петр, что они обещают стоять за него, не щадя жизни, против всех, кто осмелится противостоять ему, и что они никогда ни под каким предлогом не будут поддерживать царевича Алексея и помогать ему вернуть указанное право престолонаследия. Ту же клятву позднее было велено принести армии и флоту на родине и на чужбине, как и всем подданным Российской империи[437]. Тем не менее царевич продолжал оставаться в заключении, никого к нему не пускали, кроме графа Толстого и тех, кого назначал сам царь.

После этого сообщники царевича были арестованы[438]. В их числе оказались его мать, бывшая царица, а ныне аббатиса[439] суздальского монастыря, и ее любовник боярин Глебов[440], который не только жил в блуде с матерью царевича, но и был главным агентом в заговоре между нею и ее сыном, царевичем. Открылись письма, писанные ими друг другу, и были они столь же предательские, сколь и скандальные. Затем Абрам Лопухин[441], брат бывшей царицы и дядя царевича; Александр Кикин, первый начальник Адмиралтейства, ранее большой любимец царя; епископ Ростовский[442], а также духовник и ключарь бывшей царицы Пустынный[443] предстали перед судом и были осуждены. Глебов был живым посажен на кол, а четверо других живыми колесованы. Перед крепостными воротами построили высокую прямоугольную стену для следующего: посаженное на кол тело Глебова поместили в середине, а головы других четверых, каждая на длинном шесте, были поставлены по краям. В то же самое время казнили и некоторых других, среди них пятьдесят священников и монахов, бывших товарищей царевича, склонявших его к пьянству и разгулу. Всех их обезглавили на одной плахе, представлявшей собою дерево, специально подготовленное с этой целью, чтобы уложить на него всех сразу.

К этому заговору имела отношение и царевна Мария, единокровная сестра царя[444]. Позднее ее заточили в монастырь рядом с Ладожским озером, и бывшая царица Отокесса[445] Лопухина была посажена в крепость Шлюссельбург, что стоит на острове на том же озере. Все дворовые люди царевича и его любовница Ефросинья были арестованы, как и князь Василий Долгоруков, генерал-лейтенант и гвардии полковник, кавалер ордена Слона, а также генеральный директор Канцелярии розыскных дел. На этой должности он вел себя с исключительной дерзостью по отношению к князю Меншикову, адмиралу Апраксину и некоторым другим. Долгорукова приговорили к пожизненной ссылке в Казань[446]. Сибирский царевич[447] и сенаторы Воинов[448], Воронов[449] и Иван Кикин, брат Александра Кикина[450], также были высланы. Однако сенаторам графу Петру Апраксину[451], брату адмирала, и графу Самарину[452] вынесли оправдательный приговор. Один из пажей царя и несколько монахинь подверглись суровым телесным наказаниям и были высланы вместе с дворней царевича. Ефросинья, представлявшая дело так, что благодаря ее уговорам царевич вернулся, и после первых родов перешедшая в русскую веру, как оказалось, была повенчана с царевичем во время их путешествия греческим священником, которого схватили в Лейпциге и привезли пленником в Москву. Ефросинью не только освободили, но даже вернули ей кое-что из подаренных царевичем дорогих украшений и назначили весьма солидное вспомоществование из казны. Ее так и не выдали замуж, она была низкого положения и пленная финка.

Когда завершился этот большой процесс в Москве, его величество уехал и 4 апреля прибыл в Петербург. Царевича же привезли через два дня и заключили в крепость. В Петербурге царь первым делом отправился в доки и приказал спустить на воду готовые военные корабли и оснастить флот всем необходимым к плаванью, чтобы попытаться воспрепятствовать Британии и Голландии склонить к сепаратному миру шведского короля.

В самом конце мая прошло совещание на Аландах, куда его перенесли из Або по желанию барона Гёрца, так как острова были гораздо ближе к Стокгольму и потому удобнее для решения дел. Полномочными представителями царя на этом конгрессе выступали генерал фельдцейхмейстер граф Брюс[453] и тайный советник барон Остерман[454], а со шведской стороны барон Гёрц[455] и граф Юлленборг[456]. Никто из иностранных посланников не был допущен на сии совещания, кроме барона Мардефельда, посланника короля Пруссии[457].

После многочисленных казней и наказаний, произошедших вследствие проведенного розыска в Москве, все решили, что дело закрыто, но, по новым сведениям, ежедневно получаемым, выяснилось, что царевич не был до конца правдив, когда называл своих сторонников в заговоре. Поскольку сообщников оказалось столь много, а заговор был продуман столь тщательно, царь счел совершенно необходимым, чтобы царевич предстал перед официально назначенным судом. Для этой цели он вызвал все дворянство и духовенство, офицеров высшего звания армии и флота, губернаторов провинций и многих других лиц различных рангов и степеней, чтобы они собрались в здании Сената, где допросили бы и судили царевича.

Суд начался 23 июня (подробности которого так полно изложены другими, что я посчитал ненужным их повторять) и продолжался до 6 июля, когда этот верховный суд единогласно вынес царевичу смертный приговор, но предоставил способ приведения его в исполнение решению его величества. Царевич предстал перед судьями, ему зачитали приговор и отправили обратно в каземат крепости.

На следующий день его величество в сопровождении всех сенаторов и епископов, а также некоторых других персон высоких рангов пришел в крепость и посетил помещения, где содержался арестованный царевич. Спустя немного времени оттуда вышел маршал Вейде и приказал мне пойти к аптекарю, господину Беру[458], чья аптека располагалась неподалеку, и велеть ему сделать крепкое снадобье, о котором маршал говорил ему ранее, ибо царевич сильно занемог. Когда я передал это распоряжение, господин Бер сильно побледнел, задрожал, затрясся и пришел в полное замешательство. Это меня так удивило, что я спросил, что с ним случилось, но он не смог дать мне никакого ответа. Тем временем вошел сам маршал почти в таком же состоянии, что и аптекарь, и сказал, что тому следует быть более расторопным, ибо с царевичем случился апоплексический удар и он очень плох. После этого аптекарь дал маршалу серебряный кубок с крышкой, который тот сам понес в комнаты царевича, спотыкаясь на ходу, точно пьяный. Примерно через полчаса царь с сопровождавшими его особами вышел в подавленном состоянии, и, когда он удалился, маршал приказал мне присутствовать в комнатах царевича и в случае каких-либо изменений немедленно сообщать ему об этом. На тот момент при пленнике находились два лекаря и два военных хирурга, с которыми, а также с офицером охраны я ужинал за столом, накрытым для царевича. Сразу после этого врачи были вызваны к царевичу, который едва справлялся с конвульсиями, переходившими одна в другую, и после ужасной агонии скончался в пять часов пополудни. Я сразу же отправился известить маршала, а он в ту же минуту пошел доложить о случившемся его величеству, который приказал вынуть из тела внутренности. После этого тело положили в гроб, покрыли черным бархатом, а поверх него золотою парчой. Затем вынесли из крепости в церковь Святой Троицы, где оно было выставлено до вечера 11-го числа. Затем его унесли обратно в крепость и похоронили в царской усыпальнице рядом с гробом его почившей супруги кронпринцессы. В похоронной процессии участвовали царь с царицею и высшим дворянством. Распространялись различные слухи касательно смерти царевича.

Официально было сообщено, что при объявлении смертного приговора испытанный царевичем ужас привел к апоплексическому припадку, от которого он и умер. Немногие верили, что смерть его произошла по естественным причинам, но такие мысли было опасно высказывать вслух. Посланникам императора[459] и Голландских штатов[460] было отказано от двора за слишком вольно высказанное мнение по этому поводу, и после жалобы на них оба были отозваны[461].

Так умер царевич Алексей, бесспорный наследник великой монархии, мало оплакиваемый людьми высокого ранга, ибо всегда сторонился их приятельства и компании. Рассказывали, что царь прилагал исключительные усилия для воспитания этого царевича, но все было тщетно. Ленивый и нерадивый по природе своей, он общался с самыми подлыми людьми, с ними же предаваясь греху и пьяному разгулу. Отец, чтобы положить этому конец, отправил его за границу познакомиться с иноземными дворами, надеясь таким способом исправить, но ничего не вышло. После чего царь потребовал, чтобы царевич сопровождал его во всех походах, надеясь таким образом следить за ним самому, но царевич избегал этого, постоянно сказываясь больным, что, возможно, было правдой, ибо бо́льшую часть времени он пьянствовал. Наконец царь решил исправить царевича, женив на иноземной принцессе. О том, что из этого вышло, уже говорилось. После смерти милейшей кронпринцессы его величество приказал сыну сопровождать его в экспедиции в Германию. Будучи в том походе и притворившись, что он якобы собирается встретиться с царем в Мекленбурге, царевич тайно сбежал и стал искать покровительства своего свояка, германского императора, которого он попытался вовлечь в войну против собственного отца.

Во время суда выяснилось, что царевич грозился, взойдя на престол, разрушить все, что было сделано его отцом, объявлял, будто отомстит князю Меншикову и его свояченице, посадив их живыми на кол, как и великого канцлера графа Головкина и его сына за то, что те заставили его жениться на принцессе Вольфенбюттельской, отправит в ссылку всех любимцев отца и выдворит из страны всех иноземцев, освободит мать из заточения, а на ее место посадит госпожу Екатерину с детьми. После этого он соберет при дворе своих людей, сердцу которых милее старинные русские обычаи и нравы, ибо он ненавидит все новшества. Ничто не могло затронуть царя более болезненно, чем угроза разрушить все то, что он делал так много лет ради благоденствия и славы своего отечества, невзирая на опасности и тяжкий труд, не жалея самого себя. Посему царь сказал с сильным чувством, что скорее отдаст свои владения достойному чужаку, чем передаст их по наследству столь никчемному сыну. В ту минуту, когда были произнесены эти слова, у царя не было другого сына, кроме царевича, и это ясно показывает, что благоденствие страны было государю дороже, чем право престолонаследия в семье.

Граф Реншильд[462], шведский фельдмаршал, после Полтавской баталии остававшийся пленником в Казани, был доставлен в Петербург с двадцатью офицерами для обмена на двух русских генералов, князя Трубецкого[463] и графа Головина[464], находившихся в плену в Стокгольме после битвы при Нарве. Граф Реншильд был принят царем очень милостиво и был поручен особому попечению фельдмаршала Вейде. Каждый день графа принимал у себя очередной вельможа, и в числе гостей всегда бывал царь, который в таких случаях очень дружески беседовал с графом и однажды сказал ему, что ничего не желалось бы ему более, чем свести знакомство со своим братом королем Карлом, что, как он надеется, вскоре произойдет путем заключения прочного мира к удовольствию их обоих; также он рассчитывает иметь с королем приватную беседу, в ходе которой они смогли бы договориться о делах без лишних свидетелей. Граф Реншильд провел в плену гораздо больше времени, чем предполагал, и опасался, что король, его господин, не согласится на обмен. Посему он ощущал беспокойство и даже поделился им с нашим маршалом, который уверил его, что, даже если шведский король откажется от обмена, графа более не станут задерживать, ибо царь разрешит ему уехать под честное слово. Однако спустя несколько дней в полночь меня послали к графу с приятным известием, что ему предстоит отплыть утром в Стокгольм, ибо яхта уже готова и ждет, чтобы принять его на борт вместе с офицерами. Когда я явился, маршал спал, но я передал добрые вести офицерам, встретившим их с такой радостью, что своим шумом они разбудили графа, который спросил, в чем дело. Тогда я подошел к кровати графа и передал то, что мне было поручено. Граф был так приятно поражен, что, поднявшись, обнял меня со словами, что, если я когда-нибудь окажусь в Швеции, он должным образом отблагодарит меня за принесенные добрые вести, ибо сейчас у него нет такой награды, какую он желал бы мне дать. Я оставался там до рассвета, а затем отправился вместе с графом на яхту. Около одиннадцати часов царь в сопровождении маршала Вейде поднялся на борт попрощаться с графом и, подарив ему собственную шпагу, богато украшенную бриллиантами, пожелал счастливого плаванья в Стокгольм.

Барон Гёрц вернулся от шведского короля с окончательной резолюцией, и между нашими и шведскими представителями продолжились совещания на Аландах. В августе царь вышел с флотом из Кроншлота в Ревель, а оттуда в Або, чтобы находиться поблизости от места совещания, где было решено, что царь отдаст королю Швеции Финляндию и часть Карелии, а за это получит Выборг, часть Карелии, всю Ингрию, Эстонию и Ливонию. Кроме того, царь должен был помочь шведам вернуть Шведскую Померанию, Бремен и Верден, а также восстановить герцога Голштинского правителем в своем герцогстве, герцога же Мекленбургского уговорить навсегда отдать свое герцогство Швеции, за что ему причиталось бы нечто соразмерное в ином месте (предположительно Курляндия). Вдобавок следовало заменить Станислава на польском престоле в соответствии с заключенным с королем Августом Альтранштедтским мирным договором. А если Великобритания вмешается, чтобы вновь взять Бремен и Верден, то они совместными силами и флотами нападут на Британию вместе с претендентом[465] и посадят его на престол.

После этого было решено, что барон Гёрц с этими предложениями вновь вернется к шведскому королю, с каковым намерением он отбыл в конце сентября, весьма надеясь уговорить короля их принять. Между тем ничего не было сделано, чтобы помешать походу шведского короля против Норвегии, поскольку царь вернулся с флотом в Кроншлот и 15 сентября прибыл в Петербург, где царица родила дочь, которую государь назвал Натальей[466]. Его величество приказал поставить флот на прикол в Кроншлоте, чтобы все сочли, что мир со Швецией не за горами. Надежды сии вскоре были разрушены из-за смерти шведского короля, последовавшей в ночь с 29 на 30 ноября, когда королю прострелили голову перед Фредриксхальдом в Норвегии. Многие считали, что сделал это кто-то из своих. В то время фельдмаршал Реншильд был в траншеях и, собираясь подойти к королю, заметил, что тот стоит на коленях у насыпи, а его склоненная в одну сторону голова лежит на бруствере. Маршал, подумав, что король спит, попытался его разбудить, но обнаружил, что тот уже холодный.

Барона Гёрца арестовали по пути к Фредриксхальду, когда он намеревался явиться к королю, и вскоре после этого он был обезглавлен[467]. Тело его похоронили под виселицами. Несколько доверенных людей Гёрца также были арестованы, и на Аланды отправили офицера, чтобы схватить секретаря Стамбля[468] и все его бумаги. Именно он известил нас о смерти короля Швеции, а также о том, что его сестра принцесса Ульрика провозглашена королевой. Секретарь Стамбль уехал в Петербург и оставался там под покровительством царя. Впоследствии он поступил на русскую службу. Сии внезапные перемены пресекли все шаги к миру, который тогда, по всем признакам, должны были подписать.

По возвращении царя генерал-фискал[469] представил ему сведения, на основании которых обвинил нескольких управлявших страной видных персон в угнетении подданных и обмане его величества на изрядные денежные суммы. Царь тотчас же учредил трибунал для розыска и назначил маршала Вейде председателем сего суда, сказав, что это единственный человек, которого он никогда не мог заподозрить ни в чем дурном. В качестве помощников ему были даны генерал-лейтенант Бутурлин[470] и Шлиппенбах, генерал-майоры Голицын и Ягужинский, бригадиры Волков[471] и Мамонов[472]. Сей трибунал должен был судить злоупотребления особ, имена которых назовет им генерал-фискал, и вынести приговор тем, кого признает виновным в соответствии с характером преступления без уважения к личности. Первым предстал перед судом князь Меншиков, который признал себя виновным в предъявленных ему обвинениях и, подчинившись приговору суда, отдал свою шпагу и отправился к себе, чтобы оставаться под домашним арестом, пока ему не объявят решение царя. Затем перед судом предстали генерал-адмирал Апраксин и его брат, сенатор и губернатор Астрахани, а также главный управляющий солеваренных заводов. Все трое были признаны виновными, и по приговору их следовало сместить с занимаемых постов, имения их конфисковать, а самих отправить в ссылку. В соответствии с приговором они утратили свое высокое положение, а решения суда были отпечатаны и опубликованы. Следующим вызван был князь Долгоруков, президент ревизион-коллегии, но он так хорошо защищался, что его оправдали. Судимы и признаны виновными были еще несколько лиц, и когда все ожидали, что приговоры будут приведены в исполнение, царь в память о прошлых заслугах и верной службе осужденных вновь вернул им свое расположение, правда, после того, как они заплатили в казну огромные суммы.

Князь Гагарин[473], сибирский губернатор, был следующим, кого обвинил генерал-фискал в том, что тот с помощью специально собранных отрядов татар устроил засаду и ограбил караван его величества, идущий из Китая, в результате чего солдаты из команды, приданной означенным князем для охраны каравана, были убиты. Стало быть, преступление состояло не только в ограблении каравана его величества, но и в лишении жизни его многих невинных подданных. Такими беззаконными и злодейскими способами князь собрал огромные богатства. Доказательства против него были настолько очевидны, что суд заточил обвиняемого в крепость до выяснения решения его величества. После заключения князя царь сам пришел к нему и во время допроса сказал арестованному, что если он честно признается, как далеко зашел во вменяемых ему преступлениях, то он дает свое царское слово, что простит его. Тогда князь без принуждения сознался, что виновен во всех предъявленных ему обвинениях, и собственноручно подписал сие признание. Сенату приказали собраться на следующий же день. Признание князя Гагарина было предъявлено и зачитано. Затем его величество заявил, что полностью простил князя за то, что тот во всем сознался, и что он созвал сенаторов специально, чтобы показать, что более склонен к милосердию, чем к суровости, и таким образом надеется исправить тех, кто пока еще нерадив в исполнении своих обязанностей. Князя Гагарина доставили из крепости в Сенат, и в его присутствии было оглашено записанное и самолично им подписанное признание. Когда же его спросили, признает ли он теперь все свои преступления перед Сенатом, князь ответил, что невиновен в предъявленных обвинениях, но царь так сильно его напугал, что заставил письменно признаться и подписать сие признание против воли. Это заявление так озадачило царя, что некоторое время он молчал. Все сенаторы тоже пришли в недоумение. Наконец царь сказал, что хотя князь столь скандально солгал по поводу предъявленного обвинения и настаивает на своей невиновности, тем не менее с ним будут вести честную игру. Засим его величество приказал представить свидетельские показания против князя. Во главе свидетелей оказался собственный княжеский секретарь, подтвердивший неоспоримые факты. Князь, не зная, что секретарь давал показания против него, был настолько потрясен, что упал на колени, сказав, что он закоренелый грешник, не заслуживающий милости.

Столь необъяснимое поведение князя Гагарина после получения полного прощения чрезвычайно всех удивило. Некоторые решили, что он сошел с ума, другие полагали, что он постыдился публично признаться в столь чудовищных преступлениях, ибо считался человеком благочестивым и богобоязненным. Он много занимался благотворительностью, и пленные в Сибири потеряли в нем своего доброго покровителя, особенно шведские офицеры, превозносившие его великодушие. Приезжая в Петербург, он не скупился на подарки, особенно царице, которой дарил не только любопытные, но и ценные вещицы. Именно благодаря энергичному вмешательству этой дамы он и был прощен. Но после такого откровенного оскорбления самой монархии перед всем Сенатом уже никто не осмеливался сказать в его защиту ни единого слова. Царь, будучи в высшей степени возмущен поведением князя Гагарина, повелел построить перед зданием Сената виселицу, подобную виселице Амана, высотою в пятьдесят локтей[474], на которой князь и был повешен в присутствии всех сенаторов. С большинством из них он состоял в родстве или был связан иными узами. Приговор гласил, что ему назначено висеть, пока части трупа не станут падать с виселицы. Однако, чтобы подвигнуть кого-нибудь снять его раньше, князь положил в каждый боковой карман штанов по кошельку с деньгами. Но во избежание таких попыток рядом с трупом по ночам дежурила хорошо вооруженная охрана, так что тело князя висело, пока деньги не упали вместе с частями отвалившихся конечностей. Солдаты разделили деньги меж собою, а виселицу с останками наконец убрали.

В это время были казнены кое-кто еще из приближенных царевича, в том числе Пустынный, его духовник[475], шталмейстер Афанасьев[476], гофмейстер А. Воинов, постельничий Дубровский[477] и четверо слуг. Первых четверых обезглавили, а потом колесовали, остальных били кнутом.

15 января 1719 года господин Джеффрис, британский резидент при шведском дворе, прибыл в Петербург из Стокгольма[478]. Но вместо того, чтобы, как ожидалось, привезти предложения по урегулированию ситуации, он заявил, что приехал потребовать их от русского двора. В начале февраля барон Остерман был послан с Аландов в Петербург за свежими инструкциями, а тем временем совещания между графом Брюсом и графом Юлленборгом продолжались. Но в апреле барона Остермана отправили в Швецию, чтобы объявить, что если в течение двух месяцев не будут приняты условия, о которых ранее было договорено, то им следует ожидать визита сорока тысяч полномочных представителей, которые со шпагой в руке заставят шведов это сделать.

Царевич Петр Петрович, единственный выживший сын его величества, умер 6 мая на четвертом году жизни, к великой скорби его отца. Гроб с телом был выставлен для торжественного прощания, а потом в царской усыпальнице крепостной церкви прошло пышное погребение.

После этого великого князя Петра Алексеевича, сына покойного царевича и внука его величества, забрали у гувернантки (которая обучала его мать) и произвели в сержанты гвардии. Были назначены учителя, чтобы обучать его всяческим наукам. Мне было приказано заниматься с ним два часа ежедневно военными учениями, артиллерийским делом и фортификацией[479]. Капрал с двадцатью четырьмя солдатами и барабаном были определены в его ежедневную охрану, и великий князь с алебардой в руке каждое утро сам проводил с ними учения, получая от того большое удовольствие. После учений он всегда стрелял однофунтовым ядром из трех медных пушек, установленных у его двери для развлечения. Царь часто приходил посмотреть на учение внука и оставался весьма доволен его живостью и внимательностью. Увидев на столе чертежи и модели фортификационных сооружений, он спрашивал юного князя о назначении и преимуществах каждого сооружения, на что тот отвечал с такою готовностью и рассудительностью, учитывая его возраст, что дед очень радовался и обнимал его от всего сердца. Засим подарил великому князю свой портрет, богато украшенный бриллиантами, выдал патент прапорщика в первом гвардейском полку и, увидев, что внук имеет для своих лет отменные способности, велел некоторым искусникам из кораблестроителей, архитекторов и прочих явиться к нему, чтобы показать свои чертежи и объяснить, что они значат. Замечательно, что великий князь не увлекался детскими забавами. Когда его сестра, великая княжна, предлагала ему развлечься и поиграть, он отвечал, что такие развлечения больше подходят ее полу, ибо он должен тратить время на совершенствование, как и пристало великому князю. За такое поведение все им восхищались и многого от него ожидали, ибо на то время он был самым бесспорным наследником российской короны.

Королева Швеции наконец назначила барона Лилльенстедта[480] на место казненного барона Гёрца на Аландском конгрессе, куда он прибыл в июне. Однако смерть шведского короля, чьи амбиции ранее немало оскорбляли всех соседей, теперь полностью изменила отношение европейских правителей к Шведскому королевству. Король Великобритании отправил в Швецию послом лорда Картерета[481], чтобы заключить договор и союз со шведской короной. Было достигнуто соглашение, что Бремен и Верден останутся за Великобританией за миллион крон, а если продолжится война с Россией, Великобритания будет платить Швеции триста тысяч крон в год и действовать совместно со шведскими силами против царя. Прошло немного времени, и шведы заключили мир с прусским королем на похожих условиях, уступив его величеству Штеттин и окрестности. В то же время польский король заключил договор с императором и его британским величеством.

Царь, обнаружив, что его покинули все союзники, принял решение напасть на Швецию и тем самым принудить ее к миру. Он приказал подготовить все галеры и военные корабли и погрузил на их борт 40 000 войска под командованием генерал-адмирала Апраксина, повелев разорить и опустошить шведские берега[482]. Адмирал провел военный совет на острове Капел[483] и определил курс на острова Дальдер (Dalder Isles), где взял в плен некоторых представителей знати. Затем пошел далее и разрушил главные медные рудники, сжег леса и дома нескольких дворян в тех окрестностях. Оттуда пошел к южному Телле, где высадил пятьдесят верховых казаков, которые подошли к Стокгольму на расстояние лиги, разбили форпост и захватили пленными майора и восемь солдат. 19 июля флот прибыл в Ландсорт[484], захватив по пути два корабля, груженные пшеницей, которые направлялись в Стокгольм. Меж тем галеры разделились на три эскадры. Одна пристала к берегу между Северным и Южным Талле[485], вторая на побережье Евле, а третья у Нючепинга. Несколько частей драгун и казаков сошли на берег в Сандемаре, после чего сожгли и разгромили все земли рядом со Стокгольмом. В это же время наш флот прибыл в устье реки, протекающей через Стокгольм, где взял пять барков с провиантом. Оттуда он направился на север и уничтожил несколько городов и деревень, особенно в тех местах, где располагались самые значительные железные рудники королевства. Эти разрушения нанесли Швеции непоправимый урон. Говоря коротко, высадка русских войск во множестве различных мест королевства не дала возможности шведской армии воспрепятствовать нападению. Как только русские разоряли одно место, они тут же перемещались к другому. Согласно докладу об ущербе, причиненном этими нападениями на берега Швеции, было уничтожено восемь городов, одиннадцать дворцов, сто тридцать домов аристократии и дворянства, тысяча триста шестьдесят одна деревня, сорок три мельницы, двадцать шесть складов боеприпасов, два медных рудника, четырнадцать железных рудников и, кроме того, вся пшеница и скот. Встречных жителей обоих полов, старых и молодых, брали в плен и затем вывезли в Финляндию в количестве более шестидесяти тысяч, где их держали до заключения мира. Шведы, слишком надеясь на военную помощь, обещанную союзниками, не соглашались на условия, о которых некогда договорились царь и их покойный король. Царь, в свою очередь, теперь уже настаивал на владении всей Карелией и Кексгольмом, что превышало его предыдущие требования, предъявленные Швеции. Но сии предложения были с презрением отвергнуты, Аландский конгресс прекратил свою деятельность, и дипломатические представители сторон разъехались.

21 августа, через восемь дней после того, как наш флот разошелся по разным гаваням, к Стокгольму подошел английский флот под командованием адмирала Норриса. Вскоре после этого господин Беркли прибыл на Аланды с письмами к его величеству от лорда Картерета и адмирала сэра Джона Норриса, в которых у графа Брюса испрашивалось разрешение на проход в Петербург. Однако граф, ознакомившись с их содержанием, отказался переслать сии письма царю, а также не дал разрешения господину Беркли на проход к Петербургу. Вместо этого он отправил его назад к лорду Картерету с ответом, в котором говорилось, что граф находит содержание присланных его величеству писем столь странным и столь мало соотносимым с союзническими и дружескими узами, которые все еще сохраняются между его царским величеством и его британским величеством, что он не может заставить себя сделать то, о чем его просят, пока прежде не получит приказ царя, своего господина. Кроме того, он убежден, что его британское величество так или иначе познакомит царя со своими мыслями или притязаниями по делу столь большой важности посредством либо письма к графу, либо через своего посланника в Петербурге, а посему нет оснований прибегать к таким необычным способам и средствам. После сего ответа господа Джеффрис и Вебер, британский и ганноверский посланники, получили приказ покинуть двор в Петербурге, а всем британским подданным было велено оставить русскую службу. В ответ царь приказал арестовать в своих владениях всех английских купцов, пригрозив, что, если британцы пойдут на него войной, он конфискует все их имущество, стоимость которого превышает пятьдесят миллионов рублей.

В то время иезуиты, эти враги общества, обосновавшиеся в России по рекомендации императора, были изгнаны из-за чрезмерного вмешательства в дела государства. Им приказали в течение четырех дней после полученного уведомления покинуть пределы России, так как уже всем в мире были вполне понятны их опасные манипуляции и доставленные неприятности в политических делах любой принявшей их страны. Падре пребывали сейчас в большой спешке и замешательстве, поскольку им приходилось уезжать немедля, передав свою богатую церковь капуцинам, единственному ордену римской веры, получившему дозволение остаться в России. Их терпели из-за лиц римско-католического вероисповедания, которых было немало в русской армии.

В ходе последнего суда над князем Меншиковым выяснилось, что его секретарь Веселовский был тесно связан с двумя Соловьевыми[486], агентами князя, занимавшимися незаконной торговлей, которая нанесла огромный ущерб государству. Оба Соловьева были наказаны за свое преступление, Веселовский же был тогда посланником при британском дворе и потому получил приказ вернуться домой[487]. Ему на замену назначили господина Бестужева. Однако Веселовский, не без оснований испугавшись, что за злоупотребления его призовут на родине к ответу, решил, что лучше будет не возвращаться. Вместо этого он написал письмо императору, в котором признавал свою вину, и, чтобы избежать справедливого негодования его величества, сменил имя и решил более никогда не бывать в России, а провести остаток своих дней в каком-нибудь далеком и вольном уголке земного шара, где о нем больше никто не услышит. Однако, по всеобщему мнению, на самом деле он женился, обосновался в Англии и впоследствии стал подданным этой страны. Господин Бестужев недолго занимал его место, ибо вызвал раздражение лондонского двора своим меморандумом, в котором рассуждал о посланничестве[488], за что ему было велено покинуть королевство.

Когда в сентябре его величество отправился осматривать фортификации в Ревеле, я получил приказ его сопровождать. Царь предполагал, что это место станет одним из самых укрепленных в Европе, а также будет полезно для оснащения русского флота. Однажды, когда царь осматривал фортификационные сооружения и давал распоряжения о дополнительных работах, которые надобно провести, у него начались ужасные колики, поставившие под угрозу жизнь его величества. Но мощный организм с ними справился. Вскоре после этого царь вернулся в Петербург, где занялся большими приготовлениями к близящейся кампании. По приказанию царя после его отъезда я оставался в Петербурге еще шесть недель, создавая чертежи и давая необходимые указания для возведения наружных укреплений. Несмотря на вечную спешку в делах, которыми занят был царь, каждый вечер, когда дневные труды завершались, он не мог отказать себе в удовольствии предаться какому-нибудь развлечению. Особенно он любил ассамблеи, которые устраивались каждый вечер поочередно в домах знати. На них царь свободно общался с людьми разных чинов и званий, посему на них собиралось много народа.

По моем возвращении в Петербург туда только что прибыл из Олонца маршал Вейде, там он пил минеральные воды для поправки здоровья, но вместо ожидаемой пользы они лишь ухудшили его состояние. Его величество так беспокоился о самочувствии маршала, что самолично приходил каждый день его навещать и строго наказал врачам не оставлять больного одного и использовать все свое искусство, чтобы спасти маршала, заявив, что, если маршал умрет, он потеряет самого верного слугу во всей империи. Так, благодаря неустанной заботе и вниманию, генерал поправился и вновь стал здоров.

Несколько лет назад царь подарил маршалу Вейде поместье в Ливонии, приносившее двенадцать тысяч рублей в год. Согласно царской грамоте, поместье было дано маршалу и любым его наследникам. У маршала было только две дочери[489], старшая из которых вышла замуж за майора Лефорта, племянника знаменитого Лефорта, любимца царя. Однако она умерла вскоре после замужества, оставив лишь одну дочь. Младшая же и единственная оставшаяся в живых дочь маршала получила предложение от господина Вебера[490], ганноверского резидента. Но ему было отказано, поскольку он принадлежал к иностранному двору. Кроме того, этот союз не получил одобрения его величества. Затем господин Румянцев, царский генерал-адъютант, также проявил желание вступить с нею в брак, но это уже не понравилось самой девушке, ибо претендент был русский и другого вероисповедания. Маршал, предчувствуя, что царь станет настаивать на этом союзе, обручил дочь против ее воли с генерал-лейтенантом Боном, человеком, которого она не могла ни любить, ни уважать. По возрасту он годился ей скорее в отцы, чем в мужья. От горя девушка надолго занемогла.

Теперь царь узнал, что королева Швеции отреклась от престола в пользу своего супруга ландграфа Гессен-Кассельского и что регент Франции заплатил Швеции шестьсот тысяч крон с уверением, что и в дальнейшем субсидии будут выплачиваться регулярно. Кроме того, Швеция получила миллион крон от Британии за Бремен и Верден, а также оговоренную субсидию в триста тысяч на время войны с Россией. Все это позволило шведам вновь воспрянуть, и они дали понять царю, что ему не следует ожидать мира, если он не возвратит все провинции, захваченные у них с начала войны. С другой стороны, царь, обнаружив, что его враг ныне обеспечен большими деньгами, поддержан английским флотом, ласкаем королями Пруссии и Дании и уже почти готов к заключению мира с Польшей, тогда как сам царь покинут всеми союзниками, отправил многочисленную армию в Финляндию и с помощью большого флота попытался стать хозяином в Ботническом заливе.

В начале весны 1720 года адмирал Норрис прибыл в Зунд с британской эскадрой. Отплыв оттуда, он соединился со шведским флотом у Стокгольма. 5 марта воевода Мазовецкий[491] явился в Петербурге в качестве польского посла, призывая царя совместно с Польшей заключить со шведами мир. Но царь уже принял решение принудить Швецию к сепаратному миру и убедить всех остальных – невзирая на мощную поддержку, оказанную его врагу, когда сам царь остался в одиночестве, – что ему хватает сил, чтобы навязать шведам свои условия.

В это время маршал Вейде потерял свою единственную дочь, скончавшуюся из-за разбитого сердца в тот самый день, когда ее должны были выдать за генерала Бона, ибо ей приходилось выходить замуж против воли. Ее любовь была отдана господину Веберу, ганноверскому резиденту. Отец так сильно переживал смерть своего единственного чада, что вновь заболел и 4 июня скончался. Его смерть оплакивали их величества, люди всех сословий, но более всего армия, обожавшая маршала, несмотря на строгую дисциплину, ибо он владел искусством заставлять подчиненных охотно исполнять его приказы, вежливо, частным порядком делая выговор тем, кто их нарушал, отчего военные суды и наказания случались редко, пока он командовал армией. Несмотря на такую мягкость, в русской армии никогда не было лучшей дисциплины и порядка, чем при нем. Маршал родился в Москве в немецкой семье, в юности участвовал в нескольких кампаниях в Венгрии под командованием принца Евгения, будучи его адъютантом. Маршал всегда признавался, что военному искусству выучился у принца. В 1700 году он попал в плен под Нарвой и содержался в Стокгольме до 1710 года, когда его выкупили и сделали фельдмаршалом после смерти графа Шереметева, последовавшей после его прохода через Польшу[492].

Как только маршал умер, в его дом от имени его величества пришел генерал-лейтенант Румянцев и все опечатал в присутствии генерала Лефорта и меня. Затем составил опись всей посуды и мебели, остававшихся в доме, к великому изумлению генерала, который был отцом маршальской внучки, единственной несомненной наследницы этого огромного состояния. В этой связи генерал Лефорт пожелал узнать, как ему хоронить своего тестя, ибо все деньги в количестве шестидесяти тысяч дукатов опечатаны, а у него нет столько средств, чтобы оплатить счета. На это Румянцев ответил, что его величество желает пышных похорон и скупиться здесь не следует. Тогда один из сундуков был открыт и оттуда взято десять тысяч рублей. Они были переданы мне с приказанием потратить их, как укажет генерал Лефорт, а когда деньги закончатся, спросить еще, точно записывая все траты. После церемонии похорон мне следовало предъявить соответствующие расписки и другие бумаги.

Такое дурное обхождение с господином Лефортом проистекало из обиды Румянцева, ибо он считал, что именно из-за Лефорта ему не удалось заключить брак с маршальской внучкой. А чтобы унизить генерала еще сильнее, Румянцев попросил у царя право распоряжаться наследством маршала и получил его, потому что царь Румянцеву ни в чем не отказывал, ибо как раз тогда он входил в фавор. А чтобы до конца насытиться местью, Румянцев посоветовал купить дом маршала со всею посудою и мебелью, оценка которого была проведена по приказу двора, господину Нарышкину[493], близкому родственнику царя, только что вернувшемуся из путешествий и искавшему себе жилье. Но ни рубля из этой суммы так и не было выплачено, и наследнице, тогда ребенку, достались лишь несколько украшений, оставленных дедом, и двенадцать тысяч рублей приданого. Остальное, как все полагали, было отдано господину Румянцеву. В этом учиненном генералом грабеже я также пострадал. Маршал в завещании отписал мне двести дукатов, свой лучший костюм и лучшего коня со сбруей. Я получил деньги и одежду, но прекрасный конь со сбруей был отправлен в царскую конюшню. За него мне пообещали триста дукатов, но так и не заплатили. Это произошло главным образом из-за госпожи Лефорт, второй жены генерала, на которой он женился в Германии, ибо она очень сурово осудила поведение господина Румянцева и он отчасти перенес свое недовольство на меня, так как она была моей близкой родственницей, хотя в остальном генерал относился ко мне весьма хорошо.

Поскольку впервые случилось так, что с иностранцами обошлись столь самовольно и несправедливо, пошло много разговоров среди людей разных чинов. Ведь речь шла о человеке редкостных личных достоинств, всеобщего уважения и, кроме того, племяннике и наследнике знаменитого Лефорта, зяте маршала Вейде, а упомянутые двое были видными фаворитами царя. Получалось, что никто теперь не может чувствовать, что его имущество в безопасности. Сия несправедливость создала у меня такое мнение о России, что впоследствии ничто не могло меня заставить обосноваться среди этих людей, несмотря на все предлагаемые ими возможности продвижения по службе и преимущества.

Из тела маршала были вынуты внутренности, а само тело забальзамировано, после чего его выставили для прощания на двенадцать дней. Маршал лежал в гробу под балдахином в белом вышитом наряде, в сапогах и в длинном завитом парике до плеч. На шее у него был орден Святого Андрея Первозванного. Несколько дам и господ оставались при теле каждую ночь, как принято в России. Поскольку в доме не было никого из близких маршала, кроме дворовых людей, я присматривал за происходящим. В последнюю ночь, ужиная с теми, кому надлежало остаться на ночь при гробе, я решил их испугать. Убрал тело в другую комнату, я сам улегся в гроб. После того как люди вошли в комнату и некоторое время посидели, я зашевелился под погребальным покрывалом. Вся компания тут же бросилась вон из дома. Назад они не вернулись и не пытались узнать, в чем было дело, но зато всем рассказали об ужасной картине, которую наблюдали. На следующее утро явились целые толпы, чтобы понять, что за чудо произошло накануне ночью, но ушли, так ничего и не выяснив. Слухи дошли до царя, который призвал меня к себе и спросил, в чем дело. Нисколько не колеблясь, я рассказал ему, что случилось. Здесь же присутствовали царица и две княжны, которые весьма развеселились, но ее величество все же решила, что меня следует сурово отчитать.

Погребение было назначено на 16 июня и прошло с большой пышностью. Процессия имела следующий вид:

1. Батальон гвардейцев. У офицеров черные шарфы, барабаны обтянуты черным.

2. Предводитель процессии верхом в траурной мантии.

3. Маршал с жезлом, покрытым черно-белым крепом.

4. Пара покрытых литавр, которые несут двое в черном.

5. Четыре трубача, четыре гобоиста и два фаготиста парами.

6. Белый штандарт с гербом усопшего.

7. Господин в полном вооружении верхом и со шпагой в руке.

8. Черный штандарт.

9. Конь в траурной попоне, которого ведут двое в черном.

10. Церемониймейстер.

11. Боевой конь в полной сбруе, которого ведут два офицера в полковых мундирах.

12. Шлем.

13. Кираса.

14. Пара золоченых шпор.

15. Маршальский жезл.

16. Шпага.

17. Знак ордена Святого Андрея Первозванного; все эти предметы офицеры несут отдельно на бархатных подушечках.

18. Два офицера с опущенными к земле шпагами, а за ними парами двадцать четыре алебардщика.

19. Тело маршала, которое везет шестерка лошадей в попонах из черной материи, каждую ведет конюх в черном, в сопровождении трех человек с каждой стороны. Балдахин поддерживают восемь подполковников; восемь полковников держат, приподняв, бахрому; четыре бригадира поддерживают по углам погребальный покров.

20. Маршал.

21. Мисс Лефорт, внучка покойного.

22. Супруга полковника (племянница покойного).

23. Супруга генерала Лефорта. Обеих дам ведут два господина.

24. Много дам парами.

25. Его величество в сопровождении всех вельмож и иноземных посланников.

26. Офицеры армии и флота.

27. Протестантские священники, торговцы и бюргеры.

28. Другой батальон гвардейцев, замыкающий процессию.

В таком порядке они прошли три мили до монастыря Александра Невского. Все время, пока тело не было предано земле, с крепости палили из сигнальных пушек, и под конец два гвардейских батальона трижды дали прощальный салют. Его величество с остальной компанией вернулись в дом покойного, где их ждал роскошный прием. Каждому было вручено траурное кольцо ценою в два дуката, на котором были выгравированы даты рождения и смерти маршала. Участникам похорон было роздано около семисот таких колец.

Во время этих поминок между князем Меншиковым и князем Голицыным случился спор, они оскорбляли друг друга весьма неподобающим образом. Царь, находившийся в соседней зале, услышав их перебранку, послал за Меншиковым и очень строго его отчитал. Царь сказал, что не следует Меншикову забываться, а лучше вспомнить, что стал он человеком знатным только вчера, тогда как князь Голицын происходит из древнего рода Ягеллонов[494], литовских князей, а впоследствии королей Польши, и приказал ему перед всеми просить прощения у Голицына, что Меншиков был вынужден сделать. Эти два князя с тех пор жили во вражде, но семья Голицыных была слишком могущественной, чтобы бояться злопамятства Меншикова.

На следующий день после похорон князь Репнин был объявлен фельдмаршалом[495]. Он послал за мной и спросил, не хочу ли я стать при нем адъютантом. Я ответил, что уже служил в этой должности у двух маршалов и, поскольку так долго оставался в этом качестве, надеюсь, он простит мой отказ. Князя очень рассердили мои слова, и он даже пригрозил, что заставит меня сожалеть о них. Так как я к тому времени чрезвычайно устал от русской службы, мне подумалось, что это благоприятная возможность просить отставку, что я и сделал на следующий день, подав прошение самому царю. Его величество спросил, почему я хочу оставить его службу. Я ответил, что, раз мне угрожает маршал Репнин за то, что я отказался быть его адъютантом, для меня дольше оставаться в армии будет небезопасно. На это царь сказал, что мне не надо будет служить маршалу и посему бояться мне нечего. Тогда я не смог более настаивать на своей отставке, ибо опасался разделить участь флотского капитана Дина, которого отправили в изгнание за то, что он сложил с себя полномочия после того, как Георг I объявил о запрете всем британским подданным служить в России[496]. Экземпляр королевского обращения передал Дину господин Джеффрис, британский посланник. Капитана через некоторое время освободили, и, вернувшись в Англию, он был отправлен консулом в Остенде.

Царь назначил меня капитаном собственной дивизии. Я получил роту в Астраханском полку, стоявшем тогда в Ревеле, куда мне и приказали явиться. Там мне надлежало провести инспекцию и ускорить дополнительные работы над оборонительными сооружениями, запланированными его величеством в прошлом году.

Приехав туда 24 июля, я нашел, что работы далеко продвинулись с того времени, как я их оставил. Я разместился на постой у городского торговца, который отвел меня в уединенный домик, стоявший в дальнем конце сада и состоявший из погреба, комнаты для слуг и двух красиво убранных комнат над ними. Хозяин, увидев, что я явно доволен предложенным жильем, сказал, что боится, как бы меня не побеспокоил шум, случающийся в ночное время, и назвал одного знакомого мне офицера, бывшего тогда в городе, который по этой причине принужден был съехать. Я спросил, какой же шум может беспокоить в доме, столь удаленном от других жилищ. Хозяин ответил, что сей дом посещает привидение. Тогда я сказал, что в таком случае я по необходимости мог бы и сам сделаться привидением, а поскольку два лица одинаковой профессии редко уживаются под одной крышей, мне придется заняться изгнанием этого второго. Тут же я приказал своим слугам, причем так, чтобы меня услышали хозяин и его люди, зарядить оружие и быть готовыми в случае любого беспокойства стрелять в того, от кого исходит шум. Этот приказ предотвратил какие бы то ни было подозрительные шумы на все время, что я жил в том доме. После моего отъезда и другие постояльцы больше не боялись в нем останавливаться.

Примерно в это же время новый король Швеции[497] прислал в Петербург своего генерал-адъютанта[498], чтобы уведомить царя о своем восшествии на престол с согласия королевы, его супруги, и высших сановников. Имея особенное уважение к царю, он ничего не желает столь искренне, как заключить с ним прочный и долгий мир, и готов приложить к этому все усилия. Царь отвечал королю, что он от всего сердца рад его восшествию на шведский престол и благодарит за сие уведомление, что он также полон желания заключить длительный мир со Швецией, коль скоро его шведское величество также примет твердое решение по этому вопросу. Посланца на некоторое время задержали в Петербурге, чтобы он увидел собственными глазами шедшую полным ходом подготовку к следующей кампании. Ему показали все корабли, галеры и войска и, проявив исключительную учтивость, отправили в Стокгольм с ответом царя на письмо шведского короля.

Царь, желая не оставаться в долгу после такой любезности короля Швеции, отправил в Стокгольм генерал-адъютанта Румянцева, чтобы поздравить ландграфа Гессен-Кассельского с восшествием на престол и уверить его в неизбывном и искреннем почтении царя к его особе, присовокупив, что царь от всего сердца желает найти в короле такую же склонность к миру, как и у него. Сей посланец был принят в Стокгольме с таким же блеском, как и посланец шведского короля в Петербурге, его приглашали повсюду, куда бы ни отправлялся двор, и он всегда был среди гостей на дворцовых празднествах. После недолгого пребывания там Румянцев вернулся в Петербург, весьма довольный оказанными ему при шведском дворе почестями.

Между тем наши силы в Финляндии не стояли без дела. Князь Голицын со своими галерами продвинулся до Аландов, чтобы сделать попытку напасть на Швецию, когда мороз начнет спадать, и до прибытия британской эскадры под командованием сэра Джона Норриса, но ему помешал лед. Однако сей маневр привлек внимание шведов к тому участку и способствовал исполнению иного плана. Князь приказал бригадиру фон Менгдену[499] взять на борт 5000 войск в Вазе и отправиться прямо в Умео[500] в Лапландии, что тот и сделал, где взял в плен несколько офицеров и солдат, сжег город, в котором находилось несколько складов, затем проник вглубь страны, зайдя с обеих сторон, сжег и разорил два дворянских поместья, сорок одну деревню с тысячей домов, семнадцать мельниц, сто тридцать складов и другие здания. Завершив поход, они вернулись в Вазу, груженные добычей и не понеся ни малейших потерь.

7 августа под Амеландом шведский вице-адмирал атаковал наш флот, которым командовал князь Голицын. Но ему был оказан столь горячий прием, что шведам пришлось ретироваться, потеряв четыре фрегата, две галеры и сто пятьдесят пушек[501]. К нам в плен попали четыреста человек, двести были убиты и триста ранены. Пленные и прочее потом были показаны в триумфальном шествии в Петербурге, на котором присутствовали царь с царицей. Церемония проходила с большою пышностью, ибо царь особенно ценил победы, одержанные на море.

Неблагоприятное время года наконец заставило адмирала Норриса покинуть Балтику, где, можно сказать, он сделал многое, вынудив русских сделать малое. Царь, не сомневаясь, что британская эскадра вернется в следующем году, и по поведению шведов видя, что они явно не хотят просить мира, который уже ранее отвергли, когда он был им предложен, начал загодя готовиться к решающей кампании, усиливая свой флот, чтобы иметь возможность противостоять как британскому, так и шведскому флоту.

Господин Стамбль, посланник герцога Голштинского[502], пребывал в Петербурге, покинув Аланды после смерти шведского короля, и делал все возможное, чтобы добиться царской дружбы и покровительства для герцога, своего господина, который ожидал исхода переговоров в Бреслау в Силезии. Герцог Голштинский был сыном старшей сестры покойного короля Швеции и полагал, что у него больше прав престолонаследия, чем у принцессы Ульрики, младшей сестры короля, однако сейчас он оказался еще дальше отодвинутым от трона, после того как королева Ульрика отреклась в пользу своего мужа, ландграфа Гессенского. Царь, в столь несчастливых обстоятельствах сочувствуя герцогу, в котором шведский король видел своего преемника, решил предоставить ему свое покровительство и в качестве первого доказательства послал герцогу сто тысяч крон с приглашением приехать из Бреслау в Ригу.

В ту зиму обер-фискал доложил царю о казнокрадстве, учиненном подполковником артиллерии англичанином Грейвзом, который продавал грузы его величества капитанам иноземных торговых судов. Я был членом трибунала. Во время судебного разбирательства выяснилось, что обвинение полностью лживо и проистекает из злонамеренности, ибо подполковник отказался отдать фискалу грузы, которые тому захотелось иметь. Фискал подкупил двух канониров, чтобы те оговорили подполковника, но их признали виновными в лжесвидетельстве и посадили в тюрьму. Фискал остался недоволен разбирательством и пожаловался генерал-фискалу на нашу предвзятость, а тот передал дело царю, который велел трибуналу, обвиняемому и свидетелям прибыть в Петербург, где дело уже рассматривал генералитет. Сутяжничество и подлость фискала стали столь очевидны, что и он, и два его свидетеля были биты кнутом и сосланы в Сибирь. Нам оплатили путевые издержки, и мы вернулись в Ревель. Однако, хотя подполковник Грейвз был с честью оправдан, ему так и не удалось получить жалованье за те полгода, что он из-за суда состоял под арестом. Это достаточное доказательство трудностей, с которыми приходится сталкиваться офицерам на русской службе. Объяснялось это тем, что, сидя под арестом, он не служил. Такое отношение показалось полковнику настолько отвратительным, что он оставил службу, даже не подавая прошения об отставке.

По моем возвращении в Ревель между моим хозяином и его братом – оба городские торговцы – началось комичное судебное разбирательство. Дело состояло в следующем. Два брата всю жизнь ссорились меж собою. Мой хозяин, человек очень богатый, решил, что в случае его смерти брат ни в котором случае не должен наследовать его имущество. Хозяин был женат уже несколько лет на весьма красивой женщине, но детей у них не было. Виноватым он считал скорее себя, чем ее. Твердо решив, что жена непременно должна родить ребенка, чтобы брат не мог претендовать на наследство, хозяин взял в дом жильца – лейтенанта, красивого молодого человека, которому предоставил все возможности для тесного общения с женой, предварительно с нею сговорившись, так что вскоре она уже ждала ребенка. Женщина подарила лейтенанту кошелек с сотней дукатов, при этом попросив его найти себе другое жилье, потому что муж стал ревнив и начал ее подозревать, а посему молодому человеку совершенно необходимо съехать. Она пообещала, что, если ему когда-нибудь понадобится ее помощь, он всегда может на нее рассчитывать. Молодой человек, поняв, что, несмотря на все его протесты, она настроена решительно, в конце концов принужден был подчиниться, льстя себя надеждой, что еще не раз найдет способ для встреч с нею. Но он ошибся, ибо она пресекала все возможности остаться с ним наедине. Это так его возмутило, что однажды вечером, зная, что мужа нет дома, он силой проник в ее спальню и потребовал объяснить, почему она его избегает. Женщина честно призналась, что спала она с ним не из-за своей похотливости, а из желания иметь ребенка, который бы наследовал имущество мужа. Сейчас она ждет этого ребенка и надеется, что лейтенант не будет против, если его дитя получит богатое наследство. Кроме того, ей было бы желательно, чтобы молодой человек не позорил ее и не разрушил будущее своего чада. А теперь пусть он оставит все мысли о приятном времяпрепровождении с нею, ибо она ни за что этого не допустит. С такими словами женщина подарила ему кольцо с бриллиантом, а также кошелек с пятьюдесятью дукатами и удалилась в другую комнату, запершись изнутри. Услышав это, лейтенант ушел ужасно разгневанный и в приступе злобы раскрыл всю интригу некоторым своим товарищам, которые разнесли сию историю по городу. Таким манером брат моего хозяина узнал о случившемся и подал в суд. Однако муж признал будущего ребенка своим, и судебное расследование было прекращено.

Поскольку шведы упорно продолжали отказываться от мира на условиях, одобренных покойным королем, царь был полон решимости их принудить, для чего увеличил армию князя Голицына в Финляндии, придав ей пять батальонов и две гренадерские роты из собственной дивизии, а также два ревельских полка. Рано утром 9 мая 1721 года мы сели на галеры и к вечеру прибыли в Гельсингфорс в Финляндии, находившийся в пятидесяти английских милях от нас.

Шведский монарх ранее послал к царю своего генерал-адъютанта господина Дальмана[503] с предложением на год приостановить военные действия и за это время решить все вопросы, открыв путь к долгому миру. Но, поскольку царь уже провел обширные приготовления к будущей кампании, он никак не желал принимать это предложение. Впрочем, он согласился на посредничество Франции, которое в той или иной форме было предложено господином Кампредоном, французским дипломатическим представителем при шведском дворе[504]. После объявления об этом господин Кампредон по желанию шведского двора отправился в Петербург, чтобы узнать, каковы предложения царя. Он нашел, что его величество не изменил намерения, которых придерживался до Аландского конгресса, несмотря на преимущества, которые он с той поры получил. Господин Кампредон вернулся в Стокгольм, а для нового конгресса был назначен финский город Ништадт, где и встретились полномочные представители.

В апреле герцог Голштинский прибыл в Ригу, где тогда находился русский двор, и был чрезвычайно милостиво принят царем и царицею. Во время этой встречи были заложены основания для более тесного союза с герцогом. Наши операции в Финляндии продвигались с великой решимостью. Как только мы прибыли в Гельсингфорс, нас сразу же отправили атаковать побережье Швеции под командованием генерал-лейтенанта Ласси. 5000 солдат и 370 казаков с лошадьми сели на пятьдесят галер и отплыли 27 мая. На следующий день мы высадились на шведском берегу рядом с городом Евле и прошли маршем по берегу до Сундергама, а оттуда до Умео, что составляет около сотни лиг. И по всему пути мы встретили столь незначительное сопротивление шведов, утративших, как нам показалось, всю свою прошлую храбрость, что мы потеряли всего одиннадцать человек убитыми, тогда как у них погибло сто три человека. Мы взяли сорок семь пленных, один штандарт и четыре знамени, две медные и пять железных пушек, три трубы и десять литавр. Мы также взяли и сожгли шесть недавно построенных шведских галер, два торговых корабля и двадцать пять других судов. Кроме того, сожгли склад с оружием и боеприпасами, уничтожили цех, где производили мушкеты, и с ним две кузницы, сожгли тринадцать мельниц, четыре города, пятьсот девять деревень, девяносто восемь церковных приходов, триста тридцать четыре амбара и прочее, и прочее.

Сия разрушительная экспедиция до такой степени встревожила шведов, что их полномочные представители в Ништадте получили приказ немедля подписать предварительный мирный договор, после чего нашим частям было велено вновь погрузиться на галеры и вернуться в Финляндию. 9 сентября мы прибыли в Юнфер Ширин (Junfer Sheerin)[505], где был провозглашен мир. 14-го мы вышли и присоединились в Гельсингфорсе к основной армии под началом князя Голицына и там праздновали заключение мира с огромной радостью. Все были полны надежд на некоторое облегчение и отдых от сей долгой разорительной войны, тянувшейся двадцать лет. Но, как оказалось, мы ошибались, ибо стоило закончиться войне со Швецией, как началась другая война, как будет видно из дальнейшего. Мне было поручено снести крепость в Гельсингфорсе. Эту работу выполняли три тысячи человек. Вскоре крепостные обломки были выброшены в море и завалили всю пристань. А крепость столь успешно была сровнена с землей, что от нее не осталось даже следа.

7 октября армия погрузилась на галеры, чтобы вернуться в Петербург. Генерал Ласси вышел в тот же день в море с авангардом, мы последовали за ним с основными частями под командованием князя Голицына, а генерал-майор фон Менгден вел арьергард. 10-го случился сильный шторм, в котором мы потеряли несколько галер и солдат. Мы также заметили на скалах разбитые галеры из отряда генерала Ласси и увидели качающиеся на волнах перины, столы, стулья и бочки. Такая бочка проплывала рядом с одной из галер вместе с прочими остатками кораблекрушения. Ее подняли на борт и обнаружили внутри спящего ребенка, который оказался ребенком майора, погибшего вместе с женой во время шторма, а так как они оба были иноземцами, дитя осталось сиротой без всяких средств к существованию и родных, которые могли бы о нем позаботиться. Однако, когда о сем случае рассказали царице, ее величество позаботилась о сиротке.

За время шторма у нас разбились в щепки семнадцать галер и несколько сотен человек утонули. 11-го мы дошли до Песчаного острова, а 13-го до Черного острова[506]. Все еще дул холодный ветер, неся мороз и снег, и матросы с трудом справлялись с парусами и веслами. 17-го мы дошли до Белого острова[507], пробиваясь сквозь глыбы льда, под сильным снегопадом, из-за чего так окоченели, что приходилось согреваться тяжелой работой. 18-го мы дошли до Белого острова[508], где отремонтировали наши побитые галеры, и 20-го прибыли в Кроншлот, но там не остановились, а проследовали далее и вошли в Неву на следующий день, где галеры были собраны вместе и друг за другом прошли вверх по реке большим парадным строем, причем каждая, проходя мимо крепости, салютовала. Подойдя к зданию Сената, мы встали на якорь в шесть рядов поперек реки и по сигналу ракеты выстрелили из пушек и ручного огнестрельного оружия одним общим залпом, на который ответили все пушки крепости и Адмиралтейства. Это повторилось три раза, и сей чудовищный шум нас так оглушил, что несколько последующих дней мы почти ничего не слышали. Когда салют закончился, офицеры по званию выше субалтернов[509] были приглашены на берег в Сенат, где для них было приготовлено празднество. По этому случаю устраивались многочисленные фейерверки, и люди веселились до рассвета. Затем офицеры удалились на галеры и отвели их на верфи, где им предстояло встать в доки. Матросы сошли на берег, и мы разместились на зимних квартирах, надеясь теперь хоть сколько-нибудь насладиться спокойной жизнью после столь изнурительной и опасной кампании.

По всей империи шли бесконечные празднования. Повсюду затевались забавы, балы и маскарады. Пленных с обеих сторон освободили, в армии и во флоте всем присваивали очередные звания, наших полномочных представителей осыпали милостями. Генерал Брюс стал графом Российской империи и получил в подарок десять тысяч рублей. Господин Остерман стал бароном и получил восемь тысяч. Секретарю дали две тысячи. Общее прощение было даровано всем тем, чьи преступления подлежали наказанию без достаточных на то обоснований, а те, кому вынесли приговор за долги перед государством, составлявшие несколько миллионов, были освобождены от выплат.

По сему торжественному поводу Сенат вместе со знатными вельможами, высшим духовенством империи и представителями нескольких провинций, объединившись, благодарили его величество за отеческую любовь и неустанное попечение, с которыми он споспешествовал счастью и процветанию империи, и просили его, чтобы он соблаговолил принять благодарное признание своего народа и по примеру других монархов взял бы титул Отца Отечества, Императора Всероссийского и Петра Великого. Все собрание подтвердило свои овации звуком труб и литавр. Одновременно с бастионов крепости и Адмиралтейства выстрелили пушки, а следом раздались мушкетные залпы 24 000 пехотинцев, а также нескольких батальонов гвардии, приведенных к Сенату. Засим его величество произнес речь, адресованную всем сословиям, в которой поблагодарил их за верноподданное обращение к нему, на что последовало выражение глубочайшего почтения и благодарности его величеству за милостивую отеческую речь, после чего прогремел второй салют из пушек и ручного огнестрельного оружия и раздались приветственные возгласы народа, а за вторым – третий салют. Потом Сенат и все остальные отправились вместе поздравлять императрицу и царевен, которые в свою очередь очень любезно их благодарили. Затем император с императрицей прошествовали в залу Сената, где их ожидал герцог Голштинский со своею свитою, а с ним и все иноземные посланники, и каждый поздравил их величества при входе в залу. После этой церемонии все сели за стол, за которым праздновали более тысячи особ обоих полов. В уличных фонтанах для простолюдинов било вино, и целиком был зажарен бык, фаршированный дичью. Вечер завершился иллюминацией и фейерверками. Так закончились празднования, продолжавшиеся пятнадцать дней к огромному удовольствию каждого.

Императору стало известно, как сильно его подданные страдают в ходе судебных процессов из-за алчности тех, кого они нанимают для их ведения, ибо те оттягивают окончание разбирательства, пока с клиентов можно брать деньги. Посему царь взялся за рассмотрение этого вопроса и принял решение нанять на службу достаточное число юристов и адвокатов[510], назначив каждому изрядное годовое жалованье, за каковое они будут безвозмездно обслуживать всех его подданных в суде. А чтобы не допустить предпочтения одних другим, они обязаны вписывать в свой ежедневный реестр каждое дело в той последовательности, как оно легло к ним на стол, и заниматься им в соответствии с указанной датой, невзирая на статус человека. А если обнаружится, что кто-то получил взятку или иную плату или же намеренно затягивает процесс в суде, то того следует бить кнутом и выслать пожизненно в Сибирь. Буде подданный решит, что суд вынес ему несправедливый приговор, он может обратиться к императору лично. Это новое указание было с радостью принято всеми подданными его величества, но особенно низшими сословиями. Поскольку до сего времени у них не было писаных законов, император распорядился составить свод гражданских законов как можно более понятно, кратко и удобно для понимания, в соответствии с методом, использованным ранее маршалом Вейде при составлении военного устава; он содержался в небольшом томике карманного формата, напечатанном на русском и немецком языках и выданном всем офицерам в качестве руководства.

В то время мне сообщили из Шотландии, что после смерти брата моего деда мне досталось в наследство небольшое имение, посему я обратился к графу Брюсу с просьбой испросить для меня у императора отпуск, чтобы я мог уехать в Шотландию, повидать друзей и устроить свои дела. Однако его величество сказал, что собирается взять меня с собою в некую экспедицию, где я ему понадоблюсь, но пообещал по ее окончании предоставить мне отпуск для поездки в Шотландию.

Император вознамерился устроить триумфальный вход в Москву, центральный город его империи, и приказал отправиться туда своей дивизии (гвардии), состоящей из четырех полков или двенадцати батальонов и четырех гренадерских рот. Все мы должны были там сойтись 26 декабря. Каждому было разрешено выбрать до места встречи наиболее подходящий путь, но тут у офицеров возникли серьезные неудобства, поскольку все наши лошади и экипажи остались в Ревеле и продавать их приходилось по чересчур заниженным ценам. Так что теперь все пребывали в ужасных хлопотах из-за нехватки лошадей, ибо спрос на них возрос, на продажу их осталось мало и по слишком высокой цене. Когда я поделился своими трудностями с графом Брюсом, он дал мне шесть своих упряжных лошадей, которых собирался выслать вперед до своей поездки в Москву. Так я отправился туда 1 ноября, но мороз был недостаточно крепок, чтобы лед выдерживал вес лошадей, и потому мое путешествие выдалось неудачным и очень тяжелым. Ноги лошадей были так изрезаны и изранены льдом, который ломался при каждом их шаге, что до Новгорода я добрался лишь 25-го числа, где оставил графских лошадей залечивать раны, а сам, наняв других, отправился дальше в Старицу[511], куда прибыл 4 декабря и присоединился к формировавшемуся полку. Оттуда мы все вместе отправились маршем 15-го и подошли к Москве 26-го. Там мы присоединились к остальной дивизии и получили подкрепление в виде двух полков полевой артиллерии, что вкупе составило семнадцать батальонов.

29 декабря его величество с триумфом вошел в Москву. Процессия двигалась очень красивым порядком, царь шел пешком в полковничьей форме во главе первого гвардейского полка после гренадерской роты и игравшего военную музыку оркестра, который состоял из пары литавр, двух труб, двух валторн, восьми гобоев и четырех фаготов. За императором шли два подполковника – Меншиков и Бутурлин, следом за ними четыре майора – Голицын, Юсупов[512], Матюшкин[513] и Румянцев, потом четыре капитана и далее за ними еще четыре капитан-лейтенанта[514].

Затем две шеренги несли знамена шестнадцати рот первого гвардейского полка. Остальные полки следовали тем же порядком. Балконы, окна и улицы, по которым мы проходили, были усыпаны бесчисленными зрителями. Когда мы подошли к первой триумфальной арке, возведенной на Тверской улице, его величество встретили звуки труб, единый залп всей городской артиллерии и звон колоколов. У второй триумфальной арки его приветствовал архиепископ Новгородский и вице-президент Синода[515], возглавлявший белое и черное духовенство. Там молодые студенты развлекали императора пением на различных иностранных языках и музыкой, игранной на всевозможных инструментах перед герцогом Голштинским, сенаторами и другими знатными особами. Засим его величество проследовал к третьей арке, возведенной по указанию князя Меншикова, где царь ненадолго остановился, чтобы удовлетворить любопытство простого народа, всячески выражавшего свою радость. После чего его величество продолжил свой путь под четвертой аркой, поставленной магистратом[516], и там его приветствовал князь Трубецкой, президент магистрата[517], и все его члены в сопровождении многих видных купцов. Оттуда они проследовали в Иноземскую слободу – так называется та часть города, где живут иноземцы. Там нам был устроен прием, на котором мы ели и пили допоздна, а уж оттуда отправились на свои квартиры.

За сим триумфом последовало шесть недель празднований – балов, маскарадов и других забав. Среди множества прочих представлений, развернувшихся по этому случаю, была небольшая яхта прекрасной работы, позолоченная сверху донизу, с развевающимися знаменами и вымпелами и вооруженная двенадцатью медными пушечками, которую установили на запряженные сани. В них его величество император с герцогом Голштинским и другими людьми, числом до двадцати, все в матросской одежде, ездили в сопровождении оркестра несколько дней по улицам Москвы от дома одного вельможи до дома другого, где для них устраивались грандиозные приемы. Пушечки на яхте давали залп у каждого дома, где они останавливались. По ночам иллюминация украшала все улицы города, вызывая удовольствие жителей, которым еще не приходилось видеть ничего похожего на корабль. Все это время люди разных сословий думали только о развлечениях, пока новое неожиданное событие не остановило всеобщее веселье. Дело было так.

22 февраля 1722 года под звуки трубы был зачитан указ, требующий, чтобы каждый рожденный в Российской империи подданный и все ныне живущие здесь иноземцы поклялись и подписались под своею клятвою, что они «признают наследником империи после смерти государя того, кого назовет его величество»[518]. Указ сей приводил в уныние каждого, стоило только подумать о несомненном праве на престол молодого царевича Петра, внука его величества, единственного оставшегося в императорской семье наследника мужского пола, который был весьма многообещающим и подававшим большие надежды юношей, что свойственно не всякому молодому человеку его возраста. Однако указу следовало подчиниться, и многие примирились с ним скрепя сердце, так как ни в чем не повинный царевич не мог ничего поделать с ошибками своего отца. Всем офицерам нашей дивизии было приказано отправиться в различные приходы, где организовать принесение клятвы и проследить за ее подписанием. На мою долю достался один из городских приходов, который, будучи весьма многочисленным, потребовал от меня не менее пяти недель непрерывной работы, начинавшейся с рассветом и заканчивавшейся поздно вечером при свече. Для меня это стало самым неприятным заданием, какое я исполнял на русской службе, ведь мне были хорошо известны прекрасный нрав и одаренность молодого царевича, ибо я имел честь проводить с ним военные учения и наставлять в науке фортификации, и я понимал, что клятва сия, несомненно, лишает его престола.

После того как вопрос сей был решен, император принялся готовиться к экспедиции, имевшей целью получение сатисфакции за ущерб, нанесенный персами, что восстали на севере Персии[519].

Господин Волынский[520], отправленный его величеством послом к узурпатору Мир Махмуду, только что вернулся из Персии с весьма неудовлетворительным ответом. Народ в предгорьях Кавказа на западе от Каспия взял Шемаху в провинции Ширван, предал мечу триста русских купцов, бывших там по торговой надобности, и захватил их имущество на общую стоимость более миллиона рублей. Русский караван из Китая подвергся такому же нападению со стороны узбекских татар, состоявших в союзе с узурпатором. А жители Андреоф (Andreof)[521] у границ России совершали частые набеги на русские территории, грабили, жгли, уничтожали все, что им попадалось на пути, и уводили в рабство множество людей обоих полов. Господин Волынский, посланный потребовать сатисфакции за эти обиды, и вернувшийся, так и не получив даже малейшей, убедил императора искать удовлетворения силой оружия и самому возглавить экспедицию. Пока все это обсуждалось, один за другим к его величеству прибыли три гонца от шаха Хуссейна, свергнутого правителя Персии, с просьбой оказать ему помощь в борьбе против узурпатора на условиях слишком выгодных, чтобы такой мудрый государь мог бы ими пренебречь, что и ускорило подготовку к экспедиции.

С самого начала, когда император решился на сию экспедицию, был отдан приказ строить в Нижнем Новгороде достаточное количество галер и транспортных судов, чтобы перевезти тридцать тысяч солдат регулярного войска по реке Волге в Астрахань. После того как император оставил указания о ведении дел в государстве в его отсутствие, мы 26 апреля отправились в экспедицию в Азию по реке Москве. Следуя вниз по течению, мы наблюдали прекрасные виды одних из самых изобильных и приятных земель в мире. 3 мая прибыли в город Коломна[522], расположенный в ста восьми верстах от Москвы по воде, что, однако, составит меньше половины расстояния, если добираться по суше. Город сей имеет внушительные размеры, окружен каменными стенами с башнями, и в нем сидит епископ[523]. Здесь река Москва впадает в Оку, которая, протекая с юга, не только гораздо шире, но и имеет по своим берегам замечательные земли, многонаселенные и урожайные, а также множество величественных дубов, растущих по обоим берегам, что делает этот край одним из самых прекрасных мест в мире. Город Владимир стоит между Окой и Волгой, он расположен на самой плодородной земле во всей Московии; долгое время, пока престол не был перенесен в Москву, он был резиденцией великих князей[524]. С тех пор город пришел в упадок. К этой провинции присоединены два татарских княжества Касимов[525] и Мордва[526]; столица первого – Касимов-город, на правом берегу реки Оки, окруженный большим числом деревень и монастырей, которые стоят чрезвычайно живописно посреди лесов. Главный город второго, Муром, стоит на левом берегу Оки, которая здесь встречает воды речки Клязьмы, несущей свои воды из Владимира. Здесь у нас произошло два несчастных случая: солдат потерял ногу, зацепившись канатом, когда спускал якорь, и одну жену солдата зажало до смерти меж двух судов, когда она упала, перебираясь с одного на другое.

25 мая мы прибыли в Нижний Новгород, что в семистах пятидесяти верстах от Москвы. Этот город построен на слиянии двух больших рек, Оки и Волги; Волга в месте слияния имеет ширину четыре тысячи пятьсот футов. У сей реки истоком служит озеро под названием Волга в провинции Рошовье[527], и, без сомнения, она является самой большой рекой в Европе, длиною более двух тысяч девятисот верст от истока до Каспийского моря, в которое впадает. Однако от своего истока до этого города, протекая на расстоянии более четырехсот верст по южным землям Московии, Волга представляет собою ничем не примечательный ручей, проходящий вблизи немногих стоящих внимания мест. Город получил свое название от знаменитого Новгорода, жители которого по приказу тирана Ивана Васильевича были перевезены в это место; он окружен очень крепкими каменными стенами и башнями, а его пригороды больше, чем сам город, и простираются примерно на три мили по окружности; населяют город татары, русские и голландцы, по большей части купцы; у голландцев имеется протестантская церковь.

Вся армия, предназначенная для экспедиции, была собрана здесь и поднялась на борт новых галер, построенных тут же; а так как суда были небольшие, каждому полку дали по шестнадцать галер, что вместе со множеством транспортных и госпитальных судов составило очень многочисленный флот. Император с императрицей прибыли сюда 27-го на прекрасной яхте, построенной для них в Москве. Поскольку день рождения его величества – 30 мая, армия была выстроена в должном порядке на берегу и после того, как были даны три залпа, вновь отправилась на галеры. Во время пушечных залпов с борта яхты его величества одна из пушек взорвалась и убила стоявшего в карауле гренадера, а также ранила одну из фрейлин, да так тяжело, что та скончалась через несколько часов. По поводу сего торжественного события купцом господином Строгановым[528], о котором говорят, что он самый богатый купец, ведущий обширнейшую торговлю, были приготовлены в городе роскошные развлечения для их величеств и всех старших офицеров. Он послал много пива и бренди солдатам на галерах, а по завершении праздника император присвоил господину Строганову титул барона. В тот же вечер их величества сели на яхту, и мы наблюдали, как они отправились в Астрахань, чтобы проверить, готово ли все необходимое для экспедиции за Каспий, однако флот задержался на несколько дней, ибо требовалось закончить необходимые приготовления.

Здесь я повстречал монаха-капуцина, бывшего капитана на швейцарской службе. Убив на дуэли офицера, он стал капуцином и теперь следовал в Персию миссионером. Поняв, что он собирается прочесть проповедь, я, движимый любопытством, пошел его послушать вместе с некоторыми офицерами римской веры, и речь его намного превзошла все наши ожидания. Закончив проповедь, он обратился к слушателям, выказав желание добраться до Астрахани; но, хотя там было несколько старших офицеров его вероисповедания, ни у кого не нашлось достаточно вежливости, чтобы предложить ему ехать вместе, чего он, как было видно, весьма ожидал. После того как все офицеры удалились, я подошел к нему и сказал, что, если он согласится на общество еретика, я буду рад разделить с ним свою каюту, что он и принял с большою благодарностию; и должен признать, что мне еще не приходилось путешествовать с более приятным попутчиком, который впоследствии при каждом удобном случае выказывал мне свою величайшую признательность. Когда мы прибыли в Астрахань, он заменил одного недавно умершего брата и обосновался там, что было для него хорошим исходом, если учесть, в каком неспокойном состоянии пребывала тогда Персия[529].

10 июня наш флот под командованием адмирала Апраксина отправился в поход. По берегам реки мы обнаружили огромное количество дикорастущей спаржи в прекрасном состоянии, хотя кое-где она была залита водами реки из-за растаявшего весной снега. 11-го мы прибыли в город Василь на правом берегу Волги, построенный тираном с этим именем[530] в качестве укрепленного пункта для защиты от набегов татар и черемисов[531], но, поскольку русские расширили свои завоевания, потеснив татар с этой стороны, и дошли до Каспийского моря, город пришел в упадок и теперь был похож всего лишь на большую деревню.

Черемисские татары населяют оба берега Волги отсюда до Казанского царства. Это народ варварский, предательский и жестокий, живущий разбоем. Пищей им служит дичь, рыба и мед, они также пьют много молока, которое обеспечивается пастбищами. Они едят мясо своих лошадей и коров, когда те умирают своею смертию, ибо они никогда не убивают их для пропитания. Домов у них нет, только жалкие хижины. Те, что живут на правом берегу, называются нагорными или горцами, а те, что на левом, луговыми, потому что там много лугов, обеспечивающих их сеном с обоих берегов реки. Все они язычники, у них нет ни обрезания, ни крещения, а детей нарекают по имени первого человека, которого встретят через шесть месяцев после рождения ребенка. Они признают бессмертного Бога, творца всего благого, которого следует почитать, но смеются над бессмертием души. Не верят в ад, но боятся дьявола, творящего все несчастья, и поэтому стараются умилостивить его жертвами. Когда надобно принести жертву Богу, они убивают лошадь, корову или овцу и поднимают шкуру животного на высоком шесте, прося животное быть посредником между ними и Богом, надеясь, что так увеличатся их стада. Они поклоняются Солнцу и Луне как творцам всего, что рождает земля. У них нет церквей, священников и книг. Распространена полигамия, одновременно можно жениться на двух или трех сестрах. Их женщины и девушки закутаны в грубую белую ткань, и едва ли можно увидеть что-нибудь, кроме лиц. Мужчины носят длинные одежды из льна, под которыми надеты штаны. Все бреют головы. Неженатые молодые люди оставляют длинную прядь волос, свисающую на спину, как знак отличия. У них особенный язык, не напоминающий язык соседей-татар, турок или русских, хотя некоторые из них, знакомые с русскими, немного выучились этому языку. В сорока верстах от города Василя на правом берегу у подножия холма находится город Козьмодемьянск[532]. Все его окрестности сплошь покрыты лесом из вязов огромного обхвата. Еще в сорока верстах вниз по течению на том же берегу стоит город Сабакзар[533], лучший среди прочих в этих местах благодаря своему расположению. Двадцатью пятью верстами ниже, миновав три небольших острова по левую сторону, мы подплыли к городу Кокшайску[534]. На том же берегу еще несколькими верстами ниже стоит город Суятски (Suiatski)[535], построенный на склоне холма. Крепость и церкви в нем каменные, а остальные здания и оборонительные сооружения деревянные.

Когда мы ночью поплыли оттуда к реке Казанке, в моем судне открылась течь, и мы чуть не потонули, прежде чем ее обнаружили. С огромными трудностями мы выбрались на берег и, удалив воду и заделав пробоину со всем возможным старанием, направились дальше по реке Казанке к городу Казань[536], что в семи верстах от Волги, и там отремонтировали мое судно. Город сей очень большой и стоит на плодородной равнине на левом берегу Волги. Дома и оборонительные сооружения в нем деревянные, но крепость и ее укрепления, состоящие из четырех бастионов и множества башен, сделаны из камня. Река, окружающая крепость, служит рвом. Гарнизон полностью состоит из русских под начальством коменданта, но город населен татарами и русскими, у которых есть свой губернатор[537]. Казанские ханы в былые времена вели с русскими очень жестокие войны и часто облагали их данью, обычно выводя на поле боя армию в шестьдесят тысяч человек, но в 1552 году они в конце концов были покорены Иваном Васильевичем, и царская семья привела в Москву пленных, где и по сию пору остаются их потомки, глава которых до нынешнего дня зовется казанским царевичем[538]. Следует отметить, что река Волга от Москвы до Казани течет на восток, а от Казани до Каспия на юг. Казанское царство расположено на левом берегу Волги, и все его жители живут в домах и кормятся сельским хозяйством; они обеспечивают южные провинции всяческими продуктами и потому самые цивилизованные из всех татар. Частично они магометане, но большинство тех, кто живет в городах, принадлежат к греческой церкви. Им запрещено под страхом сурового наказания заходить в любые оборонительные укрепления. С юга они граничат с булгарскими татарами, а с севера с сибирскими.

17 июня, когда моя галера была отремонтирована, я отплыл из Казани, но так и не догнал флот, пока не достиг Астрахани, потому что русские не останавливались ни днем, ни ночью. В шестидесяти верстах от Казани вниз по течению слева в Волгу впадает река Кама, а еще через тридцать верст река Зердик. В тридцати верстах от этого места на правом берегу стоит город Тетюши[539], похожий своими беспорядочными постройками скорее на большую деревню, чем на город. Через двадцать пять верст вниз по течению с противоположной стороны впадает река Утка, берущая начало в городе Булгар[540], столице царства булгарских татар. Еще через несколько верст находится остров под названием Старица длиною в пятнадцать верст, а недалеко вниз по реке лежат руины крупного татарского города, именуемого Унеровска Гора[541], уничтоженного Тамерланом[542]. Он очень красиво расположен и до сего дня знаменит усыпальницей одного из их святых, которому оказываются большие почести.

Через много верст вниз по реке можно увидеть руины еще двух больших городов, живописно расположенных на правом берегу недалеко друг от друга. Первый назывался Симбирск[543], второй Арбухим[544]. Их также разрушил Тамерлан. Здесь я нагнал три галеры и одно транспортное судно. У кораблей были потеряны три якоря, а трое солдат и один пушкарь утонули. Будучи старшим офицером, я взял их под свое начало, и эта встреча сделала остальную часть путешествия гораздо приятнее, поскольку на борту транспортного судна находились офицерские дамы и оркестр, и мы проводили время, танцуя по вечерам, а днем ловя рыбу и охотясь на дичь. И рыба, и дичь были лучшего качества и в изобилии. Все сорта мяса домашнего скота и другие виды провианта мы покупали за небольшие деньги или получали даром, и, поскольку у нас на кораблях имелся хороший запас разнообразных напитков, мы все прекрасно проводили время на транспортном судне, где хватало помещений.

На Волге в этих местах встречается множество маленьких островов и песчаных отмелей, разбросанных вверх и вниз по обеим сторонам, что весьма затрудняет движение по реке, а в определенное время года делает его невозможным для тяжелых судов, которым приходится по большей части проходить здесь в мае и июне, когда в оттепель из-за таяния снега значительно поднимается уровень воды в реках, и посему корабли часто проходят даже над самыми мелкими островками. В этой реке содержится изрядный запас рыб всяческих пород, что составляет ценный товар для Московии по причине многочисленных постных дней. Рыбу татары и русские ловят веревкой, но различными способами. Татары предпочитают длинную веревку, к одному концу которой привязывается большой камень и бросается на дно. К другому концу прикрепляются несколько больших деревяшек, плавающих на воде. По всей длине веревки на некотором расстоянии друг от друга привязывают много маленьких веревочек с крючком на конце. Наживкою на крючке служит маленькая рыбка, которою любят питаться рыбы побольше. Каждый вечер на реке ставятся несколько таких веревок. Утром их снимают, и редко случается, чтобы на каждом крючке не оказалось по рыбине той или иной породы, и некоторые из них достигают длины в десять, двенадцать и более футов. Русские также пользуются веревкой и к ее концу прикрепляют крючок с наживкой. У них тоже есть небольшие веревочки, к которым прикрепляются маленькие деревянные рыбки, покрытые оловом. Когда их тянут за лодкою, они, блестя на солнце, делаются похожи на рыбную чешую, что привлекает к наживке очень крупных рыб. Среди огромного разнообразия рыб, которые в изобилии водятся в этой реке, севрюга еще не самая крупная, а из ее яиц получается то, что русские зовут икрой, а мы «caviar». Достойна упоминания и белуга, или белая рыба, она достигает длины от пяти до шести ярдов и имеет соответствующую толщину. Из ее яиц так же точно делают икру прозрачного серого цвета, они крупнее и приятнее на вкус, чем яйца севрюги, но не так пригодны к перевозке, потому что способ их хранения еще не придуман. Яйца севрюги черные и маленькие, и после десяти-двенадцати дней соления из них получается кашица, которую везут во все стороны Европы. Этот товар составляет существенную часть русской торговли. Кроме севрюги и белуги, здесь добывают еще осетра, тоже весьма крупную рыбу, очень жирную и вкусную. В реке, кроме того, полно лосося, стерляди, чрезвычайно вкусной рыбы, и бесчисленного множества других видов, которые слишком утомительно перечислять.

Спускаясь вниз по реке, мы встретили несколько плоскодонных судов водоизмещением от восьми до девяти сотен тонн, которые шли из Астрахани в Москву, груженные солью, рыбой, икрой и всевозможными индийскими и персидскими товарами. Обычно они перевозят не менее двухсот человек, потому что, если идти вверх по течению в безветренную погоду, а такое случается нередко, надобно приложить много сил. Там, где берег неровный, одна за другой вперед на значительное расстояние высылаются шлюпки с верп-анкерами[545], и таким способом судно успешно подтягивается против течения. Матросы бегут с якорной веревкой на плечах, меняясь по очереди. Там же, где берега плоские и ровные, матросы сами тянут корабль.

Рядом с разрушенным городом Арбухимом из земли поднимался камень десяти ярдов в длину и шести в высоту и ширину. Сверху на нем была надпись на русском языке, сообщающая, что того, кто поднимет камень, ждет награда за приложенные усилия. Некоторые жители, собравшись вместе, перевернули камень и обнаружили на обратной стороне другую надпись: «Дураки, что вы ищите? Здесь ничего нет».

Оттуда мы прибыли в деревню Тенешева, где увидели хороший гипсовый карьер[546]. Я взял там три больших куска гипса и отнес на транспортное судно, чтобы показать его величеству. 20 июня мы прибыли в город Самару[547], что на правом берегу реки, принадлежащий булгарскому царству. Река Самара, которая дала имя городу, впадает здесь в Волгу и находится в трехстах верстах от Казани. Город имеет квадратную форму, все его оборонительные сооружения и здания сделаны из дерева, за исключением церквей и монастырей. Гарнизон состоит из регулярных войск и казаков под командованием коменданта. Жизнь и обычаи булгар во многом схожи с жизнью и обычаями казанских татар. Неподалеку от этого места рядом с рекой Уса есть приметная гора под названием Девица-гора, о которой рассказывают много сказочных историй, не стоящих того, чтобы их повторять. Когда-то здесь собирались разбойники казаки, которые с вершины могли обозревать реку на значительном расстоянии вверх и вниз по течению и таким образом перехватывать и грабить суда, по их разумению того стоящие. Но в описываемое мною время на этом месте появился монастырь. Гора по форме похожа на сахарную голову, и на ее вершину легко взойти по поднимающейся спиралью тропе. На этой тропе на небольших расстояниях друг от друга устроены кельи, и в каждой живет по одному монаху. Самый же главный монах живет на вершине, и его дом, как и часовня, построен из дерева на просторном и ровном участке, откуда открывается один из самых прекрасных видов, какие мне доводилось встречать. По сторонам этой поднимающейся спиралью тропы от подножия до вершины растут большие сосны, причем на точно размеренных расстояниях, как будто их посадили специально, что создает чрезвычайно приятную для глаз картину. На небольшом расстоянии от сего места поднимается другая гора, протянувшаяся почти на сорок верст вдоль реки, и в долинах между ними растет много яблонь, и из их плодов делают изрядное количество сидра, который русские называют яблочным квасом. Некоторые горы уходят далеко вглубь суши. В ходе нашего весьма приятного путешествия мы с большим удобством использовали имевшиеся на галерах лодки от шестивесельных до десятивесельных, позволившие нам удовлетворять свое любопытство, не препятствуя продвижению вперед наших судов.

27 июня мы прибыли в Саратов[548] в тысяче семистах восьмидесяти верстах по воде от Москвы. Здесь мы поймали двух больших севрюг и белугу, или белую рыбу, длиною шесть ярдов и соответствующей толщины. Этих трех рыбин оказалось достаточно, чтобы накормить всех плывших на пяти кораблях. Город Саратов очень удачно расположен на обширной и ровной местности примерно в четырех верстах от главной реки, на рукаве Волги. Его население, а вернее, его гарнизон состоит из большого числа русских солдат и казаков, которых поместили здесь для охраны от нападений калмыцких татар, проживающих на обширных территориях между Волгой и Яиком до Каспийского моря и владеющих левым берегом Волги отсюда и до земель рядом с Астраханью. Но на всем этом протяжении не увидишь ни одного дома, потому что люди эти живут в юртах и перемещаются с одного места на другое в поисках пастбищ для своих многочисленных животных: лошадей, верблюдов, коров и овец. Они не сеют и не жнут, не заготавливают сено для скота и посему живут без хлеба и без разнообразных овощей, а зимой их скот кормится подобно диким животным. Им же в пищу идет мясо (особенно конина), рыба, дичь, оленина, очень много молока, масла, сыра. Но больше всего у них ценится лошадиное молоко, и из него делается весьма крепкий напиток, который они очень любят[549]. Он прозрачный, как вода, но мне так и не удалось узнать, как они его готовят. Калмыки разделяются на бесконечное количество орд, или кланов, и во главе каждого стоит свой хан, но все они признают власть главного хана, которого зовут Очикурти-хан, или «царь царей», и который ведет свой род от великого Тамерлана[550]. Он очень могущественный правитель, живет в большой роскоши, его боятся все соседние татары и даже русские, вынужденные держать значительные гарнизоны на правом берегу Волги на всем ее протяжении от Саратова до Астрахани, чтобы предотвратить нападения, так как калмыки владеют противоположным берегом. Русские также вынуждены снабжать оружием ногайских татар в районе Астрахани, чтобы те могли защищать себя летом от набегов калмыков, которые раньше часто приходили и разоряли земли ногайцев в окрестностях Астрахани. Но поскольку теперь калмыки поняли силу ружей и пушек, вложенных русскими в руки ногайцев, они довольствуются тем, что приходят раз в год на широкие равнинные земли Астрахани, ибо там им удобно найти пищу своему скоту в то время года, когда их северные владения ее лишены. Обычно это предполагает приход не менее ста тысяч человек, и они редко возвращаются, не получив от губернатора Астрахани привычного подарка в виде хлеба, бренди и табака.

Нет сомнения, что русские достаточно сильны, чтобы обуздать нахальство этих кочевников, когда бы не соображения пользы, приносимой караванами с мехами и лошадьми, которые в изобилии приводят калмыки в Астрахань, а также их служба на стороне русских в войнах с турками и крымскими татарами, ибо из всех народов мира калмыки считаются самыми быстрыми в нападении и перемещении своих жилищ, к чему они приучены постоянными набегами на ту или иную соседнюю страну. Главным образом из приведенных выше соображений русские избрали политику усмирения их свирепости путем даров, что, однако, с течением времени превратилось для калмыков в обязательное требование, а не путем развязывания войны против огромного числа этих кочевников, которым почти нечего терять, ибо во всех их владениях нет ни домов, ни постоянных жилищ, и живут они круглый год в юртах, покрытых войлоком. Впрочем, по опрятности и удобству юрты превосходят дома, имеющиеся у всех соседних народов, даже тех, что обитают в постоянных жилищах.

Калмыки, как и другие народы Великой Татарии[551], язычники. Касательно их внешности скажу, что они невысоки ростом и по большей части кривоноги из-за того, что постоянно ездят верхом или сидят, поджав ноги. Их лица широки и плоски, с приплюснутым носом и маленькими черными глазами, далеко расположенными друг от друга, как у китайцев. Цвет кожи у них оливковый, лица покрыты множеством морщин, борода редкая или вовсе отсутствует. Они бреют головы, оставляя лишь пучок на макушке. Те, что знатнее, носят одежду из шерстяной материи или шелка, поверх которой надевают большую, широкую шубу из овчины и таковую же шапку. Во время войны покрывают голову и тело железной сеткой, называемой «панцирем», соединения которой столь плотны, что защищают от любого оружия, кроме огнестрельного, ибо пуля пробивает ее и обыкновенно в рану попадают оторвавшиеся кусочки панциря, посему калмыки чрезвычайно опасаются огнестрельного оружия. Их оружие – это сабля, копье, лук и стрелы, но они начинают пользоваться и огнестрельным оружием, что со временем сделает их еще более опасными. Скот у них крупный, овцы очень крупной породы, с большими толстыми хвостами, и имеют вес от двадцати шести до тридцати фунтов, овечьи уши висят, как у наших собак, а вместо шерсти у них мягкие вьющиеся волосы, поэтому шубу делают из всей шкуры целиком. Лошади мелковаты и некрасивого вида, однако быстрые, выносливые и сильные. Для многих естественна иноходь, а рысью они бегают с невероятной скоростью. Калмыки едят мясо верблюдов, коров и овец, но повсеместно предпочитают конину.

Они по-своему счастливейшие люди на земле, не изнывают от тяжкого труда, занимаются рыболовством и охотой. Мне не придумать, что может быть лучше их жизни летом, но зимой им приходится пересекать реку и жить на голой равнине Астрахани, где единственным топливом им служит засохший навоз, а скот голодает на скудной, пустой земле. Здесь они остаются до весны, пока их прежнее место обитания на восточном берегу почти на месяц обильно заливается тающим снегом и их земля становится похожей на сплошное море, среди которого растут деревья. Как только вода отступает, они с великой радостью возвращаются, вплавь переводя нагруженных верблюдов и скот через реку, где встречающиеся островки облегчают им переправу. Следует заметить, что калмыки, отправляясь в любую экспедицию, не используют ни мостов, ни лодок. Подъехав к реке, они сразу же бросаются в воду верхом, а затем, соскользнув с лошадей, крепко держатся за гривы, пока не переплывут на другой берег, после чего мгновенно вновь вскакивают на лошадь и продолжают путь. Но вернемся к нашему походу по Волге.

2 июля мы прибыли в Камышин[552], хорошо укрепленный город на речке Камыш с многочисленным гарнизоном из солдат и казаков. Здесь ранее начали рыть канал, чтобы соединить реки Волгу и Дон, именуемый еще Танаис, но, прокопав довольно большой участок, пришли к выводу, что работа эта нецелесообразна по причине наличия на пути большого количества каменной породы, которую можно лишь взрывать, для чего потребуется столько средств и времени, что от этой попытки отказались[553]. Напротив Камыша рукав Волги уходит в сторону, на северо-восток, на одну версту изменив течение по сравнению с великой рекой, но потом он вновь возвращается к прежнему направлению и дальше течет на юго-восток, пока не впадет в Каспийское море. Примерно в сорока милях от этого места на небольшом расстоянии от берега виднеются развалины большого города, некогда называвшегося Царев город и построенного, как рассказывают, Тамерланом[554]. Дворец и городские стены там были сплошь каменные и все эти годы служили городу Астрахани материалом для постройки стен, церквей и монастырей. 4 июля мы добрались до Царицына[555], защищенного несколькими бастионами и башнями. Но все они деревянные, и живут в них только солдаты да казаки. Здесь повсюду, даже вплоть до Астрахани, исключая остров Сарпинский, который, будучи длиною в двенадцать верст, обеспечивает кормом гарнизонный скот, почвы совершенно бесплодны и на них не растут зерновые. Этот недостаток, однако, легко исправляется с помощью реки: пшеница и рожь с плодородных земель Казани переправляются в эти места и даже в город Астрахань по очень скромной цене. Через сорок верст от Царицына великая река отбрасывает второй рукав, который соединяется с первым, и далее они вместе впадают в море. Отсюда по обоим берегам Волги до самого моря растет много очень крупной солодки. Стебель у нее толстый, как рука крепкого мужчины, высотой он иногда достигает более четырех футов. От стеблей отходят стручки с семенами. Однако эта солодка уступает и по размерам, и по сладости той, что растет у реки Аракс в Азии.

6-го мы подошли к Черному Яру на правом высоком берегу реки рядом с широкой равниной без деревьев и возвышенностей. По форме крепость квадратная, защищена деревянными башнями и валами, в гарнизоне служат солдаты и казаки, все конные[556]. Несколькими верстами ниже протекает третий рукав Волги, именуемый Бухвостов, впадающий в предыдущие два; а еще через двадцать верст Волга выкидывает четвертый рукав под названием Даниловское устье, который не смешивается с тремя другими, но течет по своему руслу в Каспийское море. Проходя вдоль левого берега, мы часто заходили к калмыкам в их кибитки или юрты, которые всегда были установлены на самых красивых местах, какие мне довелось видеть. Их земля представляет собою большую равнину, где много лесов и лугов. Часто нас развлекали многочисленные дети обоих полов, нагими бежавшие по берегу, и когда мы бросали им в воду хлеб, они толпой бросались его ловить, восхищая нас своим умением плавать. Примерно в шестидесяти верстах вверх от Астрахани появляется пятый рукав Волги, называемый Митюшка, который на некотором расстоянии от главной реки снова разделяется на два потока, один из которых сливается с Даниловским устьем, а другой вновь возвращается в Волгу. В двадцати пяти верстах вверх по реке от Астрахани расположен остров Бузан, а в шести верстах вниз от него отходит шестой рукав Волги, именуемый Болчук, и еще несколькими верстами ниже – седьмой, который зовется Гнилуша. Он создает остров Долгий, на котором стоит город Астрахань. Обтекая с обеих сторон остров, Гнилуша по нескольким руслам впадает в Каспийское море.

10 июля прибыл я в город Астрахань[557], где вновь присоединился к армии. Увидев нас, все были удивлены, ибо те, кто плыл на галере, прошедшей мимо нас ночью в момент, когда нам грозила серьезная опасность, сообщили им, будто все мы утонули. Здесь мой милый попутчик капуцин присоединился к монастырской братии своего ордена, поскольку там освободилось место по причине смерти одного из монахов, что оказалось весьма удачным для капуцина, ибо беспорядки в Персии делали нецелесообразным дальнейшее путешествие, которое он ранее планировал. Капуцин и остальные братья с величайшей благодарностью и учтивостью отнеслись ко мне, и, уходя в экспедицию за Каспий, я оставил монастырю все, в чем у меня не было особой нужды. А потом с каждым прибывавшим кораблем капуцин посылал мне разного рода провизию, и потому я был обеспечен лучше любого офицера в армии, так что, оказав ему услугу, я не остался внакладе.

Город Астрахань расположен на границе Европы и Азии, разделенных рекою Волгой. Он стоит на острове Долгом, образованном рукавами этой реки, как уже говорилось, на 46 градусах 22 минутах северной широты, в двух тысячах шестистах тридцати верстах от Москвы, с поправкой девяноста верст на градус. Город довольно большой и в настоящее время населен почти полностью русскими. Бывшим жителям страны, татарам, не дозволяется жить внутри городских стен: они обитают в предместьях, огороженных лишь палисадом[558]. Все городские оборонительные укрепления очень высокие, каменные и на расстоянии, особенно со стороны реки, производят чрезвычайно величественное впечатление большим количеством орудийных башен и шпилей. Но внутри города все дома деревянные и очень низкие, так что город внутри не соответствует тому, что видно снаружи. В городе много артиллерии, не меньше пятисот медных пушек с соответствующим количеством мортир. Гарнизон в мирное время обыкновенно состоит из шести тысяч человек под командованием коменданта гарнизона и других офицеров. Астрахань, расположенная на судоходном рубеже меж двумя самыми значительными четвертями земного шара, естественным образом является местом обширной торговли. Сюда часто прибывают не только соседи-татары, но и персы, армяне, индийцы. Индийцам отведен особый район внутри городских ворот.

Царь Иван Васильевич, завоевав Казанское царство в 1552 году, направил свои войска против ногайских татар и в 1554 году приступом взял Астрахань, их столицу. Чтобы защитить свое завоевание, он обнес город мощной стеной. Царь Михаил Федорович[559], помимо строительства новых укреплений, создал в Астрахани Стрельцов город, что означает «город солдат», ибо там надлежало селиться военным. Теперь я постараюсь дать краткое описание этой земли и ее населения.

Кажется, не вызывает сомнений, что татары были неизвестны древним географам, которые описывали их под общим названием скифов и сарматов. Очевидно, что татары состоят из нескольких народностей, различающихся меж собой по именам, языку и обычаям. Говорят, что ногайцы с казанскими и некоторыми другими татарами, населяющие земли меж Волгой и Доном, также именуемым Танаисом, относятся к индийцам, которые, около 1212 года восстав против своих правителей, эмигрировали и поселились на Palus Meotis[560] рядом с Черным морем, расширили свои завоевания до реки Дон, а оттуда добрались до Волги, рядом с которой проживают и по сей день. Ногайцы живут по берегам Каспия от реки Яик до Волги. Они рассказывают, что их главный город Астрахань был построен татарским ханом по имени Астра, откуда и пошло название города: Астра-хан[561]. До того как эти земли завоевали русские, их населяли только татары, но теперь им не дозволено ни жить в городе, ни строить новый, ни обносить свои города и деревни защитными стенами.

Ногайцы живут по большей части в круглых хижинах, сделанных из камыша или тростника, которые редко превышают двенадцать или тринадцать ярдов в окружности, с отверстием наверху, чтобы выходил дым, однако даже в самой бедной хижине есть сокол или ястреб, ибо эти татары большие мастера такого вида охоты. У них имеются ястребы всех мастей и размеров, и каждый обучен охотиться на определенный вид дичи. Русские зовут ногайцев кочевниками, потому что летом у них нет постоянного жилища, они все время переходят с места на место: складывают свои хижины, грузят их на повозки, а жен и детей вместе со скарбом сажают на верблюдов, лошадей и волов и кочуют в поисках лучших пастбищ для скота. С приближением зимы они начинают объединяться со своими соплеменниками, чтобы зимовать несколькими группами рядом с Астраханью, где им выдают оружие для отражения набегов калмыков или других татар с реки Яик. Но как только зима заканчивается, ногайцы обязаны вернуть все оружие. Они не платят дань русскому императору, но должны служить ему во время войн под началом собственных предводителей, поскольку и в мирные времена они живут под властью своих мелких правителей и судей. Чтобы обеспечить повиновение русскому императору, в астраханской крепости в качестве заложников всегда содержатся несколько их правителей, именуемых мирзами.

Религия их – магометанство, той же секты, что и у турок, если не считать немногих, перешедших в греческую веру. У них принято, как у назареев[562], посвящать некоторых своих детей Богу или тому или иному святому. От прочих их отличает кольцо, которое мальчики носят в правом ухе, а девочки в ноздре. Живут они за счет того, что дают им скот, охота и рыболовство. В пищу вместо хлеба употребляют высушенную на солнце рыбу, хотя также делают пирожки из муки и риса. Едят верблюжатину и конину, очень ценят лошадиное молоко. Обычное их питье – молоко с водой, однако, если не считать вина, гидромели[563] (или медовухи) и бренди, они безразличны к хорошему астраханскому пиву. Скот у них в основном тот же, что и у калмыков.

Ногайцы внешне красивее калмыков, особенно женщины. Мужчины носят свободную одежду из грубой материи, а поверх нечто вроде накидки из овчины, шерстью наружу, и на головах такую же шапку. Шапка обычно черного цвета. Женщины одеты в белые льняные одежды, на головы надевают плетеные шапочки, обе стороны которых украшены множеством висящих серебряных монет. Климат здесь очень жаркий, жара в сентябре и октябре намного сильнее, чем в самые знойные дни в Британии, но, несмотря на это, зима, обычно продолжающаяся не более двух месяцев, настолько холодная, что огромная река замерзает, а лед делается столь крепок, что держит и сани, и лошадей.

К западу от Волги, в сторону Черного моря лежит громадная пустыня длиною триста пятьдесят верст, а к северу, вдоль берегов Каспия расположена еще одна длиною четыреста верст. Ни на той, ни на другой на всем протяжении этой обширной территории нет никаких малых или больших городов и деревень, не видно даже ни одного дерева или пригорка, лишь изредка попадаются небольшие участки травы. Нет здесь и воды, кроме той, что дает река Кизляр или редкие водоемы со стоячей соленой водой. Однако эти две пустыни изобилуют запасами соли, ибо в десяти-двадцати верстах от Астрахани пролегают соляные жилы, и соль толщиною в палец, отвердевая на солнце, плавает на поверхности воды чистая и прозрачная, словно горный хрусталь, и пахнет, точно фиалка. Отсюда соль развозится по всей России. Три главных соляных рудника называются Мочаковское, Каинково, Гвоздовское, где соль имеется в таких количествах, что за два пенса можно на месте купить сто фунтов. Соль везут на Волгу, а оттуда доставляют в другие части страны.

Астраханский остров Долгий и некоторые другие земли этой провинции изобилуют прекраснейшими фруктами, не уступающими по красоте и вкусу никаким иным, даже персидским и индийским. Здешние яблоки, айва, орехи, персики и дыни превосходят по качеству другие сорта, особенно это касается арбузов с коркою ярко-зеленого цвета, мякотью цвета гвоздики и черными семечками. Они приятны на вид, изумительны на вкус и так дешевы, что два арбуза можно купить всего за пенс[564], так велики, что одного арбуза достаточно для двух человек, и так освежают, что люди, заболев лихорадкою, могут их есть безо всякой опаски. Прошло не больше ста лет с тех пор, как в этих местах появился виноград. Хотя персы привезли сюда несколько образчиков, первым посадил лозу монах, немец по происхождению, в саду своего монастыря, расположенного в пригороде Астрахани. Эти несколько лоз прижились и разрослись, так что потом виноград не только посадили вдоль дорожек и у беседок, но и разбили целые виноградники. Они на редкость большие и столь урожайные, что столы щедро обеспечены отличным вином, красным и белым, которое к тому же производят в таком количестве, что теперь его достаточно имеет и наша армия. Кроме того, в Астрахани и по всей Волге можно найти огромное число лекарственных растений, которыми усеяны поля. Молочай здесь ростом с человека, а корень дудника толщиною с человеческую руку. Вниз около тридцати верст по реке расположено одно из лучших рыбных мест на Волге, откуда город снабжается лососем, севрюгой, белугой, осетриной, стерлядью и многими другими видами вкуснейшей рыбы, а на небольших островах в окрестностях водится множество самой разнообразной дичи. Хотя на окрестных землях не особенно хорошо растут зерновые, нехватка прекрасно восполняется плодородными землями Казани, так что в целом Астрахань можно справедливо назвать одним из самых удобных и привлекательных городов Европы. Но вернемся к нашему рассказу.

На следующий день после прибытия я явился к его императорскому величеству и преподнес ему три куска гипса, которые взял в Тенешево, и это так сильно его обрадовало, что он тут же отдал мне приказ разработать карьер, оказавшийся прекраснейшим в своем роде. Император заметил, когда я преподносил ему эти куски, что ни один минерал не был найден его подданными, но многие, напротив, были обнаружены иностранцами. Однако его величество не задумался о трудностях, которые ожидают тех людей, на чьих землях обнаружится нечто подобное, ибо они не только лишены всякой выгоды от находки, но и обязаны разрабатывать шахту своими крепостными, не получая никакого вознаграждения, что подтверждает русскую поговорку: «Все, что имеем, принадлежит Богу и императору».

В этом городе я разместился в доме вдовы, у которой была девушка-служанка, купленная у татар как рабыня. Эта служанка украла у хозяйки какие-то вещи, которые впоследствии у нее обнаружили, и девушку сурово наказали. Она пригрозила отомстить хозяйке, которая в тот момент не обратила внимания на сию угрозу. Однако через несколько дней с хозяйкою случился такой приступ безумия, что ее пришлось связать, а девушка меж тем исчезла. В сундуке же у нее были найдены различные травы, коренья и порошки. Исследовав их природу, врачи вскоре нашли причину умственного расстройства женщины, и после соответствующего лечения она пришла в себя. Отряд татар привел рабыню, которая после разбирательства призналась в содеянном, заявив, что умеет колдовать и знает, как отомстить обидчикам. После чего ее сначала высекли в городе, а потом отдали татарам, чтобы они продали ее где-нибудь подальше.

Один из пригородов Астрахани отдан для жительства армянам, ведущим обширную торговлю с Персией, но, без сомнения, самый большой вклад в процветание торговли вносят баньяны[565]. Это язычники-индусы, чье основное занятие – торговля, и в городе у них имеется своя фактория. В то время умер один из их главных купцов, и его жена попросила разрешения у императора сжечь себя вместе с телом мужа, как того требует обычай их страны. Но его величество, не желая потакать столь варварскому обычаю, отказал. Индийская фактория была так сильно этим недовольна, что пригрозила уйти из города вместе с товарами. Его величество, поняв, что никакие доводы не смогут заставить женщину изменить свое решение, в конце концов разрешил им действовать, как считают нужным. Обряженное тело умершего отнесли на некоторое расстояние от города, где из груды сухих сучьев был сложен погребальный костер, поверх которого его и положили. Перед костром повесили индийские ковры, чтобы покойника не было видно. Жена в лучшем своем наряде, с украшениями в виде сережек, нескольких колец на пальцах и жемчужного ожерелья, в сопровождении индусов обоих полов была подведена брамином, или священником, к погребальному костру, который разожгли при ее приближении. После этого она раздала свою верхнюю одежду и драгоценности подругам и знакомым, с которыми чрезвычайно торжественно попрощалась, и, когда огонь разгорелся и ковры были убраны, бросилась в самый центр пламени. Тогда подруги стали обильно поливать ее маслом, отчего она вскоре задохнулась, и оба тела сгорели дотла. Пепел аккуратно собрали и поместили в урну, чтобы передать родственникам в Индии.

Этот варварский обычай появился по политическим причинам, ибо при полигамии, когда возникали зависть и ревность у женщин, враждовавших меж собою за благосклонность супруга, случалось, что те, кто считали себя обделенными, находили способ убить мужа. Поэтому, чтобы они лучше заботились о жизни супруга, было приказано только тех жен, которые пожелают отправиться вслед за ним в иной мир путем сожжения на погребальном костре мужа, считать честными и добродетельными, а тех, кто не докажут таким образом свою любовь, после его смерти обречь на вечный позор. Несмотря на то что обязательство сгореть вместе с умершим мужем в случае невыполнения этого обычая не предполагало никакого иного наказания, кроме позора за отказ участвовать в сей ужасной церемонии, таково было чувство чести и любви для репутации баньянских индусок, что существуют бесчисленные примеры того, как они добровольно жертвовали своими жизнями, бросаясь в горящий костер. А делать это с радостью их заставляет убеждение, что женщина, так сильно любящая своего мужа, что даже готова сжечь себя после его смерти, будет жить с ним в ином мире в семь раз дольше и наслаждаться им в семь раз больше, чем в этом мире, причем без всяких соперниц. Так что они видят в подобной смерти путь, ведущий ко всем наслаждениям, которых в этом мире на их долю выпало слишком мало. Обычай сей распространен не во всей Индии, а только среди баньянов[566].

Индию населяют три разные народности: во-первых, индостанцы, древние коренные жители страны, праздный и ленивый народ; во-вторых, моголы, пришедшие туда из Великой Татарии, воинственные, любящие оружие; и, в-третьих, баньяны, происходящие из Китая, все поголовно язычники, занимающиеся исключительно производством и торговлей[567]. Баньяны несопоставимо более изобретательны, проницательны и цивилизованны, чем другие индийцы. Ни в Персии, ни в турецких владениях нет торговли, которой бы в основном не управляли они, как и нет таких товаров во всей Индии, которыми они бы не торговали. От тех, кто исповедует магометанство, баньяны отличаются своими обычаями, ибо они не носят длинные волосы, не бреют головы, их женщины не закрывают лица, как прочие магометане. Среди них особенно ценятся черные зубы, и белозубых европейцев они называют «бондра», что значит «обезьяны». Они не носят штаны, как другие индийцы, а заворачиваются в кусок тонкого шелка, который свешивается им на бедра. Поверх же они надевают блузу, потом верхнюю одежду, подвязанную кушаком на поясе. Под нее еще надевают узкую фуфайку, рукава которой доходят только до локтя. Они носят туфли из бархата, парчи или золоченой кожи, закрепляющиеся на ногах ремешками, и снимают их, входя в комнату, где полы обычно покрыты ковром, вне дома же ходят в деревянных башмаках.

Их брамины, или священники, отличаются от остальных жителей лишь головным убором. Это льняная ткань, замотанная несколько раз, чтобы скрыть «священные волосы», которые никогда не стригут. Также у них на теле от плеч до пояса грудь пересекают две бечевки, и они ни за что их не снимают, даже если речь идет о спасении собственной жизни. Более того, их святость ставится так высоко, что ни один брак не может считаться освященным, если невеста не получила посвящения от брамина, для чего ее обязательно приводят к нему, тот же оценивает свою «святую обязанность» в заоблачных суммах, предлагая, кроме прочего, избавить жениха от излишних трудностей. Так хитрый священник, пользуясь простодушием паствы, наилучшим образом совершенствует собственные природные таланты, удовлетворяя одновременно свое желание и свою алчность. Но и это еще не все, ибо муж сохраняет такое благочестивое уважение к своему соучастнику в браке, что если баньян отправляется в путешествие или ему приходится оставаться вне дома, то на время своего отсутствия он передает всю семью, а особенно жену попечительству священника, который заменяет мужа до его возвращения. А жена берет на себя обязанность лелеять его ослабевший дух путем мощных восстановительных процедур, и в этом умении индийские женщины превосходят всех прочих. В некоторых случаях они также большие мастерицы по части совсем несложных способов отправки в мир иной своих благоверных. Такие сведения почерпнул я в Астрахани.

Некоторое время назад генерал Ветерани[568] был отправлен через огромную Астраханскую пустыню с армией в семь тысяч драгун и десять тысяч казаков в сопровождении двадцати тысяч калмыцких татар и очень длинного каравана верблюдов, везших провизию и воду, с приказом атаковать и уничтожить Андреоф, чтобы отомстить за многочисленные разорительные набеги на русские земли. Вскоре вслед за генералом вышли еще десять тысяч казаков и двадцать тысяч калмыцких татар в качестве пополнения для армии, чтобы позволить ему завершить истребление сей провинции.

18 июля наша армия погрузилась на двести пятьдесят галер в сопровождении тридцати пяти транспортных и госпитальных судов. Пехота наша состояла из тридцати трех тысяч бывалых ветеранов, которые участвовали во всех кампаниях долгой войны со Швецией. Мы вышли из Астрахани в тот же вечер под общий салют из всех артиллерийских орудий города и флота. Всю ночь мы шли вниз по течению и на следующий день добрались до устья реки в шестидесяти верстах от Астрахани, где впервые увидели Каспий. Мы спускались по самому западному рукаву Волги – единственному, по которому могут проходить тяжелые суда. Другие водотоки, образующие множество островков, протекают восточнее и впадают в Каспийское море по тридцати двум разным руслам. Летом эти островки обеспечивают пищей большое поголовье скота, все они окружены обширными зарослями толстого, высокого тростника, а изобилие дичи, особенно морской, просто неописуемо. Если выстрелить из ружья, птицы, словно туча, поднимаются в воздух, и тогда с легкостью можно убить очень много. Большего разнообразия не увидишь в известном нам мире. Кроме лебедей и обычных диких гусей, здесь есть очень крупная птица, которую русские называют «баба» или зобовый гусь, а другие зовут пеликаном. Клювы у них, раздвоенные на концах, длиной полтора фута и шириной два дюйма. Некоторые из этих птиц более семи футов от головы до ног, под клювами у них висит сморщенная кожа, похожая на мех, который в растянутом виде вместит три галлона жидкости. В этот мешок они складывают пойманную рыбу, чтобы потом есть не спеша. Здесь водится еще один вид, который называется ложковые гуси. У них длинные, закругленные клювы, на конце плоские, как выбитая чашечка ложки. Эта птица, опуская клюв в воду, производит исключительно неприятный звук, чем-то похожий на крик осла. Другой вид, называемый некоторыми красным гусем, а некоторыми фламинго, обитает по берегам Каспия огромными стаями. Птицы ходят за своим вожаком в организованном порядке и на расстоянии напоминают полк солдат, шагающий за командиром. У них очень длинные ноги ярко-красного цвета и очень длинные шеи; оперение различных цветов, но головы скорее алые, тела покрыты прекрасным пестрым оперением, крылья алые. Это во всех отношениях чрезвычайно красивые птицы. Ростом они превосходят высокого гренадера в головном уборе, однако тела их ненамного больше лебединых. Встречаются еще черные гуси обычного размера, таких больше нигде нет, и на вкус они предпочтительнее всех остальных. Что до диких уток, то их разнообразие невероятно, а описать их многочисленные виды почти невозможно. Не могу, однако, обойти вниманием два из них, показавшихся мне особенно примечательными. Один называется алая утка по цвету оперения, оттененного красивыми перьями других цветов. На голове у нее большой хохолок всех цветов радуги, напоминающий корону. Птица большая и вкусная. Вторая зовется желтая утка, ибо у нее все перья желтые. Эти птицы тоже очень крупные, жирные и исключительно приятные на вкус. А вот что крайне необычно: они строят гнезда на верхушках самых высоких деревьев и, когда птенцы вылупляются из яиц, несут их в клювах к воде. Эта дичь особенно ценится за свои вкусовые качества. К тому же ее легко добывать, потому что она выдает себя шумом, слышным на большом расстоянии. Они всегда держатся парами, и, когда убьешь одну, наверняка убьешь и вторую, поскольку эта птица никогда не покинет своего мертвого супруга или супругу, пока не погибнет сама.

20-го мы снялись с якоря и под командованием генерал-адмирала Апраксина отплыли из устья Волги. Их величества император и императрица еще раньше отбыли в Терки[569], главный город черкесской Татарии, расположенный на самой южной границе владений его величества. Он хорошо укреплен и стоит на острове, образованном реками Терки и Быстрой; его гарнизон насчитывает две тысячи регулярных войск и тысячу казаков, все конные. Коренным жителям, черкесам, не дозволяется жить рядом с городом, они селятся на определенном расстоянии от него. Подул встречный ветер, и наш флот к вечеру встал на якорь. На следующий день ветер не переменился и весь флот перешел на весла. Мы держались как можно ближе к берегу, хотя ближе, чем на четыре или пять верст, подойти из-за мелководья не могли, но и на таком расстоянии весь берег, заросший густым, высоким тростником, не позволял добраться до него даже на челноке. К ночи попутный ветер освободил бедных уставших солдат, которые целый день гребли, не переставая. Ночью ветер не менял направления, в час ночи начался сильный ливень с громом и молнией. Прояснилось утром 22-го, и, поскольку ветер стал попутный, мы плыли весь день, не теряя из виду берег, якорь же бросили ночью у Лабугин (Labugin) на глубине десять футов. Тот день подарил нам любопытное развлечение, касающееся рыб, формой и размером похожих на сельдь. Они плавали, то и дело подпрыгивая над поверхностью воды, и не пытались уйти глубже, хотя мы их ловили и поймали довольно много. Мы решили, что таков их способ существования, но, когда насадили на крючки несколько штук в качестве наживки, поймали осетра и двух белуг, из чего заключили, что эти рыбки держатся на поверхности, чтобы спастись от хищных рыб, точно так же как летучая рыба пытается ускользнуть от дельфинов. Здешние рыбки имеют форму и вкус в точности как у сельди, посему я уверен, что они сельдь и есть.

Рано утром 23-го мы вновь снялись с якоря и с тем же попутным ветром отошли далеко от берега, так что более его не видели. После полудня наш дивизион потерял из виду адмиральский корабль, что доставило нам немалое беспокойство, ибо у нас на борту не было ни лоцмана, ни компаса (надо сказать, что остальной флот столкнулся с тем же неудобством), и, когда наступила ночь, мы, не зная, куда плыть, бросили якорь на глубине восемнадцати футов и стали ждать рассвета. Рано утром 24-го мы продолжили путешествие и, к радости всех бывших на борту, около полудня вновь увидели землю, ибо это был единственный ориентир для определения курса корабля. Однако начался встречный ветер, и нам пришлось перейти на весла и примерно на расстоянии двух верст от суши грести вдоль берега, который был по-прежнему плотно покрыт густым тростником, не позволявшим пристать нигде, кроме устья реки. Ночью командир корабля дал команду стать на якорь, что мы и сделали на глубине в девять футов, после чего поймали очень хорошую рыбу разных видов. На рассвете 25-го числа из-за встречного ветра поступила команда идти на веслах, но мы двигались как можно ближе к тростнику. Некоторые галеры отправили к тростнику свои лодки, и после выстрела из мушкета в небо поднялась масса водоплавающих птиц, так что нам удалось подстрелить немало дичи. Ночью после тяжелого перехода мы снова стали на якорь на глубине четырнадцати футов. Поскольку ветер утром 26-го сменился на попутный, мы рано отправились далее и к вечеру прибыли к устью реки Быстрой, которая протекает рядом с городом Терки, расположенным в трех верстах от берега, где мы и нашли остальной флот, следовавший с адмиральским кораблем.

Во время нашего пребывания его величество получил донесение от генерала Ветерани с радостным известием[570], что тот наголову разбил пятитысячное войско Андреоф, сжег их главный город, опустошил все княжество, захватил всех попавшихся ему жителей, молодых и старых, мужчин и женщин, числом многие тысячи, и отправил их в Астрахань под охраной пяти тысяч казаков и пятнадцати тысяч калмыков. Кроме того, освободил несколько русских рабов обоего пола, которые теперь направлялись в Терки, чтобы оттуда их переправили морем в Астрахань. В ознаменование этого успеха было приказано дать три залпа из всех наших пушек и ружей.

Здесь я не могу не продолжить описание Черкесии и ее обитателей. Город Терки, их столица, расположен на очень просторной равнине, крайне болотистой в сторону моря, на 43 градусах 23 минутах северной широты, около трех верст по окружности. Он хорошо укреплен защитными валами и бастионами, построенными в современном стиле, в достатке снабжен пушками и всегда имеет значительный гарнизон под командованием губернатора[571]. Черкесскому князю, живущему здесь[572], выделено для охраны пятьсот русских, но ни один из его подданных не имеет права пребывать на каком-либо участке фортификаций. После подчинения этих земель России во все укрепленные пункты были введены не только русские гарнизоны и губернаторы, но также магистраты и священники для исполнения христианских обрядов. Впрочем, черкесские татары имеют своих князей, вождей и судей, но при этом судят именем императора, а в важных делах в присутствии русских губернаторов, и все клянутся в верности его императорскому величеству. Одежда черкесов очень похожа на одежду ногайцев, разве что их шапки немного больше, а накидки, также сделанные из грубой ткани или овчины, завязываются лишь на шнурок у шеи, и, так как они не такие большие, чтобы покрыть все тело, черкесы поворачивают их в зависимости от ветра и погоды. К мужчинам-черкесам здесь отношение лучше, чем к ногайцам, а женщины чрезвычайно хорошо сложены, имеют исключительно красивые черты лица, чистую нежную кожу и прекрасные черные глаза, вместе с которыми две черные косы по обеим сторонам лица придают им редкостное очарование. На голову они надевают черную шапочку, покрытую тонкою белою тканью, и завязывают ее под подбородком. Летом они носят одеяния различных цветов, а впереди такой низкий вырез, что видно ниже пупка. Это, а также всегда открытые лица (что отличается от обычаев в большинстве других провинций этих краев), хорошее расположение духа и живая свобода разговора делают их весьма желанными. Несмотря на вышесказанное, черкешенки имеют репутацию очень целомудренных, хотя им редко приходится искать возможность, чтобы вести себя иначе, ибо у них считается вежливым поведением, когда муж выходит из дома, если кто-то придет поговорить с его женой. Но происходит ли женская сдержанность из благородства, когда они таким образом вознаграждают своих мужей за то, что те в них столь уверены, или же она основывается только на репутации, я судить не берусь. Их язык похож на языки других соседних татар, правда, те из них, кто занимает высокое положение, также сведущи в русском. Их религия – язычество, хотя они практикуют обрезание, но у них нет ни священников, ни Корана, ни мечети, как у других магометан. Каждый предлагает богам жертву, когда пожелает, для чего, впрочем, установлены определенные дни скорее обычаем, чем каким-либо распоряжением. Самое торжественное жертвоприношение происходит в случае смерти ближайших друзей: тогда мужчины и женщины собираются в поле, чтобы присутствовать на этой церемонии. Приносится в жертву козел. Его надо убить, освежевать и натянуть шкуру с головой и рогами на крест, разместив его на верхушке высокого шеста, который обычно окружается живой изгородью (чтобы не подпустить скот). Рядом с этим местом приносится жертва: мясо варят и жарят, а потом съедают. Когда пиршество окончено, мужчины встают, поклоняются шкуре, бормоча какие-то молитвы, а женщины удаляются. Затем мужчины завершают церемонию питьем aqua vitae[573], и все это, прежде чем они разойдутся, обыкновенно заканчивается ссорой. Южной границей Черкесии является река Быстрая, а ближайшие соседи – княжество Андреоф, население которого живет между рекой Койсу, берущей начало с Кавказских гор, и речкой Быстрой. Этот народ был побит генералом Ветерани.

Вечером 26-го их величества взошли на корабль, и рано утром 27-го флот отправился далее при благоприятном ветре. Пройдя остров Чечень, мы вскоре увидели землю по обеим сторонам, причиной тому был полуостров, образовавший большой залив длиною в сорок верст, и здесь перед нами впервые поднялись высокие горы Кавказа, вершины которых словно прячутся в облаках. Горы Тавр и Арарат настолько близко расположены, что они кажутся продолжением одной и той же горы, пересекающей всю Азию от Андреоф или Мингрелии до Индий. Арарат – это одна сплошная огромная гора, выше даже самого Кавказа, и вершина ее круглый год покрыта снегом. Говорят, это та самая гора, на которой оказался Ноев ковчег после Всемирного потопа. Армяне, которые называют ее Мессина[574], верят, что там до сих пор остаются части ковчега и что с течением времени они все окаменели и теперь пребывают вне досягаемости, поскольку на гору не забраться из-за окружающих пропастей. Сии высокие горы приносят изрядную пользу мореплавателям в этой части Каспия, ибо большинство очень плохо умеет пользоваться компасом. Разный вид гор со стороны моря служит руководством для лоцманов, определяющих местонахождение корабля. Но возвращаюсь к нашему путешествию: в тот же вечер мы прибыли к устью реки Аграхань[575], где для ночевки встали на якорь, и там случился дождь с громом и молнией.

По команде генерал-адмирала рано утром 28-го началась высадка наших войск, проходившая с большими трудностями. По причине мелководья наши галеры не смогли подойти к берегу, и солдаты вынуждены были долго идти в воде, неся на спине оружие, амуницию, багаж и провиант. Все разгруженные корабли были подтянуты к берегу, и вокруг них для безопасности были возведены полевые укрепления под охраной полковника с шестью сотнями солдат. На кораблях оставались все наши больные, но для подкрепления позднее подошла тысяча казаков из армии генерала Ветерани. Здесь к нам явилось множество черкесских и дагестанских татар с небольшими повозками, лошадьми, верблюдами и волами на продажу. Хорошо понимая, что без всего этого мы не можем отправиться в дальнейший поход, они, пользуясь нашим безвыходным положением, назначали цену по своему разумению. Я купил повозку и двух лошадей: одну для багажа, другую чтобы ехать верхом, и был вынужден заплатить в шесть раз больше настоящей их стоимости.

Мы оставались там до 4 августа, потом снялись с лагеря и отправились в первый переход по Азии. Жара стояла столь невыносимая, что многие солдаты падали по дороге, но мы тем не менее прошагали в тот день двадцать пять верст и ночью пришли на берег реки Сулак. 5-го мы прошли еще десять верст вверх по реке к месту, где для армии были подготовлены переправы. Во время перехода нас встретил шаскал[576], или князь, Тарку, правитель дагестанских татар с пышной свитой и приветствовал его императорское величество на дагестанской земле, предложив свою помощь и уверив, что сделает для нас все, что в его силах. Его подданные также принесли армии всевозможные угощения. После того как наша армия прошла строем перед князем, он, судя по всему, был поражен порядком и прекрасной дисциплиной, которые наблюдал, ибо раньше он никогда не видел регулярных войск, и, посмотрев, как разбивается наш лагерь, отбыл, будучи, несомненно, доволен. Татары принесли в лагерь много винограда, дынь, апельсинов, гранатов, яблок, груш и проч., и солдаты поглощали их с такой жадностью, что у многих начались лихорадка и понос, вследствие чего отныне приносить фрукты в армию запретили. Здесь мы нашли несколько небольших лодок, из которых сделали два парома, чтобы переправить армию через Сулак.

6-го его величество со своей дивизией[577] и несколькими другими полками перебрался на другой берег и разбил там лагерь. А вечером оказать почести императору пришли правитель Горского, правитель Аксая[578] и два дагестанских князя. Первый принес ему в подарок трех прекрасных персидских коней с богатой сбруей, шестьсот повозок для поклажи с впряженными в каждую двумя волами и, кроме того, пятьдесят жирных волов на убой для питания армии. Последние преподнесли его величеству шесть великолепных персидских скакунов с очень богатой сбруей и сотню волов для армии. Все они просили защиты у его величества для себя и своих земель. На следующий день разразилась буря с сильным ветром, в результате чего снесло все наши палатки, а река так поднялась, что вышла из берегов, и посему нам пришлось отойти от нее на некоторое расстояние. Несколько человек, переходивших в это время на другой берег, утонули. А наши галеры получили такие серьезные повреждения, что армия смогла перебраться на другой берег лишь 10-го, когда к нам присоединился генерал Ветерани со своими драгунами и казаками. Тысяча казаков была тотчас отправлена назад для усиления войск, оставшихся на укреплениях, прикрывавших наши галеры в устье реки Аграхань. Генерал привез с собою пленника, правителя провинции Андреоф, которого император велел в тот же день повесить в назидание остальным. Это так сильно возмутило других правителей Дагестана, что они готовы были мстить, и это доставило нам серьезные неприятности.

11-го мы снова были на марше, в авангарде шла половина драгун и казаков, другая же половина прикрывала нас с тыла. В тот день, несмотря на сильную жару, из-за которой многие падали по дороге, мы прошли тридцать верст. Когда же в середине дня мы остановились, обнаружилось, что по горным склонам движется множество вооруженных всадников. В тот момент его величество ехал в арьергарде и, проскакав вдоль войска, спросил, заряжено ли у всех оружие. Когда же узнал, что не заряжено, самолично дал приказ его зарядить, а также велел всем офицерам его дивизии собраться у начала строя гренадерской роты, где, когда мы собрались, сурово укорял нас и отчитывал за пренебрежение своими обязанностями. Мы (а именно старшие полевые офицеры, то есть генералы, а также все капитаны) шли тогда без оружия, ибо шпаги наши были сложены в повозку. Старшим офицерам было приказано идти шеренгой пешком, а капитаны выстроились позади них в три шеренги, и каждый офицер взвалил на плечи по три мушкета. В таком виде мы шли маршем около двух часов по невыносимой жаре, но тут императрица, получив сообщение о нашем плачевном положении, поспешила подъехать к нам в своем экипаже и так горячо попросила за нас, что нам было разрешено снять сию тяжесть, вновь сложить в повозку шпаги и поцеловать руку его величества, который сказал нам, что наказал лишь офицеров своей гвардии, которые призваны подавать достойный пример всей остальной армии. За этим уроком дисциплины последовала расплата. На следующий день бедный капитан гренадеров, человек грузный, умер от изнеможения, а несколько других заболели и позже некоторые из них также умерли. В тот день мы потеряли несколько лошадей из-за ядовитой травы и нехватки воды, но с верблюдами и волами ничего не случилось, из чего я заключил, что траву эту они не ели.

12-го мы достигли города Тарку, пройдя десять верст. Шаскал встретил императора на полпути и проводил его в город, стоящий на склоне горы, довольно открытый, без городских стен, и наша армия расположилась лагерем на просторной равнине под городом[579]. Прибыв в столицу Дагестанской Татарии, я постараюсь дать описание этой провинции и города, исходя из наиболее достоверной информации, которую мне удалось собрать. Их территория простирается от реки Быстрой, служащей границей с Черкесией, вдоль Кавказских гор до Дербента. Черкесы не относятся к подданным турок или персов, всеми ими управляет шаскал, их глава. Пост сей не наследственный, а выборный. Вся дагестанская земля разделена на небольшие уделы, каждый под властью своего правителя, именуемого мирзой, который хоть и получает свое владение по наследству, все же абсолютною властью не пользуется, его власть контролируется главным среди других правителей. Все эти мелкие правители признают своим главою шаскала и оказывают ему уважение, но без полной покорности. В целом это народ лихой, варварский и дикий, живущий в основном грабежом и разбоем. Средства к существованию мужчины в значительной степени получают от кражи детей, включая даже собственных ближайших родичей, и продажи их в соседнюю Персию, предоставляя женам в свое отсутствие заботиться о скоте. Они зовутся дагестанцами от слова «даг», что на их языке значит «гора», то есть получается, что они «горцы». Они выдают себя за потомков амазонок и твердо верят, что царица амазонок Фалестрида отправилась отсюда в Гирканию, чтобы встретиться с Александром Македонским и получить ту услугу, о которой дамы, хоть и чрезвычайно на нее падкие, редко просят сами. Все дагестанцы магометане, они делают обрезание и соблюдают все другие ритуалы турок. Они носят длинную, плотно пригнанную верхнюю одежду, обычно из грубой темно-серой или черной ткани, а сверху накидку из того же материала, правда, зимой она из овчины. На голову надевают шапку прямоугольной формы, сшитую из множества кусочков. Их обувь чаще всего сделана из лошадиной шкуры, сшиваемой только на подъеме. Самого бедного дагестанца обеспечивают кольчугой, шлемом, щитом, а кроме того, саблей, копьем, луком и стрелами.

Город Тарку, будучи самым крупным городом Дагестана, состоит из более чем трех тысяч домов, и в нем очень много жителей. Все дома двухэтажные, с плоскими крышами и стоят близко друг к другу. Прохладными вечерами женщины гуляют по крышам, а мужчины по улицам. При каждом доме есть сад со всевозможными вкусными фруктами, и все сады хорошо снабжены источниками воды. Что касается их женщин, то они на редкость хороши как лицом, так и статью. Кожа лица у них светлая и чистая в сочетании с прекрасными черными глазами и волосами. Но, поскольку мужчины очень ревнивы, женщины все время сидят под замком, поэтому увидеть их – дело непростое. Полагаю, нам это сделать так и не удалось бы, если бы дважды не помог случай. Нам разрешалось посещать город и покупать необходимые вещи, но при этом был дан приказ ходить хорошо вооруженными, крепкими отрядами, ибо в благонамеренность жителей у нас веры не было. Однажды, прибыв в город с несколькими офицерами и хорошей охраной, мы увидели, как один знатный человек заходит в свой дом, и, набравшись смелости, вошли следом за ним явно против его воли. Но, когда наш переводчик сказал ему, что мы все по званию офицеры и просим его оказать нам любезность и удовлетворить наше любопытство, продемонстрировав, что находится внутри его жилища, он в конце концов с неохотой согласился и провел нас в комнаты. Все полы были покрыты великолепными персидскими коврами без какого бы то ни было рисунка, в отличие от циновок и шелковых стеганых одеял, которые используются для ночного сна. Нет у дагестанцев ни столов, ни стульев, все сидят или лежат на полу. Вместо стекол окна закрываются клетчатыми шторами, очень хитро сплетенными из тростника, через них можно видеть, что происходит на улице, но самому оставаться невидимым. Стены и потолок белые, без орнамента. Потом хозяин повел нас во двор, прямоугольный по форме и разделенный посередине высокой стеной, отделяющей его личную половину от женской. Показав нам также свой сад, где во множестве растут разнообразные фрукты, дагестанец пригласил нас присесть на диван на веранде и угощал кофе, фруктами и сладостями. Капитан Бруни, один из нашей компании, показал ему очень милое зеркальце для бритья, которое носил в кармане, и, заметив, что оно понравилось нашему хозяину, тотчас преподнес его ему, чем, похоже, снискал его расположение. Побеседовав с хозяином, мы попросили его позволить нам на почтительном расстоянии посмотреть на его женщин и на одежду, которую у них принято носить. Хотя и неохотно, он в конце концов согласился и сам пошел на женскую половину, чтобы, как мы предположили, приказать женщинам приготовиться к встрече. Вернувшись, он снова сел, и мы продолжили беседу. Затем он опять вышел, привел четырех жен и восемь наложниц и поставил их в ряд, чтобы нам было удобнее их рассматривать, после чего занял свое место на диване рядом с нами. Однако дамы, недовольные, что на них смотрят с такого расстояния, дружно двинулись вперед и уселись на диван напротив нас. Такое откровенное поведение совсем не понравилось нашему хозяину, а женщины, нисколько не обращая на это внимания, очень пристально разглядывали наши костюмы и через переводчика задавали нам множество вопросов, особенно касающихся обычаев и одежды наших женщин, в том числе сколько женщин разрешается иметь мужчине в нашей стране. Когда же они узнали, что ни одному мужчине не разрешается иметь больше одной жены и что женщинам так же, как и мужчинам, можно бывать на улице и ходить в гости к соседям, они захлопали в ладоши и с восторгом воскликнули: «О, счастливая, счастливая страна!» Наш хозяин, которому их поведение явно пришлось не по душе, тотчас приказал им удалиться на свою половину, и они крайне неохотно повиновались. Все они были на редкость симпатичными созданиями, но наложницы по красоте превосходили жен, что не удивительно, ибо мужчины женятся по договоренности, а наложниц выбирают сами. Еще немного побыв в доме дагестанца, мы откланялись, но, уходя, пригласили его на следующий день к нам в лагерь. Когда он пришел, мы очень старательно его развлекали, и, похоже, ему особенно понравилась наша полковая музыка. Прощаясь, он сказал, что, поскольку мы проявили по отношению к нему столько вежливости и внимания, он всегда будет рад принять нас в своем доме, пока мы пребываем в этих краях. Но, несмотря на все наши попытки, больше нам так и не удалось к нему попасть.

Второй раз мы увидели дагестанских дам в палатке императрицы. Женщины шаскала в сопровождении других знатных дам прибыли выразить свое почтение императрице. Они были так тщательно скрыты в экипажах, что увидеть их не представлялось никакой возможности. Когда же они оказались в палатке императрицы, их усадили на подушки из темно-красного бархата, которые были разложены поверх покрывавших землю персидских ковров. Дамы сели, скрестив ноги, как у них заведено. Когда все расселись, императрица отдала приказ, чтобы в палатку пустили офицеров посмотреть на женщин, которые и в самом деле были на редкость красивы. Ее величество распорядилась, чтобы, когда одна группа офицеров удовлетворит свое любопытство, они удалились и дали возможность сделать то же самое другой группе, так что визит дагестанских дам затянулся до очень позднего часа. После чего слуги императрицы отвезли их назад в город с большим количеством факелов, и дамы остались весьма довольны приемом. Не только получив информацию, но и ощутив, как свободны наши женщины, они, конечно, восприняли это с таким же воодушевлением, как и женщины нашего хозяина-дагестанца. И, осмелюсь сказать, если бы мы вздумали поискать желающих отправиться c нами среди сих прекрасных дочерей амазонок, их мужья остались бы так же без женщин, как в те далекие времена.

После того как манифесты его величества были обнародованы не только в Дагестане, но и в Дербенте, Баку и Шемахе, 15-го числа из Дербента пришли письма с уверениями, что манифесты были приняты с великой радостью и что люди с большим удовольствием пойдут под защиту императора, когда бы он ни пришел со своею армией. При такой новости был издан приказ, чтобы каждый, кто служит в армии, от высших чинов до нижайших, принес камень среднего размера в центр лагеря, где и был воздвигнут крест, вокруг которого сложили гору камней, сотворив таким образом, как я полагаю, долговечный монумент, после чего было проведено богослужение. 16-го мы отправились далее и прошли двадцать пять верст под палящим солнцем до реки Манас[580], которая в достатке обеспечила нас водой. Однако мы не смогли раздобыть фураж и были вынуждены отправить лошадей пастись среди гор, где многие были пойманы и уведены татарами, а среди них и три мои. Когда на следующий день, 16-го, мы тронулись в путь, генерал Ветерани был настолько любезен, что приказал двум драгунам спешиться и впрячь своих коней в мою багажную повозку, но самому мне пришлось идти пешком, что было чрезвычайно утомительно в столь жарком климате. Мадам Кампенгаузен[581], одна из статс-дам ее величества, заметив, что я иду пешком перед своею ротою, вечером послала осведомиться у меня, в чем причина, и, узнав о моем несчастье, была так добра, что поведала о нем императрице, та же милостиво велела своему конюшему дать мне лошадь и сбрую. А его величество, прослышав о моей нужде, приказал выдать мне еще одну лошадь, так что я вновь очутился в седле, как и мой слуга. Однако в ту ночь я купил себе для перевозки багажа двух верблюдов, по пятнадцати рублей за каждого, а повозку свою отдал одному из офицеров, у которого появилась в ней необходимость. Довольно скоро я хорошо осознал, сколь полезны верблюды, которые не только везут тяжелую поклажу, но и питаются там, где не могут кормиться лошади, и живут несколько дней без воды, если вместо нее получают пригоршню соли. В тот день мы прошли по каменному мосту реку Манас и на небольшом расстоянии от нее реку Бойнак и остановились лагерем у Старого Бойнака[582], прошагав тридцать верст и миновав большие хлопковые и шафрановые поля. За день мы потеряли нескольких лошадей, павших от жары, усталости и отсутствия фуража. Следует заметить, что в этих краях лето чрезвычайно жаркое, вся трава совершенно высохшая, сожженная солнцем, поэтому местные жители вынуждены кормить скот сеном, которое заготавливается зимой, когда много травы и пастбищ. Из этого места его величество направил трех казаков с проводником к султану Уденичу (Udenich)[583], жившему в горах на некотором расстоянии от нас, с требованием прислать депутацию для совещания, выразив также желание получить для обеспечения армии вьючных животных, чтобы перевезти наш багаж в Дербент.

18-го мы прошагали двадцать пять верст и разбили лагерь на берегах реки Инчхе[584], где к нам вернулся проводник с ответом султана. У него были отрезаны нос и оба уха. Он сообщил, что трое казаков были при нем убиты самым жестоким и варварским способом, и султан поручил ему сказать императору, что, если кто-то из его людей попадется ему в руки, с ними поступят точно так же, а что касается совещания, которого желает император, то они готовы его провести с саблями в руках.

19-го татары появились на склоне горы числом двенадцать тысяч, чтобы воплотить в жизнь свои угрозы. Но, поскольку после возвращения посланца мы были настороже, армия тотчас же, не снимая палаток, встала под ружье, и его величество лично пошел на неприятеля лишь с одной своей дивизией, состоявшей из шести батальонов, приказав следовать за ним только части армии. Когда мы приблизились к подножию горы, началась перестрелка, не нанесшая особого ущерба ни одной из сторон. Поскольку противник находился на возвышении, мы не могли стрелять из пушки. Император, поняв, что они будут оставаться на этой позиции и не станут наступать на нас, приказал драгунам и казакам обойти неприятеля и напасть с горы, что и было незамедлительно исполнено. Когда наши поднимались по склону, мы все время наблюдали за ними, но неприятель их не видел, пока они не подобрались к нему сзади, и тут началась страшная сеча. Татары бежали со всех ног, оставив на месте от шестисот до семисот человек убитыми. Сорок человек были взяты в плен, среди них кое-кто из знати, в том числе магометанский священник, который был одним из их главных вожаков. Именно он не только посоветовал, но и совершил собственными руками ужасное и жестокое убийство трех казаков, разрезав им живым грудь и вырвав сердце. Потом их тела, насаженные на кол у дворца султана, нашли наши драгуны, преследуя противника до самых дворцовых ворот, и, войдя во дворец, они убили всех, кто попался им на пути, числом более трех тысяч мужчин, ибо женщин и детей противник укрыл в горах еще до того, как отправился в экспедицию, в результате которой резиденцию султана и шесть деревень сожгли и сровняли с землей.

В ходе преследования отряд драгун загнал двадцать татар в узкое место, откуда не было возможности выбраться. Поняв, что их плотно прижали, татары пали на колени и всем своим видом дали понять, что умоляют о пощаде, протягивая свои ружья прикладом вперед. Посему двадцати драгунам был дан приказ спешиться и забрать у них ружья. Но, когда драгуны двинулись к татарам, эти головорезы поднялись с колен и стали метать в них свои копья. Они убили всех драгун, после чего смело бросились в атаку с саблями наголо и ранили еще нескольких. Они не сдавались, пока всех их не изрубили на куски.

Генерал Румянцев получил приказ идти с шестью батальонами на помощь драгунам, чтобы уничтожить резиденцию султана, но по дороге нас атаковали шестьсот всадников, посланных соседним вождем на помощь Уденичу. В атаке они то наступали, то отступали в очень необычной манере: их строй имел двадцать человек по фронту и пятьдесят в глубину, и они двигались друг за другом, обнажив сабли. Первые ряды сначала бросались на нас, и мы отражали их своими привинченными штыками, потом они резко разворачивались и становились в арьергарде. После такой атаки, длившейся около получаса, нападавшие решили, что будет лучше, если они удалятся. Они потеряли убитыми и ранеными несколько человек и лошадей. В сем бою один из их командиров, отличавшийся особенным мужеством и энергией, бросался на нас несколько раз и ранил двух солдат. Генерал Румянцев, наблюдая за ним, увидел, что в руке у меня ружье, и пожелал, чтобы я попробовал свалить этого командира, что я и сделал при очередном его нападении. Я попал ему в бедро, он упал с лошади, и их (его и лошадь) сразу же схватили. Генерал с удовольствием подарил мне ту лошадь и сбрую, а также саблю, лук и стрелы. Уздечка и сбруя были украшены гвоздиками из позолоченного серебра, ножны сабли также были филигранной работы. Лошадь я продал за шестьдесят дукатов, а саблю, лук и стрелы привез с собою в Британию, где они хранятся у меня до сих пор. Таким способом генерал Румянцев несколько компенсировал лошадь и сбрую, оставленные мне маршалом Вейде и отобранные у меня, о чем я рассказывал ранее. По завершении стычки мы продолжили двигаться в сторону резиденции Уденича, и по всему пути дорога была устлана трупами тех, кого в ходе преследования убили наши драгуны. Среди прочих лежал юноша лет восемнадцати-двадцати. Его голова была отсечена совсем недавно. Красота лица его и всего облика даже в смерти была столь поразительна, что, проходя мимо трупа, каждый из нас останавливался посмотреть, говоря, что никогда не видел никого, кто мог бы сравниться с этим юношей. Но, поскольку восхищение такой красотой замедляло наше движение, генерал приказал убрать тело с дороги. Прошагав маршем около пятнадцати верст, мы повстречали возвращавшихся драгун и казаков с богатым грузом трофеев и, после того как генерал Ветерани сообщил Румянцеву, что дело полностью закончено, все вместе отправились в обратный путь и, подойдя к той возвышенности, где противник появился впервые, обнаружили, что двадцать один пленный был повешен в качестве возмездия за жестокое убийство наших трех казаков. Один из пленных с отрезанными носом и ушами был отправлен к султану Уденичу с письмом, в котором султана бранили за дикую жестокость по отношению к нашим невинным посланцам. Священник же за его нечеловеческое варварство был четвертован.

Пока эти наши воины отсутствовали, исполняя приказ, генерал-адмирал Апраксин, командовавший всей армией, допрашивал пленных и спросил, почему они подвергли столь жестокой смерти наших невинных посланцев. Те ответили, что ничего более о том не знают, но что сделано это было по приказанию султана и по наущению священника. После этого был допрошен священник, который очень смело отвечал, что сделал бы то же самое с каждым из наших людей, попадись они ему, чтобы отомстить за то, что мы учинили с татарами из Андреоф, чей правитель был предан нами столь постыдной смерти и чьими друзьями и союзниками они себя числят. Кроме того, они – свободный народ и не желают подчиняться никакому владыке на свете. Затем адмирал спросил его, как они решились напасть на такую многочисленную и обученную армию, намного превосходящую любые силы, которые им удалось бы собрать, включая поддержку соседей. На что священник ответил, что они вовсе не боятся наших пехотинцев, которые не смогли бы преследовать их в горах, а что до казаков, то в предыдущих боях они часто казаков побеждали, однако более всего их смущали наши «синие мундиры» (то есть драгуны), державшиеся верхом очень близко друг к другу. Потом он сказал адмиралу, что нет нужды более задавать ему вопросы, ибо он твердо намерен не отвечать, и что он не просит и не надеется на милость таких собак-христиан, как мы, после чего священника увели. Когда к палатке адмирала привели на допрос другого пленника, он не пожелал отвечать ни на один заданный ему вопрос, за что было приказано его раздеть и бить кнутом. Но, получив первый удар, он выхватил шпагу, висевшую на боку у офицера, и кинулся с нею на адмирала, которого наверняка убил бы, если бы двое часовых, стоявших у палатки, не проткнули его своими штыками. Однако, даже упав, он вырвал мушкет у одного из часовых, начавшего бороться с ним за свое оружие, и в результате сей отчаянный пленник откусил большой кусок мяса на руке часового, после чего его быстро прикончили. Как раз в это время появился его величество, и адмирал сказал ему, что наверняка пришел на эту землю, чтобы быть сожранным бешеными собаками, ибо он никогда в жизни не был так напуган. Император ответил с улыбкой, что если бы народ сей страны овладел искусством войны, то ни одна нация не смогла бы с ними справиться.

Имея намерение держать этот народ в страхе, император повелел построить форт на реке Инчхе под руководством инженера барона Ренна[585], лейтенанта гвардии, а для работы и охраны ему были приданы все калмыцкие татары, а также несколько казаков.

Армия вновь выступила в поход 21-го. Пройдя двадцать верст среди виноградников и фруктовых садов, мы ночью достигли реки Дурбак. Здесь нас встретил гонец с торжественным кортежем из хорошо укрепленного города Баку, чтобы поздравить его величество с благополучным прибытием в здешние края. Он вручал народ и город его покровительству, настоятельно прося избавить их от узурпатора Мир Махмуда, от которого за последние два года удалось найти средства защиты, и умоляя императора поторопиться, чтобы жители города почувствовали облегчение.

22-го мы прошли еще пятнадцать верст через сады и виноградники и оказались у небольшой речки, где росло много травы, которой нам так не хватало на всем пути от Тарку до этого места. На следующий день, 23-го, мы продолжили свой путь среди прекрасных виноградников и через пятнадцать верст прибыли в Дербент. На полдороге его величество был встречен наибом[586] и знатными жителями, вручившими ему ключи от города и тут же предложившими пустить наши войска в цитадель и разместить там гарнизон для охраны Дербента, который уже долгое время сам защищался от нападений узурпатора Махмуда. Это щедрое предложение было встречено с большою благодарностью. В тот же день под тройной залп всей дербентской артиллерии мы прошли маршем через город и разбили лагерь на его южной стороне. Так мы впервые ступили на землю Персии. Теперь из лагеря нам хорошо была видна гора Арарат, вершина которой возвышалась над всеми горами Кавказа. Император назначил губернатора и трехтысячный гарнизон в крепость, тотчас же с великой радостью переданную им местными жителями, ибо наконец они освободились от изнурительной и тяжелой обороны, которую так долго держали, защищая город от войск узурпатора. На крепостных валах установили сто чугунных и шестьдесят медных пушек, двенадцать и девять фунтовых орудий с большим количеством боеприпасов. На небольшом расстоянии на каждой стороне крепости стоит по высокой сторожевой башне, с них можно издалека увидеть приближающегося противника.

Город Дербент в провинции Ширван, расположенный на 41 градусе 51 минуте северной широты, находится на берегу Каспийского моря. Его стены погружены в воду на десять футов, чтобы к ним нельзя было подойти; его длина с востока на запад составляет почти пять верст, но ширина непропорциональна длине. Он не только представляет собою границу Персии, находясь на самом ее рубеже с этой стороны, но и, спускаясь с гор к морю, может совершенно справедливо быть названным воротами в Персию. Город разделен на три отличные друг от друга части. Крепость, расположенная на вершине горы, всегда имела сильный персидский гарнизон. Вторая и главная часть простирается от подножия горы до нижнего города, который образует третью часть, спускающуюся к морю. Эта третья часть, некогда населенная греками, сейчас не столь обитаема, ибо в основном превращена в сады, с тех пор как место сие было отвоевано у турок. Весь город окружен очень крепкою стеною, такою широкою, что по верху ее может спокойно проехать повозка, а по сторонам построены прямоугольные башни на надлежащем расстоянии друг от друга. Стены возведены из больших прямоугольных камней, похожих на груду скрепленных морских раковин, однако они твердые и прочные, как мрамор, а если их отполировать, то очень красивы. Этот камень добывают в большинстве каменоломен Кавказа. Дома построены и убраны в таком же стиле, как в Тарку. Жители все магометане, кроме некоторого количества евреев, чье основное занятие – торговля украденными детьми, которых привозят на здешний базар татары из соседнего Дагестана, а также турецкими или русскими пленными, которых они добывают во время своих вылазок, а евреи уводят далее в Персию, где и продают.

На горе над городом, в основном покрытой лесом, можно обнаружить развалины очень древней стены, которая, надо отдать должное местной истории, когда-то связывала это место с Черным морем, увеличивая территорию по длине почти на триста верст[587]. Однако это все, что нам известно наверняка. Развалины стены видны и по сию пору: где-то они имеют высоту шесть футов, где-то два или три, а где-то следы ее совершенно теряются. На некоторых близлежащих горах виднеются также развалины нескольких старых крепостей прямоугольной формы, в двух из которых, до сего времени не снесенных, стоит персидский гарнизон. Местные жители в основном придерживаются мнения, что город Дербент был построен Александром Великим[588] и что длинная стена, доходившая до Черного моря, была возведена по его приказу, чтобы предотвратить набеги скифов на Персию.

Рядом с нашим лагерем мы увидели несколько тысяч захоронений, покрытых полукруглыми (цилиндрическими) камнями выше обычного человеческого роста, на них были арабские письмена. Рассказывают, что в былые времена (однако уже после Магомета) в Мидии был некий царь по имени Кассан, который на этом месте потерпел серьезное поражение в битве с дагестанскими татарами, и что в этих могилах похоронены тела его офицеров, зарубленных на поле боя. Рассказ этот не кажется полной выдумкой, поскольку неподалеку, рядом с морем, находятся еще сорок могил, превосходящих по размеру те захоронения и огражденных стеной. На каждой есть свой флаг, и, как нам сказали, в них покоятся многие знатнейшие правители и прочие благочестивые люди из их окружения. Сюда приходят и персы, и татары обоего пола, чтобы почтить память усопших. Они целуют гробницы, кладут на них руки и молятся.

У жителей Дербента есть легенда, повествующая об Александре Великом и Мелкихатун, вдовствующей султанше провинции Ирван. Прибыв в те края, Александр явился под видом собственного гонца в город Берда, резиденцию султанши, чтобы потребовать сдачи ее самой, ее города и всей страны на милость победителя. Мелкихатун, женщина любознательная и обладавшая изысканным вкусом, заранее раздобыла портрет Александра, писанный с натуры, так что, как только он предстал перед нею, она уже знала, кто он такой. Когда он передал свое послание, султанша пригласила его пообедать с нею, после чего он получит ответ и сможет доставить его царю, своему господину. Затем его провели в большую залу, где стол был покрыт золотом и серебром, а на отдельных блюдах из золотой посуды лежали горы драгоценностей. Великого завоевателя усадили рядом с царицей, и она настойчиво уговаривала его что-нибудь съесть, чем Александр был весьма удивлен и спросил царицу, нет ли у нее какой-нибудь иной еды, кроме той, что он видит перед собою, ибо все это не утолит его голод. Тогда она сказала: «О, Александр! Я думала, тебе для жизни более ничего не нужно, ведь ты разорил столько стран и оставил бедных жителей погибать в нужде. Теперь ты видишь, что, если у тебя есть все сокровища мира, но нет пищи, тебе придется погибнуть самому». С этими словами она велела отодвинуть занавес, закрывавший портрет Александра, который висел прямо напротив него, и тому стало ясно, каким образом она его узнала. Царица сказала Александру, что, хотя он теперь в ее власти, она подарит ему все свои сокровища, поскольку она поняла, что богатство – это единственное, что толкает его на разорение мира. Взамен она попросила, чтобы ей и ее подданным разрешили обрабатывать свою землю и наслаждаться этой землей в мире. Поведение и мудрые речи царицы так понравились великому Александру, что он согласился удовлетворить ее желание, даже не взяв от нее никаких подарков, кроме портрета. И после обильного угощения удалился, довольный царицей и устроенным ему приемом. Говорят, он потом направился в провинцию Ширван, где основал Дербент и отдал приказ построить стену оттуда до Черного моря со сторожевыми башнями через каждую милю, что и было в точности исполнено. Рассказывают также, что именно в Дербенте он встретился с царицей амазонок Фалестридой, чьи владения простирались отсюда до реки Быстрой на границе с Черкесией.

Тринадцать транспортных судов с провиантом для армии прибыли из Астрахани в устье реки Милукенти. 24-го мы отправились туда и через пятнадцать верст увидели, что они стоят на якоре. Здесь его величество предложил устроить пристань на Каспии для своих кораблей, ибо другого подходящего места рядом с Дербентом не было, и я получил приказ возвести форт для ее прикрытия. Драгунам было немедленно велено сделать фашины и палисады, а пехоте – копать землю. В первую ночь после того, как были разведены костры, нас посетили существа, именуемые шакалами, которые выли самым жалостливым образом. Огни наших костров привлекли с гор немалое их количество, и они издавали такой неприятный звук прямо перед нашим лагерем, что в ту ночь мы так и не смогли уснуть, а поскольку не ведали, что это за твари, то продолжали обсуждать их до рассвета. Тогда уж подстрелили нескольких и выяснили, что похожи они на лис. После этого по вечерам мы стали стрелять, и это так их пугало, что с гор они больше не спускались. В этих местах мы еще обнаружили маленьких зверюшек, которые зовутся песчаными зайцами и по размеру ненамного превосходят крыс. Их голова, передняя часть туловища и хвост в точности похожи на львиные, передние лапки очень короткие, а задние, напротив, очень длинные, поэтому они не бегают, а с поразительной скоростью прыгают как вперед, так и назад, отрываясь от земли на целых три фута. Мы хорошо развлеклись, гоняясь за этими зверьками, хотя удалось поймать всего несколько, потому что они быстро прячутся в норки, ибо живут в норах, как кролики. Они весьма жирны и приятны на вкус. В ту ночь мы потеряли более семисот лошадей: они распухли и внутренности их полопались от съеденной ядовитой травы, обильно растущей в этих краях. Однако ни верблюдов, ни волов мор не затронул, потому что, выбирая, чем кормиться, они эту траву обходили, едва понюхав. Местные жители очень осторожны и не пускают своих лошадей пастись там, где растет сия трава. Встречается же она только у самого побережья.

25-го разразился такой ужасный шторм с северным ветром, что все тринадцать судов с провиантом выбросило на берег и разнесло в щепки, однако все люди спаслись. Менее чем через три часа уже не видно было никаких следов кораблекрушения, потому что все оказалось засыпано песком, нанесенным быстро набегавшими волнами: волны накатывали так часто, что песок поднялся до весьма высокого уровня. На следующий день погода была довольно спокойная, и все начали раскапывать песок в поисках утраченного провианта. После усердных трудов он был найден. Главным образом это были мешки с ржаной и пшеничной мукой. Соленая вода проникла внутрь всего лишь на дюйм, так что содержимое осталось в полной сохранности. Мешки тотчас же передали армии с приказанием испечь хлеб и потом сделать из него сухари. Русские солдаты, куда бы ни пришли, всегда сами пекут себе хлеб, сооружая в земле печи. А когда поступает приказ приготовить сухари, они разрезают буханки, весом обычно в шесть фунтов, на маленькие квадратные кусочки и сушат их в печи или на солнце, в результате чего хлеб становится таким легким, что человек может спокойно нести с собою запас на двенадцать-четырнадцать дней. Эти сухари очень твердые, и посему перед едой их размачивают. Правда, делают такого вида хлеб только в случае необходимости. Русские так любят сухари, что всегда держат их у себя дома в большом количестве и самого лучшего качества. Обыкновенно их кладут в суп. На вкус они весьма приятны и не портятся больше года.

В наш лагерь прибыли два гонца: один из города Шемаха, другой из Баку, они умоляли его величество о помощи в борьбе против узурпатора Мир Махмуда. Вскоре после них явились еще три гонца от армян, милитинцев[589] и грузин (все эти народы принадлежат к греческой церкви) и просили императора послать им войска для защиты от узурпатора, ибо они имеют твердое намерение стоять за своих царей. На следующий день прибыл посол от самого́ молодого царя[590]. Тот очень настаивал, чтобы наша армия как можно скорее выступила ему на помощь, и предлагал его величеству во владение укрепленные города Решт, Шемаху и Баку, после чего мы приложили все старания, чтобы быстрее закончить строительство форта и пристани, и намеревались выступить в поход. Имея много работников, постоянно трудившихся на строительстве, 5 сентября мы завершили возведение форта, состоявшего из четырех бастионов, окруженных рвом, куда пустили воду из реки, а гласис обнесли частоколом. Для обороны в форте были оставлены 200 солдат регулярных частей и 300 казаков.

Наша армия была готова выступить на следующий же день, когда, к нашему большому удивлению, к императору прибыл из Шемахи турецкий посол с вестью, что турки овладели этим городом и что по приказанию своего великого господина он явился объявить его величеству об обиде, нанесенной Порте его продвижением по сим землям, и, следственно, о желании, чтобы император ушел отсюда вместе со своим войском. В случае же его отказа России будет объявлена война. Должным образом поразмыслив, его величество решил, что двигаться далее неразумно, ибо при таком положении дел он не хотел иметь разногласий с Турцией, в частности, потому что находился с армией слишком далеко от собственных владений. Посему он принял решение сейчас же повернуть назад, так что на тот момент мы достигли самого дальнего рубежа нашего персидского похода, а провинции, которые так настойчиво просили нас о помощи, были вынуждены впоследствии перейти под власть турок.

Все волнения и беспорядки в Персии были тогда вызваны праздностью и леностью ее султана, шаха Хусейна, чьим единственным развлечением были удовольствия гарема. Он позволял своим евнухам править страной, как им заблагорассудится, в результате чего в его провинции не однажды вторгались татары, монголы и арабы, и изгнать их оттуда удавалось только силою денег. Георгий-хан, царь Грузии[591], был правителем города Кандагара на границе с Индией. Узнав доподлинно или только предположив, что Мир Вайс, сборщик налогов, пытается организовать восстание среди афганцев, он сообщил об этом двору султана в Исфахане. Мир Вайса вызвали во дворец, где его лучшие качества быстро позволили ему завести дружбу со многими и в то же время обнаружить слабость двора, погрязшего в неге и удовольствиях. Он нашел способ вернуться в Кандагар, где, облеченный некоторой властью, сразу же убил Георгия-хана и вынудил афганцев поднять восстание, заполучив таким образом верховную власть, которую сохранял до своей смерти. Персидский двор так и не смог заставить его подчиниться. Мир Вайсу наследовал его брат, который был вскорости убит собственным племянником Мир Махмудом, сыном Мир Вайса. Именно Мир Махмуд подчинил себе всю Персию и сверг шаха Хусейна. Что случилось с сим правителем после его бегства, никто не знает.

Наша армия снялась с лагеря 6 сентября и отправилась в обратный путь в Дербент, к великому разочарованию тех, кто столь долго рассчитывал на нашу помощь и чьи посланцы покинули нас с тяжелым сердцем, поняв, что все надежды их рухнули и они остаются на милость узурпатора Мир Махмуда. Турецкий посол сопровождал нас до самого Дагестана. Мы прошли по Дагестану и, вернувшись, разбили лагерь к северу от Дербента к всеобщей радости, поскольку армия не получила ни малейшего удовлетворения от похода на земли сего дикого и варварского народа. 7-го числа турецкому послу была дана прощальная аудиенция, и он направился в Дербент, где оставался, пока не удостоверился, что мы вновь сели на корабли с намерением отплыть в Астрахань. Позади мы оставили пятьсот человек в небольшом форте на реке Милукенти, а также коменданта с трехтысячным гарнизоном в Дербенте и, пройдя в тот день пятнадцать верст, 8-го остановились на отдых.

11-го мы прошли двадцать четыре версты до реки Инчхе и увидели, что барон Ренн завершил строительство форта, где мы ранее оставили для охраны сто солдат и двести казаков. Это то самое место, где на нас напало войско султана Уденича. Сейчас мы обнаружили, что противник ночью унес тела своих соплеменников, повешенных нами в отместку за убийство наших казаков. Сюда к нам прибыл посланник из Дербента и сообщил, что Уденич, соединившись с персидским усмием[592] и утамышским султаном Махмудом[593], собрали двадцатитысячное войско и ночью намереваются на нас напасть, из-за чего мы были вынуждены не спать и быть начеку всю ночь, которая выдалась ужасно холодной, и бдение наше продолжалось до полудня. Противник же все это время держался поблизости, готовый к бою. Однако мы двинулись дальше и прошли за день двенадцать верст, постоянно наблюдая врага, который несколько раз пытался напасть на нас во время марша, но, как только мы бросались ему навстречу, всегда отступал назад, не переставая, однако, следовать рядом. Они взяли в плен двух наших казаков, а мы трех татар. В тот день дул такой сильный ветер, что мы почти ослепли от песка и пыли. Враги думали, что ветер будет им в помощь, но были раздосадованы нашей бдительностью. Мы оставались при оружии всю ночь, которая выдалась холодной и влажной от росы, но, поскольку на нас нападали то тут, то там, мы согревались от постоянного движения. На следующий день, увидев, что противник подошел слишком близко, мы выстроились и весь день пребывали в боевом порядке. Ночью оставались в том же построении, и ни один человек не думал выйти из строя, ибо на нашу армию нападали почти со всех сторон. Но как только мы пытались атаковать, они убегали. Тут мы вновь потеряли несколько сотен лошадей из-за упомянутой выше ядовитой травы.

14-го мы прошли двадцать четыре версты, постоянно наблюдая за неприятелем, продолжавшим двигаться по предгорьям, то и дело нападая на нас небольшими партиями, в результате чего мы взяли в плен еще двоих, но были вынуждены и в эту ночь оставаться настороже с оружием в руках, не разбивать палаток и не разводить костров. Офицеры и солдаты были так измотаны постоянным маршем, наблюдением за врагом и холодом, что вся армия очень ослабла и потеряла боевую способность. 15-го, несмотря на бедственное положение, в котором мы оказались, мы дошли до Тарку, проделав двадцать пять верст. Но, прежде чем мы вошли в город, противник исчез. Мы отправили двух трубачей в сопровождении двух казаков, чтобы сообщить шаскалу о своем приближении, но, когда подошли к городу, нашли их убитыми на дороге. Их одежда и лошади были нами обнаружены у семи дагестанских татар из города Тарку, которые были схвачены и четвертованы в присутствии шаскала и горожан, а отрубленные их части развешены в самых людных местах в назидание остальным. Его величество сурово распекал шаскала как за убийство наших посланцев, так и за предательское союзничество и сговор с его врагами с целью доставлять беспокойство армии. Шаскал же в свое оправдание убеждал его величество, что в случившемся его вины нет, но что его брат и двое сыновей возглавили недовольных из его народа и восстали против него, а поскольку сейчас он уже взял их под стражу, то просит его величество забрать их вместе с прочими бунтарями и поступить с ними, как он того пожелает. Таким образом все арестованные были нам переданы и отправлены в Астрахань в качестве пленных или заложников.

16-го мы отправились далее и прошли десять верст от Тарку без всяких помех. По дороге один из пленных, взятых в Тарку, выхватил саблю у одного из казаков и чуть было не отрубил тому правую руку, но, когда попытался бежать, был убит выстрелом в голову другим казаком, его сопровождавшим. Продолжив наш марш 17-го, мы прошли двадцать семь верст, но проводник завел нас в сторону от дороги в топкую, болотистую местность, что привело к неразберихе в нашем строю и вынудило темной ночью вернуться, чтобы найти верный путь. Проводник, заподозренный в предательстве, был закован в железы и, признанный виновным, повешен на следующее утро.

18-го мы прошли двадцать пять верст до берегов реки Сулак, где от нее отходит река Аграхань. Здесь мы нашли прекрасную ровную местность по обеим сторонам реки, на которой росли большие, высокие деревья и простирались отличные пастбища, что подсказало его величеству удачную идею построить в этом месте новый, хорошо укрепленный город для устрашения дагестанских татар, а посему мне было поручено подготовить план. План сей предполагал строительство пяти бастионов и двух полубастионов рядом с рекой на южной стороне, с равелинами и гласисом, защищенным частоколом. На северной стороне предполагалось построить шесть бастионов, также с равелинами и гласисом, защищенным частоколом. Обе стороны в середине должен был связать мост через реку. Император одобрил план, и тотчас люди принялись за дело под моим общим руководством и с подчиненными мне шестью инженерами для выполнения этой работы. Когда были намечены укрепления и проложены улицы, часть работников получила приказ валить лес для строительства домов, так что строительство фортификаций и зданий происходило одновременно. Его величество нарек новый город Святой Крест и назначил генерала Ветерани главнокомандующим армией, которая должна была остаться для защиты крепости и завершения работ[594]. Армия состояла из 7000 драгун, 5000 регулярной пехоты, 6000 казаков, всего 18 000 человек.

В это время пришло срочное сообщение из Дербента, из которого его величество узнал, что войско в 10 000 персидских повстанцев атаковало наш форт на реке Милукенти и наш гарнизон сражался так мужественно, что противник был вынужден отступить, оставив на поле боя 600 человек; а также что другой форт на реке Инчхе подвергся внезапному нападению и был взят султаном Уденичем, который четвертовал весь гарнизон, а офицеров распял на том самом месте, где мы ранее казнили его людей. Посланец привез еще и сведения разведки о том, что, как только султан Уденич узнал об отходе нашей армии к реке Сулак, он, решив, что находится в полной безопасности, вывел своих людей из горных укрытий, и все они беспечно расположились в долинах. Император не стал терять времени и отправил войско легкой кавалерии из 10 000 казаков и 15 000 калмыцких татар, которые не замедлили исполнить его приказ и напали на тех, живших в полнейшей беспечности. Несколько сотен мужчин были порублены, а оба султана, Уденич и Махмуд, едва сумели скрыться, оставив победителям, кроме рабов, своих женщин, детей и скот. Всего было взято несколько тысяч человек обоего пола. Среди рабов оказалось четыреста тридцать семь русских обоего пола, которых теперь отправили жить в новый город Святой Крест. Император отпустил по два рубля за каждого из них, остальные же были проданы. Поскольку казаки и калмыки служат императору в войнах на условии «нет добычи – нет денег» и за время службы им положен только хлеб, все взятые пленные и трофеи принадлежат победителям, и они распоряжаются ими по собственному усмотрению и с наибольшей для себя выгодой. Когда оставшиеся пленные были предложены к продаже, среди них оказалось более двухсот грузинских рабов, все христиане, принадлежащие к греческой церкви. В отношении этих людей с теми, кто взял их в плен, договорились о десяти рублях за человека, которые заплатила за их освобождение ее величество императрица, и эти люди также отправились жить в новый город. Остальные казаки, не состоявшие на службе, и калмыцкие татары были отправлены домой в свою страну через Черкесию и пустыни Астрахани, щедро снабженные рабами и разным скотом, так что кампания сия оказалась для них прибыльной.

Теперь его величество начал готовиться к походу домой, я же устроил свои дела так, чтобы остаться на том месте, однако получил приказ сопровождать императора в Астрахань, а руководство работами в мое отсутствие передать инженеру-подполковнику Бруни[595], чему я подчинился с великим удовольствием. Поскольку я не продал ни своих верблюдов, ни лошадей, генерал любезно взял на себя труд решить с ними дело с наибольшей выгодой. 1 октября мы прошагали тридцать верст вдоль берега реки Аграхань к укреплениям, защищавшим наши галеры, и по прибытии обнаружили, что все корабли стоят на реке на якорях и готовы принять нас на борт. Мы погрузились в тот же вечер, и флот простоял всю ночь. На следующее утро лодка с провиантом, шедшая с берега к моей галере, не дойдя до нас, утонула. Матросов спасли, но провиант весь пропал. Я тотчас же послал генералу рапорт о нашем несчастии, прося нового провианта. Он ответил, что не может обеспечить нас, ибо на остальных галерах и без того мало провианта для собственного пропитания. Макаров[596], секретарь его величества в то время, будучи на борту со мною, был весьма удивлен таким ответом, заявив, что небольшая часть провианта, взятая с каждой галеры, не будет особенно заметна, а поскольку галер много, нам бы этого вполне хватило. Секретарь посоветовал мне незамедлительно отправиться в Астрахань, не обращая внимания на мнение адмирала, и предложил считать себя ответственным, если меня за это привлекут к ответу. Я решился последовать его совету, как только подует попутный ветер.

2-го числа после полудня был дан приказ сняться с якоря, и, поскольку стояла безветренная погода, мы гребли вдоль берега до темноты, когда поступил другой приказ – бросить якорь. На следующий день все еще было безветренно, и мы шли на веслах до ночи. Когда же мы стали на якорь, начался ужасный шторм, и короткие волны так яростно бились о нашу галеру, что в ней возникла течь, вода прибывала чрезвычайно быстро, несмотря на все наши усилия откачать ее помпами. Посему мы думали, что очень скоро потонем. Я побежал в каюту посмотреть, сколько воды под полом, и, войдя, услышал шум воды под кроватью секретаря. Я сразу же позвал плотника снять доски, и там мы обнаружили течь. Пробоина была такая большая, что я смог просунуть в нее руку. Мы немедленно ее заделали, и тогда помпы быстро откачали воду с судна, к нашей огромной радости. Во время этого шторма несколько наших галер пропало, но их матросы в большинстве спаслись. Когда рассвело, на небольшом расстоянии от нас мы увидели четыре утонувшие галеры. Из воды торчали только их мачты, за которые держались висевшие на них матросы. Они оставались в таком положении, пока к ним не подошли шлюпки и не сняли их. Три галеры были так нагружены, что пошли на дно и все люди погибли. 4-го шторм стих, задул попутный ветер, и флот шел весь день, но в следующие два дня, когда наступил штиль, нам опять пришлось прибегнуть к гребле, и мы шли на веслах вдоль берега, что было убийственно для бедных солдат, у которых теперь оставалось совсем мало еды. Секретарь и я раздали им весь возможный провиант и бренди, чего, конечно, не хватило для столь большого количества людей.

7-го при попутном ветре мы не только шли под парусом, стараясь изо всех сил, но и помогали веслами и таким образом вскоре оставили флот позади. Всю ночь мы шли под парусами, но утром вновь был штиль и пришлось грести, несмотря на плачевное состояние бедных солдат, ослабевших от голода. Двое из них умерли в тот день скорее из-за отсутствия пищи, чем от болезни. В полдень задул свежий ветер, освободивший солдат от гребли, и мы продолжали плыть всю ночь, но я потерял еще троих из моей команды. 9-го весь день ветер дул попутный, и мы всемерно это использовали, пока вечером не сели на мель, но с помощью верп-анкера сняли галеру с мели без малейших повреждений. Это промедление совсем лишило мужества несчастных голодных людей, и той ночью скончались еще двое. Те же, кто еще был жив, больше походили на призраки, чем на людей. Они были столь истощены, что не могли держать в руках ни паруса, ни весла и даже просили позволить им съесть своих умерших товарищей. От этого, однако, нам, идя под хорошим ветром, удалось их отговорить в надежде, что всего через день мы достигнем устья Волги. 10-го ветер все еще был благоприятный, и вечером мы, к счастью, повстречали рыбачью лодку с большим уловом, и бедные голодающие так жадно набросились на рыбу, что даже не имели терпения ее поджарить. Поэтому я был вынужден отогнать лодку из боязни, что мои люди себя погубят. Но поскольку рыбаки дали нам мешок сухарей, мы разделили их на небольшие порции для всех, что вместе с жареной рыбой прибавило людям сил. А радостная весть о том, что несколько кораблей с провиантом стоят в устье реки, сильно взбодрила их упавший дух. Одного из рыбаков я взял на борт в качестве лоцмана, лодке же с рыбой приказал следовать за нами на случай, если нам в дальнейшем понадобится пища. Мы продолжали плыть всю ночь, но ночью умерло еще четверо из моей команды, и их наверняка съели бы товарищи, не заполучи мы так много рыбы. 11-го утром мы подошли к устью Волги, где нашли транспортные корабли со всяческой провизией, из которой я получил все, что мне было надобно, предъявив расписку в получении. Однако я потерял еще троих, прежде чем ступил на берег. Таким образом, во время этого перехода четырнадцать моих людей умерли от голода, а еще девять умерли от того, что, выйдя на берег, слишком много съели. Здесь мы ждали подхода флота, что произошло вечером 14-го. Первой к реке подошла галера адмирала Апраксина. Он спросил, чья это галера стоит у берега, и, когда ему сообщили, потребовал, чтобы я поднялся к нему на борт. Секретарь Макаров отправился со мною и, когда мы поднялись, долго разговаривал с адмиралом в его каюте, после чего я был вызван и получил благодарность за все, что сделал, а затем отпущен. Но из-за осторожности, с какой он просил меня не упоминать о случившемся, я имею основания полагать, что он боялся, как бы его действия не дошли до ушей императора.

15-го числа флот отправился вверх по реке в Астрахань и по прибытии был встречен салютом всей артиллерии города, к невыразимой радости нашей армии. Мы высадились на следующий день и были расквартированы для поправки сил, в чем имели большую нужду. Одно из наших госпитальных судов, имея 360 человек на борту, было отброшено к берегам Туркестана, или Туркмении, на восточной стороне Каспия. Из всего этого числа лишь один мичман, священник и семь матросов вернулись с печальной вестью: все остальные либо умерли, либо были взяты татарами в плен. В этой разорительной экспедиции мы потеряли более трети всей нашей армии не в битвах, а из-за болезней и изнеможения.

В это время прибыло срочное послание из Решта, главного города провинции Гилян, расположенного на южном берегу Каспия, с просьбой к его величеству прислать жителям достаточно войска, чтобы защитить их от узурпатора Мир Махмуда, и с предложением отдать их хорошо укрепленный город в наше владение. Его величество отправил по морю полковника и двух инженеров с тысячью солдат для подкрепления обороны Решта, но ко времени их высадки узурпатор с многочисленной армией подступил близко к городу, и жители Решта побоялись впустить в город наши войска. Посему наши войска вынуждены были закрепиться у берега. Когда об этом стало известно, на соединение с ними был отправлен генерал Левашов[597] и четыре тысячи войска, и по их прибытии жители впустили всех. Генерал сразу же добавил несколько передовых укреплений, чтобы улучшить оборону города, и мы полностью овладели сей провинцией, не получив никакого беспокойства со стороны узурпатора.

В этом походе генерал Левашов имел приказ направиться в Баку и оставить там гарнизон из двух тысяч человек, но он явился слишком поздно, потому что жители города, разочарованные отсутствием поддержки со стороны нашей армии, на которую они так надеялись, когда мы были в Дербенте, были вынуждены покориться Мир Махмуду и отказались впустить наши войска.

Здесь будет уместным заметить, что подозрительность, вызванная у турок походом нашей армии в эти земли, и возникшее у них чувство обиды были впоследствии урегулированы нашим послом в Константинополе, где обе страны пришли к взаимному соглашению, что туркам останется Шемаха, что Армения, Имеретия и Грузия должны оставаться под их покровительством и что император, если на то будет его воля, может подчинить себе все провинции, граничащие с Каспийским морем.

Император, теперь убежденный, что все его последующие завоевания будут осуществляться морским путем без риска погубить армию переходами по суше, немедленно отдал приказ построить достаточное количество грузовых кораблей и, поняв, что наши галеры слишком малы для длительной экспедиции, также отдал приказ построить некоторое количество двойных галер с сорока веслами и экипажем более трехсот человек на каждой. Устроив все дела здесь, император оставил генерала Матюшкина главнокомандующим армией и приказал шести батальонам своих лейб-гвардейцев сопровождать его в Москву. Мы оставили все наши галеры и отправились в открытых судах вверх по Волге, так что вместо того, чтобы насладиться отдыхом в Астрахани, мы вновь оказались подвержены невыносимым тяготам. Нас, которые имели честь состоять в лейб-гвардии этого неутомимого монарха, ждали большее изнурение, более тяжкая служба и более суровое наказание во всех случаях пренебрежением ею, чем любого другого человека в его армии.

Из Астрахани император отплыл 5 ноября. Первые три дня нескольких солдат высаживали на берег, чтобы они тянули корабли против течения, сменяясь каждый час. 8-го с юга задул попутный ветер, и четыре дня мы шли под парусами. 11-го нам попались большие льдины, плывшие вниз по реке, и, поскольку два наших батальона тогда были в арьергарде, я попросил бригадира Корчмина[598], под командованием которого находился, разрешить нам пойти быстрее, и он разрешил. Приложив немало труда и старания, 16-го мы добрались до Черного Яра, укрепленного города с многочисленным гарнизоном[599]. За ночь река полностью замерзла, и посему я был вынужден вытащить корабль на берег, так что мне повезло стать единственным офицером нашего дивизиона, замерзшим в населенном месте. Его величество с четырьмя батальонами застрял в сорока верстах выше от нас, а бригадир Корчмин с двумя другими в сорока верстах ниже и смог добраться до Черного Яра по суше только 19-го. Его величество продолжил движение по суше до Царицына, мы же остались в Черном Яре, пока по льду на реке не пришли калмыцкие татары, чтобы, как обычно, разместиться на зимовье в сей пустынной местности. Они покрыли лед землею для прохода скота. Их лошади, не имея подков, как и другой скот, не могли и шагу сделать по голому льду.

На этот раз мы купили у татар лошадей по очень низкой цене и 17 декабря двинулись вперед по бесплодной, пустынной земле, не встретив по дороге ни одного жилища, вынужденные спать в палатках четыре ночи кряду при очень холодной погоде и лишенные самого необходимого. Ночью 21-го мы прибыли в Царицын, расположенный в пятистах верстах от Астрахани вверх по реке. Уезжая оттуда с другими батальонами несколько ранее и торопясь скорее прибыть в Москву, император оставил приказ нашим двум батальонам (Ингерманландскому и Астраханскому) расквартироваться здесь на зиму, и этот приказ мы приняли с большой радостью, ибо нашли прекрасное жилье, и, несмотря на многочисленный пеший гарнизон и казаков, у нас было все, чего можно пожелать, причем в изобилии.

Однажды, когда я обедал с комендантом[600], он развлекал нас длинной историей о привидении, которое часто видят на ночных улицах, и это продолжается уже несколько лет. Оно крепко бьет того, кто пытается его потревожить, но другого вреда не причиняет. Я выразил удивление, что никто не пробовал схватить привидение, ибо я не сомневался, что это не кто иной, как человек, которому нравится пугать людей. Комендант, будучи очень доверчивым, ответил с некоторой горячностью, что «сразу понятно», что я иностранец, который «редко во что-то верит». Я сказал, что ему не надо обижаться на мои слова, ибо, если он даст мне разрешение отлучиться, я поймаю привидение сразу же, как только оно появится на улице, и комендант, ухмыльнувшись, такое разрешение дал. Вернувшись к себе, я спросил одного из своих сержантов, слышал ли он что-нибудь о расхаживающем по городу привидении. Он ответил, что частенько его видел, и, если мне любопытно, он полагает, я также смогу увидеть его в ближайшую ночь. После этого я приказал ему собрать полдюжины крепких парней, прийти с ними ко мне на квартиру, а нескольких других отправить на улицу следить, не появится ли привидение, и, как только это случится, сообщить мне. Около 11 ночи пришло известие, что призрак бродит по соседней с моею улице. Тогда я послал сержанта и трех солдат ему навстречу и приказал во что бы то ни стало его схватить. Сам же с тремя другими солдатами пошел следом за призраком, на случай если он попытается повернуть назад. Но привидение, встретившись с сержантом, даже не попыталось повернуть назад или скрыться. Когда его схватили, оно бросило себе под ноги двоих солдат, однако они держали его крепко, пока я не подоспел. Когда же я приставил к груди призрака пистолет, тот стал молить о пощаде и признался, что он один из гарнизонных казаков. Я тотчас же привел его к коменданту, который так устыдился из-за того, что столько времени позволял себя дурачить, и так разгневался, что пригрозил парню повешением. Но, поскольку никакой иной вины, кроме запугивания людей, за тем не числилось, он отделался суровой поркой, после чего некоторое время был выставлен напоказ в своем белом покрывале перед жителями города.

Раз уж у меня возникало немало поводов упомянуть казаков, служивших и в нашей армии, и в гарнизонах, попытаюсь дать краткий очерк их происхождения. Изначально они были не более чем бандой разбойников, состоявшей из дикого, варварского отребья, в основном головорезов из провинций Польской Руси, Волыни и Подолья. Оставив свои родные места, они обосновались на островах реки Борисфен[601], ниже Киева, где жили, занимаясь грабежами и разбоем. Название «казак» происходит от их проворства, обозначаемого в польском языке словом «косса»[602]. Особенно они были знамениты умением проходить среди множества мелких островов в устье Борисфена. Их пиратство в Черном море давно наводило ужас на турецкие галеры, и они внушали страх всей Малой Азии, когда грабили не только Трапезунд и Синоп, но даже пригороды Константинополя, после чего преспокойно возвращались к себе с пленными и добычей.

Молва о нападениях казаков на турок создала им такую репутацию среди поляков, что Стефан Баторий[603], князь трансильванский и король Польши, решил, что они могут принести пользу польской короне не только в борьбе с набегами соседних крымских татар, но также в укреплении польской армии, состоящей по большей части из кавалерии. Армия станет куда более грозной, если к ней примкнет много пехотинцев. Поэтому Баторий задумал навести порядок в рядах этих солдат-бродяг и приучить их к дисциплине, чего и добился, предоставив им изрядные привилегии и поставив над ними их собственного генерала, именуемого гетманом, который обладает властью назначать себе офицеров. Подчинив и организовав таким образом казаков, Баторий даровал им город Трахтемиров[604] на Борисфене со всей принадлежащей ему территорией, который они превратили в арсенал и резиденцию гетмана. В результате вся протяженность пустынных земель вдоль Борисфена от Бара, Браслава[605] и Киева до Черного моря стала многонаселенной, с большими и малыми городами и теперь зовется Украиной[606] [607], так как казаки оказывали большую помощь польской короне по защите ее границ от набегов крымских татар с этой стороны. Но через какое-то время они сделались весьма опасными, ибо восставали с оружием в руках против государства, что провоцировали некоторые польские правители, чьи мужики (их вассалы) никак не могли содержаться под надежным контролем, пока казаки пользовались своими привилегиями. Так что казаки были представлены королю как угроза государству, поскольку к ним ежедневно убегало очень много крестьян. Было решено построить форт в селении под названием Кода́к, стоявшем на участке суши там, где в Борисфен впадает река Самара. Выбор этого места был обусловлен его расположением, подходящим, чтобы обуздать казаков, поскольку оно находилось поблизости от мест их обычных военных сборов. Казаки, однако, узнали про замысел поляков и решили воспротивиться узде, которую собирались на них набросить. И, разгромив двести человек, которые под командованием полковника были оставлены следить за достройкой форта, казаки собрали значительных размеров войско, чтобы помешать польскому генералу осуществить свой план. С этого времени начались разногласия и постоянные стычки между поляками и казаками. Во время этих волнений очень многие казаки ушли с семьями на реку Дон или, иначе, Танаис и обосновались между Доном и Волгой, где существовали благодаря пиратству на Волге.

В 1653 году, испытывая сильные притеснения от поляков, они примкнули к русским, которые с их помощью на следующий год взяли города Смоленск и Вильно. Так что главным образом благодаря храбрости казаков провинции Смоленская и Северщина с Киевским воеводством были присоединены к Российской империи, что было подтверждено мирным договором 1660 года, заключенным в Оливе[608]. Примерно в этот период казаки в основном пошли под власть России и до сих пор подразделяются на украинских и донских казаков, первые из которых пешие, а вторые конные. Именно донские казаки были на этот раз взяты нами в экспедицию и оставлены в гарнизонах всех приграничных городов. Им платят регулярное жалованье и выдают фураж для лошадей. Они прекратили грабежи, за исключением тех случаев, когда их посылают во враждебную страну. Тогда вся взятая добыча принадлежит им, так же как и пленные, которых они вольны продать или сделать своими рабами.

Вообще, казаки высокие, сильные, крепкого сложения и удивительно деятельные; они свободолюбивы, даже чрезмерно, и не придают большого значения богатству, зато очень любят свою свободу, которую считают вещью неоценимой. Они выносливы, стойки, смелы, но большие пьяницы и очень вероломны. Основное их занятие – охота и рыболовство, но они также могут заниматься сельским хозяйством или военным делом. Язык их представляет собою диалект русского и польского языков, но более мягок и приятен, чем те два. Они исповедуют греческую религию в том ее виде, в каком она существует в России.

В 1669 году, когда императором был Алексей[609], отец его величества, произошло крайне опасное восстание, поднятое неким Степаном Разиным[610], по рождению донским казаком. Наблюдая недовольство ногайских татар, населяющих астраханские земли и испытывавших тяжкое угнетение, вызванное злоупотреблениями и алчностью русских губернаторов тех мест, Разин решил сбросить русское иго, для чего собрал значительное войско и, став во главе его и имея в помощниках огромное число донских казаков, двинулся в поход на Астрахань. Он осадил город и после незначительного сопротивления взял его. Оттуда пошел на Казань, угрожая не только этому городу, но и всему югу России самым ужасным вторжением. Его армия увеличивалась невероятно благодаря огромному количеству татар, прибывавших ему на помощь. Но вместо того, чтобы использовать это обстоятельство в свою пользу, Разин предался безделью, всяческим бесчинствам и распутству, что позволило русским выиграть время, чтобы стянуть войска и положить конец его продвижению. Они действовали чрезвычайно быстро и прибыли в Казань до того, как Разин успел осадить город, и таким образом лишили его всякой связи с окружающими землями, которые снабжают Астрахань и соседние территории зерном. Армия восставших из-за нехватки продовольствия стала вскоре испытывать такие бедствия, что татары, предвидя надвигающуюся опасность, в большинстве своем покинули своего предводителя. Несмотря на это, казаки держались мужественно, твердо намереваясь не отступать перед русскими, для чего окопались под стенами Астрахани. Русские, увидев отчаянную решимость казаков, сочли, что будет разумнее, если таковое возможно, заставить их подчиниться справедливыми средствами и обещанием прощения всего, что было в прошлом, чем силою оружия. Это принесло желаемый результат, ибо Разин, заметив, что его казаки дрогнули, и теша себя надеждой на прощение, поддержанной некими знакомцами при царском дворе, в следующем году сдался на милость царя Алексея Михайловича[611]. Его войско, лишившись таким образом своего атамана, с готовностью приняло предложение о прощении. Но вскоре Разин понял, как сильно ошибся в своих надеждах, потому что его привезли на большую рыночную площадь у Московского Кремля и там перед несметным числом зрителей, собравшихся посмотреть на трагический конец человека, которого несколько месяцев назад они считали своим самым страшным врагом, ему сначала отрубили руки, потом ноги и в последнюю очередь голову. С тех самых пор казаки подчинены строгому порядку и дисциплине; в основном их используют на гарнизонной службе в приграничных городах, где их численность никогда не превышает трети. Все они конники, поэтому участвуют в экспедициях, призванных держать в страхе соседних татар, русские же солдаты несут службу лишь в гарнизоне.

Раннею весною, когда мы были полны надежд отправиться в Москву, пришел приказ возвращаться в Астрахань и оставаться в тамошнем гарнизоне до прибытия генерала Матюшкина, в свою очередь получившего приказ идти на Баку с войском, чтобы покорить этот город. Посему 2 апреля мы с нашими двумя батальонами двинулись из Царицына вниз по Волге и 8-го числа прибыли в Астрахань, где нашли генерала, который грузился с войском на корабли для экспедиции в Баку. В это же время мне был дан очень неожиданный приказ обойти вокруг Каспийского моря, исследовать его, промерить глубину и нанести на карту все острова, реки, протоки и бухты с различными замерами глубины, и для этого дела мне предоставили одну из только что построенных мощных сорокавесельных галер, имеющую на носу две 18-фунтовые пушки, двадцать четыре вертлюжных[612] орудия и триста человек команды. Нам были приданы четыре лодки – две восьмивесельные, одна десятивесельная и одна двенадцативесельная, и на каждой установлено по вертлюжной пушке. В помощь мне отрядили двух помощников инженера.

Первою моею задачею было обезопасить себя от несчастий, имевших роковые последствия для последней галеры, которой я командовал на Каспии. Я сделал большой запас провианта, а мой старый друг капуцин прислал мне подарок в виде одного бочонка очень хорошего красного вина, одного бочонка белого, небольшого бочонка бренди и засахаренных фруктов разных видов. Этот добрый человек использовал всякую возможность выказать мне свою благодарность за то небольшое одолжение, которое я ему сделал, когда мы плыли вниз по Волге. Генерал выступил в поход со своею армией 15-го, а мы начали спускаться по реке 18-го апреля и на следующее утро достигли устья Волги. Оттуда мы последовали на восток, пройдя по мелководью вдоль берегов, так сильно заросших камышом, что приходилось держаться за пять или шесть миль от них на глубине от десяти до двенадцати футов. И на всем протяжении пути в течение восьми дней мы не смогли найти места, чтобы причалить к берегу даже на самой маленькой лодке. По дороге мы увидели два небольших острова, но из-за камыша не могли к ним подойти. Однако настреляли много морской дичи, гнездящейся на этих островах, и у нас все время было в достатке и рыбы, и дичи. В зависимости от ветра мы шли либо под парусом, либо на веслах, но каждую ночь становились на якорь, чтобы ничто не ускользнуло от нашего внимания.

26-го мы прибыли на реку Яик, ширина устья которой составляет сто морских саженей[613], а глубина восемнадцать футов. Мы направились в город Яик[614], стоящий в миле вверх по реке; он хорошо укреплен, имеет сильный гарнизон из русских и казаков, держащий в страхе калмыцких и ногайских татар, а также препятствующий их нападениям друг на друга, ибо они живут в постоянной вражде. Ногайцы населяют территорию от Астрахани до Яика вдоль всего морского побережья протяженностью сто двадцать пять верст. Калмыки же владеют обширными землями начиная от Саратова и огромной пустыни Берекет, а также землями к югу от Яика вдоль всего берега до реки Йембо[615], что составляет девяносто три версты от сего места. В Яике мы остановились лишь на один день, чтобы запастись провизией и водой. Поскольку губернатор сообщил нам, что к востоку от города есть большой залив в сторону реки Йембо, но он слишком мелок для нашей галеры, я послал туда одного из инженеров с двумя лодками, чтобы он его обследовал и встретился с нами в противоположной от нашего теперешнего местоположения точке, куда мы незамедлительно отправились. Идя на юг, мы 30-го числа бросили якорь между островом Кулалы[616] и точкой в открытом море на глубине шесть морских саженей, откуда были видны горы Караган[617] И далее море вдоль берега уже было глубокое и чистое. В этом месте начинаются земли Туркестана, или туркменских татар. Во время пребывания на острове, ожидая возвращения инженера, мы сделали большие запасы древесины и воды, с удовольствием охотились на дичь и ловили рыбу. Мы поймали белугу более шести ярдов в длину и соответствующей ширины и приготовили прекрасную икру, которой питались более месяца. Инженер присоединился к нам со своими лодками 10-го мая и доложил, что в ходе обследования залива он обнаружил глубину лишь от пяти до восьми футов, а весь берег настолько зарос, что удалось причалить лишь в устье реки Йембо, широкой и глубокой.

Мы отчалили от острова Кулалы 11-го и направились к заливу Искандер, куда прибыли 20-го. По всему этому берегу Каспий имеет большую глубину, так что на нашей галере мы могли причаливать в любом месте. С гор в море впадает множество небольших речек, но нам не удалось узнать их названия, хотя я пытался раздобыть эти сведения, послав двенадцативесельную лодку с офицером, двадцатью четырьмя матросами и переводчиком, чтобы спросить людей на берегу. Но, стоило им подплыть достаточно близко, татары выпустили в них тучу стрел, наши же ответили на такое приветствие ружейным огнем, а мы выстрелили с галеры из большой пушки, что заставило татар спешно ретироваться в горы. Они всегда появлялись верхом, большими отрядами, хорошо вооруженные, и мы наблюдали вдали несколько их обиталищ, вроде лагерей, которые они перемещают по своему желанию и кочуют с места на место, ибо у этих татар нет постоянных жилищ. Их крупные отряды продолжали сопровождать нас каждый день, следя за нашим движением вне досягаемости для нашего оружия, и полностью исчезли, когда мы подошли к заливу Искандер, расположенному в ста восьмидесяти четырех верстах от Кулалы. В сем заливе, занимающем с востока на запад тридцать верст в длину и восемнадцать в ширину, мы обнаружили, что глубина у берега составляет от пяти до шести морских саженей, дно чистое и якорная стоянка на редкость удачна. Это будет одна из лучших гаваней в мире, так как оба берега при входе в залив подходят по всем параметрам для строительства фортов для его защиты. Залив находится на 43 градусах 20 минутах северной широты. С гор в него впадает несколько небольших речек.

Мы покинули залив Искандер 26-го и, пройдя два дня вдоль берега при хорошей глубине, достигли реки Оксус[618], в девяноста верстах от залива. Эта большая и быстрая река имеет в устье ширину, равную дальности мушкетного выстрела. Здесь мы встретили нескольких невооруженных татар, которые продали нам овец и сказали, что на берегу чуть выше по реке разбили свои жилища туркменские татары, а на другом берегу расположились татары узбекские, ибо река разделяет эти два народа. До сих пор мы плыли только при хорошей погоде, штили сменялись легким бризом, но в эту ночь разразился ужасный шторм с ветром, дождем, громом и молнией, что заставило нас в поисках укрытия пройти на галере полверсты вверх по течению и стать на якорь посреди протоки, не решаясь выйти ни на тот, ни на другой берег из боязни столкнуться с видневшимися вдали татарами – туркменскими с севера и узбекскими с юга. Шторм стих только на следующий день в полдень, и тогда мы оставили Оксус и пошли вдоль берега по глубоководью с чистым дном, сопровождаемые отрядами узбекских татар, которые наблюдали за нашим перемещением издалека, с горных склонов. По пути нам попались два маленьких острова, покрытых деревьями (они называются Лебяжьи), где мы запаслись древесиной и поохотились на морских птиц.

2 июня мы добрались до залива Карабугаз, что в ста пяти верстах от Оксуса. Вход в залив около двух верст в ширину, а через одну версту внутри залива есть остров, куда причалила наша галера, там мы и разбили лагерь, чтобы люди могли на берегу подкрепить свои силы и привести в порядок судно. Оттуда я отправил двух помощников на самых больших лодках осмотреть залив, велев им двигаться вдоль противоположных берегов, пока не встретятся, после чего вернуться на остров. Между тем я промерил глубину входа в залив и получил от пяти до шести морских саженей, но, двигаясь вперед, через несколько верст мы уже не могли достать дна. Я не смог обнаружить здесь никакого течения – ни идущего внутрь залива, ни из него. C севера на юг залив занимает семьдесят пять верст и пятьдесят с востока на запад, вода в нем глубокая, дно чистое, берега везде крутые. Он окружен высокими горами. С востока в него впадают две большие реки Морга и Герат, а вход в него образован двумя узкими перешейками и может быть легко защищен и укреплен. Что касается острова, имеющего две мили в окружности, то его можно использовать для охраны судов. Поскольку на Каспии не бывает приливов и отливов, некоторые полагают, будто морские воды находят в этом заливе свой выход, что заставило меня из любопытства исследовать его более тщательно, но я не нашел никаких оснований для сего предположения.

Насладившись приятной прохладой в тени деревьев в столь жарком климате и не предвидя никакой опасности от татар, мы отчалили из Карабугаза 22-го и шесть дней шли вдоль берега в ужасный зной без малейшего ветерка, что было невыносимо для бедных солдат, вынужденных постоянно грести. Каждую ночь мы вставали на якорь. В небе то и дело сверкали молнии, иногда сопровождаемые жуткими раскатами грома, что летом часто случается в этих краях. Каждый день за нами по берегу двигались многочисленные отряды узбекских татар, которые, судя по всему, подозревали у нас недобрые намерения, и по этой причине, когда возникала необходимость посылать людей на сушу за пресной водой, мы были вынуждены стрелять из пушек, чтобы держать узбекских татар на расстоянии, и так пополняли свои запасы.

28-го числа через сто сорок верст от Карабугаза мы вошли в устье знаменитой реки Дарья[619]. Она протекает на 39 градусах 15 минутах северной широты. Именно здесь золотой песок смывается с горных месторождений, и именно здесь несколько лет назад несчастный князь Александр Бекович с трехтысячной армией был предательски изрублен узбекскими татарами. Теперь я видел то место, где на узком перешейке напротив устья реки был возведен форт, образуя просторную гавань, в которой могут находиться несколько грузовых судов, ибо здесь, у берега, от трех до четырех морских саженей глубины, чистое дно и подходящее место для якорной стоянки, а потому очень жаль, что князь позволил себя переиграть этим коварным татарам. Если бы сей форпост был сохранен, что могло бы осуществиться без особого риска, он бы с течением времени стал одним из славнейших приобретений, обогативших русскую нацию. Я намеревался пройти немного вверх по реке, но из-за того, что татар так встревожило наше появление и они в устрашающем количестве уже явились сюда со стоянки, пришлось отказаться от своего плана и покинуть то место. Мы прошли два залива и три острова под названием Козьи. У одного из островов мы бросили на ночь якорь, сошли на берег, увидели множество коз и убили пять.

На следующий день, 29-го, мы добрались до Минкишлака[620] на северном берегу реки Осса, или Орксантес, в пятидесяти верстах от Дарьи. Река эта, отделяющая Узбекскую Татарию от Персии, большая и глубокая, и корабли могут стоять тут на якоре в полной безопасности. Здесь мы были рады обнаружить, что люди живут в домах, ибо не видели ни одного дома с тех пор, как покинули Астрахань, за исключением Яика. Жители Минкишлака показались нам вежливыми и добрыми. Живут они как персы, чьими подданными являются. Мы смогли раздобыть самые разные закуски и напитки по очень низкой цене, и в дальнейшем татарский эскорт не оказывал нам более чести своим присутствием. Из Минкишлака мы отправились дальше вдоль чистого берега, по глубоководью, где могли бы пристать на нашей галере к любому месту побережья и где в море впадает множество небольших речек, а на окружающих землях стоит большое число деревень, покрытых самыми разнообразными фруктовыми деревьями.

4 июля мы подошли к входу в залив Астрабат, находящийся на расстоянии ста пятидесяти верст от Минкишлака. Войдя в залив, бросили якорь. Город Астрабат стоит на реке Нарын[621], впадающей в залив в тридцати верстах от входа в него. Сам залив имеет протяженность сорок шесть верст с востока на запад и глубину две с половиной морские сажени повсеместно. Астрабат укреплен высокими и толстыми стенами с башнями по краям, и в нем ведется бойкая торговля. Это южная оконечность Каспийского моря, которая находится на 36 градусах 50 минутах северной широты. Эта провинция вместе с провинциями Теребат, Масандеран и Гилян производит в изобилии шелк-сырец, кофе, шафран и хлопок. Здешний шелк считается самым лучшим во всей Персии, и потому они ведут обширную торговлю с разными странами, особенно с Россией, где была основана московская шелковая мануфактура.

Страна эта изобилует вкуснейшими фруктами разных видов, особенно виноградом, удивительно крупным. Двигаясь вдоль берега в этом краю, мы специально осведомлялись у жителей о водоворотах, обозначенных рядом с берегом на некоторых старых картах, но не услышали и не обнаружили ничего, даже отдаленно их напоминавшего. Проходя мимо провинций Теребат и Масандеран, мы наблюдали чрезвычайно привлекательный край, богатый плантациями тутового дерева и орошаемый водами многочисленных рек, на берегах которых построено много домов. Где бы мы ни причаливали, люди проявляли исключительную учтивость, с радостью обеспечивая нас всем, что нам было нужно, по удивительно низким ценам.

18-го прибыли мы в залив Зинзилей в ста семидесяти верстах от Астрабата. По заливу мы шли шестнадцать верст на глубине четыре морские сажени до города Решт, столицы провинции Гилян, стоящего в устье реки Кисилосейн[622]. С востока на запад залив имеет протяженность восемнадцать верст. Сам город прямоугольной формы и укреплен так же, как и Астрабат, мощными стенами и башнями.

Генерал Левашов теперь стал губернатором с гарнизоном в 5000 человек, которые в то время занимались строительством крепости с пятью бастионами для города и гавани. Но их главный инженер, капитан Сагер, после тяжелого приступа болезни ослеп на оба глаза, поэтому ему требовалась замена, и генерал пожелал, чтобы я оставил им инженером одного из своих помощников, лейтенанта Гартмана[623], на что я согласился, сообразуясь с просьбой самого лейтенанта, ибо не имел уже в нем такой большой нужды, как прежде. Они потеряли большое число людей из-за болезней, нередких в сем жарком климате. Провиант на тот момент был скуден и дорог, ибо мятежники полностью разграбили и опустошили земли вплоть до Баку, и все требуемое для жителей и гарнизона поставлялось из Астрахани. Шелк-сырец, имеющийся у жителей в большом количестве, нельзя было продать из-за неспокойной обстановки, и потому его отправляли в Астрахань транспортными судами, привозившими в Решт войска, и так в обмен на шелк жители получали провизию.

В нескольких верстах выше города есть дорога под названием Пилес, прорубленная в высоких горах и ведущая в Персию. По ней одновременно может пройти лишь один верблюд или конь, и по этой причине ходят они один за другим. Дорога эта состоит из вырубленных ступеней, по которым идут животные. Каждый человек ведет свою лошадь, держа поводья свободно, и опасается сделать неверный шаг, из-за чего животное может сорваться с высокой горы в рокочущую внизу реку Кисилосейн. По другую сторону дороги нависают наводящие ужас скалы, и кажется, они вот-вот рухнут на путешественника. Все это делает переход отчаянным предприятием. Если же случайно окажется, что на дороге встретятся два путешественника, ни один не сможет уступить дорогу другому, и поэтому вперед всегда посылается человек, чтобы предотвратить такую возможность.

Мы пробыли две недели в Реште, после чего продолжили свое путешествие на север и, идя по чистой глубокой воде вдоль берега, миновали реку Ардешин и 4 августа подошли к реке Ленкоран. Недалеко от этой реки возвышается известная гора Бешбармак, которая знаменита нефтью, именуемой нафта[624], которая вытекает из нее и содержится в тридцати различных скважинах, все на расстоянии мушкетного выстрела друг от друга. Скважины имеют глубину две или три морские мили, и люди спускаются в них по ступенькам. Нефть эта бывает двух видов, коричневая и белая; у коричневой сильный, неприятный запах и ее гораздо больше, поскольку она добывается из двадцати семи скважин. Ее используют как горючее в лампах, как средство обработки кожи и для некоторых иных целей. Белая нефть, обнаруживаемая лишь в трех скважинах, имеет приятный запах и значительно больше ценится. Она используется в качестве надежного средства для лечения растяжений и ушибов. Поскольку нефть поступает в скважины из глубины гор, там можно услышать бульканье, как в кипящем горшке. Отсюда ее развозят на дальние расстояния. Я купил несколько банок каждого вида и привез их с собою в Астрахань, где они оказались очень востребованным товаром. В сем месте вновь случился ужасный шторм, но мы пребывали в безопасности, укрывшись на реке. По нашему мнению, нам повезло, что оба шторма застали нас в устье реки, ибо в этом море перенести их нелегко, ведь короткие волны так часто бьют по судну, что только крепкий корабль такое выдержит.

18-го мы дошли до реки Куры, соединяющейся с рекой Аракс. Это самая крупная река на западном берегу Каспия, в который она впадает по пяти разным протокам. Продвигаясь дальше, мы на следующий день прибыли в Баку, как раз после того, как генерал Матюшкин отправился в обратный путь в Астрахань. Баку сдался после короткой бомбардировки, и бригадир князь Барятинский[625] был оставлен губернатором города с гарнизоном четыре тысячи человек. Баку расположен в двухстах пятидесяти пяти верстах от Решта, очень хорошо укреплен тремя стенами, построенными одна внутри другой, и башнями на каждой. Стены эти делят город на три части, из которых самая внутренняя, будучи крепостью, лежит на возвышенном месте и главенствует над двумя другими, имея на вооружении несколько медных пушек. Губернатор с гарнизоном взял в свое владение эту часть города. Внешняя стена снабжена достаточным количеством чугунных пушек. Ворота хорошо охраняются отрядами из крепости. На небольшом расстоянии от города стоят три высокие сторожевые башни, построенные на возвышенностях, откуда можно издалека видеть приближение любого врага по морю или по суше. На южной оконечности города находится большой залив, образованный полуостровом. Он растянулся на пятнадцать верст на юг и представляет собою очень просторную и удобную гавань, где корабли могут загружаться и разгружаться поблизости от городских ворот на глубине четыре с половиной морские сажени, защищенные от всех ветров, кроме южного. Но и с юга их прикрывают маленькие острова, на которых пасутся овцы и козы. Следовательно, эта гавань, без сомнения, одна из самых удобных на всем Каспии для ведения торговли, особенно с Шемахой, которая считается самым крупным и многонаселенным городом в этих краях, находясь отсюда всего в трех днях пути. В Шемахе есть фактории всех восточных народов, что делает ее очень посещаемым местом.

В Баку мы пробыли только три дня. Идя вдоль берега по глубоководью, мы миновали несколько островов и рек и встали на якорь в Дербенте ночью 26-го. Но, поскольку с востока дул очень сильный ветер, а рядом с городом нет безопасного причала, я не мог сойти на берег. По суше от Баку до Дербента девяносто английских миль. Следующим утром мы отправились дальше вдоль берега и 2-го сентября дошли до реки Сулак, а вечером того же дня я поднялся на пятнадцать верст вверх по реке на двенадцативесельной лодке к крепости Святой Крест, где обнаружил, что строительство укреплений на удивление быстро продвинулось, по обоим берегам реки в соответствии с планом на четко проложенных улицах выстроены деревянные дома, и их так много, что в них разместилась вся армия. Деревянный мост через реку также построен с двумя разводными мостами на каждом конце, так что между берегами открылась удобная переправа. Здешние войска были в добром здравии и в приподнятом расположении духа, поддерживая еженедельную корреспонденцию с гарнизонами Дербента и Терки в Черкесии. Ни тому, ни другому после нашего отплытия дагестанские татары не досаждали. Часть рабочих занималась изготовлением кирпича для облицовки укреплений и строительства домов. Форт обещает быть надежной защитой от вторжений на русские территории дагестанцев, некогда приносивших сюда большие бедствия и уводивших множество жителей в рабство. Многочисленные работы, проводившиеся в это время, требовали участия еще одного инженера, посему я оставил здесь своего второго помощника лейтенанта Брекли; дав указания относительно плана строительства подполковнику Бруни, занимавшему здесь должность главного инженера, погрузил на галеру большое количество прибывшего в город провианта, необходимого для дальнейшего следования в Астрахань, и явился к генералу Ветерани за дальнейшими приказаниями. Я распрощался с ним, а также с остальными своими знакомыми, и мы спустились по реке Сулак к морю.

16-го мы шли вдоль берега в хорошей, глубокой воде и 17-го достигли оконечности полуострова, образующего залив Аграхань. Вечером встали на якорь между этой точкой высокого берега и островом Чечень, что напротив города Терки в Черкесии, на глубине в шесть морских саженей. Залив сей занимает сорок пять английских миль с севера на юг и двадцать с востока на запад.

Остров Чечень – самый крупный на Каспии, но, несмотря на прекрасную гавань, на нем нет обитателей. Как нет их и на других островах, за исключением нескольких рыбачьих хижин, замеченных нами на западных, но не на восточных берегах некоторых из них. Обыкновенно там много рогатого скота, овец и коз. Поскольку все побережье отсюда до Астрахани было нами обследовано в ходе прошлой экспедиции, я счел, что ни к чему делать это вторично, поэтому 18-го мы отчалили от острова Чечень, держа курс на Астрахань, и прибыли в устье Волги 24 сентября. Служба наша длилась пять месяцев и шесть дней. Расстояние от острова Чечень до этого места составляет сто девяносто английских миль.

Каспийское море в самой длинной своей протяженности от Яика, его крайней северной точки, лежащей на 46 градусах 15 минутах северной широты, до Астрабата, крайней южной точки, лежащей на 36 градусах 25 минутах северной широты, составляет 9 градусов 25 минут, то есть шестьсот сорок шесть английских миль, шестьдесят девять миль на градус. Ширина Каспия различна. Шире всего он в своей северной части от реки Орксантес (Orxantes) на восточном берегу до реки Ленкоран на западном, и его ширина составляет двести тридцать пять английских миль. Вся береговая линия Каспия, включая заливы и бухты, тянется на три тысячи пятьсот двадцать пять верст. Если идти по северному побережью Каспия, то на западе от точки на той стороне суши, которая образует сторону залива Аграхань, до реки Кулалы в Туркумании[626], протекающей напротив нее на востоке, вся местность низменная, ровная и болотистая, заросшая камышом, и море там неглубокое. Расстояние от залива до Кулалы составляет сто семьдесят английских миль по прямой. Остальная, южная часть побережья от Кулалы до залива Аграхань гористая, с крутыми берегами и глубоким морем, что было в целом отмечено во время нашего исследования.

Неподалеку от устья Волги на острове Иван стоит башня, на которой постоянно дежурит стража, ежедневно наблюдающая, поднимается или понижается уровень воды в море, но пока им не удалось обнаружить ни малейших изменений, из чего можно заключить, что на Каспии нет ни приливов, ни отливов. Но что еще более удивительно, весной, когда лед и снег тают и вода стекает с гор, а все крупные реки, так же как и бесчисленные малые протоки, разливаются, выходя из берегов, и мощным потоком, словно при наводнении, вливаются в это море, даже в таком случае вода в нем не поднимается, и потому остается большой загадкой, что же происходит со всею водой, постоянно попадающей в море из туч и рек. Вода соленая, как в океане, за исключением той, что вокруг речных устьев, где она лишь солоновата из-за смешения с весьма изрядным количеством пресной воды.

Должен признаться, что это было самое приятное путешествие за всю мою жизнь. На борту у нас всегда был такой большой запас провианта, даже если не считать обилия разнообразной рыбы и дичи, которую мы брали у других или добывали сами охотой и рыбалкой, что мы едва умудрялись все это употребить в пищу. К тому же во время всего путешествия, несмотря на ужасную жару, заболели только семь человек. Оно было бы еще более увлекательным, если бы нам удалось поговорить с туркменскими или узбекскими татарами, что дало бы мне возможность составить их описание. Но татары, хоть и не имеют мест постоянного обитания, вообще очень подозрительны и не склонны пускать чужаков на свои земли.

25 сентября мы дошли до Астрахани, где я явился к генералу Матюшкину с докладом обо всем, что было мною сделано. Я предоставил ему план Каспийского моря и еще один вручил губернатору Волынскому, который поначалу был отправлен послом в Китай, а потом уж и в Персию. В обоих случаях он изъявлял большое желание, чтобы мне позволили ехать с ним вместе, однако ему в этом было отказано, хотя и я тоже настойчиво ходатайствовал о поездке. По возвращении Волынского из последнего посольства он женился на княжне Нарышкиной[627], двоюродной сестре императора, дочери брата его матери, и в это же время был назначен астраханским губернатором.

Генерал Матюшкин после взятия Баку был произведен в генерал-поручики и в то же время был майором первого гвардейского полка и пользовался большим уважением императора. Он был уже старым холостяком, когда женился на молодой и пышной красавице вдове, чей первый муж, драгунский генерал-майор Глебов, был связан с недавним делом царевича, за что был осужден, но умер в тюрьме, а его имение конфисковали, и вдова оказалась в крайне бедственном положении[628]. Она обратилась с ходатайством к генералу Матюшкину, назначенному судьей в этом процессе, на коленях, проливая реки слез, умоляла его сжалиться над ее невыносимыми страданиями, ибо она пребывает в крайней нужде и несчастии. Ее коленопреклоненная фигура так поразила воображение старого холостяка, что он тут же предложил для ее успокоения самого себя и все, чем владеет, что и было с радостью принято вдовой. Затем генерал обратился к императрице, прося содействия в получении согласия его величества на их брак. Когда же об этом деле сообщили императору, он выразил крайнее недовольство желанием генерала связать себя с вдовой бунтовщика и предложил ему выбрать другую даму, какую захочет. Но генерал ответил, что ему невозможно полюбить никакую другую женщину и он униженно просит разрешения его величества, иначе тот потеряет одного из самых преданных своих слуг. Поскольку за Матюшкина просила также императрица, его величество в конце концов захотел увидеть вдову, произведшую столь сильное впечатление на старого греховодника, и когда ее представили императору, он объявил, что вовсе не удивлен одержанной ею победою, и не только дал согласие на брак, но и почтил их свадьбу своим присутствием в сопровождении всего двора. Даму эту с тех пор называют «плачущей вдовой».

В то время среди калмыцких татар случилось большое смятение, вызванное смертью старшего сына хана[629]. Сын этот оставил пятерых сыновей. Самый старший из них, как и двое других, были рождены от наложницы, а двое младших от любимой жены. Старший по имени Дасан заявил о своем праве наследования, основанном на старшинстве, что звучало весьма убедительно, хотя матерью его была наложница. Двое других, рожденные женой, чьи имена Дундуамбу[630] и Бату, отстаивали право наследования на основе брака отца, и их поддерживал старый хан, их дед, а также его второй сын Шурундундук[631], их дядя, угрожавшие ханскому сыну Дасану уничтожением его орды (или клана), насчитывавшей семь тысяч человек, если он вздумает оспаривать право наследования у Дундуамбу. Какое-то время их удерживал от распри старый хан, но после его смерти Шурундундук сказал своему племяннику Дасану, что настаивает, чтобы деду наследовал Дундуамбу, а если Дасан не подчинится миром, то его к тому принудят. Однако, увидев, что угрозы не оказывают ни малейшего воздействия на Дасана, они начали собирать армию в двадцать тысяч человек, что заставило Дасана, двух его братьев и всю его орду отступить к Астрахани. Сам Дасан с братьями пришел в город и стал просить защиты от действий своего младшего брата, узурпатора, в то же время предложив предоставить свои притязания на ханскую власть решению его императорского величества. После этого генерал и губернатор собрали совет с главными офицерами армии и гарнизона, где было решено послать войска на помощь Дасану. Губернатор высказал намерение отправиться лично и попытаться примирить враждующие стороны, если таковое будет возможно.

Получив решение совета, губернатор Волынский пожелал, чтобы я присоединился к нему в этой экспедиции, на что я отвечал, что моя очередь еще не пришла, но если он получит от генерала приказ о моем участии, то я, конечно, отправлюсь с большою радостью. И так случилось, что 20 октября мне был дан приказ погрузить на борт четыреста человек из наших двух батальонов, сотню драгун, четыре полевых орудия и отправиться вверх по реке к месту, назначенному ханским сыном Дасаном для встречи с противником. Губернатор намеревался последовать тотчас за нами с дополнительными силами, но меня выслал вперед с целью удовлетворить нетерпение Дасана.

22-го мы прибыли в пустыню Берекет в шестидесяти верстах вверх от Астрахани, где разбили палатки, но, поскольку было чрезвычайно холодно, Дасан обеспечил нас шестьюдесятью кибитками (так называются их палатки). Они теплые и просторные, посередине разводится огонь, а наверху сделано отверстие для выхода дыма. Диаметр кибитки двадцать четыре фута, но по желанию можно ее увеличивать или уменьшать. Все кибитки круглые, их стенки делаются клетчатым плетением, а поперечные планки аккуратно соединены так, чтобы была возможность их раздвигать или сдвигать. Когда калмыки ставят кибитку, они собираются в круг, размеры которого устанавливают сами, и, укрепив наружную часть высотою шесть футов, поднимают на копьях круглую доску диаметром три фута с отверстием посередине и с маленькими дырочками по краям. Большое отверстие исполняет роль трубы, а в маленькие дырочки вставляются концы множества прямых стропил, другие же их концы крепятся к стенам. Так делается крыша – изобретательно и красиво. Поставив таким образом каркас кибитки, они покрывают его толстым слоем войлока, больше или меньше в зависимости от времени года, холодного или теплого, начиная снизу и поднимаясь на самый верх, где устанавливают флюгарку, которую можно по желанию повернуть против ветра, чтобы избежать дыма. Кибитки на удивление теплые и выдерживают ветер и дождь лучше, чем дом, и они устанавливаются гораздо проще и быстрее, чем наши офицерские палатки. Князь Дасан со своею ордою встал лагерем в двух верстах от нас и послал нам несколько голов рогатого скота и овец в качестве провианта для войска. Также он послал офицерам кувшин со спиртным напитком, который делают путем перегонки кобыльего молока, чистым, как вода, но крепким и приятным на вкус.

23-го к нам прибыло подкрепление в виде двухсот человек из наших батальонов и трехсот пятидесяти казаков, так что теперь наше войско имело тысячу пятьдесят человек. С этой оказией я также получил письмо от губернатора, который сообщал, что сам он присоединится к нам через два или три дня, но ни слова не написал о том, как нам действовать, если того потребуют критические обстоятельства. Будучи старшим по званию, я до прибытия губернатора принял все командование на себя. При появлении подкрепления Дасан прислал еще скот для провианта и достаточное количество кибиток для размещения солдат. В тот вечер мы получили сведения от разведки, что Шурундундук с племянником Дундуамбу встали с двадцатитысячным лагерем напротив Черного Яра, и, поскольку они находились в ста пятидесяти верстах от нас, мы заключили, что им потребуется время, чтобы до нас добраться. Однако вскоре выяснилось, что мы ошиблись в расчетах, ибо рано утром 24-го мы поднялись по тревоге, обнаружив, что лагерь ханского сына Дасана разгромлен и его люди в крайнем смятении движутся в нашу сторону. Тогда я быстро построил всех солдат и приказал драгунам и казакам скакать на помощь Дасану. Вскоре мы увидели, что армия Шурундундука наступает. Посему Дасан и его люди, бежав, спрятались позади нас. Я убедил их, что надобно спешиться тем всадникам, у кого есть ружья, и выставить как можно больше воинов, у кого есть луки и стрелы, чтобы, как и мы, сражаться пешими, и послал офицеров и сержантов для построения войска в должном порядке. Мы сформировали каре в сторону реки, а обоз и скот укрыли в тылу. Противник наступал строем в форме полумесяца, но на расстоянии ружейного выстрела от нас остановился для принятия решения о способе атаки. Дасан пребывал в крайнем замешательстве и умолял меня не подпускать врага, пустив в ход наши большие пушки и ружья. Он уверял, что, если мы этого не сделаем, противник бросится на нас и в молниеносной и яростной атаке сомнет наши ряды.

Оказавшись в столь критическом положении, я чувствовал растерянность, не имея приказа, и попросил совета у других офицеров. Было решено послать переводчика с барабаном и сказать неприятелю, что войска его величества пришли сюда для защиты ханского сына Дасана, который полностью доверил решение о своем престолонаследии его императорскому величеству, и что от них мы ожидаем того же, ибо они также подданные императора; что с часу на час прибудет астраханский губернатор, который, вероятно, найдет способы устранить их разногласия, и, стало быть, им следует дождаться его приезда. Гонца послали, и он принес следующий ответ: им прекрасно известно, что Дасан добился помощи русских войск для защиты от их законного протеста, но поскольку они свободный народ, то сами будут добиваться справедливости, не прибегая ни к чьему посредничеству, так что они собираются напасть на своего брата, чего бы им это ни стоило, несмотря на присутствие наших войск. А если мы вмешаемся в их спор и случится несчастье, мы сами будем в том виноваты.

Послав нам этот ответ, они начали наступление, двигаясь полукругом, намереваясь нас окружить, поэтому я приказал выстрелить в них из полевого орудия, а потом зарядить пушку крупной картечью. Все это время они старались не приближаться к нашим войскам, но все силы направили против своих соотечественников, поэтому мне пришлось сформировать фронт и с правой, и с левой стороны, а затем бить по врагу картечью и ружейным огнем, что привело наступавших в смятение. Их лошади, не привыкшие к грохоту огнестрельного оружия, стали неуправляемы, и во всем войске началась неразбериха. Тогда наши драгуны и казаки, поддержанные людьми Дасана, атаковали их с таким напором, что вскоре, отступив по всем направлениям, противник бежал, мы же угощали его из полевых орудий, покуда можно было достать.

В этом сражении два наших драгуна были убиты и семеро ранены, пять казаков убиты и семнадцать ранены, пятеро наших солдат были ранены стрелами с зазубринами. Что до людей Дасана, то он потерял убитыми триста семьдесят четыре человека и более пятисот были ранены. Наши драгуны и казаки вернулись после преследования неприятеля с шестьюдесятью тремя пленными, а люди Дасана взяли несколько сотен. Мы не смогли определить потери противника в этом коротком бою, но, вероятно, они были значительными. Вечером, когда все уже закончилось, прибыл губернатор Волынский, и я познакомил его с событиями этого дня. Он был очень доволен, что Дундуамбу и Шурундундуку было нами отправлено послание, но особенно рад, что не мы выступили зачинщиками и стреляли только после нападения с той стороны. Он сказал, что приехал бы раньше, но не предполагал, что неприятель решится напасть, видя присутствие наших войск. Но раз уж они так себя повели, теперь он будет считать их мятежниками и поступит с ними соответственно, чтоб другим неповадно было. После этого он дал приказ повесить всех пленных (числом несколько сотен), и люди Дасана выполнили приказ с большим удовольствием. Среди пленников оказался самый любимый главный советник Дундуамбу, которого Дасан подверг невообразимой по жестокости пытке, и тот испустил дух не раньше, чем его тело разделили на четыре части, насадили эти части на четыре кола, а голову на пятый.

Губернатор, исходя из произошедшего и понимая, что примирение ныне неосуществимо, посоветовал Дасану и его двум братьям скрыться со своим народом под защиту пушек Красного Яра, где они будут в безопасности от врагов, поскольку с наступлением холодов наши войска более не могут оставаться в поле, а в это время как раз выпало много снега. На это Дасан сразу же согласился. Мы снялись с лагеря 25-го, но не успели пройти и пяти верст, как противник появился точно так же, как днем ранее, и прислал гонца губернатору, который сообщил, что они знают о нашем намерении увести их врага в безопасное место и полны решимости сему воспротивиться, несмотря ни на что. Однако, если губернатор убедит Дасана согласиться на раздел власти с Дундуамбу на разумных условиях, они готовы к переговорам. Сразу же было решено, что пять уважаемых человек от каждой стороны встретятся на пустом пространстве между двух армий, где они и совещались более трех часов, так и не придя к соглашению, после чего вернулись каждый к своему войску. И тогда неприятель, заметив, что во время совещания войска Дасана стали переправлять через рукав Волги жен, детей и скот, напал на людей Дасана с исключительной яростью, и многие воины были порублены с обеих сторон, прежде чем мы успели подойти и прекратить сей бой, потому что противник продолжал держаться от нас как можно дальше. Впрочем, после того, как в дело вступила наша кавалерия и мы быстро открыли огонь из пушки и стрелкового оружия, враг отступил и исчез из виду.

Драгуны наши, вернувшись после преследования, привели с собою двадцать пять пленных, которые уверили нас, что Шурундундук отступил к Черному Яру. Засим губернатор отбыл в Астрахань, дав мне приказ проводить Дасана и его калмыков через реку и доставить их в целости и сохранности в Красный Яр, куда я и прибыл 30-го числа. Однако ханский сын, обнаружив, что его скот не сможет кормиться на таком небольшом участке земли, разделил свою орду и разместил ее по нескольким островам, образованным рукавами Волги, где им предстояло жить в полной безопасности и ждать решения его величества. 3 ноября я с Дасаном и двумя его братьями под моей охраной отправился назад в Астрахань, куда мы прибыли в тот же вечер. Там уже было готово все необходимое для их приема.

В ходе этой экспедиции я наблюдал некоторые интересные обычаи калмыков, о которых не могу не упомянуть. Сопроводив губернатора в кибитку Дасана, мы обнаружили, что князь и его два брата, а также несколько важных людей сидят вокруг огня с большою железною трубкой, набитой табаком, и передают ее друг другу. Каждый делал затяжку, напускал в рот как можно больше дыма и, продержав дым во рту значительное время, наконец выпускал его через ноздри. Сразу же после этого все они разошлись, не сказав ни слова. Как мы поняли, таким образом они завершают свои совещания.

Поскольку калмыки большие любители конины, которую они предпочитают любому другому мясу, Дасан, заметив, что мы не относимся к числу почитателей этого кушанья, угостил нас мясом молочного жеребенка, жареным и вареным, и я вынужден признать, что никогда не ел ничего вкуснее. Я уже писал, что калмыки проводят зиму в астраханской пустыне, но тут мне рассказали, что большая их часть живет в пустыне Берекет, в направлении рек Яик и Йембо на границе с Туркменией.

Калмыки так же боятся черной оспы, как мы чумы. Когда кто-нибудь из них заболевает ею, они тотчас же снимаются с кочевья и уходят, оставляя больного в одной из самых плохих кибиток с зарезанным бараном, часть которого поджарена, а часть сырая, с бутылью воды и дровами для костра. Если человек выздоравливает, он потом догоняет орду, что случается редко, ибо почти все умирают из-за отсутствия ухода.

В пустынях они живут самое большее четыре месяца, остальное же время года проводят в весьма благоприятных краях. Их уклад жизни в точности напоминает уклад древних патриархов, все их занятия сводятся к заботе о стадах и табунах, рыболовству и охоте. Если приходится идти в экспедицию, каждый берет с собою овцу для провизии и трех лошадей, на которых скачет поочередно. Если же какая-нибудь лошадь падет, ее убивают, а мясо режут на куски, кладут под седло и, проскакав на нем некоторое время, едят без всякой дальнейшей обработки. Считается, что такой способ приготовления самый лучший. Обычно из походов они возвращаются с одной лишь лошадью, съев всех остальных животных.

Я и слышал, и читал о растении, которое растет в астраханских краях и называется «баранец», что значит «шкура ягненка». Утверждается, что оно имеет один стебель и по форме похоже на ягненка. Когда оно созревает, то покрывается густым волосом или шерстью и уничтожает всю растущую поблизости траву. После сбора из него шьют красивые меховые шапки или подкладки для одежды. Но поскольку такого растения в действительности не существует, я не мог понять, откуда взялось сие заблуждение. Однако после расспросов я выяснил, что баранец, или ягненок, вырезается из утробы овцы незадолго до ее окота. В это время шкура ягненка самая красивая, ее шерсть темно- или светло-серая, черная или белая. Темно-серая ценится больше всего и продается по десять шиллингов за штуку, черная по пять, а светло-серая и белая по полкроны[632]. Эта отрасль торговли очень прибыльна для ногайских татар, ибо индусы, персы и русские покупают все, что производится. Я купил по заданию графа Брюса и генерала Лефорта шкуру наилучшего качества по цене в двести рублей.

От генерала Матюшкина я получил приказ как можно скорее возвращаться в Москву и доставить императору свой отчет о Каспии. Но, так как по суше до Саратова добраться невозможно, мне пришлось ждать, пока замерзнет река Волга. 8 января я вместе с несколькими офицерами отправился из Астрахани в Москву по льду на санях. Всего нас было двадцать человек, все хорошо вооруженные. Но пошел сильный дождь, из-за чего мы проехали лишь десять верст до Селитренного Двора[633]. Дождь продолжался и в последующие два дня, поэтому лед стал такой тонкий, что некоторые лошади проваливались в воду и мы вытаскивали их с огромным трудом. По этой причине за два дня мы проехали всего лишь восемьдесят верст и были вынуждены два раза останавливаться на ночлег прямо на льду посреди реки, ибо не было возможности выбраться на берег из-за воды.

11-го подморозило, и мы прошли пятьдесят верст, но одна наша лошадь провалилась и утонула. Однако эту ночь мы все же провели на берегу в безопасности. На следующий день вновь пошел дождь, так что мы проделали только сорок верст, но ночевали также на берегу. 13-го, хоть и было морозно, лед в некоторых местах потрескался, и мы с трудом вели лошадей через полыньи. Одна из них сломала ногу, и пришлось ее пристрелить. Пройдя сорок верст, мы снова заночевали на льду. На следующий день пошел дождь, на льду образовалось еще больше полыней, и нам приходилось часто прибегать к сложным маневрам, чтобы выбраться. Двое саней и лошадей провалились, и мы их вытащили с огромными трудностями. В полдень мы вышли на берег дать отдых лошадям и заглянули в рыбачью хижину неподалеку, чтобы раздобыть рыбы. В этот момент отряд калмыцких татар из пятидесяти человек, все при оружии, окружил наши сани, где мы оставили все свои ружья, кроме трех. С этими тремя заряженными ружьями в руках мы бросились к саням и спасли остальные. Татары смотрели на нас с удивлением. Их мирза, или командир, подошел ко мне и, протянув руку, сказал на ломаном русском, что знает меня по бою с Шурундундуком. Мы угостили его выпивкой, и он ушел вместе со своим отрядом. Татарам нельзя доверять, они воруют везде, где предоставляется удобный случай. После этого происшествия мы больше не расставались с ружьями во время всего похода. В тот день было пройдено сорок верст, но ночью мы не рискнули выйти на берег, опасаясь калмыков, чье кочевье находилось неподалеку. 15-го, пройдя сорок верст, мы достигли Черного Яра, где отдыхали 16-го числа. Наши лошади прошли с нами без отдыха триста верст, так как на протяжении всего пути замены им не находилось, и люди везли с собою провиант и фураж, чтобы использовать по дороге. Для удобства перевозки сено скручивали. Лошадей мы вернули в Астрахань, послав уведомление губернатору, как того пожелали проводники, о потере двух из них, ибо лошади эти принадлежали государевой службе.

17-го мы получили свежих лошадей и раздобыли веревки, чтобы легче было вытаскивать лошадей и сани, если опять провалятся. День выдался дождливый, несколько лошадей провалились, но их благополучно вытащили, ибо к каждой была привязана веревка, а ночью мы пришли в Ступин Яр[634], проделав еще шестьдесят верст. На следующий день, несмотря на сильные заморозки, несколько лошадей провалились. Оставив позади еще семьдесят верст, мы заночевали на берегу. 19-го прошли еще семьдесят и ночью прибыли в Царицын, где в прошлом году были расквартированы на зимовку два наших батальона. Здесь получили свежих лошадей и добрались до Дубовки, пройдя шестьдесят верст при дождливой погоде, и здесь нам вновь дали свежих лошадей. Через семьдесят верст прибыли в Балыклей[635]. 21-го обнаружилось, что лед так сильно растаял от дождливой погоды, что мы находились в постоянной опасности. 22-го, пройдя семьдесят верст, добрались до Камышинки[636]. Здесь снова сменили лошадей, но в следующие два дня из-за проливного дождя смогли одолеть только восемьдесят верст. Вода теперь уже на фут покрывала лед, поэтому мы проходили опасные трещины с огромными трудностями, а ночью 24-го мы остановились на лесистом острове и развели большой костер, желая обсохнуть.

25-го утром мы отъехали совсем недалеко от острова, но тут обнаружили на льду столько громадных трещин, что двигаться дальше было невозможно. Когда же мы попытались добраться до берега, семь наших лошадей провалились под лед и пять из них утонули. Других мы спасли, подвергнув собственную жизнь крайней опасности, ибо лед постоянно уходил из-под ног и ломался, пока наконец при помощи жердей и веревок мы все благополучно не вышли на берег. Но наши сани и багаж пролежали в воде шесть часов и наверняка пропали бы, если бы не счастливый случай: мимо проходили люди и помогли нам их вытащить. А через полчаса лед на реке взломался со страшным грохотом, и уже ничего, кроме воды, увидеть было нельзя, так что нам чудом удалось выжить. К счастью, мы оказались неподалеку от леса, где разожгли большие костры, чтобы согреться и обсушиться, потому что были чуть живые, промокшие и замерзшие. Наше бедствие усиливалось из-за непрерывного дождя, поливавшего нас день и ночь. Столь дождливой погоды в зимнее время, да еще с таянием льда на Волге память людская не сохранила. Из-за того, что у меня перевернулись сани, я потерял набор полного татарского обмундирования, мушкетон, пару пистолетов с медным стволом, саблю с серебряным эфесом, сундучок с охранной грамотой, с приказом снабжать нас лошадьми во время пути и с деньгами для нужд путешествия.

Три последующих дня мы с огромным трудом тащили наши сани по пескам и, пройдя двести двадцать верст, прибыли в Саратов вечером 28-го. Это место расположено в тысяче верст от Астрахани вверх по Волге. Мы оставались там четыре дня, чтобы высушить насквозь промокший багаж. Мне удалось так хорошо высушить и почистить свои баранцы (или шкурки ягненка), что они стали красивыми, как прежде. Губернатор дал мне новую охранную грамоту и приказ о снабжении лошадьми взамен утраченных, и, поскольку это был первый город, откуда можно было ехать по суше, мы оставили Волгу и поехали по утрамбованной снежной дороге, очутившись в совершенно ином климате, где зима явилась нам во всей своей суровости. Губернатор предупредил нас, что из-за плохого урожая прошлого года на дорогах промышляют разбойники, и посоветовал быть начеку.

Из Саратова мы выехали 2 февраля и вечером через шестьдесят верст подъехали к одинокому дому в лесу. На следующий день, еще через шестьдесят три версты по сплошному лесу, мы вновь увидели одинокий дом. Но, когда были в трех верстах от него, заметили, что на несколько саней, ехавших впереди нас, напали грабители и увозят их. Мы что есть духу поспешили на помощь, но, прежде чем добрались до места, грабители успели скрыться в лесу с лошадьми и санями, нагруженными товаром. Мы обнаружили девять человек, раздетых донага, и рядом трех убитых солдат, их сопровождавших. И живых, и мертвых мы отвезли в тот одинокий дом, где нашли лишь мальчика, который на вопрос, куда делись обитатели дома, отвечал, что они ушли на ярмарку за шестьдесят верст и ночуют там. Мы понимали, что находимся в очень опасном месте, поэтому завалили вход в двор и неустанно дежурили, поставив часовых на каждом углу, а также зарядили оружие и вели себя очень тихо. Один из нас, кому было назначено следить за мальчиком, заметил, что в три часа ночи он пошел к черному ходу и открыл дверь. Наш часовой шел следом и увидел, что мальчик шепчется с кем-то, стоявшим снаружи. Двое из нашей партии подкрались сзади, втащили этого человека в дом и заперли дверь. Как только раздетые путешественники его увидели, они единогласно признали в нем одного из разбойников ограбившей их шайки. После чего мы связали его за шею и пятки и, выглянув через заднюю дверь, заметили рядом с домом на снегу нескольких человек, ожидавших, как мы догадались, сведений от своего товарища. Когда же мы выстрелили в них пару раз, они скрылись в лесу. Затем мы принялись допрашивать пленника, который заявил, что он хозяин дома, что всем известно, какой он честный, и что он ничего не знает ни о каких ворах и грабителях. Он пригрозил, что заставит нас раскаяться за те увечья, которые мы ему нанесли в его собственном доме. Однако все ограбленные были твердо убеждены, что он и есть главарь шайки и лично убил одного из солдат. Посему мы приняли решение забрать с собою его и все, что было в доме, а затем отправились далее.

4-го, преодолев шестьдесят четыре версты, мы прибыли в Пензу, укрепленный город с сильным гарнизоном, где передали губернатору[637] для расследования нашего пленника, а также ограбленных купцов, сообщив, что человек сей главарь шайки, после чего губернатор велел пытать его, чтобы заставить рассказать, где искать его сообщников. Но человек тот оказался упрямым и не отвечал ни на какие вопросы. Тогда двое из ограбленных купцов предложили отправиться на поиски, если губернатор выделит достаточно сил для поимки преступников, случись им попасться, объяснив ему, что найти их будет несложно по следам, которые они оставили на снегу, когда уходили в лес. Губернатор с готовностью согласился и приказал пятидесяти драгунам и стольким же казакам сесть на коней и отправиться на поиски вместе с купцами. К вечеру следующего дня отряд вернулся с двадцатью тремя грабителями, а также с принадлежавшими купцам санями и лошадьми. Их обнаружили в хижинах в лесной чаще, не более чем в трех милях от упомянутого выше дома. Лес тянется на запад и на восток на несколько сотен верст, а самая узкая его часть, которую мы пересекли, составляет сто пятьдесят верст, и в нем никто не живет.

Здесь мне рассказал губернатор, что около полугода назад одна большая деревня (или даже город) стала известна благодаря признанию ее жителей, с этой целью отправивших депутатов к императору. Город сей лежит в двухстах милях от Пензы и на таком же расстоянии от любого другого населенного места. Он располагается на берегу озера посреди этого огромного леса, населяют его более двух тысяч семей. Они рассказали о себе следующее. В крайне неспокойные времена после смерти тирана Ивана Васильевича до воцарения Михаила Федоровича (деда правящего ныне его величества) большое число разбойников, объединившись, грабили и разоряли страну. Их главарем или командиром был разжалованный полковник, опытный офицер. Грабежи были столь дерзкими, что царь Михаил Федорович счел необходимым послать на борьбу с разбойниками крупные отряды, но злодеи ухитрялись застать солдат врасплох и разгромить. Тогда царь назначил очень высокую награду за головы вожаков и обещал прощение остальным. Главари, понимая, что рано или поздно будут преданы своими же товарищами, приняли решение совершить общий последний набег, что и сделали, захватив очень много зерна, лошадей, скота, всяческих орудий труда и всех женщин, им попадавшихся. Затем они скрылись в эти непроходимые леса, где обосновались, расчистили и удобрили землю и жили с тех пор по своим законам, никогда более не совершая набегов и не вступая ни в какие отношения со своими далекими соседями.

Мне также рассказали, что недавно в окрестностях этого города была найдена дикая девушка лет восемнадцати. Местная жительница утверждала, что это ее ребенок. Она поведала, что около восемнадцати лет назад она шла через лес навестить свою больную сестру. На тот момент была она тяжела, по дороге начались роды, и женщина разрешилась от бремени. Но, пребывая в ужасной агонии, она не заметила, каким образом ребенка похитили. Однако, слыша разговоры о том, что в лесу часто видят девушку-дикарку, женщина всегда говорила, что это не кто иной, как ее пропавшая дочь.

Предпринималось много попыток поймать девушку, но безуспешно. Она была столь проворной, что схватить ее никому не удавалось. Когда эта история дошла до императора, он отправил приказ губернатору поднять местных жителей, окружить ту часть леса, где ее видят чаще всего, и расставить сети, которыми обыкновенно ловят оленей. Таким способом девушка была поймана, не получив никаких увечий, и тотчас же отправлена в Москву со своею предполагаемою матерью, где я ее впоследствии видел. Она была смугла, и, как мне сказали, чересчур волосата, очень пугалась, когда на нее смотрели, и всегда забивалась в темный угол, дрожа от страха, если кто-нибудь к ней приближался. Все полагали, что ее выкормила медведица, но чем она питалась потом, останется тайной, пока она не научится говорить и не расскажет о себе.

7 февраля, получив двадцать казаков для сопровождения в Саранск, расположенный в девяноста верстах, и оставив своих товарищей, имевших намерение пробыть здесь еще некоторое время, я покинул Пензу и ехал всю дорогу по бесконечному лесу, что было крайне опасно из-за множества грабежей и убийств, случавшихся на дороге. В Саранск я прибыл 8-го числа вечером без каких бы то ни было происшествий. Однако всю дорогу мы встречали множество людей, действительно достойных сострадания, ибо на их лицах имелись явные следы недоедания и даже голода, вызванных прошлогодним неурожаем, который заставил многих искать выход в разбое. Потом я ехал по вполне обитаемой и совершенно безопасной земле и через сто двадцать верст прибыл в Арзамас, а оттуда еще через сто двадцать верст добрался до Мурома и далее, также через сто двадцать верст, до Владимира. А оттуда, преодолев сто восемьдесят верст, я приехал в город Москву. Это было 22 февраля. От Саратова до Москвы путь по суше занимает восемьсот пятьдесят шесть верст, а если путешествовать по реке, то тысячу семьсот восемьдесят.

В то время шли большие приготовления к коронации императрицы, и на эту церемонию были вызваны все важные и знатные персоны империи. Генерал Матюшкин и губернатор Волынский с двумя батальонами гвардии, которых я оставил в Астрахани, получили приказ незамедлительно явиться в Москву, и они прибыли через пять недель после меня. Если бы я знал об этом раньше, то мог бы избежать весьма беспокойного путешествия, не говоря о больших расходах.

На следующий день после приезда я нанес визит князю Меншикову, который приказал сопроводить его к его величеству. Прождав четверть часа в прихожей, я был приглашен к императору, где нашел его величество с герцогом Голштинским, адмиралом Апраксиным, канцлером Головкиным и князьями Голицыным, Долгоруким и Ромодановским. Император очень внимательно рассматривал карту Каспийского моря с его заливами, бухтами и глубинами. Он задал мне очень много вопросов, особенно касательно реки Дарья, и тогда я предоставил ему рисунок в общих чертах, которым он, как мне показалось, был очень доволен, поскольку там изображалось, какие возможности имеются на этой реке, по расчетам подходящей для строительства форта и надежной гавани, защищенных от любых нападений узбекских татар. Засим его величество вкратце изложил герцогу Голштинскому историю несчастной экспедиции князя Бековича в те края, добавив, что, если бы у того хватило терпения лучше закрепиться и освоиться и он не дал бы себя обмануть коварным татарам, к настоящему времени он был бы полным хозяином сей ценной реки и золотых рудников. Но поскольку император теперь полностью владеет провинциями на противоположной стороне Каспийского моря, он все равно намеревается основать в том месте колонию и возвести форты по берегам реки в направлении рудников для их охраны. Форты сии легко обеспечивать провизией из соседних провинций без всякой зависимости от узбекских татар. Из этих слов я понял, что меня могут снова отправить в те земли, что не вызывало у меня ни малейшего желания. После того как я рассказал, в какой готовности находятся укрепления Святого Креста на реке Сулак, и о нашей экспедиции против калмыцких татар, мне велели удалиться, а князь Меншиков приказал мне присоединиться к свите герцога Голштинского, пока тот остается в Москве.

Его королевское высочество герцог Голштинский был единственным сыном старшей сестры короля Швеции Карла XII[639], и сей монарх намеревался сделать его своим наследником. В то время герцог был помолвлен с принцессой Анной, старшей дочерью императора. Его высочеству шел двадцать пятый год, роста он был среднего и хорошо сложен, с полными губами и большим языком, отчего говорил он с дефектом. Зимой, во время сильных морозов, когда принц совсем юным участвовал в польской кампании своего дяди, шведского короля, он, глядя на то, с каким безразличием король терпит холод, постыдился признаться, что замерз, и потому пальцы у него на ногах в конце концов так заледенели, что начали отниматься, и посему впоследствии пришлось некоторые отрезать. Принц был очень приветливый, имел веселый нрав и любил всяческие развлечения. Теперь он жил в Иноземской слободе (где селились иностранцы), и там для его развлечения устраивались различные забавы. Он был весьма охоч до английских народных танцев, а поскольку я довольно хорошо их знал, то во время таких развлечений всегда оказывался рядом с его высочеством.

Мне посчастливилось вызвать расположение принца, и он спросил, не хочу ли я поступить к нему на службу. Я отвечал, что приму такую честь с огромным удовольствием, если мне удастся получить отставку от службы при императоре. Его высочество сказал, что поговорит об этом с князем Меншиковым, и на следующий же день так и поступил. Князь передал ему, что, раз уж герцог того желает, его величество даст такое разрешение, хотя он намеревался отправить меня в экспедицию к Каспийскому морю, чтобы укрепить и обезопасить гавань в устье реки Дарьи. Сие сообщение положило конец моим надеждам. И последовавшее разочарование заставило меня принять решение любой ценою освободиться от состояния рабства, из которого никто, состоявший на этой службе, не мог освободиться с честью.

По возвращении моем в Москву я с горечью услышал неприятнейший рассказ о падении и опале своего бывшего благодетеля барона Шафирова, вице-канцлера, в свите которого я провел год в Константинополе, где барон содержался как заложник, а потом стал послом. Шафиров, бесспорно, был одним из самых талантливых министров во всей империи, и его очень высоко ценил император, всегда поручавший ему ведение особо важных переговоров. Причиной постигшего Шафирова несчастья стала попытка погубить князя Меншикова, закончившаяся падением самого барона. Когда его величество отправился в персидский поход, управлять империей в свое отсутствие он оставил князя Меншикова. С помощью барона Остермана князь обнаружил, что вице-канцлер растратил большие суммы казенных денег и утаил двести тысяч дукатов наличными, а также драгоценности ценою в семьдесят тысяч дукатов, принадлежавшие покойному князю Гагарину, чья дочь была замужем за сыном барона Шафирова[640]. После того как князя Гагарина казнили, смерть ждала всякого, кто вздумал бы укрывать имущество казненного, о чем сам барон издал указ. Барона также обвиняли и в нескольких других преступлениях, за что в совокупности ему по приговору должны были отрубить голову. Приговор вот-вот собирались привести в исполнение, и даже голова осужденного уже лежала на плахе, когда пришло помилование, заменившее смерть вечным поселением в Сибири[641]. Вместо барона пост вице-канцлера получил Остерман. Барон Шафиров поднял его из низов, но впоследствии наградой ему стала неблагодарность Остермана. По рождению тот был немцем из городка во владениях герцога Мекленбургского. Родители его были бедны. Барон, проезжая по тем землям, взял Остермана к себе в качестве слуги. На сей службе Остерман снискал такое расположение своего хозяина, что получал одно повышение за другим и так дошел до поста секретаря посольского приказа и в этой должности был отправлен секретарем к графу Брюсу на Аландский конгресс. Там он проявил себя столь умело, что сделался сослуживцем графа и в этой должности вел себя весьма высокомерно. Однако, предав своего хозяина и благодетеля, он занял его место вице-канцлера, а после смерти графа Головкина возвысился до верховного канцлера[642]. Но когда на российский трон взошла императрица Елизавета, Остермана сослали в Сибирь, и пришлось ему там оплакивать свою прошлую неблагодарность – такова участь всех неблагодарных людей.

В начале марта я подал прошение в Военную коллегию, в котором описал свою службу в русской армии на протяжении тринадцати лет, сообщил, что состояние моих частных дел в Шотландии, где я не был уже двадцать лет, ныне требует моего личного присутствия для их устройства, и в связи с этим просил отставку. Князь Меншиков и другие генералы, судя по всему, удивились моей просьбе, сказав, что его величество выразил свое расположение намерением дать мне один из полков, находившихся тогда под командованием генерала Ветерани в городе Святой Крест на реке Сулак. Из чего мне стало совершенно ясно, что меня снова хотят отправить на Каспий, к реке Дарье, где я буду влачить жалкое существование среди узбекских татар. Я сказал им, что никак не могу теперь принять честь, которую собирается мне оказать его величество, ибо ситуация с домашними делами не дает мне возможности пребывать долее на русской службе. Но коллегия категорически отказалась дать мне отставку. Тогда я напомнил им о привилегии, обещанной его величеством всем иноземцам и гласящей, что их не должно задерживать на службе против воли. На что мне ответили, что они числят меня не иноземцем, а одним из своих. На сей комплимент я мог только низко поклониться и уйти.

Поскольку до персидского похода я получил от его величества обещание по возвращении предоставить мне отпуск, чтобы я мог посетить своих близких, я обратился с этим делом к герцогу Голштинскому, который посоветовал мне подать императору прошение на следующий день в одиннадцать часов, когда он сам будет у государя. Я так и сделал. И получил ответ, что отставку мне не дадут, но я получу отпуск на один год, чтобы повидаться с близкими и устроить свои дела. По окончании отпуска мне следовало вернуться. После того как я принял сии условия, мне передали для князя Меншикова приказ его величества о моем отпуске. Когда же я предъявил сей приказ в Военной коллегии, там потребовали, чтобы граф Брюс и генерал Лефорт стали гарантами моего возвращения, на что я не согласился, заявив, что вполне достаточно приказа об отпуске, данного мне его величеством, и в этом вопросе я твердо стоял на своем. Тогда меня заставили собственноручно подписать обязательство вернуться в конце года, которое было составлено в самых строгих выражениях. Мне предложили выбирать: подписать его или остаться ни с чем. Когда дело было решено, мне объявили, что я получу необходимые бумаги после коронации императрицы.

Москву наводнили иноземцы и российские жители. Все знатные господа сей огромной империи были обязаны быть там, причем каждый старался перещеголять остальных великолепием своего выезда, так что ничто более не имело значения, кроме ассамблей, балов, маскарадов и прочих пышных увеселений, каких ранее не знавали в этих краях. Однако все удивлялись тому, что ни великий князь, ни его сестра, великая княжна, дети покойного царевича, не присутствовали на торжестве, а пребывали, оставленные без всякого внимания, в Петербурге.

Чтобы придать еще больше величия коронации, на прекрасных лошадях выступил отряд кавалергардов, или лейб-гвардии. Генерал-лейтенант Ягужинский командовал ими как капитан, генерал-майор Мамонов как лейтенант, бригадир Леонтьев[643] был корнетом. Квартирмейстерами стали полковники, капралами – подполковники, а все шестьдесят кавалеристов – капитанами. Они были одеты в мундиры зеленого цвета и ярко-красные камзолы с богатым золотым шитьем. На груди и спине у них красовался вышитый герб императора, а на патронташах кармазинного[644] бархата – золотые вензеля. Сумки для гранат и ремни тоже были из кармазинного бархата с золотом, эфесы шпаг позолочены, на шапках – белые кокарды. Кобуры и пистолетные ящики украшали золотые вензеля, а также позумент и бахрома с золотом. Удила, кожаная сбруя на груди и крупе лошадей были обильно позолочены. Литавры и трубы были серебряные, с императорским гербом золотой и серебряной чеканки.

Собор, в котором назначена была коронация, стоял богато убранный и освещенный множеством паникадил в виде корон и одним большим посередине из серебра искуснейшей работы, и во всех были золоченые свечи. Ведущие к алтарю ступени и дорогу по церковным плитам к трону устилал богатый, прошитый золотом ковер. Посреди собора возвышался балдахин кармазинного бархата, украшенный российским гербом, то есть черным орлом с геральдическим щитом на груди, на котором изображен святой Георгий, убивающий змия. Вокруг помещена лента ордена Святого Андрея. С двух сторон вышиты гербы царств Казанского, Астраханского, Сибирского и прочих. Шитый золотом балдахин был украшен роскошной бахромой, лентами, кисточками, золотым позументом и прочим[645]. С четырех сторон его поддерживали столбики, затянутые красным и золотым шелком. Под сим балдахином располагался трон. Его ступени и пол под ним покрывал кармазинный бархат, на котором стояли два кресла для их величеств, сверкавшие драгоценными каменьями, а также длинный стол, покрытый золотою парчою, спускавшейся до земли. Ординарные императорские места в церкви как внутри, так и снаружи были покрыты золотою парчою, а под ногами обиты красным бархатом с золотыми позументами. Особое место рядом с троном отвели принцессам и украсили его шпалерами и золотою парчою с вышитым золотым орлом и сверкающими драгоценными каменьями[646].

Ее императорское величество приготовлялась к коронации трехдневным постом и молитвою. Народу объявил о коронации секретарь Посольского приказа, впереди которого под звуки литавр и труб шел офицер.

Рано утром 7 мая, в день, назначенный для торжественной коронации, в Кремле, дворцовой крепости, были собраны восемь батальонов и четыре роты гренадеров гвардии. Наши гренадеры встали вдоль дороги от дворца до собора, напротив которого располагалась церковь Михаила Архангела, усыпальница предков его величества. По дороге между дворцом и церковью выстроились два батальона, а вдоль дороги от собора к воротам Кремля были расставлены другие шесть батальонов. От ворот до Воскресенского[647] монастыря, усыпальницы цариц и царевен, стояли полки Лефорта и Бутырский, которые заняли место четырех батальонов нашей дивизии, находившейся тогда в Петербурге.

В девять часов утра в церкви собралось духовенство, отслужившее молебен о многолетнем здравии их императорских величеств, после чего священники в положенном облачении примкнули к шествию, начавшему двигаться в следующем порядке:

1. Половина кавалер-гвардии[648].

2. Пажи императрицы и их начальник.

3. Помощник церемониймейстера Вельяминов[649] с жезлом.

4. Депутаты от провинций.

8. Два герольдмейстера империи при оружии Плещеев[650] и граф Санти[651], оба в шитом золотом кармазинном платье с изображением императорского орла и с жезлом в руке.

9. Церемониймейстер Шувалов[652] с жезлом.

10. Князь Дмитрий Голицын[653] и барон Остерман, тайные советники, несшие на двух подушках императорскую епанчу из золотой парчи, подбитую горностаем, застежки на которой были усыпаны премногими крупными бриллиантами, и имевшую вышитого рельефно императорского орла.

11. Князь Долгорукий, тайный советник, несший на подушке державу из чистого золота с крестом наверху, украшенным бриллиантами, рубинами, сапфирами и изумрудами. Держава вызывала большое восхищение, ибо была создана в Древнем Риме.

12. Тайный советник граф Пушкин[654], несший на подушке скипетр, покрытый эмалью, бриллиантами и рубинами, с императорским орлом вверху – тот самый, что использовался для коронования древних русских государей.

13. Граф Брюс, тайный советник и фельдцейхмейстер, несший корону, обильно усыпанную бриллиантами, из которых некоторые отличались изрядным размером, а также прекрасными восточными жемчугами поразительного размера и чистоты. Помимо других драгоценных камней различных цветов, в этой короне был настоящий восточный рубин небывалого сияния и величиною с голубиное яйцо. Считалось, что он самый дорогой из всех дотоле известных. Он занимал место державы наверху короны. Крест был весь покрыт бриллиантами.

14. Граф Толстой, верховный маршал, с жезлом в руке, на верхушке которого были императорский орел, целиком отлитый из золота, и изумруд величиною с куриное яйцо.

15. Его императорское величество Петр Великий с ассистентами князем Меншиковым и князем Репниным.

16. Ее императорское величество Екатерина, которую вел его королевское высочество герцог Голштинский, рядом ассистентами шли генерал-адмирал граф Апраксин и великий канцлер граф Головкин. Шлейф императрицы несли княгиня Меншикова, герцогиня Трубецкая[655], графиня Головкина, графиня Брюс и генеральша Бутурлина. За ними парами следовали двенадцать замужних и двенадцать незамужних дам в парадных одеждах.

17. Замужние дамы – это жены полковников Ягужинского, Матюшкина, Долгорукого и Куракина числом четыре и супруги генерал-майоров Гинтера[656], Чернышева[657], Балка, Лефорта, Трубецкого[658], Ушакова[659], Румянцева[660] и Черкасского[661], числом восемь; за ними парами – двенадцать молодых дам первого достоинства.

18. Полковники и другие офицеры, а также приглашенное российское дворянство, все парами.

19. Вторая половина кавалергардии завершала шествие, во время которого звонили во все московские колокола и звучала музыка барабанов и труб.

Когда процессия вошла в собор, императорские регалии были положены на длинный стол, специально установленный для этой цели. Герцог Голштинский, подведя императрицу к трону, отошел на свое место, а император провел ее к креслу, сопровождаемый князем Меншиковым и князем Репниным, графами Апраксиным и Головкиным, а также дамами, несшими шлейф. После того как их величества сели, также сели архиепископ и другие архиереи, но прочие господа и дамы стояли во время всей церемонии. Пропели гимн, и император поднялся. Взяв со стола скипетр, государь приказал верховному маршалу призвать к себе архиепископов и архиереев и велел им приступить к коронации. Тогда архиепископ Новгородский[662] обратился к императрице с такими словами: «Благочестивейшая великая государыня наша императрица, надлежит ныне вашему величеству вслух верноподданных ваших величеств исповедать православно-католическую веру».

Прочтя Символ веры, императрица опустилась на колени на подушку и получила благословение архиепископа. Когда же были произнесены слова молитвы, ее величество поднялась, двое архиепископов взяли коронационную мантию и подали ее императору, который, держа скипетр в руке своей, надел мантию на императрицу. Их величества оба встали на колени, архиепископ прочел молитвы, и, когда он закончил, их величества поднялись. Император взял корону и возложил ее на голову императрице, однако ж скипетр все еще держал в руке. Затем архиепископ благословил их величества во имя Отца и Сына и Святого Духа и вложил в руку ее величества державу. Когда сие было исполнено, их величества сели и стали принимать поздравления от духовенства и мирян, певчие же запели традиционное «многая лета», по завершении чего раздался общий салют артиллерии и во всем городе зазвонили в колокола.

Затем их величества проводили с трона с тою же церемонией, с какою они к трону поднимались. И оба они прошли к алтарю, а оттуда на свои обычные церковные места. Во время литургии ее величество сняла корону, поручив ее заботам кабинет-секретаря. После того как пропели молитвы евхаристии, император повел ее величество в короне и императорской мантии по ковру из красного бархата с золотом к Святым дверям, где она опустилась на колени на вышитую золотом подушку. Тогда к ней подошли два епископа со Святым миром в отдельных сосудах[663], и архиепископ помазал ей чело, перси и руки во имя Отца и Сына и Святого Духа. Другие архиереи отерли помазанные места хлопчатою бумагою, и протодьякон с Пречистыми Тайнами возгласил: «Со страхом Божием и верою приступите». После чего государыня получила от архиепископа святой хлеб и немного теплого вина. Потом от протопопов соборных поднесена была золотая лохань, и архимандрит, держа золотой рукомойник, возливал воду ее величеству на руки. По совершении этого их величества возвратились на свои церковные места. В то самое время был дан второй залп из пушек и зазвонили во все городские колокола. По окончании литургии архиепископ Псковский[664] произнес недолгую речь, в которой вспомнил редкостные добродетели императрицы и показал, сколь праведно получила она корону от Бога и супруга своего, и именем всех членов отечества поздравил их величества.

Когда служба завершилась, герцог Голштинский подошел к императрице, чтобы сопроводить ее в церковь Святого Михаила Архангела, куда процессия пошла тем же порядком, что и при шествии из дворца, только теперь на государыне были корона и мантия, и шла она под богатым балдахином, который несли шесть генерал-майоров на шестах литого серебра. На каждом шесте было по восемь орлов позолоченного серебра с коронами и прочим, а также кисти из чистого золота на золотых шнурах. Держава и скипетр несены были перед императрицею, а шлейф поддерживали те же, что и раньше. За императрицею шел князь Меншиков в сопровождении статс-конторы советника Принцештерна[665] и камер-президента Плещеева. Каждый из них держал в руках по мешку из кармазинного бархата, вышитому золотом, в которых лежали золотые и серебряные медали. По дороге в церковь князь бросал их народу. Когда ее величество дошла до паперти, ее встретил архиепископ с крестом и вошел в церковь рядом с нею. Пока пели литании, императрица помолилась у гробниц славных предков императора. По выходе ее из церкви был дан третий салют из пушек, зазвонили в колокола, зазвучали литавры и трубы. Радостные крики народа летели до небес.

Оттуда ее величество отправилась в карете, запряженной восьмеркой лошадей, в Воскресенский монастырь, место погребения женщин царской крови. Ее сопровождали:

1. Половина кавалер-гвардии с офицерами.

2. Двадцать четыре пеших лакея, шедших по четыре человека в ряд, в зеленых кафтанах с красными обшлагами. Камзолы у них были красные, украшенные золотым и серебряным позументом. Шапки также с золотым позументом, а эфесы шпаг позолочены.

3. Двенадцать пажей в зеленых ливреях. Их обшлага и камзолы были из золотой парчи, чулки шелковые, красные, с золотой стрелкой, а эфесы шпаг серебряные, вызолоченные.

4. Императрица в великолепнейшей карете о восьми лошадях, с бегущими впереди четырьмя скороходами в богатых одеждах. По обеим сторонам кареты шли двенадцать камергеров и других придворных офицеров в пышных одеждах.

5. Двенадцать гайдуков также по обеим сторонам кареты на положенном расстоянии от камергеров, одетые в зеленые кафтаны и красные камзолы, богато вышитые золотом с императорским гербом и вензелями, с рукавами, отороченными золотом, и обшлагами красного бархата. Шапки красного бархата с зелеными бархатными околышами, прошитые золотым шнуром, имели вышитую золотом звезду и серебряное яблочко с кистью. С обеих сторон на шапках виднелось по серебряному орлу и по серебряной же цапле, сзади их украшали плюмажи, красный и белый. Вместо ремней у них были две серебряные цепочки, прикрепленные золотым шнурком к полоске красного бархата. Крупные эфесы шпаг были позолочены. Штиблеты из марокканской кожи[666] были украшены пуговицами и другими изделиями работы золотых дел мастеров.

6. Генерал-лейтенант Ласси ехал позади кареты с двумя герольдами при оружии и бросал народу золотые и серебряные медали, которые для той цели несли в мешках приставленные к нему офицеры.

7. Шестеро арапов, одетые в черный бархат с золотым позументом. Вместо шейных платков и браслетов у них были украшения из красных и белых перьев и такие же плюмажи в тюрбанах, отделанных кисеею, а также ошейники серебряные с вензелем ее величества.

8. Его королевское высочество герцог Голштинский в карете шестерней [со слугами] в богатых голубых ливреях.

9. Графы Апраксин и Головкин в одной карете шестерней со слугами в богатых ливреях.

10. Две кареты шестерней с дамами первого достоинства.

11. Другая половина гвардейцев заключала процессию. Когда они проходили мимо, им салютовали концом наших эспонтонов[667] и знаменами, опущенными к земле. До окончания шествия играла музыка и били в барабаны.

По прибытии в монастырь герцог Голштинский помог императрице выйти из кареты. Ее шлейф несли так же, как и раньше. Помолившись у гробов женщин императорской фамилии в монастыре, государыня вернулась во дворец и была сопровождена герцогом Голштинским в ее апартаменты, где ее величество ждал император и где они провели некоторое время, пока готовился прием в Зале Торжества.

Зала эта по величине и убранству – одна из прекраснейших в Европе. А поскольку величина окон соответствует размерам залы, то она еще и очень светлая. Ее своды поддерживаются на одном столбе в центре, карнизы и пьедесталы выполнены прелестною работою из парижского гипса[668]. Панельная обшивка изысканной работы имеет высоту в три фута. Вокруг все убрано кармазинным бархатом и богатою золотою парчою. Пол покрыт персидскими коврами невероятного размера и красоты. За колоннами был накрыт стол с сосудами из золота и серебра, украшенными драгоценными каменьями и жемчугами. Стол, за которым их величества должны были трапезничать, был поставлен на возвышении, покрытом красным бархатом с золотым позументом под таковым же балдахином, обшитым вокруг золотою бахромою. Стол, за которым должен был отдельно обедать герцог Голштинский, стоял на небольшом расстоянии от того, посреди залы. А чуть ниже, тоже посреди залы, был накрыт стол для дам. И по обеим сторонам расставлены были длинные столы – один для лиц первого достоинства, особенно тех, кто был ассистентом на коронации; другой – для архиереев и высшего духовенства, служивших на торжественной церемонии. В нижнем конце залы был устроен амфитеатр для музыкантов. Их величествам и герцогу Голштинскому еду подавали на золотой посуде, а другим трем столам на серебряной.

Когда приготовления закончились, все пошли в залу, вступив в нее в следующем порядке:

1. Церемониймейстер.

2. Два виночерпия и граф Апраксин, который назначен был кравчим на пиру.

3. Обер-гофмейстер, а за ним верховный маршал.

4. Император и четверо его ассистентов.

5. Императрица, которую вел герцог Голштинский. Сопровождение государыни было то же, что и в предыдущей процессии. Шлейф императорской мантии несли указанные выше пять дам первого ранга.

6. Статс-дамы и придворные дамы, фрейлины ее величества.

7. Прочие значительные лица обоего пола из духовенства и мирян.

Когда их величества встали под балдахином, архиепископ прочел молитву, после чего все собравшиеся заняли свои места согласно рангу. При каждой перемене кушаний верховный маршал отдавал приказ церемониймейстеру идти с придворными и заказывать блюдо. Все придворные чины от первого до последнего стояли у дверей залы, чтобы получать кушанья, которые они несли к столу в следующем порядке:

1. Верховный маршал.

2. Обер-гофмейстер.

3. Главный кравчий.

4. Офицеры, которые несли блюда, все – полковники. Каждое блюдо охраняли два гвардейца с карабинами в руках.

5. Позади шел церемониймейстер.

Обер-гофмейстер распределял кушанья и убирал их со стола, каждый раз коленопреклоненно. Также и остальные, прислуживая их величествам и подавая блюда или кубки, делали это коленопреклоненно. Их величества ели и пили из золотой посуды. На столы поданы были конфеты пирамидами на золотых сосудах. Герцогу Голштинскому, также на золоте, подавали кушанья служители высшего ранга.

Тогда же неподалеку от залы угощали народ жареными быками и разного рода птицами. А на поставленном там же рундуке пускали фонтаны из белого и красного вина для питья.

Прежде чем люди из двора встали из-за стола, князь Меншиков раздал всем знатным господам, кто участвовал в церемонии, большие золотые медали с изображением сего торжества. Затем их величества вернулись в свои апартаменты тем же порядком. Тогда придворные офицеры совместно с кавалер-гвардией и гвардейской пехотой заполнили места за столами. Когда же пиршество закончилось, мы разошлись по своим квартирам. Вся ночь прошла в великом веселии с фейерверками, иллюминацией, кострами, барабанным боем, музыкой и колокольным звоном. На ночных улицах гуляли толпы народа. Три последующих дня императрица принимала поздравления от всех иноземных министров и депутатов от провинций.

На четвертый день ее величество устроила роскошный праздник, а вечером был дан великолепный фейерверк, представлявший императора, возлагающего ей на голову корону с девизом: «От Бога и императора». Город вновь был полностью иллюминирован, и общая радость являла себя в разнообразных видах.

Все завершилось общим повышением в звании разных лиц при дворе, в армии и на флоте, что происходило в венецианской манере, путем тайного голосования. Осуществлялось это так: был сделан белый железный ящик с тремя отделениями и круглым отверстием перед ними, куда просовывалась рука человека. Эти отделения были выкрашены в белый, красный и черный цвета. Белый – за продвижение по службе, красный – против, черный означал непригодность. Ящик покрыли красною тканью, и каждый допущенный к голосованию получил шарик из белой кожи, который он невидимо для окружающих мог положить в одно из отделений. Бригадир князь Юсупов, гвардии майор, представлен был к должности генерал-майора. Участвовать в тайном голосовании вызвали всех гвардейских офицеров числом восемьдесят четыре. Однако ж, когда открыли содержимое ящика, оказалось, что против повышения проголосовали тридцать два человека, тогда как поддерживали майора лишь двадцать три. Двадцать девять объявили его непригодным. Его величество немало удивился, ибо князь Юсупов был хорошо известен как очень храбрый офицер, всегда имевший в войсках строгую дисциплину. Было решено, что именно из-за этого он нажил себе столько врагов. После этого случая тайное голосование отменили, и все повышения пошли обычным чередом.

Мне вновь предложили повышение, но, поскольку я счел, что это сделано было с намерением задержать меня на службе, я извинился, что не смогу его принять, пока не вернусь из Британии. Узнав после окольных расспросов графа Брюса, что князь Меншиков весьма желает, чтобы я остался в России, я с большим убеждением изложил графу свою позицию, так что он наконец согласился поговорить обо мне с принцем, который дал мне столь долгожданный отпуск 27 мая. Я получил положенные мне от полка плату и фуражные деньги, но не смог добиться платы за два года инженерной работы, каковая составляла тысячу двести рублей. Мне сказали, что деньги за эту службу находятся в Петербурге и мне для их получения следует ехать туда. Если бы я так поступил, то там мое путешествие наверняка бы закончилось. Я уполномочил генерал-майора Лефорта получить эти выплаты, продать мой петербургский дом и мебель и переслать деньги мне в Шотландию, но все это было приостановлено до моего возвращения из отпуска. Когда же время отпуска закончилось, все оставленное мною забрали, посему у меня нет повода хвалиться, что я многое приобрел в России за тринадцать лет службы.

Их величества выехали из Москвы в Петербург 27 мая, я же отправился 28-го. 7 июня я прибыл в Новгород, оттуда через озеро Ильмень проплыл пятьдесят миль до реки Шелонь и еще двадцать миль по суше вверх по течению реки до Сольцев[669]. А оттуда через Псков и Печоры, два хорошо укрепленных города, прибыл 15-го числа в Венден[670] в Ливонии. Место это некогда имело мощные укрепления, ныне лежащие в руинах. 17-го я прибыл в Ригу, расположенную в тысяче тридцати шести верстах от Москвы. Фельдмаршал князь Репнин, губернатор этого города, приехал через два дня после меня. Я незамедлительно нанес ему визит и предъявил свою подорожную. Невзирая на прежнюю холодность из-за того, что я отказался стать его адъютантом, губернатор вел себя со мною весьма вежливо и пригласил столоваться у него, пока я остаюсь в городе. Я жил у полковника артиллерии Беренса[671], женатого на племяннице графини Брюс.

Полковник отвел меня в собор и, показав на стене отметку на высоте четыре с половиной фута от земли, рассказал, что в прошлом году воды Двины по вскрытии реки ото льда поднялись до этой отметки и залили весь город и что в одном деревянном доме за городской чертою тогда справляли свадьбу и потому там было множество народа, но при внезапном подъеме воды посреди общего веселья дом перевернулся, и все утонули.

Однажды, когда я обедал в таверне с несколькими своими знакомыми, с нами за общим столом сидели шведский полковник и подполковник, немой от рождения и бывший большим фаворитом покойного короля. Неожиданно пришел адъютант губернатора и, обращаясь к шведскому полковнику, приказал ему от имени губернатора немедленно покинуть Ригу, иначе его будут судить как предателя. Швед сразу же поднялся из-за стола и вышел из комнаты бледный и дрожащий. Когда мы спросили, чем вызван столь внезапный приказ, нам сообщили, что человек сей подозревается в том, что застрелил шведского короля в траншее Фредриксхальда. Похоже, кто-то из сидевших за столом объяснил знаками немому подполковнику, в чем дело. После чего тот бросился за ушедшим с саблей наголо и, если бы не вмешательство адъютанта и некоторых других офицеров, несомненно, убил бы полковника, которого с предосторожностями переправили через Двину, отделяющую Ливонию от Курляндии, а затем послали следом слуг и багаж. Было замечено, что, пока полковник жил в Риге, из Стокгольма ему поступали крупные переводы денег, и это наводило на подозрения, что он получал изрядные суммы за убийство короля. Полковник поспешил в Польшу, намереваясь через то королевство добраться до Турции, где у него было множество знакомых, ибо он сопровождал шведского короля все время, пока правитель находился в Бендерах. Но поскольку о полковнике больше никто ничего не слышал, все решили, что в Польше его убили.

Поначалу я предполагал ехать через Берлин, но теперь, обнаружив, что корабль «Изабелла» отправляется в Монтроз[672], решил плыть на нем. Капитан его, Джон Карнеги, сделал в дорогу запас свежей провизии. Корабль пошел вниз по реке 28 июня, я же на следующий день последовал за ним в сопровождении многих моих знакомых до форта Дюнамюнде[673], где и сел на корабль. В тот вечер мы добрались до устья реки. 30 июня мы, идя при попутном ветре, миновали острова Рунен[674] и Эзель[675], но к ночи ветер переменился, и я стал интересоваться состоянием наших запасов съестного, состоявших из солонины, гороха, ячменя, галет и плохого пива. Капитан утверждал, будто в спешке забыл взять на борт свежее мясо, что меня весьма опечалило, поскольку я совсем не могу есть солонину. Однако благодаря милой заботливости супруги полковника Беренса, которая без моего ведома послала на корабль самой разнообразной еды, этот недостаток был удачно восполнен. Из-за встречного ветра мы отошли к острову Готланд и 2 июля миновали город Висбю[676]. Когда мы шли вдоль берега острова, я видел много церквей с башнями на расстоянии друг от друга не более одной мили. Мы пытались доплыть до острова Эланд, но не смогли, и после ни к чему не приведшей трехдневной борьбы со стихией я уговорил капитана встать на якорь у Юнфер Ширин, рядом с побережьем Швеции. Там я и еще четверо доплыли на лодке до берега к каким-то рыбачьим хижинам. Но, никого в них не найдя, углубились не слишком далеко в лес, где увидели нескольких человек обоего пола, жгущих известняк. Один старик показал нам, как пройти через ту часть леса к деревне, в которой я купил двух баранов, дичь, яйца и масло. Мы вернулись на корабль и отчалили. Но по-прежнему дул встречный ветер, и далеко уплыть нам не удалось. 8-го числа после шторма, когда море целый день захлестывало палубу, и встречи с датским судном, потерявшим в этот шторм грот-мачту, мы, наконец, увидели Эланд. 9-го числа ветер переменился на попутный и продолжал так дуть до 10 часов следующего утра, когда мы оказались около острова Борнхольм[677]. Тут ветер вновь сменил направление, и нас опять относило назад, посему мы вынуждены были свернуть в гавань Эртхольмена[678]. По нашему сигналу к нам на борт поднялся лоцман, который скорее по тонкому расчету, чем по неведению посадил наш корабль на скалы у входа в гавань и так близко от берега, что стоявшие там военные прекрасно видели все наши передвижения по палубе. Хотя они понимали, в каком мы пребываем отчаянном положении, и рядом с ними на берегу было полно лодок, ни один из них не сделал и шага, чтобы нам помочь. Когда мы убрали верп-анкер, губернатор заметил, что я лучше руковожу, чем действую, и решил, что я пассажир, хотя одет я был в морскую форму, поэтому он послал ко мне на лодке адъютанта с предложением доставить меня на берег со всеми пожитками, на что я с готовностью согласился. При встрече с губернатором оказалось, что мы знакомы, ибо нас представляли друг другу во Фландрии и Копенгагене, когда там стояла русская армия. Но, прежде чем начать беседу, я с таким жаром стал просить губернатора помочь снять наш корабль со скалы, что он послал достаточное количество лодок с целью вывести как можно больше груза и тем самым облегчить судно, чтобы при снятии оно не получило повреждений. Едва корабль вошел в порт, как начался такой сильный шторм, что, останься судно на скале еще хотя бы четверть часа, его разнесло бы в щепки. Стало быть, спасение корабля и груза случилось только благодаря моему знакомству с губернатором.

Гавань эта принадлежит Дании и является одной из лучших в Европе. В нее есть один вход на юге и один на севере. Оба охраняются фортами. Сии входы достаточно широки, чтобы по ним за раз с легкостью проходило по одному кораблю. Гавань имеет круглую форму, она достаточно обширна, чтобы вместить двести кораблей, и достаточно глубока, чтобы они могли стоять близко к берегу. Для короля Дании это представляет большое удобство, так как в военное время его корабли могут входить туда с одной стороны и выходить с другой. Сам остров представляет собою сплошную скалу, без земли и песка. Однако губернатор и офицеры гарнизона перевезли туда достаточно земли с острова Борнхольм в четырех немецких лигах оттуда, чтобы сделать себе огороды.

Теперешним губернатором был полковник Хиршнах[679], который имел в гарнизоне собственный полк. Офицеры в определенной мере отделены от остального мира, ибо корабли заходят сюда только из-за ненастной погоды и неблагоприятных ветров. В тот момент в гавани стояло тринадцать кораблей – голландских и английских. Но иногда в гарнизоне по два или три года не видят никаких судов. Летом офицеры часто посещают Борнхольм, и их соседи с того острова также приезжают к ним. Некоторые из них и сейчас были здесь. Танцевали, играли в карты – предавались единственным доступным развлечениям. Иногда в солнечный день ездили на лодках к скалам (которых очень много вокруг острова) собирать перья или пух из гнезд диких уток. Таким способом губернатор зарабатывает около четырехсот долларов[680] в год.

Поскольку в то время датчане опасались, что русские попробуют забрать Голштинию для ее герцога, губернатор не подпускал меня к обоим фортам, так как узнал из моей подорожной, что я всего лишь в отпуске. Но когда я уверил его, что не собираюсь возвращаться на русскую службу, он сам повел меня их осматривать. Я с готовностью принял его извинения за такую осторожность, ибо и в самом деле нашел эти сооружения в плачевном состоянии. Губернатор поведал мне, что не раз тщетно просил прислать ему инженера, чтобы привести их в приличествующий вид, и теперь спрашивал мое мнение о том, что необходимо сделать для улучшения гарнизонной обороны, добавив, что часто ходатайствовал об инженере из Копенгагена. Так как укрепления нуждались в серьезном ремонте, я ответил, что на некоторое время потребуется привлечь к делу инженера, чтобы довести их до состояния оборонительных. Тогда губернатор предложил мне поступить на датскую службу, уверив, что я буду очень востребован в качестве инженера, поскольку их так мало обеспечивают необходимыми людьми, и что он легко предоставит мне командование ротой в своем полку и в придачу найдет хорошенькую девушку. Как я узнал впоследствии, об этом было договорено с капитаном Фишером, престарелым господином из полка, а также его супругой. Фишер должен был передать мне свою роту, если я соглашусь жениться на его дочери, благовоспитанной милой девушке восемнадцати лет. Зная, что корабль отправится с первым попутным ветром, они предложили, чтобы я остался, уверяя, что вскоре мне не замедлит представиться другая возможность продолжить путешествие, если их предложение не получит моего одобрения. Но, поскольку я не склонен был похоронить себя заживо в этом богом забытом месте, я отказался, извинившись со всею любезностью, на какую был способен.

После полудня 21 июля все корабли, ждавшие попутного ветра, отплыли из гавани. Наша шлюпка ждала меня, чтобы отвезти на борт. Губернатор и остальные из его компании проводили меня в форт, где мы распрощались. Я поднялся на корабль и обнаружил там хороший запас свежей провизии, присланный губернатором и миссис Фишер. Не имея на борту пушек, я дал салют из восьми мушкетов, на что мне ответили залпами пять пушек форта. Когда мы шли мимо Борнхольма, с датского военного корабля нас спросили, не знаем ли мы или не слышали ли мы о том, что в море есть русский флот. Из повторяющихся вопросов на эту тему было ясно, что здесь ожидают вторжения русских в Голштинию, ибо император в весьма жестких выражениях потребовал возврата сего герцогства его законному владельцу, своему зятю. Пройдя 22-го остров Мэн, мы на следующий день встали на якорь перед Копенгагеном и 24-го прибыли в Эльсинор[681]. Здесь капитан сошел на берег для прохождения таможни, я же его сопровождал. Меня подвели к губернатору показать подорожную, и я также передал ему письмо от губернатора Хиршнаха. Губернатор пригласил меня на ужин, за которым задавал множество вопросов о России. Поняв из привезенного мною письма, что я не собираюсь возвращаться на русскую службу, он стал настойчиво уговаривать меня последовать совету того господина и пойти на службу к датскому королю, которую, по его мнению, мне будет легко получить, поскольку здесь у меня имеются связи на высоком уровне. На это я ответил, что, как явствует из моей подорожной, мне пока не дали отставку от русской службы, и, поскольку существует вероятность враждебных действий между двумя странами, такой шаг мог бы иметь для меня очень серьезные последствия. С этим губернатор не мог не согласиться, если таковые действия действительно начнутся. Следует иметь в виду, что датская армия состоит в основном из иноземцев, а во флоте служат датчане и норвежцы. Здесь я встретил господина Притцбаура, ротмистра, с которым близко сошелся в Мекленбурге. Он сообщил мне, что двое из моих родственников сейчас в Копенгагене – генерал Девитц и полковник Аренсдорф, двоюродный брат моего отца, и очень уговаривал меня отправиться вместе с ним повидать их, ибо я могу каждый день сесть на любой другой корабль. Но так как я очень хотел увидеть своих шотландских родных, я отказался. Однако господин Притцбаур настоял, чтобы его дом стал моим домом в те четыре дня, что я провел в Эльсиноре.

Оттуда мы отплыли 28-го, а 30-го попали в ужасный шторм, унесший нашу грот-мачту с парусами и такелажем. В отчаянном положении с огромными трудностями мы добрались до Марстранда, шведского города и форта. И здесь вновь я повстречал знакомых – офицеров, бывших пленниками в Москве, которые теперь относились ко мне чрезвычайно вежливо, и нескольких русских солдат, попавших шведам в плен, а потом поступивших на шведскую службу. Теперь они настойчиво просили меня похлопотать за них перед губернатором, чтобы он разрешил им уехать на родину. Но губернатор ответил, что не в его власти их отпустить, потому что они поступили на шведскую службу добровольно. Прошло восемь дней, прежде чем мы смогли вновь выйти в море. Наш корабль отчалил 7 августа. Через два дня противный ветер вынудил нас пристать к Хаммер-Саунду, месту, удачно расположенному у большого леса. В те дни, что нам пришлось ждать погоды, мы охотились на птиц и собирали орехи. Здесь наш капитан поссорился с помощником, и оба они с палашами в руках направились в лес драться. Паренек Карнеги, племянник капитана, сообщил мне об их намерениях, и я, вооруженный для охоты на птиц, последовал за ними, а юноша указывал мне направление. Мы нагнали капитана с помощником, как раз когда они собирались сражаться, но я положил этому конец, нацелив на них свое оружие и пригрозив, что выстрелю в первого, кто попробует напасть. Подойдя ближе, я урезонил их, заставив отказаться от этой глупой затеи, и мы вместе вернулись на корабль, чтобы завершить сражение за чашей пунша. Таким способом они вскоре окончательно помирились.

14-го мы снялись с якоря и, с попутным восточным ветром миновав Кристиансанн и Линнеснес, до наступления ночи потеряли Норвегию из виду. 17-го мы увидели землю, которую капитан счел простиравшимся на север проходом в узкий залив Ферт-оф-Форт, и направились в Монтроз. Но в сплошном тумане прошли мимо этого города и, повстречавшись с рыбацкой лодкой, узнали, что находимся уже напротив Абердина[682]. Здесь я покинул «Изабеллу» и добрался до берега в той рыбацкой лодке. Так завершилось мое утомительное путешествие длиною в пятьдесят дней. На следующее утро я отправился в Файф и 20-го имел удовольствие после двадцатилетнего отсутствия найти в Купаре в добром здравии своих мать, брата и сестру.

Вступив во владение небольшим поместьем, оставленным мне двоюродным дедом, я обосновался там, женился и сделался фермером, которым и оставался на протяжении шестнадцати лет, пока не была объявлена война Испании и у правительства не возникла нужда в инженерах. Тогда его сиятельство герцог Аргайл[683] рекомендовал меня его сиятельству герцогу Монтегю[684], генерал-фельдцейхмейстеру, и тот нанял меня на должность главного инженера за двадцать шиллингов в день. Меня послали укреплять Провиденс, один из Багамских островов[685]. Так я вновь отправился в новый для себя мир ради своей семьи, ставшей к этому времени весьма многочисленной.

Первого июля 1740 года я был назначен главным инженером на строительстве укреплений Багамских островов[686] за двадцать шиллингов в день. Выехав из Шотландии 8 августа, я прибыл в Лондон 16-го, получил от начальства инструкции и приказ отправиться на острова вместе с Джоном Тинкером[687], эсквайром, назначенным туда губернатором. Доставить на Багамы нас должен был военный корабль «Роза» под командованием Томаса Франкленда[688], эсквайра. Мы поднялись на борт 6 ноября и на следующий день отплыли от Спитхеда[689], но пришлось вновь встать на якорь и ждать до 11-го. Потом мы попытались пройти через Нидлс[690], но из-за встречного ветра были вынуждены вернуться в Коуз[691], где стояли до 12-го числа. Когда же мы прошли Нидлс, имея с собою семь судов конвоя, на одном из которых перевозились различные запасы и рекруты для Багамских островов, ветер снова переменился на встречный, и 15-го нам пришлось отойти к Торбею[692]. По пути мы заметили испанское каперское судно, идущее с целью захватить торговый корабль. Мы тут же развернулись и бросились в погоню. В три часа пополудни мы нагнали капер и выстрелили по нему из пяти погонных[693] пушек, после чего он остановился. Мы шли под всеми парусами при сильном ветре, поэтому капер дал нам пройти мимо, и никто из их экипажа не поднялся к нам на борт. Зайдя за нашу корму, они снова попытались ускользнуть. Тогда капитан приказал дать по ним залп из стрелкового оружия, и когда парня, поднимавшего паруса, застрелили, они спустили на воду шлюпку и поднялись к нам на борт. На капере были лишь капитан и двадцать матросов, а также два английских капитана, взятых в плен накануне. Своего лейтенанта и двенадцать матросов они отправили с добычей в Испанию. Судя по всему, при отплытии команду плохо снабдили одеждой, потому что на матросах было надето только то, что они захватили у англичан. На капере имелось шестьдесят четыре фунта стерлингов, хорошее оружие, множество боеприпасов и провианта. Английские капитаны сказали, что это первоклассный шестнадцативесельный корабль, и, если бы не трусливый дух команды, нам бы их никогда не догнать. Но матросы были так напуганы, что при каждом пушечном выстреле, бросив весла, читали «Аве Мария». Здесь с губернатором Тинкером чуть не произошло несчастье: один из его пистолетов случайно разрядился, но пуля прострелила лишь платье.

На следующий день мы прибыли в Торбей и нашли там корабль «Аргайл» с пятьюдесятью пушками под командованием капитана Л’Англе[694], отплывающий в Ирландию, а также корабль «Порт Магон» с двадцатью пушками под командованием капитана Поулета[695], идущий в Гибралтар. На следующий день мы сожгли захваченный капер и отправили его капитана на «Аргайл». По рождению тот был генуэзцем, раньше служил в нашей Ост-Индской компании, и, поскольку хорошо знал наши берега, мы сочли, что будет лучше отправить его в Ирландию. Поначалу он делал вид, что не понимает по-английски, но оказалось, что капитан «Розы» с ним знаком, ибо плавал с ним в Индию, так что пленный не мог более притворяться. На борту он попытался подкупить охрану и бежать, но, как только это открылось, его тотчас заковали в железо. Остальных пленных мы препроводили на берег.

23 ноября мы покинули Торбей. На следующий день подул штормовой ветер, море заволновалось. Волны захлестывали корабль, началась сильная качка. Я тогда занимал лейтенантскую каюту, куда был втиснут еще ящик для угля. Вода проникла внутрь, промочив всю мою одежду и постель, из-за чего пришлось всю ночь бодрствовать. Назавтра начался ужасный шторм, заставивший нас убрать паруса, снять стеньги[696] и идти по ветру. 26-го мы вошли в Бискайский залив, несколько дней нас швыряло встречным ветром по бурному морю, и мы потеряли из виду конвой. В это же время на корабле разразилась эпидемия, в результате которой мы потеряли нескольких человек, так что в конце концов нам пришлось вновь вернуться в Англию, и 5 декабря мы причалили в Фалмуте[697].

Здесь мы нашли «Аргайл» и «Порт Магон», которых задержали противные ветры, однако о кораблях из нашего конвоя ничего не было слышно. Во время стоянки мы отправили на берег слегшего корабельного врача и нескольких других больных, взяли на борт другого врача и девять матросов торгового судна. Наш ялик, посланный на берег за водой, был разбит в щепки, а один из матросов получил тяжелые травмы. Четверо матросов дезертировали. Мы совсем неплохо проводили время на берегу, часто устраивали балы и ассамблеи, но 17-го вновь вышли в море, и на протяжении девятнадцати дней погода была штормовая, отчего болезнь среди экипажа распространялась все более.

5 января мы подошли к острову Мадейра[698], однако никто на корабле, кроме капитана, там не бывал, а тот утверждал, что перед нами остров Порту-Санту[699], расположенный в пятидесяти одной миле к востоку от Мадейры. Положившись на его суждение, мы отклонились к западу и шли тем курсом два дня, но так и не увидели земли. Когда же поняли, что ошиблись, вынуждены были вернуться и прибыли на Мадейру 9-го, ближе к ночи. На другой день нас в своих лодках привезли на берег португальцы. Никто из наших не отважился плыть по таким громадным волнам, почти постоянно бьющим о берег на этой пристани даже при спокойной погоде. Это обстоятельство весьма выгодно для живущих тут португальцев, которые обыкновенно перевозят все как с берега, так и с корабля. Способ, которым они это делают, таков. Гребцы очень умело держатся на веслах сверху огромной волны, которая выносит лодку далеко на берег. Там уже стоят наготове люди и, схватив лодку, тащат ее, чтобы избегнуть следующей набегающей волны. А если им надо отвезти что-то на корабль, то они еще на суше сажают пассажиров в лодку и складывают туда же товары. Гребцы садятся, держа в руках весла, и достаточное количество людей бежит рядом, толкая лодку на самый верх волны, а уж та без всяких трудностей несет ее дальше. Меня поразило, с какою ловкостью сие было исполнено[700].

Сойдя на берег, я вместе с губернатором Тинкером нанес визит местному губернатору[701]. Мистера Тинкера приветствовала многочисленная гвардия, а потом два джентльмена провели его к португальскому губернатору, который принял нас на верху высокой наружной лестницы и пригласил в большую залу. Мистер Тинкер со свитой был посажен по одну сторону комнаты, португальцы же расселись по другую. Место губернатора Мадейры было прямо напротив губернатора Тинкера. Очень церемонно обменявшись несколькими словами, мы ушли, сопровождаемые с той же торжественностью, что и при встрече. Обедали мы у мистера Бейкера, британского консула, к которому после обеда пришел с ответным визитом португальский губернатор. И визит сей был столь же кратким и церемонным, как и предыдущий. На том и закончилось общение двух губернаторов. Позже в сопровождении ирландского священника мы отправились посмотреть местные церкви и монастыри. На следующий день обедали с господами Скоттами, торговцами, а затем пошли на южную сторону горы, где увидели несколько домов для отдыха и развлечений, в том числе тот, что принадлежал поставщику продуктов. Там на фасаде были сделаны три искусственные террасы одна под другой с водопроводом и цветочными горшками, красиво сработанные, хоть и небольшие. Вся южная часть острова представляет собою сплошную гору, покрытую виноградниками, среди которых стоят дома, а также апельсиновые, лимонные и другие фруктовые деревья. В северной его части никто не живет, и земля эта используется под пастбища для скота. Жители селятся вдоль южного побережья, залив же охраняется двумя фортами, где довольно много пушек. В последний день нашей стоянки на острове мы обедали с мистером Чемберсом и провели вечер с мистером Гордоном, оба они купцы. У мистера Гордона я купил несколько бочонков вина по одиннадцать фунтов пять шиллингов за штуку, которые отослал на шняве в Южную Каролину. В каждый бочонок, идущий за границу, для усиления крепости и сохранности добавляется немного бренди.

13 января мы сели на корабль и ночью отчалили. В это время французский кок капитана выпрыгнул за борт и уплыл на берег. Всего со дня отправки из Спитхеда мы потеряли девятнадцать человек. На следующий день разразился жуткий шторм. Море так волновалось, что волны захлестывали квартердек[702] и матросы не могли нести службу. Постели и гамаки на судне промокли насквозь. Эпидемия становилась все сильнее, губернатор, капитан и большая часть офицеров лежали больные. Посему и команда пала духом. Шторм продолжался весь день 15-го, так что мы, к тому же еще и промокшие, пребывали в крайне неприятной ситуации. 16-го шторм стих, но эпидемия усилилась, и пережили ее лишь немногие. Каждый день мы опускали в пучину тело кого-нибудь умершего. 17-го мы миновали острова Тенерифе и Пальма, а 18-го задул пассат, понесший наш корабль строго на запад. Благодаря этому команда смогла освободиться от тяжкого труда. Всех больных вынесли на палубу, корабль тщательно вымыли и вычистили, поэтому и болезнь в значительной степени отступила. Мы все время находили для матросов какие-нибудь занятия, лишь бы они не сидели без дела. Несколько раз мы гнались за каким-нибудь кораблем, но когда нагоняли его, то оказывалось, что он английский или голландский. 31-го мы встали из-за штиля на 24 градусах 51 минуте северной широты и наблюдали огромное количество тропических птиц. В этот день умерли еще пять человек и негр, принадлежавший капитану.

3 февраля подул сильный ветер и море так разбушевалось, что фор-стеньга и брам-стеньга со всем такелажем рухнули на палубу. Потом погода стояла более или менее хорошая. Утром 16-го на широте 30 градусов 46 минут мы погнались за одним кораблем, с которым поравнялись в 10 часов. На нем развевался голландский флаг. Когда мы выстрелили, корабль остановился. Мы приблизились, и наш капитан приказал их капитану подняться к нам на борт, но они сделали вид, что не понимают. Тогда мы отправили шлюп с лейтенантом и двенадцатью матросами к ним на борт, чтобы проверить их бумаги. Лейтенант доложил, что это голландский корабль, идущий из Кюрасао в Амстердам, и везет он доллары и табак. Кроме того, на борту находятся четыре французских пассажира. Однако мы единодушно (за исключением губернатора Тинкера) решили, что, если судно как следует обыскать, оно окажется нашей законной добычей. Казалось, что капитан намерен его арестовать. Мистер Тинкер попытался отговорить капитана, намекая на неприятности и издержки, которые пришлось понести нескольким капитанам, помешавшим голландским кораблям идти своим курсом. Капитан Франкленд спросил, что я думаю об этом деле. Я ответил, что на его месте я не мешал бы кораблю следовать своим курсом, но шел бы рядом, пока не получил бы о нем более подробные сведения. А так как я понимаю и французский, и голландский язык, то готов предложить свою помощь. Но губернатор так напугал капитана, еще очень молодого человека, впервые отправившегося в плаванье в качестве командира корабля, что он позволил голландцам плыть без дальнейшего расследования, к вящему недовольству всей команды. Потом до нас дошли верные сведения, что тот корабль благополучно прибыл в Кадис, имея на борту сто тридцать тысяч фунтов стерлингов.

18-го в шесть часов утра на широте 31 градус 13 минут нас настиг ужасный ураган с сильным ливнем, громом и молнией. Он снес за борт паруса нашей фок-мачты, затем нашу грот-стеньгу, а в восемь часов и нашу бизань-мачту. Мачты попали под днище корабля и прилипли к нему мокрыми парусами, что было крайне опасно, ибо корабль мог потонуть. При каждой большой волне концы сломанных мачт и рей били в дно со страшною силою, и то, что они его не пробили, можно считать истинным чудом. Вся команда не покладая рук убирала такелаж, и, когда наконец все было сделано, огромная волна избавила нас от сего нагромождения. В столь плачевном виде нас швыряло вверх-вниз весь оставшийся день и всю ночь. Назавтра, когда погода немного улучшилась, мы подняли грот и поставили запасные мачты. На них мы шли до 26-го числа, когда невдалеке заметили корабль, севший на песчаную мель, и небольшую шхуну, плывущую вдоль берега. Когда мы выстрелили из пушки, чтобы остановить шхуну, ее капитан поднялся к нам на борт и сообщил, что мы у мыса Романо, к северу от Чарльстона[703], что в штате Каролина. Он провел нас до отмели Чарльстона, где к нам на борт поднялся лоцман из города. Я отправился на шхуне в Чарльстон и нашел город в прискорбном состоянии: половина его была сожжена дотла ужасным пожаром, кое-где еще дымились руины. Масса весьма ценных товаров была полностью уничтожена.

Наш корабль встал, не имея возможности преодолеть отмель, и вскоре был отнесен береговым ветром дальше в море. Тем же ветром снесло и запасную мачту. На помощь ему были посланы два судна, но только 2 марта кораблю удалось пройти через отмель. Пока он был в море, умерли капитан и канонир. Здесь на стоянке мы нашли «Феникс» с его капитаном Фэншоу[704] и «Тартар» с достопочтенным капитаном Джорджем Таунсендом[705]. Оба судна имеют на вооружении по двадцать пушек. Также здесь стояло наше судно с припасами, которое пробилось через Бискайский залив и удачно добралось до Провиденса, откуда, высадив рекрутов и выгрузив запасы, вернулось в Чарльстон. Из Мадейры прибыла и шнява с нашим вином. Я продал половину своего вина, получив таким образом вторую половину бесплатно.

Господа из совета и ассамблеи[706], как и другие жители Чарльстона, выказывали нам всяческое уважение и каждый день, пока мы там оставались, устраивали представления и балы. 23-го мы наблюдали смотр их местной милиции, состоявшей из шести рот по сотне человек в каждой. Офицеры все пришли в форме, а рядовые исполняли упражнения на удивление хорошо. Смотр закончился отличным представлением и вечерним балом. На следующий день вместе с губернатором Тинкером, а также с капитанами Таунсендом и Франклендом я отправился на плантацию полковника Ван дер Дассена по его приглашению, где мы очень мило провели несколько дней. По возвращении в город мы поехали осмотреть форт Джонсон, расположенный в двух милях от города и охраняющий вход в гавань. В честь губернатора при нашем появлении был дан салют из одиннадцати 18-фунтовых пушек. Форт представляет собою треугольник, исполненный не лучшим образом и вооруженный двенадцатью 6-фунтовыми пушками. Под ним располагалась батарея, на вооружении которой стояли тридцать пушек – 9-, 12- и 18-фунтовых. При отъезде нам был дан салют из одиннадцати 9-фунтовых пушек. На мысе в южном конце города находилась батарея Бротона, охраняющая реки Купер и Эшли. На ней установлено сорок пять пушек – 9-, 12- и 18-фунтовых, а между бастионами Гренвиль и Крейвен по куртине вдоль залива, напротив реки Купер, стоят сто тридцать пушек различных размеров. Лафеты некоторых сгорели при недавнем пожаре. Там имелась еще одна 11-дюймовая латунная мортира и восемь кугорновых мортир[707]. Остальные были переданы генералу Оглторпу[708] для похода на Сан-Августин.

Поняв, что понадобится еще довольно много времени, прежде чем наш корабль «Роза» будет годен для выхода в море, губернатор Тинкер попросил командора Фэншоу отправить нас в Провиденс на корабле «Тартар». Тот согласился, и 10 апреля мы поднялись на борт «Тартара». Проходя отмель, мы несколько раз застревали, но не получили никаких повреждений. Переход продолжался в приятном спокойствии, однако 19-го числа вечером мы, сидя после ужина в веселом расположении духа, были встревожены сообщением одного из матросов о шуме бьющих о берег волн. Капитан Таунсенд сразу же выбежал на палубу и приказал положить руль под ветер, что было немедленно исполнено. Паруса переменили с исключительной четкостью и быстротой. Слышался только голос капитана. Когда же корабль повернул, с кормы можно было легко добросить камень до скал Абако. К счастью, стояла безоблачная лунная ночь. Мистер Бакл, лейтенант, который в это время лег вздремнуть перед ночной вахтой, когда сопоставлял свои расчеты с расчетами лоцмана, решил, что мы находимся в двадцати лигах к западу от острова Абако. Его ошибка была вызвана сильными течениями в этих местах. На другой день капитан Таунсенд потерял очень хорошего чернокожего слугу, который, неся чайник с кипятком, упал и обварился так сильно, что вскоре умер, к огромному сожалению своего хозяина.

21 апреля, как только мы преодолели отмель у берегов Провиденса, на нас внезапно обрушился шторм с раскатами грома, молнией и проливным дождем. Шум был так силен, что мы не слышали грохота пушек, салютовавших нам с форта, хотя и находились напротив, что многими было сочтено за дурное предзнаменование. При высадке на берег нас встретило множество жителей, собравшихся, чтобы поздравить нового губернатора с благополучным прибытием на остров, и ожидавших, как они сами сказали, что теперь они станут жить при более мягком правлении, чем то, которое им довелось испытать под деспотической властью прошлого губернатора.

Капитан Лоуз, командир корвета, приписанного к этому месту, который, приняв командование корветом, лишился звания капитана, зная о нашем прибытии и не желая оказаться под началом младшего офицера, несколькими днями ранее отбыл на Ямайку и оставил мне для проживания свой только что обставленный дом (один из лучших в городе). При этом он заплатил вперед за год проживания (двадцать фунтов стерлингов), из которого оставалось еще девять месяцев, за что я ему, конечно, был весьма признателен. При доме имелся сад с большой апельсиновой рощей.

Здесь также стояла отдельная рота из ста пятидесяти человек, в которой губернатор был капитаном. В ней служили три лейтенанта, старшим из них был Джон Хауэл[709]. Этот мистер Хауэл теперь занимал пост президента Багамских островов[710], а некогда числился судовым врачом у пиратов. После помилования он купил лейтенантский чин[711] и, кроме того, начал служить ротным врачом. Благодаря своему званию он стал еще и полковником местной милиции. Вторым лейтенантом был Уильям Стюарт, он же майор милиции. Этот господин исполнял две службы, ибо купил звание судового врача у вышеупомянутого Хауэла, однако губернатор заставил его отказаться от должности в пользу Джеймса Ирвинга, который прибыл с нами из Чарльстона. Третьим был Уильям Мун, прибывший из Лондона на транспортном судне вместе с рекрутами. У мистера Муна не было патента на офицерский чин, но в надежде его получить он долгое время исполнял приказы губернатора. Однако его ожидания оказались обмануты из-за прибытия Патрика Дромгуола, племянника бывшего губернатора, с патентом третьего лейтенанта. Посему мистер Мун оказался в очень затруднительном положении. Единственными примечательными людьми здесь были главный судья Роуланд, секретарь и чиновник адмиралтейства Джеймс Скотт, начальник военной полиции Джон Кеовин, сборщик налогов Челонер Джексон и пастор мистер Смит.

Осмотрев форт Нассау[712], я нашел, что он пребывает в совершенно разрушенном состоянии. Сколоченные из дерева бараки, казалось, вот-вот развалятся, других зданий в форте не было, а на небольшом расстоянии стоял пороховой склад, открытый со всех сторон, так что кто угодно мог его поджечь. Я обнаружил не более шестнадцати пушек на чрезвычайно худых лафетах. Остальные валялись повсюду, некоторые занесенные песком почти доверху – одни с заклепанными запальными отверстиями, другие забитые камнями и песком. Лафеты, тележки и ядра тоже лежали разбросанные, и мне с большим трудом удалось их собрать. Жители использовали их в основном как балласт для своих судов. Собрав все пушки в одном месте, я просверлил те отверстия, что были заклепаны гвоздями, полностью очистил пушки от ржавчины и отстрелял их для проверки. Теперь у меня было пятьдесят четыре действующих пушки – 6-, 9-, 12- и 18-фунтовые, Я поставил их на новые лафеты, прибывшие с транспортным судном из Англии. Но труднее всего было найти каменщиков. В городе таковых не имелось, так что пришлось вызывать их из северных колоний. Однако мне удалось заполучить лишь двух мастеров из Филадельфии, умевших класть кирпич, но ничего не ведавших об укладке камня. Посему я был вынужден заняться их обучением, а вместе с ними и нескольких солдат, объясняя, как надобно придавать форму камням, тесать их и укладывать. А поскольку работников нельзя было добыть без провианта, которого я здесь найти не мог, ибо жители сами жили в основном на черепахах и рыбе (всякое иное мясо считалось редкостью), мне пришлось послать за провиантом в Нью-Йорк. Предыдущий губернатор, как и теперешний, обеспечили меня запасом извести, и потому следующей моей задачей было собрать нужное количество камней для нового форта. Имеющаяся гавань была образована островом Хог-Айленд длиною в три мили. А так как враг, пытаясь уничтожить сие поселение, обычно высаживался в восточном конце гавани, в трех милях от Нассау, я решил строить свой форт именно там с целью предотвратить подобные нападения в будущем. В том месте, где вход в гавань был не шире расстояния пушечного выстрела, как раз и надлежало стоять защитному сооружению. Остров Провиденс имеет в длину двадцать семь миль и в ширину одиннадцать. Вокруг него очень много подводных скал, поэтому корабли могут причаливать только в гавани. А если враг захочет причалить на шлюпках, то у него не получится потом пройти сквозь кустарник, не прорубив сперва себе дорогу. На других островах обитателей нет, если не считать островов Эльютера и Харбор.

После отъезда достопочтенного капитана Джорджа Таунсенда, вернувшегося в Каролину 16 мая, на Провиденсе стало весьма скучно. Офицеры и матросы, пребывая в основном на берегу, вносили оживление в островную жизнь. Тем временем, добывая материалы для строительства форта, я поставил целью разузнать о первом здешнем поселении и о природе островов. И вот какие сведения мне удалось собрать.

Багамы состоят из примерно сотни островов, по большей части очень мелких. Они расположены на 22 и 23 градусах северной широты, открыли их испанцы. Остров Сан-Сальвадор, ныне носящий название Кэт, был тою землей Нового Света, куда впервые ступил Колумб в 1493 году и где до сих пор можно увидеть руины и фундаменты испанских церквей и других зданий. Первые поселения существовали здесь, пока туземцы, носившие на губах золотые пластины, на заданный знаками вопрос, откуда у них золото, не показали на юго-запад. Так острова были брошены ради золотых копей Мексики и Кубы. Жестокость, с какою испанцы обошлись с этими несчастными людьми как в то время, пока здесь жили, так и потом, приплывая с Кубы, превосходит всякое воображение. Они натравливали собак на этих несчастных, как на добычу, и развлекались такой охотой, пока полностью не уничтожили всех туземцев.

Около 1607 года острова были заново открыты капитаном Уильямом Сейлом[713] (впоследствии губернатором Каролины) и подарены королем Карлом II[714] шестерым землевладельцам из Каролины, а именно герцогу Албемарлу, лорду Крейвену, сэру Джону Картерету, лорду Беркли, лорду Эшли и сэру Питеру Коултону[715]. Но поскольку люди больше желают получать земли, чем с усердием их облагораживать, острова так и остались заброшенными. В то время некие преступники захватили остров Провиденс, лежащий на 25 градусах северной широты, чему способствовала очень удобная гавань, а к ним присоединились пираты. Эти люди стали жить за счет набегов на берега Кубы, что называлось у них буканьерством. Кроме того, они обогащались благодаря кораблекрушениям, часто случавшимся у берегов Багамских островов. Такое положение, естественно, вызывало негодование испанцев, которые решили уничтожить этих буканьеров. Владельцы же сей земли не обращали никакого внимания на то, что происходит на их островах, предоставив населению жить как придется. Так продолжалось до 1670 года, когда на острова был назначен губернатором мистер Коллингворт[716], который, прибыв туда, попытался изменить ситуацию. Однако его схватили и отправили на корабле на Ямайку, ибо разбойники не желали подчиняться губернатору.

В 1677 году владельцы островов назначили губернатором мистера Кларка[717], но того ждала участь еще более печальная, чем его предшественника, ибо испанцы, ревниво относившиеся к любой английской колонии, приплыли на Провиденс, схватили губернатора, сожгли все дома, уничтожили скот и пленили всех, кого смогли поймать, так как остальные спрятались в лесах, а губернатора заковали в цепи и запытали до смерти, после чего зажарили.

Когда в 1684 году губернатором стал мистер Лилберн[718], испанцы вновь напали на острова, уничтожили все постройки и забрали в плен некоторое число жителей с тем же варварством, что и прежде. До 1687 года те, кто сбежал от них, оставались в самом жалком состоянии, рассеянными по норам и лесам без всякого подобия управления. Затем жители, вновь собравшись, отстроили свои поселения и избрали губернатором мистера Бриджа[719], пресвитерианского священника. Под его началом они прожили три года. В 1690 году лорды – владельцы островов прислали в качестве губернатора мистера Джонса[720], который принялся что есть мочи угнетать и тиранить жителей, чувствуя себя в полной безопасности, ибо помогал ему в этом пират Эйвери[721], командовавший кораблем с сорока шестью пушками и ста двадцатью крепкими матросами на борту. Однако, когда пират был в отлучке, жители посадили губернатора в тюрьму и избрали своим президентом мистера Эшли, с намерением позже придать Джонса суду. Но пираты вернулись из плаванья и освободили арестованного, после чего он повел себя еще хуже, чем раньше – посадил под замок всех подозрительных и намеревался поручить пиратам разделаться с ними, предварительно вывезя с острова.

Вести об этих событиях дошли до ушей владельцев Багам, и в 1694 году они отправили мистера Трота[722] на смену Джонсу. Он немедленно выпустил арестованных, но вместе с тем позволил Джонсу убраться с острова без всякого суда, к огромному сожалению и возмущению жителей. Он также терпел пирата Эйвери, сменившего имя на Бриджмен, чтобы обезопасить себя и свою команду на Провиденсе. Свой корабль «Фэнси» они потопили, а всю добычу, захваченную пиратами у великого могола[723], перенесли на сушу и поделили. С этим они обосновались на острове, пока не вышел указ против пиратов, обязывающий губернатора предать их суду. Но из-за слабости своей власти губернатор на такое не решился, да и пираты теперь стали частью населения. Поступи он иначе, его самого могли бы убить, ибо во время его правления нередко случались бунты. После этого жители острова, объединившись, построили небольшой форт, на котором установили двадцать две пушки, чтобы обезопасить себя от частых нападений испанцев. Кроме того, они построили город из ста шестидесяти домов и назвали его Нассау.

В 1697 году мистера Джонса сменил на посту губернатора мистер Уэбб[724], пребывавший в этой должности два года, но успевший за это время вызвать такую ненависть у жителей, что был вынужден вместе со всем своим имуществом убраться в Пенсильванию. Оттуда в 1699 году он без ведома владельцев острова прислал вместо себя некоего мулата Элдинга[725]. На основании полученного разрешения замещать губернатора Элдинг имел возможность действовать весьма уверенно, но был при этом личностью весьма скверною. Впрочем, поддерживая сношения с новыми пиратскими шайками, частенько наведывавшимися на Багамы, он с их помощью удержался у власти еще два года, пока в 1701 году лорды-владельцы не назначили губернатором мистера Хэскета[726]. Прибыв на остров, Хэскет предал суду и заключил в тюрьму Элдинга, как и некоторых других, под предлогом исполнения законов против пиратов и их сообщников. Жители решили, что мистер Хэскет действует слишком сурово и, похоже, больше соблюдает в этом деле собственные интересы. Не имея желания поддерживать его правление, приблизительно через пять недель после его появления жители открыто восстали. Схватив губернатора, они заковали его в железы и держали взаперти шесть недель. Но восставших удалось убедить не отнимать у губернатора жизнь, и тогда его посадили на борт стоявшего в гавани кеча[727], строго наказав капитану увезти мистера Хэскета в Англию – туда, откуда он явился. После чего жители избрали некоего Личтвуда[728], продержавшегося в губернаторской должности следующие два года. Но в 1703 году на остров напали французы и испанцы, открыто воевавшие с Англией[729]. Вовсе не ожидая их появления, жители в тот момент пировали со своим президентом, а позабытый форт стоял без гарнизона. Нападавшие уничтожили форт, заклепали пушки, сожгли город и церковь, ограбили жителей, хотя кое-кому из них вместе с неграми удалось спрятаться в лесах, и увезли в плен в Гавану избранного губернатора, а с ним и многих других. Вскоре сии опасные враги снова вернулись и вывезли всех жителей и негров, которых смогли найти. Немногие спасшиеся бежали в Каролину и Виргинию, а остров совершенно обезлюдел.

Впоследствии остров на несколько лет стал прибежищем одних лишь пиратов, которые превратили его в общее место встреч пиратских кораблей. Пираты закапывали в лесах добытые преступными путями сокровища, где они и остались, ибо многие разбойники были убиты или умерли в плавании, так что клады находят на острове и по сей день.

Вскоре после того, как жители покинули эту землю, вместо мистера Хэскета владельцы назначили на губернаторскую должность мистера Бирча[730]. Но мистер Бирч, прибыв на Провиденс, обнаружил, что остров совершенно пустынен, и уплыл восвояси. С этого времени лорды-владельцы больше не занимались островами и свои права на них передали короне, ибо, пока сии земли им принадлежали, они не ведали ничего, кроме лишних трат и тревог.

Лондонские и бристольские купцы упросили короля построить на островах укрепления, чтобы обезопасить торговлю. Согласившись на их просьбу, его величество (Георг I) назначил мистера Вуда Роджерса[731] губернатором островов и послал его на Багамы с ротой из сотни солдат и с изрядным количеством разнообразных запасов, чтобы укрепить это место. По прибытии мистера Роджерса в 1717 году пираты сдались ему добровольно, ибо подпадали под принятый тогда закон об амнистии, и с тех пор они стали главными обитателями острова. При спокойном правлении мистера Роджерса и сменившего его мистера Финни[732] люди были счастливы, и многие семьи переехали сюда жить. Кроме того, многие плантаторы своим усердием и введенными на плантациях новшествами обеспечили рынки разнообразным продовольствием.

В 1733 году, после смерти мистера Финни, губернатором стал Ричард Фицуильям[733], эсквайр, доставивший еще пятьдесят человек в дополнение к отдельной роте, массу разного рода запасов и инженера (мистера Томаса Мора) для укрепления форта. Но внезапная смерть инженера помешала проделать хоть сколько-нибудь существенную работу. Губернатор правил так своенравно и деспотично, что лучшие из жителей и все плантаторы уехали с острова, бросив свои дома, чтобы найти приют в других землях, где к ним отнеслись бы лучше. Подручными губернатора, помогавшими ему воплощать в жизнь различные методы угнетения жителей, были лейтенант Стюарт, один из членов совета; Джеймс Скотт, судья Адмиралтейства; и некий Арчибальд, губернаторский слуга, который избивал всякого, кто отказывался участвовать в темных делишках губернатора. В связи с таким положением трое из наиболее уважаемых жителей острова нашли способ добраться до Лондона, где подали жалобу на губернатора королю и совету. Это были мистер Колбург, сборщик налогов Джексон и мистер Уайт. Их петиция, слишком длинная, чтобы приводить ее здесь, содержала множество предъявленных губернатору вопиющих обвинений.

Через некоторое время вследствие произошедшего мистеру Фицуильяму было приказано вернуться в Англию и держать ответ. После утомительного и дорогого судебного процесса означенный господин утратил пост губернатора, на смену ему пришел Джон Тинкер, эсквайр, который, отправившись на Багамы, был полон решимости своим управлением обеспечить людям счастливую и спокойную жизнь, а также избавиться от всех любимчиков мистера Фицуильяма, особенно от тех, кто содействовал его тирании. Начал он в Чарльстоне со второго лейтенанта Уильяма Стюарта, который присутствовал при нашем прибытии и которому мистер Тинкер приказал передать свою должность судового врача Джеймсу Ирвингу, недавно прибывшему из Гвинеи с кораблем, перевозящим рабов. Приплыв на Провиденс, мистер Тинкер уволил двух лейтенантов, Хауэла и Стюарта, – один в местной милиции занимал должность подполковника, другой майора – и на их место назначил двух уважаемых жителей. Джеймс Скотт был смещен с должности главного судьи, а его место вновь занял мистер Роуланд. Произошли и многие другие перемены, к вящей радости и удовольствию всех жителей, надеявшихся теперь на спокойную жизнь.

Джон Тинкер, эсквайр, ранее был представителем Компании Южных морей в Панаме, а позднее назначен Африканской компанией губернатором Кейп-Коста в Гвинее[734].

Местный совет на Провиденсе в это время состоял лишь из трех человек: лейтенантов Хауэла и Стюарта, а также Джона Сноу, секретаря губернатора, хотя обычное число членов совета должно составлять шесть. Чтобы восполнить сей недостаток, губернатор предложил капитану Франкленду и мне войти в состав совета. Мы оба отказались, однако согласились стать избранными членами ассамблеи, состоявшей из двадцати человек, где спикером был Джеймс Скотт. Тогда членами совета стали сборщик налогов Бутби и мистер Томпсон, один из жителей острова.

Тем временем я занимался добыванием материалов для строительства форта Монтегю[735] в трех милях от Нассау, на восточной точке в гавани. Та известь, что была накоплена двумя губернаторами, находилась слишком далеко отсюда, поэтому я стал делать ее на месте. Мне было крайне сложно доставлять на строительство камни. Из леса их могли бы носить на головах негры, но поскольку у них это не получалось, независимо от размера камней, работа не шла, а ничего похожего на телегу на острове не обнаружилось. 8 июня один из жителей, мистер Буллок, прибыл сюда из Гаваны, где некоторое время был в плену, и уверил нас, что испанцы снаряжают два военных корабля с 80 пушками на борту каждого и три большие галеры с большим экипажем, чтобы напасть на Провиденс. Тогда я воспользовался возможностью изложить ассамблее свое мнение о беззащитном состоянии острова, убедив ее членов, что если они обеспечат меня материалами, то я за короткое время смогу построить укрепления на восточной стороне гавани, ибо именно оттуда надо ждать опасности – неприятель всегда высаживается там. Все единодушно согласились удовлетворить мою просьбу и распорядились, чтобы все корабли и лодки привезли мне для строительства форта достаточное количество камней нужного размера, а также несколько мастиковых деревьев[736] для палисадов. Это позволило мне очень скоро занять всех своих рабочих и продолжить стройку с чрезвычайною быстротою и усердием.

10 июня губернатор в присутствии именитых жителей заложил первый камень в основание форта и дал форту имя Монтегю. А береговую батарею назвал батареей Болдена. Весь камень, добытый в каменоломнях на этом и соседних островах, по природе своей столь мягок, что мы могли без больших усилий придавать ему нужную форму. Но, постояв на открытом воздухе, он становится твердым, точно кремень, и имеет одно великолепное качество: если в такую стену стрелять из пушки, ядро уходит в нее, как в глину, не нанося никаких повреждений. Я сам это проверял, стреляя несколько раз из 18-фунтовой пушки. Для мортиры было непросто найти пресную воду. Поначалу меня обеспечили небольшим прудиком дождевой воды, но, когда он высох, пришлось выкопать колодец в «мягкой» скале. Добравшись до уровня моря, мы обнаружили совершенно пресную воду. Это происходит оттого, что морская вода, фильтруясь сквозь камень, теряет свои соляные частицы. Потом мы выяснили, что чем дальше от моря мы копаем, тем более пресной становится вода. Капитаны судов брали на борт камни для фильтрации воды в количестве нескольких галлонов, чтобы очищать ими плохую воду. Мастиковое дерево, доставленное жителями для палисадов, было крепкое и тяжелое, словно железо. Мне приходилось с ним работать, пока оно еще оставалось сырым, ибо, полностью засохнув, оно уже не поддавалось обработке. Местные жители уверили меня, что такое дерево простоит более ста лет. Мастиковые деревья столь тверды, что им нипочем даже мушкетная пуля. Меня также убеждали, что они выдержат даже выстрел вертлюжной пушки, но проверять это я не рискнул.

Форт Монтегю и батарея Болдена были построены в самом конце июля 1742 года. На них я установил восемь 18-фунтовых, три 9-фунтовые и шесть 6-фунтовых пушек. Внутри форта есть расположенный террасами резервуар, содержащий тридцать тонн дождевой воды, который устроен таким образом, что собирает все выпадающие в форте осадки и отводит лишнюю воду. Имеются также бараки для офицеров и солдат, караульня и защищенный от огня артиллерии пороховой склад, где можно хранить девяносто пять бочек с порохом. Две стены склада расположены над самым морем, а те две, что выходят на сушу, хорошо защищены мастиковым палисадом.

Когда строительство закончилось, я пригласил в форт губернатора и прочих важных персон и там под грохот всех пушек преподнес его превосходительству ключи. Губернатор и жители остались весьма довольны тем, что могут отразить нападение врага, ибо задняя дверь, через которую часто на них нападали, ныне плотно заперта. В таком благостном расположении духа губернатор написал герцогу Монтегю следующее письмо:

По доставке жителями вышеуказанных материалов мне под видом дружеского совета намекнули, что хорошо бы те же материалы указать в счете для правительства, ибо это не может считаться нарушением доверия. Но, поскольку я не собирался участвовать в каких-либо махинациях, я от такого предложения отказался. На острове был учрежден клуб, который собирался раз в неделю в таверне, и во время нашей третьей встречи, случившейся вскоре после того дружеского предложения, между мною и лейтенантом Стюартом возник спор. Когда его превосходительство заметил, что атмосфера начинает накаляться, он удалился, после чего, желая избежать дальнейших препирательств, я тоже пошел домой. На следующее утро, на рассвете, выглянув в окно, я увидел, что мимо на коне проезжает Стюарт, вооруженный шпагой и двумя пистолетами. Я спросил его, куда это он собрался в такую рань, да еще так снарядившись. Он ответил, что я, судя по всему, забыл, что накануне вечером вызвал его на дуэль. Я сказал, что ничего подобного не помню, но раз уж, по его словам, положение дел таково, то я немедленно оденусь и встречусь с ним, где ему будет угодно. Я также выразил удивление в связи с тем, что он ездит под моими окнами взад-вперед, зная, что я сплю, и даже не пытается меня позвать или послать ко мне слугу, чтобы сообщить о своих планах. Тогда Стюарт ответил, что если уж я не помню про свой вызов, то ему нечего мне сказать, потому что он не собирался со мною ссориться, и что люди, подвергающие свою жизнь излишней опасности, ведут себя весьма глупо. И, пожелав мне доброго утра, уехал домой.

Спустя три часа я шел вдоль залива в своем утреннем платье, держа в руке расщепленную посередине половину палки. Когда я оказался напротив окон губернатора, Стюарт нагнал меня и сбил с ног. Придя в себя, я нанес ему концом этой палки такой удар, что разрезал ему щеку от рта до уха. После чего судья Роуланд и еще несколько жителей, оказавшиеся свидетелями предательского нападения Стюарта, прибежали и разняли нас. А когда слуга принес мне мою шпагу и пистолеты, нас обоих посадили под замок, поставив у наших дверей караульных. Я оставался пленником в течение двух недель, притом что губернатор вовсе не интересовался, кто был прав, а кто виноват, и не предложил мне получить хотя бы малейшее удовлетворение за оскорбление, произошедшее прямо у него на глазах. Зато каждый день он навещал Стюарта, который, как мне показалось, содержался под арестом лишь для отвода глаз.

Так как рабочие ничего не могли делать, если я не показывал им ежедневно, как следует строить дальше, работа постепенно остановилась, а это вызвало серьезное возмущение жителей, которые слишком много вложили, чтобы строительство шло как можно быстрее. Тогда губернатор послал за мною и предложил нам со Стюартом помириться. Тот, по словам губернатора, готов признать свою вину и публично просить у меня прощения в той форме, какую я предпочту. Однако я сказал губернатору, что на меня напали прямо у него на глазах, поэтому я мог ожидать, что меня оправдают, но вместо этого меня наказали двухнедельным арестом. И поскольку я убежден, что моя жизнь под угрозой, мне придется либо покинуть остров, либо прекратить работы до дальнейших приказаний из Лондона. На это, исходя из полученных разведкой сведений о решимости испанцев вторгнуться на остров, губернатор предложил, чтобы я продолжал строить оборонительные укрепления, а он даст мне свое честное слово, ибо ничто другое меня не удовлетворит, что, как только будет достроен форт Нассау, он прикажет Стюарту поехать с острова в какое-либо иное место, которое мне покажется подходящим, при условии, что я до тех пор не стану делать попыток свести с ним счеты. На сие условие я согласился и с исключительным усердием вновь приступил к работе. Но теперь у меня всегда с собой были шпага и пистолеты, чтобы предотвратить новое нападение в столь злодейской манере.

В сентябре богатый испанский торговый корабль и кеч были пригнаны на Провиденс Джоном Сибальдом, капитаном шхуны «Георг», и Уильямом Дауэлом, капитаном шлюпа «Иосиф и Мария». Оба капитана были каперами из Филадельфии, и обоим просили оказать протекцию филадельфийский губернатор Томас и некоторые видные купцы тех мест, хозяева кораблей. Через несколько дней после захвата сих трофеев под белым парламентским флагом прибыл корабль из Гаваны, присланный оттуда губернатором и королевской компанией, чтобы выкупить испанское торговое судно, груз которого составлял сто пятьдесят тысяч пиастров начальной стоимости в Кадисе, не считая дорогих частных товаров, не принадлежащих королевской компании, стоимостью тридцать тысяч пиастров. Кеч имел на борту ртуть, вино и прочие товары. В силу того, что губернатор Тинкер был уполномочен хозяевами торговаться за их счет, он согласился с доном Педро де Лестрадо, приплывшим с этой целью из Гаваны, отдать ему за девяносто тысяч пиастров торговый корабль с грузом. Частные же товары и кеч он оставил для хозяев, каперов, ибо дон Педро имел приказ выкупить лишь собственность королевской компании. Таким образом, испанцы получали шестьдесят тысяч пиастров из своего груза, не считая стоимости самого корабля, нового и добротного, построенного на реке Темзе и захваченного испанцами в первом же плавании. Поскольку деньги для покупки должны были быть получены в Гаване, дон Педро для этого вернулся назад под белым флагом в сопровождении Джона Сноу, секретаря губернатора, а также нескольких испанских пленных, захваченных капитаном Франклендом.

Тем временем на берегу матросов с каперских суден всячески побуждали к буйству и пьянству, чтобы они наделали долги. Никто из них не желал возвращаться на палубу и выполнять положенную работу, а потому капитанам и офицерам пришлось самим делать это. Капитаны обратились к губернатору, чтобы тот приказал матросам исполнять свои обязанности, но все было напрасно, вместо этого их поощряли оскорблять и унижать капитанов по всякому поводу. Наконец из Гаваны прибыл дон Педро Ферон с тридцатью сундуками пиастров. В каждом лежало по три тысячи. Полностью оплатив таким образом корабль и груз, он получил судно, после того как оттуда были изъяты товары частной торговли. Вместе с доном Педро Фероном явился еще один дон с большими деньгами, намеревавшийся выкупить эти товары. Каперы должны были сопроводить торговое судно в Гавану. Лишь немногих матросов капитанам удалось вернуть на борт, а потому им пришлось нанять других за немалую цену, в то время как их матросы, всячески поощряемые, продолжали сорить деньгами и прокутили в конце концов всю полученную плату. 8 февраля 1743 года каперы отплыли в Гавану.

Вернувшись, капитаны приняли решение никогда более не заходить в этот порт и бросили якорь в местечке под названием Солт-Киз. Затем оба приплыли на берег потребовать свои деньги, хранившиеся у губернатора, а также кеч и товары частной торговли. Но его превосходительство заявил, что теперь капитанам следует поделиться, ибо их матросы задолжали значительные суммы жителям Провиденса. Капитаны согласились оплатить долги, сказав, что, когда дело будет сделано, они надеются, что смогут беспрепятственно отправиться в надлежащий порт. Но некие пьяные гуляки, понукаемые заинтересованными лицами, взяли шлюпку с лоцманом, поднялись на борт обоих кораблей и под предлогом того, что капитаны якобы собираются лишить команду трофейных денег, привели корабли в порт для предотвращения сего злодейства. В то же время они убедили матросов, что тем ничего не грозит, потому что на их стороне влиятельные люди острова. С этим они, поднявшись на борт, арестовали офицеров, привели суда в гавань и пригрозили, что изрубят офицеров на куски, если те тотчас не поделят трофейные деньги.

Тогда капитаны явились к губернатору и поведали ему о происходящем, прося, чтобы он защитил их от столь опасного бунта и приказал матросам вернуться к своим обязанностям на кораблях, не сомневаясь, что как только те протрезвеют, то станут вести себя как положено. Губернатор же ответил, что мистер Эллис, которому матросы изрядно задолжали, а также многие жители обратились к нему с прошением, чтобы все деньги были поделены на острове, и, по справедливости, он не может им отказать. На это капитаны показали губернатору соглашения, подписанные матросами обоих судов, в которых говорилось, что дележ должен производиться в Филадельфии и нигде более, и уверили его, что у большинства матросов там семьи, которых содержат хозяева в расчете на трофейные деньги, и что многие из матросов подписали с хозяевами договор, а потому половина их доли принадлежит хозяевам. Стало быть, ни в коем случае нельзя делить деньги здесь, не зная, какие суммы они задолжали дома. При всем том капитаны выразили несомненную готовность выплатить долги, сделанные их людьми на острове, хотя и понимали, что деньги это значительные.

Губернатор сказал, что, коль скоро капитаны не дают согласия на дележ, он сам отдаст такой приказ. При этом людям посоветовали нанять своим агентом Джеймса Ирвинга и положить ему вознаграждение в 5 процентов. Когда это было сделано, его превосходительство отправил двадцать сундуков с деньгами, всего шестьдесят тысяч пиастров, в дом мистера Ирвинга, чтобы разделить их там между членами команды. Агент же начал действовать по собственному разумению, а если офицеры хотя бы в малейшей степени пытались протестовать, к ним относились с крайним небрежением, на что они часто жаловались губернатору, который столь же часто отвечал, что «не станет вникать в склоки частных лиц» – его обычный ответ в подобных ситуациях.

Мистер Джон Сноу, секретарь, вернулся из Гаваны, привезя с собою несколько английских пленных, полученных взамен тех испанцев, что он туда отвез, и еще двенадцать человек, чьим освобождением меня отблагодарил дон Педро за некоторые мелкие услуги, которые я ему оказал, пока он здесь жил. Из этих двенадцати десять были капитанами и один судовым врачом. Говорили, что мистер Сноу также привез для губернатора четыре сундука испанских долларов (или двенадцать тысяч пиастров), кошель с тысячью четверных пистолей[738], шпагу с золотым эфесом, трость с золотым набалдашником, золотые пряжки и пуговицы, не считая других ценных подарков. А поскольку сундуки с деньгами никак нельзя было вынести на берег незаметно, было объявлено, что губернатор якобы ранее отослал туда реалы, чтобы поменять их на доллары. Но эти сомнительные отговорки никого не обманули, ибо все знали, что на всем острове не сыщется столько реалов. Кроме того, в тот момент на нем было более ста тысяч долларов, ведь их привезли испанцы для покупки товаров частной торговли и корабельных припасов.

Когда офицеры каперов, рисковавшие жизнью ради добычи тех трофеев, поняли, что справедливости им не добиться, они направили его превосходительству прошение, в котором говорилось, что теперь, поскольку деньги поделены, не изволит ли он разрешить им уплыть с кечем и с его грузом, а также с товарами частной торговли, ибо губернатор им это обещал, дав свое честное слово. Однако капитанов все время задерживали под разными предлогами, пока матросы не потратили всю свою долю, составлявшую четыреста пятьдесят долларов на человека. Произошло это довольно быстро: люди тут же проигрывали или просто спускали деньги, стоило им их получить. И тогда агенты предложили капитанам вновь написать прошение губернатору, чтобы теперь уже поделить ртуть и другие товары с кеча, а также товары частной торговли.

Капитаны, поняв, что не будет конца сим непотребным действиям, забрали десять сундуков с деньгами, отложенные для хозяев кораблей, и свою треть из того, что было поделено ранее, наняли к себе на суда английских матросов из Гаваны и уплыли с острова, оставив все остальное имущество. Капитан Дауэл, повредив грот-мачту, был вынужден вернуться для ремонта и счел благоразумным взять ту долю, которую ему изволили дать, в противном случае он рисковал потерять все. Бедняги матросы, прокутив все деньги, ругали и проклинали правителей острова и на собственном печальном опыте обнаружили, что, когда денег у них не осталось, вместо былых любезностей их бросили в тюрьму и потребовали выплатить огромные суммы. Кого-то освободили сердобольные товарищи, не успевшие растратить все деньги. Двух, умевших класть кирпич, освободил я, оплатив их долги, и отправил на работы, где они и трудились до окончания строительства. Но и некоторые солдаты тоже получили прибыль, так как им намекнули, что за сотню долларов дозволяется отпустить любого. Так кое-кто из матросов смог купить себе свободу.

Теперь доктор Ирвинг начал строить для себя прекрасный новый дом и, полагая, будто все, что он делает, законно, явился в форт и приказал нескольким рабочим идти к нему и копать погреб. Надсмотрщик, однако ж, не позволил никому покинуть стройку без приказа инженера. Тогда Ирвинг забрал у рабочих инструменты и велел отнести их к себе в дом. А надсмотрщика за то, что тот попытался ему помешать, жестоко избил. На его голове в нескольких местах зияли раны. Он пришел ко мне, залитый кровью, и пожаловался на столь ужасное отношение. Я послал его в этом несчастном виде к судье Роуланду, чтобы он подал жалобу против нападавшего. Но как только надсмотрщик предстал перед судьею, следом появился Ирвинг и вновь избил его, теперь уже на глазах у судьи. Узнав о доставшихся бедняге побоях в том месте, где он должен был найти защиту и удовлетворение, я направился прямо к губернатору, чтобы добиться для надсмотрщика сатисфакции, но губернатор пропел мне свою обычную песенку, что «не станет вникать в склоки частных лиц». Но все же послал за Ирвингом, который, едва войдя, стал угрожать смертью и уничтожением всякому, кто осмелится подать против него жалобу. Губернатор пришел в такое раздражение, что отправил Ирвинга в форт под арест со словами, что делает это не из-за поданной на него жалобы, а из-за проявленного Ирвингом неуважения к губернаторской персоне. После сего объяснения я ушел. Однако по ходатайству Скотта и Стюарта Ирвинга освободили.

Вечером я сидел в компании пастора, сборщика налогов, лейтенанта Дромгоула[739] и еще нескольких человек, когда вошел мой слуга и в присутствии всех сообщил, что доктор Ирвинг и некий Катберт клянутся отомстить, убив меня и надсмотрщика, и что они поджидают меня с заряженными пистолетами у своей двери, поскольку она находится рядом с моей и я по дороге домой наверняка пройду мимо. Это встревожило всю компанию. Кто-то предложил послать за охраной, кто-то посоветовал остаться на ночь там, где мы сидели. Но выяснив, что я все же намерен идти домой, меня решили проводить. Я сердечно поблагодарил, но сказал, что мне хорошо ведомо, что задиры обыкновенно оказываются трусами, посему я пойду домой один вместе с надсмотрщиком, но, поскольку ночь выдалась лунная и моим товарищам будет хорошо видно, как мы идем, они могут постоять у двери и подождать, пока мы минуем бандитов, с тем чтобы быть свидетелями, если что-то произойдет. Мы отправились, держа наготове пистолеты со взведенными курками. Когда же мы поравнялись с дверью Ирвинга, тот решил, что будет лучше за нею скрыться. Постояв некоторое время и видя, что все тихо, я спокойно пошел домой спать. Эта история была рассказана губернатору на следующий же день со всеми подробностями, но он ответил в своей обычной манере, что «не станет вникать в склоки частных лиц», а если один из нас будет убит, то он повесит второго.

Примерно в это же время на острове начались беспорядки и раздоры, а внезапная смерть мистера Ходжеса, гарнизонного капеллана, дала повод к самым разным домыслам.

Через два дня я получил письмо от лейтенанта Муна, которое привожу:

То, что в отношениях между мною и губернатором уже некоторое время слабо проявлялось былое доброжелательство, вкупе с рискованной ситуацией, в которой я оказался, привело к тому, что я всерьез задумался об отъезде с острова. Приглашения, постоянно получаемые мною из разных колоний на континенте, вынудили меня поделиться с его превосходительством своими планами. Одновременно я хотел воспользоваться случаем и сообщить ему, что отнюдь не могу считать себя в полной безопасности и что, если со мной произойдет какой-нибудь несчастный случай, у меня есть все основания полагать, что будет проведен самый тщательный розыск его организаторов. То, что под моими опасениями были некоторые основания, будет ясно из следующего письма, присланного очень близким другом:

Одна из жалоб на прежнего губернатора касалась того, что он заставил жителей в виде наказания построить три печи для обжига известняка. Его агент мистер Скотт теперь хотел, чтобы я купил у него полученную известь по заоблачной цене. Я сказал, что готов заплатить, но за каждую меру в отдельности и никак иначе, и дам ему ту же цену, что я платил губернатору Тинкеру за его известь, что составляет шесть пенсов за бушель[740]. Мистер Скотт не смог мне отказать, однако был весьма раздосадован из-за того, что я не выдал требуемую сумму за всю известь сразу, не меряя. О чем он и сообщил мистеру Фицуильяму. Мистер Фицуильям в свою очередь написал мистеру Тинкеру, и губернатор показал мне его письмо, в котором бывший губернатор угрожает и оскорбляет меня в крайне предвзятой манере за то, что я не заплатил ему требуемых денег. На мои слова, что я этого так не оставлю, племянник мистера Фицуильяма лейтенант Дромгоул упросил меня не писать дяде, ибо был уверен, что дело это представлено Скоттом в неверном свете. Он сам напишет ему и все объяснит. Далее следует копия его письма:

Поскольку ртуть должны были поделить долями, я купил двадцать восемь долей у офицеров и несколько долей у матросов, которые отбыли домой на каперах. Мне была оставлена доверенность на их получение у мистера Ирвинга, их агента. Каждая доля составляла полтора бочонка, а каждый бочонок весит один английский центнер[741]. Когда подошло время дележа, я запросил свои доли, но смог получить лишь восемь бочонков из сорока двух, положенных мне по праву. Агент прислал мне сообщение, что остальная ртуть вытекла в подвале, ибо в бочонках порвались мехи, но, если я пришлю под ртуть пустые бутыли, он взвесит мне столько, сколько положено. Когда же бутыли были посланы, он велел моему слуге прийти за ними на следующий день. Мистер Кеовин, начальник военной полиции, по моей просьбе также пришел за ртутью, но ему мистер Ирвинг сказал, что раз он не получал ртуть по весу, то и выдавать ее по весу не станет, а поскольку она вытекла в погреб, то мистер Кеовин может сам туда пойти и собрать ее. Когда же мистер Кеовин спустился в погреб, ртути он там не нашел. Мистер Ирвинг успел о ней позаботиться – собрал в кувшины, которые ночью негры перенесли к нему домой. Это были готовы подтвердить все соседи. Губернатору была направлена жалоба, но он сказал, что, поскольку ртуть вытекла из мехов и попала в погреб, он, по всей справедливости, никак не может заставить мистера Ирвинга ее предъявить. Не исключено, что ртуть уже добралась до антиподов, откуда же ему знать. Вместе с тем в моем погребе имеется несколько бочонков, которые доставили туда, не потеряв ни единой унции. Такая абсурдная и очевидная несправедливость губернатора удивила всех обитателей острова.

Когда закончились деньги, выделенные правительством на строительство островных укреплений, я сообщил об этом губернатору и сказал, что намереваюсь отправиться в Чарльстон, пока из Англии не будут получены новые средства для продолжения начатого. Но губернатор ответил, что Франции объявлена война и поэтому я не могу покидать остров, пока не закончено строительство форта в Нассау, на что он выдаст авансом собственные деньги и будет ответственным за это перед Департаментом боеприпасов. Я сказал ему, что не могу принять его деньги без приказа из Англии, но, если он возьмется самолично заплатить торговцам и рабочим, я продолжу руководить работами до их завершения. Губернатор согласился, и я с большим усердием продолжил строительство. В это время проходило заседание ассамблеи, поэтому я вновь обратился к ней за помощью, чтобы скорее предпринять все возможное и лишить врага способов беспокоить остров, как случалось ранее. Члены ассамблеи единодушно меня поддержали и обязали тех жителей острова, с кого можно было взять сей налог, предоставить нам определенное количество камня и строительного леса для окончания работ. Несмотря на то что это пришлось не по нутру островному триумвирату, они все-таки не смогли при том положении дел отказать ассамблее в своем согласии, и потому совет утвердил принятое решение.

Радужные надежды на счастливую жизнь при губернаторстве мистера Тинкера, которые поначалу возникли у жителей острова и которые были поддержаны справедливыми первыми шагами его правления, когда губернатор избавился от порочных советников своего предшественника, столь ужасно угнетавших население, привели к тому, что ассамблея по прибытии губернатора назначила ему ежегодное жалованье в двести фунтов стерлингов. Но теперь, когда эти надежды оказались столь очевидно обмануты, ассамблея объявила, что не может более выплачивать ему эту сумму. Их решению воспротивился мистер Скотт, спикер ассамблеи, и тогда путем голосования Скотта сместили с поста, избрав на его место мистера Флорентайна Кокса. Губернатор же в ответ распустил ассамблею. А чтобы еще больше обуздать ее членов, назначил Джеймса Скотта одним из своих советников и вдобавок сделал его главным судьею, казначеем, офицером флота, начальником складов и прочего, чтобы тот имел возможность мстить жителям.

Три главных правителя, объединившись, за собственный счет построили новый шлюп и в своем тщеславии назвали его «Триумвират», как теперь было принято называть эту троицу.

Из-за того, что я ранее испытал на себе отвратительное отношение Скотта, губернатор заподозрил, что я приложил руку к лишению его жалованья и слал на него жалобы в Англию. Но я объявил ему, что не делал ни того, ни другого. Сначала я и вправду постарался убедить ассамблею назначить ему жалованье, но, узнав, что потом жалованье собрались отобрать, я вышел из членов ассамблеи и больше к ним даже близко не подходил. Так что в сем деле я не выступал ни за, ни против. В связи с чем 30 декабря мистер Мун написал мне следующее письмо из форта Монтегю:

Вскоре его превосходительству представилась возможность удовлетворить свою тягу к повешению людей. Были осуждены и казнены один солдат за то, что ударил ножом сержанта, и два негра, принадлежавшие капитану флота Лоусу, который ранее служил на острове. Эти двое работали на своего хозяина в лесу – рубили бразилет[742]. Из-за жестокости назначенного мистером Скоттом надсмотрщика один из них выстрелил в него из охотничьего ружья, и дробь попала тому в плечо, за что негра повесили, а в компанию к нему и ни в чем не повинного его товарища.

Во время этих событий я получил следующее письмо от вице-губернатора Южной Каролины мистера Булла:

Через две недели после получения сего письма в соответствии с просьбой мистера Булла я отправил на шлюпе, плывшем от нас в Чарльстон, план здания и профиль, а также те инструкции, которые счел необходимыми, однако, не получив подтверждения о получении, попросил лейтенанта Муна, в начале сентября отправившегося в Каролину по пути в Лондон, поинтересоваться, доставлен ли был план по назначению, и получил от него следующее письмо:

Я не получал ни того письма, о котором пишет мистер Мун, ни двух других, написанных новым губернатором, о чем, конечно, позаботился мистер Тинкер. Но получил третье письмо следующего содержания:

Стоит заметить, что мистер Тинкер, оказавшись на Провиденсе, поначалу вел себя так мягко и вежливо по отношению ко всем вновь прибывшим, что вскоре по всей Америке разнеслась весть, будто при его добром губернаторстве все живут очень счастливо. Такие сообщения в разное время заставили приплыть сюда с континента, Бермудских и Подветренных островов[744] с намерением здесь обосноваться нескольких состоятельных людей, привлеченных плодородными землями и здоровым воздухом. Но, узнав, какому угнетению подвергаются жители, они вернулись назад, везде рассказывая об увиденном и удерживая других от переселения на Провиденс. Кроме того, наши каперы поначалу хотели сделать остров местом своего сбора. Но после того, как с Сибальдом и Дауэлом обошлись столь дурно, никто из каперов и близко не подходил к острову. Даже капитан Франкленд, приписанный к Провиденсу, не рисковал приводить в наш порт захваченные суда, но отправлял их в Чарльстон, чтобы там их конфисковали и решили, что с ними делать дальше. Все это очень удручало нашего губернатора, который теперь понял, что, желая заполучить все, он все потерял. Приходится только сожалеть, что эти плодородные и ценные острова остаются необработанными из-за нехватки рабочих рук, хотя они с легкостью могли бы дать пропитание многим тысячам семейств. Но так будет всегда, пока губернаторам дозволяется тиранить жителей, ибо ни один человек, имеющий лучшие возможности, не явится сюда жить, а вследствие этого и земли останутся пустынными.

Чтобы дать представление о ценности сих островов, постараюсь предоставить собранные мною надежные сведения.

На Багамских островах погода исключительно хороша, а климат самый приятный во всей Америке, потому что солнечный жар в значительной мере ослабляется освежающим восточным ветром. Земля и воздух охлаждаются неизменно выпадающей по ночам росой и несильными дождями, идущими в определенное время года. В той же мере, в какой острова не подвержены изнуряющему зною наших других поселений, они не подвержены и морозу, снегопадам, граду или северо-западным ветрам, столь губительным как для людей, так и для растений в других наших колониях. Поэтому неудивительно, что больные и немощные жители земель с иным климатом бегут сюда за облегчением от болезней, будучи уверены, что найдут здесь исцеление. Те же самые причины, что способствуют выздоровлению человека, сильно влияют и на быстрый рост растений и овощей. Удивительно, как семена лайма, небрежно брошенные в землю, без всякого ухода через два-три года становятся небольшими кустиками или деревцами, усыпанными плодами.

Все острова различаются по протяженности. Одни превышают сто миль в длину, другие совсем мелкие. Главные острова – Багама, Лукайос (или Абако), Харбор, Эльютера, Сан-Сальвадор (или Кошачий остров[745]), Эксума, Юмета (или Длинный остров[746]), Андрос, Бимини и Провиденс, лежащий в центре архипелага на 25 градусах северной широты, с прекрасной гаванью, которая имеет пятнадцать футов по отмели во время отлива и образована островом Хог-Айленд длиною три мили. Теперь вход в нее с запада охраняет форт Нассау, а с востока – форт Монтегю.

Эти острова покрыты лесом, как, впрочем, и вся Америка, но с тою существенной разницею, что здесь сами деревья в достаточной мере оплачивают труд по их вырубке, не считая пользы, получаемой в результате очистки плодородной почвы. Ибо, не говоря о мастиковом дереве и других деревьях, подходящих для строительства домов, мельниц и прочего, здесь есть дерево мадера, красное дерево и кедр. Все они используются в кораблестроении. Кроме того, имеются обширные пространства удивительных лесов с такими деревьями, как бокоте, желтое дерево, самшит, тетразигия (с очень красивыми прожилками под мрамор), гаваяковое дерево, черное и красное железное дерево, эбеновое, манцинелловое, черный феней, дерновое дерево, сосны, пальметто и множество деревьев, дающих красители, – например, кампешевое дерево, бразилет, зеленый и желтый фустик. Также тут произрастают деревья с ценной корой, которых не встретишь нигде в таком изобилии и к тому же наилучшего качества. Среди них cortex Eleuthera, или дикая корица[747], растущая в несметном количестве и потому экспортируемая в Кюрасао и другие голландские поселения, где она используется при создании душистой воды путем дистилляции; cortex Winterania[748], имеющая сладкий аромат, которую также везут к голландцам, а оттуда в Левант[749], где турки сжигают ее для получения ароматов и благовоний. В лесах полно дикого винограда, а если его культивируют, то лучшего винограда я не встречал. Растет здесь и мирт, с которым делают зеленые восковые свечи.

На островах есть тамаринд, равного которому не найдешь во всем мире, оливки, как садовые, так и дикие, апельсины (сладкие, кислые и горькие), лимоны, лаймы, цитроны, гранаты, сливы, сахарные яблоки, ананасы, инжир, папайя, саподиллы, бананы, сметанные яблоки, арбузы, мускатные дыни, ямс, картофель, тыквы, огурцы, стручковые перцы, гуавы, маниоки, плантайны, опунции, касторовое масло, сахар, имбирь, кофе, индиго, хлопок (лучше, чем левантийский), табак, маис, гвинейское сорго и горох. Как перечисленные растения, так и все корнеплоды из Европы вырастают удивительно быстро и потрясающих размеров. Аромат цветущих кустов и других насаждений столь силен, что заполняет собою воздух на большой площади.

Из диких и прочих птиц здесь обитают фламинго, которые иногда встречаются стаями по двести или триста особей и представляют собою крупных птиц шести футов высотой с весьма красивым оперением – красным туловищем и черными крыльями – и чрезвычайно вкусных, а также в огромном числе дикие гуси, утки, голуби и зеленые попугаи[750]. Кроме того, тут есть свистящие утки, жалобные козодои (musketo hawks), табачные горлицы (tobacco doves), зеленые кваквы, каравайки (galdings), дрозды, пересмешники и колибри.

В здешнем море полно рыбы, в Европе неизвестной. К хищной относятся крокодилы, аллигаторы, акулы, дельфины, рыбы-мечи, морские дьяволы, кашалоты, касатки, морские свиньи, акулы-няньки, тюлени и снэпперы. В пищу годятся золотистый каранкс, гуаса, рыба-свинья, высокотелая каталинета, бельдюга, морской окунь, желтополосый хемулон, кузовок, гуативера, рыба-ангел, синий марлин, рыба-собака, сарган, рыба-попугай, луфарь, прилипало, голубой хирург, флейторыл, морские караси, груперы, большой каранкс, спинороги, терапоны, скаты, луцианы, лещи, элопсы, бугорчатки, султанки, сеннеты, барракуды, полосатые тунцы, альбакоры, губаны, морские лисицы, макрель, рыбы-ежи, рыбы-лоцманы, алозы, пильчарды, колючие чопы, рыбы-белки и ставрида. Многие чрезвычайно вкусны, но те, что питаются у берегов, где есть сернокислое железо, ядовиты. У съевшего такую рыбу появляется зудящая боль в суставах, но, если потереть больное место, недомогание проходит. Чтобы определить ядовитую рыбу, надобно поместить ложку или серебряную монету в воду, в которой рыба варится. Если она ядовита, ложка и монета почернеют. Из акул-нянек, тюленей и прочих тварей добывают много жира. Здесь можно заняться прибыльным китобойным промыслом, ибо эти рыбы приплывают сюда в большом количестве выращивать среди островов свое потомство. Некоторых китов выбрасывало на берег, и в них было много спермацетового жира. На берегу также находят много серой амбры. Здешние панцирные животные – это морские улитки, литторины, масляная рыба, трубачи, сердцевидки, лангусты, омары, крабы и др. Бывают также сухопутные крабы и много видов морских черепах, из которых самой ценной, благодаря красивому панцирю, считается бисса, а благодаря вкусовым качествам – зеленая черепаха. Их во множестве вылавливают на островах Бимини. На сих берегах в больших количествах имеется серая амбра.

На Багамах нет животных, которых можно назвать для них типичными, за исключением игуан. Их на Андросе великое множество. Остров сей лежит на расстоянии пяти лиг на юго-запад от Провиденса. Игуана – это небольшое существо с короткими лапками и коротким, сходящим на конус хвостом, чем-то напоминающее ящерицу или аллигатора, имеет длину около двух футов и считается очень вкусным. Жители Провиденса ловят игуан в большом числе. На некоторых других островах обитает много диких свиней, овец и коз, происходящих от животных домашних пород, некогда оставленных здесь местными жителями. Благодаря этому жители теперь добывают себе свежее мясо, когда идут рубить красильные деревья или сгребать соль на Эксуме. Ежегодно эти грузы в изобилии отправляются морем на континент в наши северные колонии.

Говоря коротко, если жителям островов не хватает каких-то необходимых для жизни вещей, то виноваты в этом они сами. У них есть лошади, коровы, овцы, козы, свиньи и всякая птица. Трава растет круглый год. Однако они не сеют и не сажают больше, чем требуется для пропитания лишь своей семьи, и посему одна из наиболее плодородных областей нашей Вест-Индии заброшена из-за того, что здесь не обрабатывают землю. Жизнь населения зависит от товаров в виде соли, досок красного дерева, красильной древесины, морских черепах, фруктов и прочего, которые продают с большой выгодой, а также от кораблекрушений, часто случающихся у протяженных островных берегов. По этой-то причине местные жители с беспечностью относятся к совершенствованию способов возделывания своей богатой земли, которая при более многочисленном населении могла бы скоро стать процветающей.

Самое большое неудобство, которое выпало на долю здешних людей, это мучения от множества паразитов или насекомых, терзающих их днем и ночью. Это клопы, тараканы, комары, мухи, слепни, муравьи и блохи. Последние не больше клеща и доставляют много бед чужестранцам. Они пробираются через подошву и поселяются между кожей и плотью, где, если их вовремя не удалить, откладывают яйца и размножаются. Избавиться от них можно, выковыряв концом иголки, что прекрасно умеют делать негры. Важно извлечь «сумку с яйцами», как они ее называют, а потом насыпать в ранку табак. Однако если их оставить, они вызывают невыносимый зуд, опухание ног и часто могут быть опасны для жизни. Много неприятностей исходит также от муравьев, которые забираются в дома и постели. Надобно внимательно следить, чтобы они не добрались до съестных припасов, особенно сахара, который за одну ночь они утащат в немалом количестве. Вечерами из леса прилетают огромные рои комаров и слепней, и люди всю ночь вынуждены отгонять их с помощью дыма вокруг жилищ. Такое неудобство вызвано в основном тем, что землю не очищают от густого подлеска. Это было подтверждено опытом: в форте Монтегю я вырубил весь лес на расстоянии пушечного выстрела, благодаря чему мы счастливо отделались от насекомых, не досаждавших нам ни днем, ни ночью. Губернатор последовал нашему примеру и очистил значительную площадь вокруг собственного дома. Некоторые жители начали делать то же самое.

Вообще, Багамские острова расположены гораздо удобнее, чем любые другие наши поселения, чтобы во время войны причинять беспокойство испанцам. Особенно это касается двух мест. Первое – это Сальвадор (или остров Кэт), самый восточный. Он лежит вдали от отмели, окружен океаном и очень удобен для перехвата выходящих в море торговых кораблей старой Испании[751]. Находится он между 24 и 25 градусами северной широты, длина его составляет 45 миль, ширина – 7 миль. От Эльютеры его отделяют 28 миль и от Провиденса 90 миль.

Второе – это острова Бимини. Расположены они в 105 милях к западу от Провиденса, в 120 милях к северу от Гаваны и всего в 60 милях от материковой Флориды. Сие означает, что они полностью главенствуют над заливом, через который должны проходить все возвращающиеся торговые корабли испанской Вест-Индии. В военное время это наиболее выгодное расположение во всей Британской Америке. Гавань Бимини образуется двумя островами. Западный (главный) вход в нее проходит через залив и имеет ширину всего четверть мили, там во время отлива высота воды везде составляет десять футов, а во время прилива восемнадцать. С севера гавань закрывают скалы. Корабли первого ранга[752] могут стоять близко к западному берегу, защищенные от всех ветров. Восточный вход предназначен только для лодок, во время отлива вода оттуда полностью уходит. Эти входы расположены всего в двух милях друг от друга, гавань же имеет шесть миль в длину с севера на юг и может вместить всех каперов Америки. Испанские корабли, возвращающиеся домой, обычно берут здесь древесину и воду, и здесь же жители Провиденса ловят морских черепах. Во время этой ловли они часто попадают в плен, и их увозят в Гавану. Длина острова составляет двенадцать миль, ширина – две мили. По всеобщему убеждению, если бы два или три шлюпа стояли в этом месте, когда генерал Оглторп осадил Сан-Августин[753], они не дали бы испанцам направить из Гаваны галеры с войском и оружием на помощь осажденным и генерал взял бы форт, так как испанцам в то время не хватало и того и другого и они наверняка бы сдались. Эту гавань легко защитить небольшим фортом с батареей, поскольку проход в нее очень узок и находится на 25 градусах северной широты. Остров Багама лежит в 48 милях к северу от этого прохода, а остров Андрос – в 60 милях к югу. Но ни один из этих полезных островов не заселен, кроме Провиденса, Харбора и Эльютеры.

Население Провиденса, Харбора и Эльютеры в то время состояло из англичан, шотландцев, ирландцев, бермудцев, мулатов, свободных негров и рабов. Общее число их было таково:

Главы семейств 310

Женщины и дети 689

Негры, рабы мужского пола 426

Чернокожие женщины и дети 538

Отдельная рота, включая офицеров 100

Острова Харбор и Эльютера в целом 240

–-

Население Багамских островов в целом 2303 белых и черных мужчин, женщин и детей, а их могло бы быть на тысячи больше.

Строительство форта Нассау и береговой батареи было завершено в самом конце декабря. Мне пришлось создавать все заново, начиная с фундамента, ибо я нашел прежние строения в разрушенном до руин состоянии. Я счел необходимым добавить новый бастион на месте старой прямоугольной башни и сделать в нем пороховой склад и артиллерийский погреб, в каждом из которых могли бы храниться 300 бочек с порохом. Под восточной куртиной были построены три больших склада или каземата и ворота, все не пробиваемые бомбами. Над воротами располагались апартаменты губернатора с арочным сводом, откуда хорошо просматривались весь город и гавань. На каждом углу бастиона находились каменные караульные будки. На западной куртине был устроен подземный проход для вылазок, а также казематы, все не пробиваемые бомбами. Перед ними установили береговую батарею. Всю постройку окружал палисад из восьмидюймовых четырехкантных бревен[754] мастичного дерева, расположенных на расстоянии трех дюймов друг от друга. Они поднимались над землей на высоту в восемь футов и на два фута уходили вглубь скалы. Палисад был хорошо защищен вверху и внизу горизонтальными и диагональными стяжками. Поскольку раньше в форте не было никаких зданий, кроме полностью развалившихся деревянных бараков, я построил новые каменные бараки, где могли разместиться шестьсот человек, и подходящие квартиры для офицеров, а также кухню и пекарню с двумя печами, над которыми были устроены квартиры для капеллана, врача, командира артиллерии и начальника оружейного склада. В форте имелся колодец с пресной водой и по одному колодцу у каждых ворот внутри палисадов. Всего в форте мы установили на новых лафетах пятьдесят четыре пушки – 6-, 9-, 12- и 18-дюймовые, и кроме того, двадцать шесть латунных мортир, две из которых 7-дюймовые, двенадцать 25,5-дюймовые и двенадцать 4,5-дюймовые, также на новых поддонах.

Строительство обоих укреплений обошлось правительству не более чем в четыре тысячи фунтов, тогда как предыдущая оценка той же работы составляла двенадцать тысяч двести пятьдесят четыре фунта девять шиллингов десять пенсов и три фартинга. Но из-за того, что я прибыл сюда во время объявления войны и нам угрожало вторжение, ибо мы оказались открыты для нападения противника, жители ради своей же безопасности с готовностью обеспечили меня материалами. И это обстоятельство вместе с другими предпринятыми мною способами экономии сохранило правительству несколько тысяч фунтов. Но как мало я был вознагражден за свою верную и опасную службу!

Когда работы были завершены, мы с губернатором сверили наши траты, и я дал ему счет для Департамента боеприпасов на две тысячи четыреста фунтов, которые он выдал мне для окончания строительства, а он в то же время дал мне свидетельство, что мною были произведены и завершены все необходимые работы на острове Провиденс. Его я представил Департаменту боеприпасов по прибытии в Лондон.

Мистер Тинкер хорошо понимал, что вполне может стать объектом жалоб, поэтому он отправил своего секретаря Джона Сноу через Ямайку в Лондон, чтобы предвосхитить любые обвинения, которые могли бы быть против него выдвинуты. Да только зря он беспокоился и пошел на немалые траты, потому что я даже не упомянул да и не собирался упоминать в Лондоне его имя, зная, что удовлетворения претензий не так-то легко добиться.

Когда я собирался отбыть в Каролину, к нам на лодке вместе с офицерами приплыл капитан Джелф, командир военного шлюпа «Ласточка». Его прислали из Чарльстона с двумя латунными мортирами и бомбами, одолженными генералу Оглторпу для похода на Сан-Августин, но корабль капитана наскочил на скалы Абако. Меня весьма удивило, что лоцманом у него был тот же самый человек, что вел наш военный корабль «Тартар» и под чьим управлением мы чуть было не разбились на тех же скалах. Капитан намеревался забрать меня с собою в Каролину, но теперь был рад, что сам отправится вместе со мной на том шлюпе, что нанял я.

Когда все было готово для нашего отплытия, мне сообщили, что шлюп Стюарта должен пойти в Абако с намерением привезти все, что удастся спасти с потерпевшей кораблекрушение «Ласточки». Тогда я послал к нему своего надсмотрщика с открытым письмом, требуя, чтобы Стюарт встретил меня в Абако и дал сатисфакцию за совершенное им некогда предательское нападение. Он послал мне ответ, в котором говорилось, что он испросит на то разрешение губернатора. Вскоре он снова написал мне, что такого разрешения не получил. После этого я написал губернатору, напомнив его превосходительству об оскорблении, полученном мною от Стюарта, и о честном слове губернатора, пообещавшего приказать Стюарту по окончании строительства со мною встретиться. А поскольку шлюп Стюарта направлялся на место кораблекрушения, я выразил надежду, что он сделает то, что должно, и это даст нам подходящую возможность решить дело. Но мистер Тинкер со всею решительностью отказал мне, прекрасно понимая, что вина лежит на нем так же, как и на Стюарте. Тогда, будучи осведомлен, что в Чарльстоне у Стюарта идет судебное разбирательство и вскоре там потребуется его присутствие, я снова написал ему и сообщил, что буду ждать его в этом городе пять или шесть месяцев. Он ответил, что встретится со мною. Все свои требования я намеренно старался предать как можно большей огласке, уведомив о них капитана Джелфа и его офицеров, сборщика налогов Бутби и капитана Фокса, чтобы Стюарт не мог потом оспаривать факты. Однако несмотря на то, что друзья и поверенные убеждали его в необходимости личного присутствия на суде, ибо от этого зависел успех всего разбирательства, а также несмотря на то, что Стюарт неоднократно повторял, что приедет со дня на день, он так ни разу не появился в Чарльстоне за все те пять месяцев, что я там был, таким образом оказавшись проигравшей стороной и став предметом насмешек в Чарльстоне, где капитан Джелф и его офицеры постарались сделать попытку Стюарта уклониться от объяснений столь же широко известной, как и на Провиденсе. Потом уж к этому подключились Бутби и Кокс.

5 января я поднялся на борт шлюпа «Пелэм», нового судна, построенного из красного дерева Флорентайном Коксом, который был также его командиром, и мы отплыли в тот же день вместе с капитаном Джелфом и его офицерами. На следующий день мы прибыли к острову Абако на место кораблекрушения. Нам пришлось задержаться на несколько дней, чтобы собрать команду «Ласточки», рассеявшуюся по острову. После того как к нашей команде добавился этот экипаж (120 человек), на «Пелэме» стало довольно многолюдно. Шлюп Стюарта успел забрать с «Ласточки» мортиры и снаряды, а также иное оружие, якоря, паруса и такелаж, которые затем были проданы на Провиденсе и, как мне сообщили письмом надежные люди, впоследствии перепроданы испанцам. Погода выдалась хорошая, и наше плаванье на «Пелэме» проходило спокойно. Каждый день нас сопровождали акулы. Капитан Кокс, уроженец Бермудских островов, – а все бермудцы считаются на редкость искусными рыбаками – ловил более двух десятков акул в день. Делал он это следующим образом: выбрасывал канат с петлей на конце, внутри которой подвешивался кусок говядины. Когда акула приближалась к мясу, этот кусок тянули через петлю, так что акула в погоне за ним попадала в ловушку, и ее, заарканив, вытаскивали за крупный и широкий хвост на борт. Некоторые акулы были такими огромными, что, когда их хвост оказывался на уровне планшира, половина туловища все еще оставалась в воде. Таким переросткам мы вспарывали брюхо и снова бросали их в море, где их вскоре разрывали на части прожорливые товарки, обеспечивая нам приятное развлечение. Но поскольку молодые акулы хорошо идут в пищу, мы вытаскивали их на палубу и резали для матросов, которые таким образом были полностью обеспечены свежей едой. Так что все сложилось весьма удачно, ведь у нас не было достаточно провизии для большого числа людей. У нас говорят, что, если у бермудца есть рыболовные снасти, смерть в море от голода ему не грозит.

Вечером 21 января мы прибыли к отмели перед Чарльстоном. Но, поскольку уже темнело, начинался отлив и дул сильный ветер, мы сочли неразумным совершать рискованный переход через отмель. Однако два английских моряка с «Ласточки» сообщили капитану Джелфу, что находившиеся на борту ирландские матросы, которых было гораздо больше, чем английских, составили заговор с целью нас арестовать, а корабль отвести в Августин. Поэтому нам пришлось попытаться ту отмель преодолеть. Однако, как только мы взошли на нее, корабль сразу же застрял и восемнадцать раз бился днищем с такою силою, что мы подпрыгивали при каждом ударе. К счастью, отлив замедлился и нам не без труда удалось все же спустить судно на воду, но трещины оказались такие большие, что из-за течи пришлось изрядно постараться, чтобы не пойти ко дну. Мы дали несколько выстрелов, прося помощи, что в тот момент не позволило мятежникам осуществить свои планы. Капитан Джелф посреди всеобщей суматохи и под покровом наступающей ночи отправил своих офицеров на шлюпке к командору с сообщением о грозящей нам опасности. На рассвете следующего дня к нам на помощь были спешно отправлены два баркаса с большим числом хорошо вооруженных солдат. Кроме того, к отмели подошел корабль с двадцатью пушками на борту, готовый нас сопровождать в случае необходимости. Такое количество людей и оружия привело мятежников в замешательство, и как только мы миновали отмель, их всех заковали в железы на борту военного корабля. Наконец 22-го числа, благодаря крепости нашего судна, мы благополучно добрались до Чарльстона. В противном случае мы все могли бы погибнуть. Однако «Пелэм» был все же сильно поврежден из-за многочисленных толчков на отмели. Расстояние от Провиденса до этого места составляет 7 градусов, или 420 географических миль.

Здесь меня очень радушно встретили губернатор, совет и ассамблея, пожелавшие, чтобы я, не теряя времени даром, приступил к осмотру местности и высказал свое суждение по поводу того, что надобно далее сделать для обеспечения безопасности и защиты острова. После полной инспекции сего места, исследования болот, расположенных перед городом, и измерения глубины узкого пролива, отделяющего остров Хог-Айленд от материка[755], я представил следующий доклад: