Ровно в полдень он сел за стол на веранде и с отвращением посмотрел на свой ланч. Один подсушенный ломтик зернового хлеба с листом салата и кружочками огурца, яйцо всмятку и зеленый чай без сахара. Фу, как невкусно.

Он предпочел бы глазунью из трех яиц с помидором и шампиньонами, к ней – с полдюжины зажаренных до хруста ломтиков бекона, пару пышных пшеничных булочек и капучино с такой шапкой пены, чтобы она поднималась над краями чашки.

Он предпочел бы, да. Но, во-первых, кто ему это все приготовит?

А во-вторых, начал новую жизнь – продолжай, Воронов! Не будь ты тряпкой.

Он прямо услышал веселый голос Элки: «Не будь ты тряпкой, Воронов!» – и скривился.

Когда уже это закончится, а? Когда он перестанет по любому поводу вспоминать об Элке? И быть тряпкой.

Он двумя руками взял с тарелки свой сухарь с зеленью и яростно укусил его. Сухарь затрещал – протестующе или одобрительно, не понять. Воронов прожевал и проглотил хлебно-салатно-огуречную массу и торопливо глотнул чаю, пропихивая невкусную гадость глубже в пищевод.

– Эй, Воронов! Привет! – донеслось с улицы.

Он подавился, закашлялся, даже заплакал. Вытер слезы, посмотрел поверх невысокого забора и не поверил своим глазам. Может, он совсем уже того?

По улице бодро топала Элка. Розовый спортивный костюм, белые кроссовки, шоколадные кудри по плечам, на свежем личике улыбка, в руках трехлитровая банка с мутноватой жидкостью.

С самогоном, что ли?! Воронов знал: кое-кто из местных приторговывает домашним самогоном.

– Шампанское по утрам пьют только аристократы и дегенераты![1] – язвительно сообщил он румяной улыбающейся бывшей.

И тут же сам покраснел, досадуя на себя: писатель, называется! Несчастный плагиатор. Собственных слов не нашел, приплел цитату из кинофильма!

– Да это березовый сок! – весело ответила Элка и подняла свою банку, показывая ее Воронову. – Хочешь, угощу?

Он стиснул кулаки, глядя на бывшую с обидой и ненавистью.

Опять она его обскакала! Вот только вчера он смотрел в смартфоне прогноз погоды на завтра и прикидывал – не пора ли сходить в лес за березовым соком? Почки уже набухли, появятся листья – тогда гнать сок будет поздно. Каждый год по весне они с Элкой…

Тьфу, опять он про нее!

– Не хочу я твоего соку! – бросил он за забор, как гранату.

– Да не моего, – Элка, откровенно веселясь, подмигнула ему, – березового!

– Сгинь, а? – почти жалобно попросил ее он. – Как мимолетное виденье. – Да что ж такое, опять у классика потырил! – Уйди, Элка. Уйди вообще. Отсюда и из моей жизни.

– Не буду я уходить из жизни! – захохотала Элка и завертела головой, окидывая восхищенным взглядом мир вокруг. – Смотри, как хорошо-то стало! Весна, заря новой жизни!

Лучше бы под ноги смотрела.

Там, под ногами, была лужа.

Элка ступила в грязь, поскользнулась и…

– Шьорт побьери! – воскликнул Воронов.

Опять кино то процитировал, да. А кто бы не процитировал?

Элка грохнулась точь-в-точь как Андрей Миронов в «Бриллиантовой руке».

С той разницей, что на голову Миронову при этом не упала большая стеклянная банка с березовым соком.

Бум! Шмяк! Дзынь!

– Ты там живая? – забеспокоился Воронов.

Он даже встал из-за стола и подошел к перилам веранды, перегнулся через них, глядя на улицу.

А Элка ему не ответила.

Лидия Павловна на секунду отодвинулась от глазка, жарко на него дохнула, энергично протерла рукавом байкового халата и снова прильнула к окуляру.

Хорошее дело – линзы. Удобная вещь. В очках с толстыми стеклами к дверному глазку хоть вообще не подходи – не видно ничего, особенно впотьмах.

Опять какая-то зараза из соседей вывинтила из патрона на лестничной площадке лампочку. Лидия Павловна уже устала эти лампочки вкручивать! И разорительно же это – на одну пенсию электрификацию всего подъезда осуществлять!

Заразы из числа соседей за электрификацию подъезда и придомовых территорий не ратовали. Темнота – лучший друг злоумышленника, а соседи у Лидии Павловны почти сплошь неблагонадежные. Она еще не успела разобраться, кто в чем конкретно провинился, но немного времени – и все будут выведены на чистую воду.

У Лидии Павловны огромный опыт разведчика чужих секретов и наблюдателя посторонних драм. От ее бдительного ока в линзе не ускользнет никто и ничто!

Если бы еще лампочки на площадке заразы не вывинчивали…

Лидия Павловна напряженно присматривалась к фигуре у двери напротив.

Это не Элка, точно. Элка-свиристелка еще вчера из дома умелась – Лидия Павловна проследила за ней до выезда со двора, переместившись от двери с глазком к окну.

Не Элка это, точно. Мужик какой-то!

А откуда мужик? Свиристелка в квартире одна живет, это Лидия Павловна точно знала. Разбежалась с мужем, он съехал и носу сюда не казал. А жаль, Лидия Павловна поглядела бы на того мужа. Говорят, настоящий живой писатель! Никогда еще настоящих живых писателей не видела. А у них, наверное, столько интересных секретов…

Лидия Павловна обитала в этом доме первый месяц – купила себе тут однушку, продав свою двушку, чтобы на разницу жить – не тужить. У нее пенсия маленькая, а ей то и дело лампочки покупать.

Мужик у двери Элки-свиристелки возился очень подозрительно. Ключи гремели, замок скрежетал, пару раз он с силой бухнулся боком в непокорную дверь, но та никак не открывалась.

Лидия Павловна прикинула варианты: приоткрыть дверь на длину цепочки и грозно вопросить в щелку: «Кто таков? Чего нужно?» – или сразу позвонить в полицию?

Спросить-то можно, даже хочется это сделать, но ведь мужик, скорее всего, просто сбежит. И Лидия Павловна так и не узнает, кто он таков и чего ему нужно!

Не знать чего-либо она ужасно не любила.

Вот говорят, что знание – сила. А незнание, значит, бессилие!

А Лидия Павловна, конечно, пенсионерка, но кто скажет, что она бессильная, тот совсем уже того. Она еще вполне бодра и завсегда во всеоружии: и линзы у нее, и мобильный телефон в кармане байкового домашнего халата!

– Алло, полиция! – отойдя от двери, чтобы не спугнуть подозрительного мужика на площадке, сказала она в трубку.

Наталья Максимовна явилась к бывшему зятю некстати.

Просто удивительно: почему она всегда являлась некстати, если жила по заведенному расписанию?

А потому, что ее расписание никто учитывать не желал. Даже родная дочь, что уж говорить о зяте, тем более бывшем.

Наталья Максимовна не хотела, чтобы зять был бывшим. Собственно, потому и явилась. Лелеяла, старая дура, надежду, что Васенька растрогается, оценит ее заботу, прислушается к советам и последует им. Разводиться ему вздумалось! Совсем уже того?

Наталья Максимовна с вечера борща наварила, как Васенька любит: на мозговой косточке, с чесночком… Трехлитровую кастрюлю через всю деревню перла. Аккурат к пятнадцати часам, когда у него обычно обед!

Все, значит, для того, чтобы Васенька растрогался, оценил, прислушался и последовал. Чтоб помирился, идиот такой, с Элечкой. Вот где он, петух общипанный, другую такую жену найдет: и красивую, и умную, и предприимчивую, и о нем, бестолковом, заботящуюся? В литинституте своем? Там охмурит его какая-нибудь хитрая студенточка из понаехавших провинциалок, в квартире пропишется, соки выжмет и в могилку сведет. А то еще хуже: охмурит его какая-нибудь тетка-преподавательница, оголодавшая без мужика филологиня, от жизни напрочь оторванная, так они вместе на свои скудные зарплатки ножки протянут и в могилку полягут. Хорони их потом!

Кто бы ни охмурил экс-зятя Васеньку, Наталья Максимовна твердо знала: плохо это кончится. Могилкой.

Наверное, правду говорят: мыслить нужно позитивно. Негативная умственная энергия воплощается в реальные неприятности.

Она что-то такое почуствовала еще у калитки. Та оказалась не заперта, чему, впрочем, не стоило особенно удивляться, зная Васенькину рассеянность.

Но дверь дома тоже не на замке была!

– Васенька! Васенька, ты дома? – обеспокоенно позвала Наталья Максимовна с крыльца.

Руки у нее были заняты кастрюлей с борщом, потянуть на себя приоткрытую дверь нечем. Пришлось просунуть ступню в щелку у косяка и, как клюшкой, поддеть. Чуть голеностоп не вывихнула!

Сердясь на Васеньку, рассеянного идиота, из-за которого она должна проделывать опасные упражнения с дверью и кастрюлей, Наталья Максимовна протиснулась в сени. Там снова сладким голосом с ноткой яда позвала бывшего зятя – и снова не получила ответа. Из вредности протопала в кухню, как была, в уличной обуви (все равно у Васеньки полы немытые), хотела покликать зятя – и лишилась дара речи.

И заодно борща!

Тот выплеснулся из кастрюли, грохнувшейся на пол, едва Наталья Максимовна оказалась в кухне.

Там пол, и стол, и белая раковина мойки были заляпаны кровью!

А у диванчика, тоже испещренного пятнами, неопрятной кучей лежали прекрасно знакомые Наталье Максимовне вещи: розовые штаны и толстовка – любимый спортивный костюм Элечки, испачканный грязью и алыми пятнами!

– А наша Петрова молодец! – сказал Михалыч и даже пальцем на Дашу указал. На тот случай, если кто-то не знает, что это она их Петрова.

Не лишняя предосторожность, кстати. В редакции «Хорошего дня» Даша работала без году неделя и с некоторыми представителями коллектива еще не встречалась. С бухгалтером, например. Из всех коллег она пока контактировала только с двумя другими дежурными редакторами и Михалычем – главным в их СМИ.

СМИ было так себе – мелкое, желтенькое, работа в нем не представлялась Даше мечтой, но с чего-то же надо начинать. Литинститут – не тот вуз, выпускников которого расхватывают по-настоящему солидные и денежные работодатели, в пресс-службу «Газпрома» или «Норникеля» с его дипломом просто так не возьмут. Маринку, лучшую подружку Даши в студенческие годы, взяли в «прессуху» РУВД, но тоже не просто так, а по протекции папы, полковника полиции. У Даши же папы не было, а мама преподавала математику в школе, ей и редакция «Хорошего дня» для начала сгодилась. Потом-то, надеялась Даша, она в какое-нибудь приличное СМИ перейдет.

– Петрова где-то выцарапала суперновость! – сказал Михалыч и посмотрел на Дашу необычно внимательно. – Колись, Петрова, что у тебя за источник? Это ж невиданное дело: «Хороший день» опередил всех конкурентов, теперь даже федералы на нас ссылаются!

– Просто надо знать, где искать, – отговорилась Даша, делано простодушно похлопав ресницами.

Сдавать свой источник она не собиралась. Маринкиному начальству это могло не понравиться. Хотя федералы и сами бы «выцарапали суперновость», если бы мониторили сводки райотделов, а не ждали релизов из главка.

Маринка позвонила Даше вечером после работы и победно доложила, чем-то вкусно хрустя и чавкая:

– Свершилось! Черного Ворона настигло мое проклятье!

– Где настигло, как настигло? – забормотала Даша, по новой журналистской привычке спеша прояснить подробности. Потом до нее дошло: – Ты про нашего Воронова, что ли?!

«Их Воронов» был противным дядькой-преподом, занудным и совершенно не понимающим реальной жизни! Он сочинял неплохие сюжеты и раз в год выдавал крепкий триллер, но психологию собственных студентов не знал абсолютно и контакта с молодежью упорно не находил. Маринку трижды гонял на пересдачу, из-за чего та в конце концов злого препода прокляла! Мог бы и посочувствовать девушке, разрывающейся между учебой и личной жизнью. Сам, что ли, никогда не был молодым?

– Про нашего, про нашего! – злорадно подтвердила Маринка. – Ты знаешь, где он сейчас?

– На кафедре или в аудитории.

– А вот и нет! – Маринка ликовала. – В ИВС он! Задержан по подозрению в убийстве!

– Кого?! – охнула Даша.

Злой препод запросто мог убить кого-то вроде Маринки. Если вдуматься, той еще повезло – всего тремя пересдачами отделалась.

– Своей жены! Уже бывшей.

– Бывшую-то зачем? – не поняла она.

– На почве лютой зависти, я думаю, – с удовольствием объяснила Маринка. – Его жена, то есть бывшая, – это же Элла Лютикова.

– Та самая? – наконец-то заинтересовалась Даша.

Элла Лютикова ворвалась в отечественную литературу с произведением в жанре молодежной прозы – лихо закрученным остросюжетным романом-фэнтези из жизни студентов магакадемии. Первая же ее книга – невиданное дело! – сподобилась привлечь читателей, разошлась огромным тиражом и еще получила пару премий. По мнению Даши, это и было настоящим сбывшимся проклятьем для Воронова: сам-то он за десять лет в литературе так и не выбился из середнячков.

– И как же он ее убил?

– Кроваво! – Маринка даже чавкать перестала.

– А конкретнее?

– Конкретнее пока не скажу, тело еще не найдено. Но это же не повод не задержать Черного Ворона по подозрению?

– Не повод, – согласилась Даша, уже прикидывая, как подать сенсационную новость.

Противный препод Воронов ей тоже очень не нравился. Чего его жалеть, раз он совсем уже того – людей убивает!

– Не убивал я ее, – устало и почти безразлично, а потому совсем неубедительно сказал он, кажется, уже в сотый раз. – Зачем мне убивать свою бывшую, сами подумайте? Мы оба взрослые умные люди, расстались – и все, нет проблем.

– Лукавите, Воронов, – тоже устало и почти безразлично заметил следователь – лысоватый обрюзгший мужик с вялым ртом и водянистыми глазами.

С него можно было писать провинциального маньяка-убийцу – самая подходящая внешность.

– Во-первых, с гражданкой Лютиковой, являющейся вашей законной супругой, вы официально не разведены. Вы разошлись, да, точнее, разъехались, оставив в пользовании супруги общую двухкомнатную квартиру в городе, а сами переселились на вашу дачу в деревне…

– Это не наша дача, а мой отчий дом! – зачем-то возразил Воронов. – Там жили мои предки, а Элка… Элла бывала только наездами. У ее матери дом на другом конце деревни, вот там она летом появлялась частенько…

– А на полпути между тем домом и вашим деревенский пляж, где вы когда-то и познакомились с будущей супругой, – откровенно скучая, покивал следователь с внешностью маньяка. – Я помню, вы это уже говорили. Суть в том, что у вас была причина убить супругу до развода: теперь не придется делить имущество, вот и мотив.

– Не убивал я Элку, сколько раз повторять одно и то же!

– Не надо повторять одно и то же, – сговорчиво согласился следователь. – Скажите что-то новое: например, где вы спрятали тело? В лесу, а, Воронов? Или в реку сбросили?

– Послушайте, вам непонятны мои слова? Я упрощу свой рассказ максимально. – Воронов прикрыл глаза, восстанавливая в памяти тот роковой день. – Был полдень, в это время у меня всегда ланч. Я сидел за столом на веранде, когда увидел Элку. Она шла по улице с трехлитровой банкой березового сока, поскользнулась в луже и опрокинулась на спину. Банка подлетела и упала на нее.

– Ну да, ну да: несчастный случай, а не убийство, – ухмыльнулся следователь. – Это не вы гражданку Лютикову, это ее банка с соком пристукнула!

– Что вы придумываете? – Воронов рассердился. Придумывать – это всегда было его дело. Он такие сюжеты сочинял – были бы бестселлеры, если бы издательство хоть копейку в продвижение вложило. – Не пристукнула ее банка! Только глаз подбила и нос расквасила. Я, конечно, пригласил Элку зайти в дом, привести себя в порядок и отлежаться немного. Даже предложил отвезти ее в город, но она не согласилась. Сказала: «Ты совсем уже того? Что подумают люди, если я вылезу из твоей машины вся мокрая, грязная и с расквашенной физиономией? Тебе своей репутации не жалко, так о моей хоть немного подумай! Я же теперь знаменитость, меня журналисты подкарауливают!»

Его голос дрогнул: с обидой и завистью справиться не получалось.

Следователь понятливо ухмыльнулся.

– И я поехал в город, чтобы привезти Элке чистую одежду и темные очки, потому что в моем деревенском доме ни единой ее вещи нет! – закончил Воронов.

– Складно врете, гражданин писатель, – издевательски похвалил следователь. – Вот только непонятно, зачем же вы отправились за вещами для супруги в город, если она еще накануне вечером приехала к матери в деревню?

– Так я же об этом не знал! А Элка не сказала.

– Как вы это объясните?

– Я объясню это шоком. Она просто не сообразила. У нее вылетело из головы!

– По которой ее ударили, – кивнул следователь. – Ну, предположим. Итак, свою травму гражданка Лютикова получила в полдень, и в первом часу вы на своем автомобиле-внедорожнике поехали в город, так?

– Так, а что? – Воронов не сомневался – нужно ждать подвоха.

– А то, что в дверь квартиры, принадлежащей вам обоим как законным супругам, вы, гражданин Воронов, ломились в половине пятого, что подтверждают показания свидетеля и прибывшей по вызову полиции! До города-то ехать минут пятьдесят! А вы добирались больше четырех часов!

– Хотел побыстрее и поехал по просеке, – вздохнул Воронов. – Есть у нас тут забытая лесная дорога, на картах она не отмечена, но старожилы знают…

– Есть, есть! – охотно согласился следователь, заглянув в свои бумаги. – Четверть часа по лесу вдоль болота – и путь до города сокращается с пятидесяти минут до тридцати. Хотя у вас сэкономить время не вышло. Почему же, Воронов? Потратили его на то, чтобы тело в болоте утопить?

– Я не топил тело! Не было тела! Я полпути до шоссе шел пешком, потому что в лесу моя машина встала – закончился бензин! – Писатель загорячился, понимая, как глупо это звучит.

– Какое неудачное стечение обстоятельств! – неискренне посочувствовал следователь. – Бензин вдруг закончился, надо же. А где конкретно это случилось, можете показать?

Он ловко развернул распечатанный на цветном принтере фрагмент карты местности.

– Здесь, – внимательно рассмотрев картинку, ткнул пальцем Воронов.

– Точно? – Следователь дождался его кивка, красным маркером отметил указанное место, развернул карту к себе и громко хмыкнул.

– Что? – нахмурился тот.

– А то, что нашли мы вашу машину, гражданин Воронов. – Карта на столе опять совершила кульбит. – Но не здесь, – маркер заполнил краской только что нарисованный кружочек, – а во-от тут! Почти в пяти километрах от указанного вами места. На полянке под елочкой, как в зеленом шатре. – Следователь откинулся на стуле и насмешливо посмотрел на писателя. – Думали, хорошо ее спрятали? Ошиблись.

Он снова качнулся вперед и, вперив в Воронова пронзительный взгляд, потребовал:

– Признавайтесь: где тело?

– Василий Николаевич – очень хороший человек! – напряженно глядя в объектив видеокамеры, заявила Марина Парамоновна.

Очевидно, для пущей убедительности она усиленно таращила глаза, и густо накрашенные ресницы не опускались – косыми столбиками подпирали монументальные татуированные брови. – Я знаю его давно, еще с детства. Мы вместе росли тут, в деревне, ходили в местную школу. Конечно, не в один класс – Василий Николаевич постарше меня…

Марина Парамоновна поправила огненно-рыжий локон, от которого за версту несло свежей хной: дама явно готовилась к этой записи.

– Но мы вместе ходили в поэтический кружок, и Василий Николаевич уже тогда демонстрировал задатки будущего мастера слова.

– А мастер слова, по-вашему, не мог убить мастерицу? – насмешливо спросил корреспондент за кадром. – Как Сальери – Моцарта? Ведь Элла Лютикова тоже стала писателем, причем гораздо более известным, чем Василий Воронов. Не в том ли кроется причина этой кровавой семейной драмы?

– Ах, оставьте, какая Элка писательница! – Марина Парамоновна отмахнулась так решительно, что задела рукой со свежим маникюром микрофон – поролоновая насадка протестующе пискнула. – Один-единственный романчик накатала на потребу невзыскательной публики, разве это сравнится с солидным литературным наследием Василия Николаевича?

– А вот гонорары у нее…

– Ах, боже мой! – Она не дала корреспонденту договорить. – Василий Николаевич не жаден до денег! Судите сами: он много лет занимается преподавательской деятельностью, хотя за это платят сущие гроши. И он женился на бесприданнице Элке, хотя мог… – Тут Марина Парамоновна осеклась и притворилась, будто закашлялась.

Справившись с «приступом», продолжила:

– Как давняя подруга и соседка Василия Николаевича, уверяю вас: не мог он никого убить. Даже Элку! Хотя та совсем уже того: с таким прекрасным человеком расстаться надумала.

– Кто, вы думаете, кто мог убить Эллу Лютикову?

Бабки на лавочке переглянулись.

– А кто такая эта Элла? – спросила одна из них у другой и с треском раскусила семечку.

Даша нетерпеливо притопнула ногой.

Она не пожалела личного времени, потратила свой выходной на поездку в эту деревню, надеясь добыть еще какую-то эксклюзивную информацию: у Маринки-то для нее ничего нового не было. Воронов задержан, следствие ведется – и никаких подробностей.

– Да Васьки Воронова жена, вертихвостка кудрявая, на велике гоняет, как десятилетка, все девчонкой прикидывается, – объяснила первой бабке вторая, сплюнув в кулачок шелуху. И с интересом посмотрела на Дашу: – Ее убили, говоришь? А кто?

– Это не я говорю, – оскорбилась Даша. Хотя, если вдуматься, она первой подняла эту тему. – Это все говорят: Воронов, мол, убил жену, чтобы не разводиться и имущество не делить.

– А она, значит, развестись хотела? – спросила первая бабка.

– Он хотел, – буркнула Даша, чувствуя себя несколько странно: кто тут кому информатор? – Она тоже написала роман, и тот имел гораздо больший успех, чем все его книжки. Он позавидовал и разобиделся.

– И развестись хотел, а имущество делить не хотел, поэтому убил? – уточнила вторая бабка, треща семечками, как заведенная.

– Ну как-то так, – подтвердила Даша. И все-таки вернулась к тому, с чего начала: – Хотя, может, это не он. Но кто тогда?

– Ой, да мало ли! – Первая бабка махнула рукой, семечки брызнули из кулечка. – Маринка могла, соседка Воронова. Она на Ваську еще в школе глаз положила, столько лет на него облизывалась, а он женился на другой, хотя за Маринкой хорошее приданое давали. Маринка от любви совсем уже того… Могла она от соперницы избавиться?

– Да запросто! – согласилась вторая бабка. – Чтоб, значит, Ваську от супружницы освободить и после на себе женить.

– Василий и Элла и так уже разбежались, – напомнила Даша.

– И-и-и, деточка! Как разбежались, так и снова сбежаться могли!

– Но эта соседка не могла убить Лютикову, – сказала Даша. – Они в тот день даже не виделись. Соседка как раз по субботам ездит на рынок за фермерскими продуктами, молочкой и яйцами, на воскресенье ставит пироги…

– Ага, Васька с творогом любит! – Первая бабка локтем подтолкнула вторую, и обе затряслись от беззвучного смеха. – Маринка его, значит, кормит-обихаживает!

– Или вот, скажем, мужик какой-нибудь. – Вторая бабка протряслась и предложила свою версию: – У Элки-то небось завелся кто-то новый, когда она с Васькой разбежалась? Вот этот новый мог ее убить, к примеру, из ревности.

– А чего ее-то? – Даша потеснила бабок и тоже села на лавочку. – Из ревности – убивал бы Ваську!

– Может, еще и убьет!

Первая бабка протянула к ней руку с кулечком, и Даша автоматически полезла в него за семечками. Захрустела задумчиво.

Над темой определенно имело смысл поработать еще. Из нее ого-го сколько сенсационных новостей выжать можно!

Глядишь, в «Хорошем дне» ей премию дадут.

– Ну, что сказать вам, Василий Николаевич. – Адвокат выдал дежурную улыбку в стиле «зимнее солнце»: она светила, но не грела. – Есть разные новости, как хорошие, так и плохие.

– Хороших уже и не жду, – буркнул Воронов.

Улыбчивый адвокат, похожий на довольного сытого упыря, ему не нравился.

– А зря, они имеются. К примеру, издательство выпускает дополнительный тираж вашей последней книги, и нет сомнений, что он будет раскуплен! Электронные продажи ваших триллеров уже заметно выросли: народ активно ищет в сюжетах подсказки к нашему делу! – Упырь-адвокат засмеялся, но Воронов шутку не принял.

– Прикидывают, как именно я укокошил жену и где спрятал труп. – Он вздохнул и подумал: «Быть может, стоило писать что-то другое, не триллеры? Уж в них-то писатель Воронов укокошил немало народу и спрятал кучу трупов. Доказывай теперь, что со временем не перешел от теории к практике!»

– Не убивал я Элку, – сказал он почти машинально.

Так часто повторял эту фразу, что она стала его постоянным присловьем. Как «Карфаген должен быть разрушен» у Марка Порция Катона. Тот, как известно, заканчивал этими словами каждую свою речь в римском сенате, независимо от тематики выступления.

– Я верю вам, верю! – Адвокат вскинул руки, блеснув золотыми запонками.

«В застенки-то мог бы одеться попроще», – сердито подумал Воронов.

Нарядного улыбчивого адвоката прислало издательство. Одного этого факта было достаточно, чтобы понять: кое-кто на их с Элкой драме прекрасно греет руки. Небось Элкину книжку тоже выпустят доптиражом, а от него теперь ждут нового триллера.

«Напишу его в тюрьме и назову „Не убивал я Элку!“», – язвительно подумал Воронов.

– Из плохих новостей, – адвокат перестал улыбаться, – в сарае вашем нашли велосипед Эллы.

– Наверняка она сама его туда закатила! Всегда же ставила раньше. Эх, не забрал я у нее ключи от дома и калитки…

– Да бог с ним, с велосипедом, это полбеды. Настоящая беда – экспертиза подтвердила наличие вашей ДНК на одежде жертвы, того самого розового костюма…

– Конечно, я же помог ей встать на улице, завел в дом!

– …а в вашей машине обнаружен ее биоматериал, конкретно – волосы.

– Конечно, она же ездила в ней со мной еще недавно! Месяца не прошло, как мы расстались!

Воронов почувствовал, что вспотел. Никогда еще не придумывал детективные сюжеты так быстро!

– Что ж, вполне подходящее объяснение. – Адвокат щелкнул пряжкой щегольского кожаного портфеля, достал оттуда папку, а из нее – пачку распечаток. – Знаете, пресса уделяет этому делу огромное внимание! Журналисты наперебой ведут свои расследования, берут интервью, строят версии, некоторые заслуживают внимания.

Он веером раскинул листы с иллюстрированными текстами перед Вороновым, и тот изумленно приоткрыл рот.

Тексты были разные, а фото к ним использовалось одно и то же. Оно было цветное – с преобладанием красных тонов.

– Откуда столько крови?! – Воронов не поверил своим глазам.

– Впечатляет, да? – Упырь-адвокат был доволен. – Это не только кровь, тут еще природные красители в большом количестве. В частности, ваша теща очень неосмотрительно разлила на месте преступления большую кастрюлю борща.

– Старая дура! – Воронов закатил глаза и снова опустил взгляд на бумаги.

Заголовки демонстрировали как начитанность авторов статей, так и их склонность к беззастенчивому плагиату.

– «Все красное», «Он написал убийство», «Нет орхидей для мисс Эллы», «Убийство на улице Роз», – вслух прочитал Воронов и скривился, как от зубной боли. – Любители детективов, надо же…

– Любитель, – поправил адвокат, – точнее, любительница. Большая часть статей написана одним автором. И знаете, кто это? – Он сделал паузу, но Воронов даже не попытался угадать. – Ваша собственная ученица! Дарья Петрова была вашей студенткой в Литинституте.

– Дарья Петрова, Дарья Петрова… Не помню такой. Или двоечница, или совсем уже того, – желчно заметил Воронов.

– Ну зачем же так, девушка очень старается докопаться до сути.

– В отличие от следователя. – Желчи накопилось много: хватит на всех.

– Да, следователь убежден в вашей виновности и теперь только ищет ее подтверждение.

– Тело, – понятливо кивнул писатель.

– Тело, – согласился адвокат.

– А тела нет.

– Потому что вы от него избавились. – Упырь-адвокат подмигнул.

– И как же я от него избавился?

– По версии следователя, вывезли на своей машине в лес и там закопали или утопили в болоте.

– А разве в моей машине нашли следы крови Эллы?

– Не нашли. – Упырь опять подмигнул. – Но это потому, что вы очень хорошо упаковали тело.

– Как?

– Завернули в плед с кухонного дивана и в полиэтиленовую пленку, остатки которой нашли у вас в том же сарае. Большой был рулон!

– Да этой пленке сто лет! Еще моя мать ею грядки накрывала! – рассердился он.

– Этой линии и будем держаться, – легко согласился адвокат.

Писатель побарабанил пальцами по столу.

– Ну, предположим, Воронов убил жену и избавился от тела, – с некоторым усилием выговорил он, постаравшись абстрагироваться от того печального факта, что Воронов – это он и есть.

Ничего личного, просто разбор сюжета, как на семинаре в литинституте!

– Зачем же он, то есть я, после этого полез в городскую квартиру жены? – спросил с пристрастием. – Не объясните?

– Следователь уже объяснил, – улыбнулся адвокат. – Чтобы украсть и присвоить себе новую рукопись Эллы Лютиковой, вот зачем!

– Логично, – скрепя сердце признал Воронов. – Вполне себе мотив.

Он глубоко задумался и встрепенулся, лишь когда адвокат уже собрал свои бумаги, закрыл портфель и встал.

– Можете кое-что передать этой Дарье Петровой?

– Что именно? – Адвокат оглянулся с порога открытой для него двери.

Объяснять было некогда.

– Пусть вспомнит про Агату Кристи! Историю с мужем, машиной и шубой! – торопливо сказал Воронов.

– Что за история, не знаю, – пробормотал адвокат.

Он представлял издательство, но заядлым читателем не был.

– Ты представляешь, я получила личное послание от Воронова! – Похвасталась Даша Маринке.

– Голубиной почтой? – сострила та. – Из СИЗО-то как еще…

– Нет, мне позвонил его адвокат. Сказал буквально несколько слов… Ты слушаешь?

Маринка в трубке снова вкусно чавкала. Дашу это нервировало: она старалась не есть после шести. Ей поздние ужины не на пользу, у нее работа сидячая. А у Маринки – нервная, все лишние калории сгорают.

– Я слушаю и кушаю, – подтвердила подруга. – Что за слова-то? Молил простить за то, что тиранил нас, бедных студенток?

– Нет. Просил вспомнить про Агату Кристи и ее мужа: историю с машиной и шубой.

– А что за книга? Не помню такой. – Маринка вкусно хлюпнула.

– Это не книга, ты что?! Не зря тебя Воронов на пересдачи гонял, – не удержавшись, Даша попеняла подруге. – Это факт из биографии писательницы. Когда ее первый муж Арчибальд надумал развестись, чтобы жениться на молоденькой секретарше, Агата Кристи внезапно исчезла. Ее машину с включенными фарами нашли у известкового карьера, внутри были просроченные водительские права писательницы и ее шуба. Неверный муж Арчибальд, конечно, тут же попал под подозрение в убийстве.

– Смотри-ка, похожая ситуация! – Маринка перестала жевать, заинтересовавшись. – А он ее не убивал? Арчибальд – Агату?

– Совсем уже того? Конечно, он ее не убивал, как этого можно не знать. Агата просто десять дней жила в отеле под чужим именем, а потом нашлась. Ей вроде как понадобилось уединиться для написания нового романа. На самом деле она, скорее всего, просто хотела помотать нервы мужу-изменщику.

– А неглуп Воронов! – немного подумав, неохотно похвалила нелюбимого препода Маринка. – Отличную версию придумал, да еще с опорой на факт из истории литературы! Ловко перевел стрелки с себя на жену: мол, это не я ее убил, это она меня коварно подставила. Ты об этом напишешь в своих новостях?

– Конечно, напишу, пока никто другой не додумался!

– Или пока полиция не нашла тело, – добавила Маринка.

В невиновность ненавистного ей Воронова она верить не желала.

Никаких отелей в деревне не было. Ни кемпингов, ни глэмпингов, ни гостевых домов.

Вопрос: если писательница Лютикова пошла по пути коллеги Кристи, то где она живет?

У дома Воронова и жилищ его деревенских соседей камер наблюдения не имелось, но на окрестных дорогах (за исключением той самой просеки) они стояли, и уж на какой-нибудь Лютикова засветилась бы. А полиция проверила: не засветилась.

«Значит, прячется где-то в деревне», – рассудила Даша, вооруженная новой версией хитроумного преступления-подставы а-ля Агата Кристи.

– Жилье для дачников? Сдаем, а как же, – подтвердили уже знакомые бабки на лавочке. – Только летом, а сейчас-то рано еще. Ты через месяц-другой приезжай, тогда у нас тут хорошо будет: и фрукты-овощи пойдут, и вода в речке прогреется.

– А если я сейчас хочу? Весной? – уперлась Даша. – Сирень буду нюхать и эту, как ее… черемуху.

– Сирени с черемухой у Громычихи много, – подпихнула одна бабка другую, ехидно хихикнув. – Плодоносящих яблонь и груш – ни одной, зато кустов этих – навалом. Никудышная хозяйка стала Зойка Громычиха, как старик ее помер – совсем запустила участок. В огороде еще кое-как ковыряется, а сад забросила.

– И уехала! – подхватила вторая бабка. – К сыну, на Кубань. Совсем уже того! Теперь и огород у нее захиреет, сорняк задушит огурцы с помидорами только так!

– А где живет эта Громычиха, не подскажете?

– Сирень пойдешь нюхать? Так не зацвела еще. – Бабки захохотали. – Ой, городские, смешные вы, ничего-то не знаете! На параллельной улице третий дом от леса – как раз Громычихи. Он там один такой, мимо не пройдешь: кусты из-за забора прут – окон не видно.

– Спасибо вам большое! – Даша признательно кивнула бабкам и заспешила прочь, сдерживаясь, чтобы не побежать.

– Сирень ей подавай в апреле, – пробормотала, проводив ее взглядом, первая бабка.

– И черемуху! – поддакнула вторая и мелко затряслась, хихикая. – Совсем уже того!

Даша обежала квартал, вышла на параллельную улицу и без труда нашла там нужный дом. Точнее, сам-то дом она даже не увидела: его по самую крышу закрывали разросшиеся, как в джунглях, кусты. Калитка была закрыта, со двора и из дома не доносилось ни звука. Мрачное местечко: натуральная изба Бабы-яги. Подумалось, что неприятная, должно быть, особа эта Громычиха. Впрочем, ее же нет дома? Она к сыну на Кубань уехала…

Не потрудившись даже себе самой объяснить, зачем это делает, Даша под прикрытием нависающих над забором зеленых ветвей прошлась туда-сюда, пытливо щупая штакетник. Нашла плашку, болтающуюся на одном гвозде, пролезла в дыру и побрела сквозь черемухово-сиреневые джунгли в глубь участка – к дому.

Поднялась по скрипучему крыльцу к дерматиновой двери в прорехах, из которых лезли клочья ваты. Толкнула-потянула – закрыто. Присела-посмотрела – на крючок. Достала из кошелька пластиковую карточку, сунула ту в щель у косяка, поддела снизу и откинула крючок. Вошла в сени, тихо-тихо двинулась дальше.

В доме пахло чем-то кислым и было неприятно темно: кусты за окнами закрывали свет лучше, чем любые гардины. Даша заглянула в одну комнату – вроде никого, во вторую – тоже ни души. Шагнула в кухню – кислятиной запахло сильнее, присмотрелась – и крепко зажала себе рот, чтобы не заорать.

На старом горбатом диване под окошком кто-то лежал. Кто именно – Даша не разглядела: мешал обеденный стол, накрытый длинной клеенчатой скатерью. Увидела только свесившуюся до самого пола руку – и натекшую под ней кровавую лужу!

– Детей использовать – это вы хорошо придумали, Воронов, – сказал обрюзгший лысоватый следователь с вялым ртом и водянистыми глазами, не скрывая своего отвращения к нему и к его хорошей придумке. – Коварно втянули в гадкую историю несовершеннолетних, еще и им жизнь поломали.

– Да никому я ничего не ломал! – возмутился Воронов. – Какие еще дети? Куда они там втянулись?

– В аферу вашу, сочинитель криминальных сюжетов! Додумались же – бросить машину на лесной дороге, где деревенские пацаны по выходным на своих мопедах гоняют! Мальчишки бесхозную тачку, конечно, не пропустили, поехали, дурачки, на ней кататься.

– Так у меня же бензин закончился! – напомнил Воронов.

– А у них в мопедах был! – парировал следователь и вздохнул. – Теперь пацанам за угон отвечать, а нам – искать место, где вы тело спрятали, на маршруте в добрых пять километров.

– Не прятал я тело, – привычно ответил Воронов. – Не убивал я Элку.

У следователя зазвонил телефон.

– Что? – неприязненно отозвался он в трубку. И распахнул глаза: – Где?!

И выругался. И посмотрел на Воронова чуть ли не с ненавистью. И крикнул в закрытую дверь:

– Заберите задержанного!

И пробурчал себе под нос:

– Ну, блин! Совсем уже того!

– Сергей Михалыч, это Петрова! – Даша рулила одной рукой, второй прижимала к уху телефон.

Машинка ее, старенький горбунок «Матиз», подпрыгивала и виляла на разбитой лесной дороге, позволяющей почти вдвое сократить путь до города. Даша понимала, что нужно спешить.

– Сергей Михалыч, новость мою видели? Это бомба! Выложите видео? Мне сейчас некогда расшифровку делать, а это же сенсация, мы должны самыми первыми…

– Что за бомба, что за видео, где пожар? – Михалыч еще не включился, не осознал важности спешки.

– Видео – это интервью, я его только что записала. Выкладывайте пока прямо так, а к вечеру я все детали проясню и большую статью настрочу.

– Ну, строчи, – разрешил начальник.

– А видео?

– Ну, присылай.

– А вы его?

– Ну, гляну.

Даша оборвала разговор, чтобы отправить видеозапись.

– Вот же вы, журналюги, торопыги, – донесся голос с заднего сиденья. – Бегом, скорей… Совсем уже того.

– Маринка! – Не обращая внимания на критику, Даша отправила файл шефу и позвонила подруге: – Зайди на сайт «Хорошего дня», там сейчас такое выложат – ты ахнешь!

– Ну что, Василий Николаевич? На свободу – с чистой совестью! – Лощеный адвокат сверкал улыбкой и запонками.

– Лучше бы в чистой одежде, – проворчал Воронов раньше, чем до него дошло: – Вы сказали – на свободу?!

– На волю, – с удовольствием подтвердил адвокат. – В пампасы!

– А как же…

– А вот так! – На стол лег новый дорогой смартфон, включилось видео. – Смотрите сами!

Воронов склонился над чужим гаджетом. На экране возникла картинка – какая-то обшарпанная кухня: на старой газовой плите полуведерный чайник – голубая эмаль в черных проплешинах коррозии; ходики с кривошеей кукушечкой на стене, несвежая на вид клеенка в разлапистых розочках, дощатый пол, на нем – пугающая алая лужа с бугрящимися в ней сгустками. После головокружительного проезда появилось улыбающееся лицо, которое Воронов когда-то видел в аудитории.

– Всем привет, я Дарья Петрова, журналист «Хорошего дня», – сказала бывшая студентка, ныне корреспондентка, – а здесь со мной…

Камера снова поехала по жутким розочкам.

– Меня не показывайте, пожалуйста, – прохрипел знакомый голос, и Воронов аж подпрыгнул: это Элка! – У меня сейчас вид нетоварный.

Камера отпрыгнула в сторону, зафиксировалась на пришибленной кукушечке, хотя та и выглядела очень так себе. Воронов тоже скособочился, направив ухо на телефон.

– Не убивал меня Вася. Что за дичь, кому вообще это в голову пришло? – прохрипела невидимая Элка. – Ну что за люди: непременно надо самое гадкое думать! И льют грязь, и льют – лишь бы хайп был! Совсем уже того… Это все недоразумение…

– Элла, давайте по существу, – чуть виновато попросил другой голос. – Расскажите, что с вами происходило в последнее время. В пятницу вечером вы уехали из принадлежащей вам с бывшим мужем квартиры…

– И ничего он не бывший!

– …в городе на этот счет есть показания свидетельницы-соседки, а что было дальше?

– Я поехала в деревню, решила устроить себе небольшой отпуск. – Камера вдоволь налюбовалась пришибленной кукушечкой и снова потихоньку поползла вниз и в сторону, пока не уткнулась в декольте, обрамленное чем-то клетчатым. Воронов опознал и содержимое декольте, и плед со своего кухонного дивана, громко фыркнув. – И конечно, сразу же поссорилась с мамой.

– Потому что ваша мама настаивала, чтобы вы не разводились с мужем – Василием Вороновым? – уточнила корреспондентка за кадром.

– Потому что моя мама вечно на чем-то настаивает! И мы с ней вечно ссоримся. – Элка хрипло хохотнула. – Но я уже ученая, у мамы задерживаться не планировала и специально для тихого-спокойного отдыха в родной деревне арендовала на неделю домик…

– У тетки Громычихи, которая как раз собралась в гости к сыну на Кубань, – вставила корреспондентка за кадром, стремясь выстраивать повествование четко, как учили.

– Хорошая девочка, – пробормотал профессор Воронов.

– Короче, поцапались мы с мамой, конечно, и я спать легла. А утром, чтобы не продолжать, взяла велик и поехала кататься по деревне.

– И докатились до дома Воронова? – снова уточнила дотошная корреспондентка.

– А нельзя, что ли? – огрызнулась Элка. – Это и мой дом пока что, мы ж не в разводе еще. У меня и ключи остались!

– И вы, воспользовавшись своими ключами, зашли во двор, оставили велосипед в сарае…

– И взяла там чистую пустую банку! И пошла с ней, как прежде, в лесок за березовым соком! Тут рядом, буквально…

– Подробная карта-схема местности будет приложена к моей большой статье, – быстро пообещала корреспондентка.

– И соку набрала, и Васю бы им угостила, он любит, а я ж как раз к его завтраку и вернулась, но поскользнулась в грязи, упала на спину, – продолжила Элка, все больше сердясь. – А банка, зараза, по лицу меня ударила! Глаз подбила и нос расквасила! Нет, не снимайте меня!!!

Дернувшаяся было камера снова отпрыгнула к кукушечке – та не протестовала.

– А дальше? – поторопила корреспондентка.

– А что дальше? Вася, конечно, завел меня в дом, устроил на диване в кухне. – Элка успокоилась. – Я попросила его привезти мне чистые вещи, грязное сняла и в этот плед завернулась.

Камера по-партизански подползла по розочкам, показала плед.

– И-и-и? – поднажала корреспондентка, истребляя паузу.

– И Вася уехал, а я осталась. Лежала, лежала… Час, другой… Его все нет и нет! – Элка снова начала заводиться. – А у меня голова раскалывается, температура поднялась и есть ужасно хочется, я даже не позавтракала! А у Васи шаром покати, он, видите ли, на диету сел – худеть надумал! Вот что мне было делать?

– Что? – эхом отозвалась корреспондентка.

– Ну, точно не к маме возвращаться – с разбитой мордой и полуголой, да через всю деревню! – Элка нервно хохотнула. – Мою маму надо знать, она из каждой мухи слона раздувает, а тут такой цирк с конями устроила бы…

– Вашу маму уже все знают, – поддакнула корреспондентка, явно намекая, что цирк с конями мама таки устроила.

– А я же дом у тетки Громычихи сняла, и она мне ключи под ступенькой крылечка оставила! – победно напомнила Элка. – А до того дома от нашего с Васиным – метров сто через два огорода, и заборчик между участками символический – косой-кривой-дырявый: что Громычиха, что Вася – так себе хозяева, руки из одного места растут.

– Вот паршивка, – пробормотал уязвленный Воронов.

– И вы никем не замеченной перебрались в дом по соседству, – снова поправила скривившееся русло рассказа корреспондентка. – И провели там два дня, никому о том не сообщив!

– Кому б я сообщила, маме? – язвительно поинтересовалась Элка. – И как – по голубиной почте? Мобильник мой остался в кармане штанов, а те – на кухне у Васи. К тому же мне тут совсем плохо стало – жар, озноб, я как свалилась на этот диван, – камера услужливо показала ладошку, похлопавшую по засаленному гобелену, – так и поднималась-то только в туалет да за морсом… Я морсу клюквенного сварила целую кастрюлю, пила… Ой, и пролила…

Камера беспощадно показала алую лужу в бугорках размятых ягод.

– Ну а потом ты явилась, – буднично закончила Элка.

– Я – Дарья Петрова! – тут же напомнила корреспондентка, показав камере свое румяное довольное лицо. – Ждите большой статьи на портале «Хорошего дня»! Как говорится, до новых встреч!

– А вас встречают! – Сияющий адвокат потеснился в дверном проеме, открывая Воронову вид на площадку у следственного изолятора.

Пятачок асфальта с одинокой лавочкой и урной для окурков вряд ли когда-нибудь видел такой наплыв нарядной публики. С цветами, впрочем, никто не пришел: толпа человек в двадцать щетинилась исключительно камерами и микрофонами.

Воронов, стесняясь своего неряшливого вида, выступил на крыльцо боком, как краб, и отворачиваясь в сторону, но сияющий адвокат подтолкнул его в спину и ловко развернул на вскинувшиеся камеры.

– Васенька! – От толпы отделилась стройная фигура: плащ, сапожки, шелковый шарф на голове – все белоснежное, только очки черные. Ну чисто березка!

Воронов успел подумать, что на березовый сок у него теперь, наверное, аллергия будет, как Элка налетела на него, вцепилась в плечи, уставилась непроглядными окулярами в лицо и сокрушенно зацокала:

– Бедненький! Туго тебе пришлось?

– Изчезни, – тихо и злобно попросил он.

– Совсем уже того? Целоваться давай, – так же шепотом ответила Элка и влипла своими губами в его. – М-м-м, м-м-м, м-м-м! – Расцеловала троекратно, не отдаляясь от его колючей щеки, сказала в ухо: – Развода не будет, ты понял?

– Элла! – Воронов поднял руки, висевшие плетьми, и крепко взял бывшую за плечи. Ладони сами поползли вверх, к белому горлу. – Ты думаешь, я ничего не понял? «Недоразумение», как же! Ты ж видела, что твоя мать варит борщ, и понимала, когда и к кому она с ним попрется!

– Недоказуемо, – быстро ответила Элка и победно улыбнулась.

– Ну, предположим. Но бензин-то сам бы себя из бака не слил!

– А вот тут ты меня поймал, – легко согласилась она и ласково щелкнула Воронова по носу. – Не дуйся, никуда не делся твой бензин, канистра в гараже стоит.

– Убил бы! – Руки сами собой сжались на длинной белой шее.

– А тело куда денешь? – не испугавшись, хихикнула Элка, снова полезла к нему целоваться и прошептала в губы: – Смирись, Вася, нам с тобой еще новый роман писать. Я предложила в соавторстве – издатель согласен, тираж ого-го и половина гонорара предоплатой!

– В соавторстве? С тобой? Совсем уже того?! – возмутился он, но как-то вяло, задумчиво.

А руки сами собой сползли с белой шеи на белые же плечи и притянули «березку» в объятья.

– Тата? Таточка, это ты?

Она чуть не уронила мобильный. Чашка с кофе, которую она элегантно держала на весу, на блюдце не ставила, накренилась, и кофе выплеснулся на юбку.

– Черт, вот черт возьми!

– Таточка, к чему ты поминаешь черта?

Тата, кое-как приткнув чашку на стол, пятерней стряхивала коричневые пятна с тонкой светлой ткани. С каждым движением получалось все хуже и хуже, пятна расползались и приобретали хвосты, как кометы.

– Тата, ответь мне! Я туда попала или я не туда попала?!

Тата, плечом придерживая трубку, заскулила жалобно:

– Бабушка, почему ты звонишь с какого-то странного телефона?

В трубке помолчали, а потом сказали тоном оскорбленного царственного достоинства:

– Почему со странного? Я телефонирую с совершенно нормального аппарата! По крайней мере, на вид он совершенно обычный!

– Кто?!

– Телефон, – пояснили в трубке. – А что ты имеешь в виду, когда говоришь, что телефон странный?

Тата шумно выдохнула и перестала отряхивать юбку. Теперь по дороге на совещание придется прикрывать пятно ежедневником, словно ей так удобно – носить ежедневник на бедре, как индийская женщина кувшин.

– Бабушка, что это за номер? Ты что, не дома?

– Ну конечно, нет, моя дорогая.

– Господи, куда тебя понесло?

В трубке фыркнули, но и фырканье было царственное.

– Сегодня рождение у Юлии Цезаревны, разве ты забыла?

Тата понятия не имела, когда именно день рождения у Юлии Цезаревны, лучшей бабушкиной подруги.

– Ты, конечно же, поздравишь Юлечку, когда я передам ей трубку, но, Тата, я звоню по совершенно другому поводу! Ты помнишь, что сегодня пятница?

– Смутно, бабушка, – пробормотала Тата. Проклятые пятна на юбке не давали ей покоя, и она все косилась на них, прикидывая, как именно можно минимизировать потери. Может, перевернуть юбку задом наперед?

Нет, выйдет еще хуже. Тогда пятна будут сзади, что уж совсем… неприлично.

– Что значит смутно? Если ты смутно помнишь такие вещи, значит, тебе нужно принимать специальные капли для головы. Они продаются в аптеке. Я принимаю, и, слава богу, у меня с памятью все прекрасно.

– Прекрасно, – эхом повторила Тата.

– Так вот. О чем я говорила?.. Ты меня сбила, и теперь я не могу вспомнить, о чем говорила. Решительно.

– Ты сказала, что сегодня пятница, бабушка.

– Ах да! Вот именно, сегодня пятница. О чем нам это говорит?

– И о чем нам это говорит?

– Это говорит о том, что вчера был четверг, а нынче нужно ставить куличи.

Тата взялась рукой за лоб.

Куличи! Вчера и вправду был Чистый четверг, и как это она позабыла? Ей срочно нужно принимать капли для головы.

– Надеюсь, – продолжала в трубке бабушка, – мы все соберемся у тебя, как обычно. Ты, конечно же, всех обзвонила, Таточка?

– Конечно, конечно, бабушка! – лживым голосом поклялась Тата.

Вот почему для бабушки не имеет значения, что тебе сорок лет, что ты вроде бы успешная женщина, много повидавшая в жизни, кажется, даже на грани развода, мать двоих детей, требовательный начальник, исполнительный подчиненный, умница-разумница и просто красавица?!

Когда звонит бабушка, хочется одернуть передник, посмотреть, все ли в порядке с косами, не растрепались ли, вымыть руки, на всякий случай приготовить дневник и быстренько придумать, что бы такое соврать половчее, если бабушка станет спрашивать, ходила ли она вчера на музыку!..

– Тогда все в порядке, – величественно проговорила бабушка. – А я думала, ты забыла и опять все заботы лягут на мои плечи. И я искренне надеюсь наконец-то застать дома твоего мужа. – Это было сказано с нажимом, с намеком, с дальним прицелом и еще черт знает с чем. – Если он не понимает, скажи ему, что это становится неприличным! Не заставляй меня ему звонить.

– Не надо ему звонить, – быстро сказала Тата, – что ты, бабушка!

– Юлечка, иди, дорогая, Таточка хочет тебя поздравить с рождением.

– Таточка не хочет, – пробормотала Тата мимо трубки, чтобы бдительная бабушка не услышала, и тут же возликовала, уже непосредственно в трубку: – Юлия Цезаревна, дорогая Юлия Цезаревна, я вас поздравляю с днем рождения! Живите до ста лет…

– Чего это ты мне так мало отмерила? – немедленно вспылила Юлия Цезаревна. – До ста! Что тут до ста осталось-то? Я и замуж не успею сходить!

Кое-как отделавшись от старух, Тата позвонила матери:

– Мама, сегодня пятница!

– Я знаю, она мне утром звонила. Она сегодня на именинах. Спрашивала, кто будет обзванивать родственников.

– А ты?

– Я сказала, что обзвоню.

Тата пришла в отчаяние:

– А я сказала, что я уже всех обзвонила.

– Врать нехорошо, – подумав, сказала мать. Она что-то смешно жевала, в трубке хрупало, как будто кролик пасся.

– Мама, ты жуешь, как кролик! А зачем ей дался мой муж? С этим надо что-то делать, потому что его точно не будет, и я даже не знаю…

Хрупанье прекратилось.

– Как не будет? Опять не будет? На Новый год не было, на Восьмое марта тоже не было и опять нет?! Таточка, ты от меня что-то скрываешь! Говори сейчас же.

– Мама, – сказала Тата твердо. – Я ничего от тебя не скрываю. Просто у него много дел, ты знаешь. Сначала он в Милан улетел, потом в Улан-Удэ, а сейчас, кажется, в Югорске. Или нет, нет, в Ханты-Мансийске.

Мать помолчала.

– Тата, вы что, разошлись? – спросила она дрогнувшим голосом. – Ведь происходит что-то такое… ужасное, я же чувствую! И Тема на себя не похож, и Тюпа!

Тема и Тюпа – великовозрастные сыновья Таты – бабушке представлялись младенцами в люльках, которых надлежало укачивать, кормить с ложечки и оберегать от всяческих жизненных невзгод.

– Никто ни с кем не разошелся, – бодрым фальшивым голосом уверила врушка Тата. – Мам, я сейчас пойду отпрашиваться с работы и постараюсь вечером приехать пораньше. И как это я забыла про то, что вчера был Чистый четверг! И главное, почему всегда я? Почему у Шуры никто никогда не собирается? Пусть бы Шура пекла и отпрашивалась с работы!

Шурой звали двоюродную сестру.

– У Шуры? – переспросила мать. – В Марьино?

Это верно.

Собрать в Марьино всех родственников, коих в разные годы насчитывалось до двадцати человек, напечь на всех куличей, наделать пасхальных пирогов, творогов, окороков, да принять, да накормить, да уложить, да ухаживать весело, от души, так, чтоб Пасха на самом деле зажглась веселым, утешительным светом, – где это видано?! Да и не поедет никто в Марьино! Все давно привыкли собираться в Боженке, в огромном, старом и бестолковом доме Татиного мужа. Пожалуй, никто из родственников и не помнил, когда собирались у бабушки на Тверской или в доме Татиных родителей в ближнем пригороде, где вокруг были только научные институты за заборами да свекловичные поля до горизонта!

– Таточка, – говорила тем временем мать, – я сегодня приеду и тебе помогу. Ты можешь с работы не отпрашиваться, моя девочка. Я тесто сделаю, и мы вместе начнем печь.

– Ну да, – неопределенно согласилась Тата.

Все это отлично, но теста для куличей требовалось примерно ведро, и им обеим было совершенно понятно, что мать в одиночку это ведро не одолеет и все ее прекраснодушные предложения – просто так, чтобы дочь оценила ее готовность помочь, и больше ничего.

Конечно, никто не горел желанием отпустить ее с работы, да еще в конце недели, да еще перед Пасхой!

– Всего на полдня, – храбро улыбнулась Тата, когда Павел Петрович вопросительно поднял брови.

– Татьяна, – помолчав, внушительно заговорил Павел Петрович, пропустив мимо ушей упоминание про «полдня», – я, конечно, вас отпущу, но не могу сказать, что вы этой просьбой доставляете мне удовольствие.

– У меня там отгулов накопилось почти на две недели, – тут Тата улыбнулась обворожительной улыбкой, – и все материалы я сдала…

– Рекламная кампания набирает обороты, и мне хотелось бы, чтобы вы отследили ее ход, провели, так сказать, грамотный мониторинг, чтоб мы могли оценить рентабельность и внести коррективы в планы следующего квартала…

Тата слушала, кивала, время от времени записывала в ежедневник, который держала на бедре – сидеть при этом приходилось изогнувшись, как индийской женщине во время нанесения рисунков хной на подошвы ног!..

Вот далась ей эта индийская женщина!..

Она слушала, кивала, записывала и думала все время об одном и том же – жизнь не удалась.

В последнее время это стало совершенно очевидно.

Муж, которого месяц нет дома.

Тема и Тюпа – дети – совершенно отбились от рук.

Лялька – собака – пребывала в грусти.

Ей самой на днях стукнет сорок.

Опять весна на белом свете, а кажется, только что была предыдущая весна, и в этой серой череде как будто невыспавшихся, тревожных дней особенно ощущается скоротечность времени.

И так пройдет вся жизнь, и ничего не останется, никаких шансов что-то поправить, изменить, прожить заново!

Почему весной особенно тревожно?..

– …И при этом совершенно необходимо, – продолжал бубнить Павел Петрович где-то очень далеко, за поворотом сознания, – сохранить лидирующие позиции…

Тата знала, что он ее отпустит, но не откажет себе в удовольствии провести краткий лекторий, цель которого сводится к одному – тебе, матушка, в отгулы захотелось, а у нас тут работы невпроворот, ты это прочувствуй, прочувствуй хорошенько!

И как это она забыла про то, что вчера был Чистый четверг, а сегодня, следовательно, уже пятница?! Куличи нужно печь как раз в четверг, но Тата не придерживалась строгих православных традиций. Самое главное, чтоб куличи были и чтоб накануне Пасхи!

Конечно, начальник ее отпустил, и, чувствуя себя отчасти изменницей родины, отчасти предательницей корпоративных интересов, Тата вернулась к себе в кабинет и стала рассеянно собираться, прикидывая, что именно нужно купить по дороге. Получалось что-то очень много, а денег у нее было маловато.

В этот момент позвонил Тема:

– Ма-ам?

– А-а?

– Здорово! Ты когда приедешь?

– Сынок, я сегодня пораньше. Меня отпустили с работы, я буду куличи печь. У нас в субботу гости.

– Вот е-мое! А какие гости у нас в субботу?

Тата вздохнула и завела:

– Родственники. Бабушка с дедушкой, прабабушка…

– С прадедушкой? – перебил непочтительный Тема. – Наша прабабушка наконец-то завела себе прадедушку?

– Тем, – сказала Тата педагогическим голосом, – ну что ты говоришь?

– Я шучу, – пояснил сын. – Это такая шутка. Ты что, не въезжаешь?

– Еще тетя Шура, Аня, Сашка, Машка, дядя Володя…

– Е-мое!

– Лера, Сережа…

– Вот е-мое!

– Тем, мне надоело это дурацкое выражение!

– Мне тоже много чего надоело, – сказал сын угрюмо. – Особенно мне надоел этот придурок Тюпка! Мам, зачем он все время лезет в мой компьютер?

– Наверное, хочет поиграть.

– Не, а почему в мой-то?

– А потому, что у него нет своего.

– Своего компьютера у него нет, а свои родители у него есть? – осведомился сын. – Эти родители могут, в конце концов, купить ему отдельный компьютер? Ну просто для смеха, чтобы он не лез в мой?!

– Тем, давай мы с тобой об этом дома поговорим. Мне сейчас нужно ехать и еще в магазин забежать…

– Не, а почему он в мой-то лезет?

– А своего у него нету!..

И тут ее сын заржал – радостным мальчишеским смехом. В этом он был похож на отца. Тот никогда не умел всерьез раздражаться по пустякам, мусолить обиду, дуться, злиться!..

Самая продолжительная ссора с мужем длилась, помнится, пятнадцать минут. Из них минут пять они препирались, потом разошлись по разным углам, а потом он пришел из своего угла и сказал, что так невозможно, что он так не хочет и не умеет, давай скорей мириться!..

– Ма-ам!

– А-а?

– А может, ты, наоборот, сегодня попозже приедешь? У тебя на работе нет заседания или совещания? Или этого, как его, педикюра?

– Нет, – сказала насторожившаяся Тата, – а что такое? Ты опять назвал полный дом дружбанов и не предупредил меня?

– Назвал, – покаялся Тема. – И не предупредил.

– Артем! Сколько раз я тебя просила!..

– Вообще-то я папе сказал, – сообщил сын делано безразличным тоном. – А он заявил, что будет тебе звонить и все передаст.

– Когда ты ему сказал?! Как?!

– Очень просто, по телефону! Он звонил, спрашивал, какие у меня планы на жизнь, ну, я ему и сообщил, что сегодня все придут – и Димон, и Влад, и Женька!

Тата помолчала, собираясь с мыслями.

– Он тебе звонил… сегодня?

– Ну да. Как только я из школы приехал. Я ему сказал, чтоб он тебе сказал, а он сказал, что скажет…

– А почему ты сам мне не позвонил?

– Ну, ма-ам, – протянул Тема, – я же знаю, что ты будешь ругаться! А папа никогда не ругается.

В общем, все это шито белыми нитками.

Ее сын, как и все остальные в семье, чувствует неладное и пытается как-то нащупать почву под ногами. Ну, если родители не разговаривают, может, их хитростью заставить?! Пусть отец скажет матери про дружбанов, что ли!.. Тема его попросит, отец позвонит матери, и они о чем-нибудь поговорят, и болотная зыбкость, опасная для всякого, кто в нее наступает, станет чуть потверже и не такой страшной?..

Нет, Тема взрослый и умный и прекрасно знает, что люди, бывает, разводятся, у них в классе половина родителей поразвелись, ну и что? Только к его, Теминой, семье это не имеет никакого отношения. Не может иметь. У них все по-другому, и родители не такие, как все остальные, а особенные, молодые, красивые, продвинутые! И однажды Тема видел, как они целовались. Он вышел на крыльцо позвать собаку и вдруг увидел их под падающим снегом – они стояли и целовались, как малолетние, и это продолжалось и продолжалось, и Тема, улыбаясь тонкой улыбкой умудренного жизнью старца, вернулся в дом, аккуратно прикрыл за собой дверь и даже Тюпку не пустил на улицу, заманил своим драгоценным компьютером, чтобы ребенок не мешал родителям целоваться под снегом!

А потом все кончилось.

Отец все время в командировках.

Мать все время на работе.

Только Тюпка все лезет и лезет играть на компьютере, придурок!..

Пообещав, что будет ехать долго, как можно дольше, чтобы Тема успел замести следы, Тата вышла на улицу и вдохнула немного весны.

Весна в Замоскворечье пахла талой водой, автомобильным выхлопом и чуть-чуть вербой, уже надувшей трогательные пухлые щечки. Одинокая захудалая вербочка как раз притулилась возле суперсовременного крыльца, выложенного темным мрамором и облагороженного с двух сторон голубыми елями в кадках. Тата спустилась с крыльца и понюхала вербочку.

Ордынка шумела машинами, копошилась людьми, сияла огнями магазинчиков и ресторанов, где рано зажгли свет, и во всем этом мире верба все равно пахла весной.

– Уже уходите, Татьяна?

Тата открыла глаза – оказывается, она их закрывала.

Он стоял у нее за спиной и улыбался.

Он пришел к ним на работу совсем недавно, встречались они всего раз пять, и он Тате… нравился.

Он хорошо улыбался, хорошо выглядел, кажется, много знал, и на Восьмое марта, праздник всех трудящихся женщин, неожиданно принес ей мимозы. Не те, что продаются в ларьках или даже в роскошных цветочных магазинах вроде «Садов Семирамиды», а какие-то необыкновенные, невиданные и вовсе не похожие на желтые метелки, а вправду похожие на цветы, пахнущие сладко и остро. Они никуда не помещались, эти необыкновенные мимозы, топорщились, вылезали из всех ваз, и их бархатные листочки деликатно цепляли Тату за ноги, когда она проходила мимо, наконец пристроив их в ведро, выпрошенное у уборщицы Марьи Сергеевны.

Они были похожи на весну, только не московскую, остоженскую, а на южную, победительную и самодовольную, сиявшую сотней желтых пушистых шариков!

И Олег был похож на весну.

– Вы уходите или только пришли, Таня?

Тата неожиданно сообразила, что рассматривает его почти неприлично.

– Я ухожу, Олег, – и она состроила официальную улыбку коллеги и старшего товарища. – Мне сегодня нужно пораньше домой.

Улыбку он не принял.

– А можно мне вас проводить?

Вот этого Тата не ожидала. В предложении «проводить» было нечто старомодное, из школьной жизни.

– Вы можете меня проводить только до машины, Олег. Вот, кстати сказать, и она.

Он посмотрел на ее машину, залитую с одного бока водой из лужи, и пожал плечами:

– Ну, можно ведь до нее дойти каким-то другим путем.

– Каким… другим путем?

– Вот так, – он кивнул головой куда-то в сторону. – Хотите, я вам покажу свой любимый магазин? Он здесь рядом.

– Магазин? – как попугай переспросила Тата.

Ей тут же представились ряды вешалок, а на них пиджаки и брюки. И еще как она заходит, а Олег говорит ей – ну вот, это мой любимый магазин.

Или нет, нет, не так. Длинные прилавки с сосисками, колбасами и сырами в вакуумной упаковке, отдельно молоко и яйца в коробках. И Олег говорит – ну вот, это мой любимый магазин.

Ей, конечно, надо в магазин, и как раз где продаются яйца, мука и масло, но Олег тут совсем ни при чем!..

– Олег, спасибо за предложение, но мне правда нужно ехать.

– Вы меня не поняли, – сказал он и засмеялся. – Вы простите меня, Таня, должно быть, я как-то неправильно выразился. Здесь, на Ордынке, есть чудесное место, где продается всякий хлам. Старинные светильники, абажуры, сталинские торшеры и прочая ерунда. Там работает мой приятель. Я иногда к нему захожу просто поболтать или посмотреть, что именно он нашел на очередной помойке. Давайте зайдем?..

Тату никто не приглашал на свидания, наверное, лет триста, а может, восемьсот. Последнее свидание – как раз восемьсот лет назад – закончилось полным фиаско, да и свиданием в полном, так сказать, всеобъемлющем смысле слова это никак нельзя было назвать.

Позвонил бывший однокурсник и пригласил Тату в театр. Она долго собиралась, наводила красоту – однокурсник, шутка ли!.. Столько лет не виделись, и поразить его воображение своей не только не ухудшившейся, а значительно улучшившейся красотой очень хотелось.

В общем, Тата собиралась, собиралась, поехала, и уже непосредственно в приюте Терпсихоры, или, быть может, Мельпомены, однокурсник объявил, что у него всего час. Так что вскоре ему придется уйти, видимо, даже не дожидаясь конца действия.

И – самое смешное! – он так и сделал. В середине действия он встал, а сидели они в четвертом ряду, повернулся спиной к сцене, на которой страдал главный герой, и, извиняясь перед потревоженными зрителями, стал пробираться к выходу.

А Тата осталась досматривать, красная как рак и глубоко несчастная. Ей казалось, что главный герой со сцены теперь смотрит только на нее, как на главную сообщницу негодяя, и с отвращением смотрит, и она готова была провалиться сквозь пол, прямиком в театральный подвал.

Так Тата и не поняла, для чего однокурсник все это проделал!.. То ли, увидав Тату, он так перепугался ее улучшившейся за годы разлуки красоты, то ли у него и вправду что-то случилось, только на свидания она больше не ходила.

Да, собственно, и не приглашал никто!..

А Олег пригласил? И это свидание или не свидание? Как понять?

Конечно, хорошо, что в сорок лет к делу подключается голова, и можно этой самой головой придумать правильное объяснение чему угодно, и разложить по полочкам эмоции, и разобрать по косточкам чувства, и не дать противоречиям стать совсем противоречивыми, а непониманию совсем непонятным.

Конечно, хорошо, что в сорок у тебя появится то, что в умных книгах называется «жизненный опыт», и этим самым опытом можно и должно воспользоваться, чтобы не попасть впросак.

Конечно, в сорок все не так страшно, как в восемнадцать!

Все гораздо страшнее.

Олег смотрел на нее и улыбался, и она пребывала в полном смятении чувств.

– Я безопасен, Тата, – сказал он наконец, почему-то назвав ее домашним милым именем. Из всех мужчин на свете до сегодняшнего дня ее так называл только муж. – Ей-богу!.. И в посещении антикварного магазина нет ничего предосудительного, клянусь вам!

Тата немедленно почувствовала себя идиоткой.

– Да ничего я не боюсь, – пробормотала она. – Просто у меня дел полно. Впрочем, если это не слишком долго…

– Совсем недолго!

И они пошли по тротуару, достаточно далеко друг от друга, но все же как будто объединенные ее согласием.

– Я рад, что встретил вас.

Она посмотрела вопросительно.

– Возле крылечка, – пояснил он весело.

Ему нравилось ее смущать. В ней странно и притягательно сочетались внешняя взрослость и беззащитная детскость, с ней хотелось играть в слова, в «гляделки», декламировать из романтических поэтов и рассказывать истории о том, как охотятся на львов в пустыне.

Ему казалось, что она во все поверит.

– Какое у вас славное имя – Тата.

– Татой меня зовут только дома, и это никакое не славное имя, а что-то вроде собачьей клички. У нас собаку зовут Ляля. Ее Ляля, а меня Тата! Очень удобно приучать животное откликаться, всего два повторяющихся слога. Это написано в любой книге по собаководству!

– Вас назвали в соответствии с книгой по собаководству?!

– Да нет, конечно, – сказала Тата с досадой. – Меня и вправду так зовут только дома, и я теряюсь, когда меня так называют…

– Посторонние?

Она кивнула:

– Откуда вы узнали, вот загадка!

– Это никакая не загадка. Вы однажды приехали вместе с какой-то дамой, очень красивой, кажется, вашей матушкой, и она все время называла вас Татой. А я услышал, вот и все. И мне не хочется, чтобы вы считали меня посторонним.

Тата открыла было рот, чтоб спросить, кем же тогда она должна его считать, уж не своим ли, но решила не спрашивать.

– А мама у меня в самом деле красивая, – быстро сказала она, чтобы что-нибудь сказать. Ей было неловко.

– Говорят, если хочешь узнать, как женщина будет выглядеть в… зрелом возрасте, достаточно посмотреть на ее мать. И все станет ясно.

– Олег, я и сама в достаточно зрелом возрасте! Мне в апреле стукнет сорок. Или это был такой комплимент?

– Комплимент, – покаялся он. У него были веселые карие глаза с золотистыми точками.

Тата быстро посмотрела и отвернулась.

– А что? Вы не любите комплименты?

Она нехотя пожала плечами.

Как можно не любить комплименты или, напротив, их любить? Комплимент и есть комплимент – вроде сказано что-то приятное, и вроде это хорошо, и в то же время никто не обязан сказанному верить.

Хотя в умных книгах – «Наше счастье в наших руках!», «Как приручить мужчину», «Выиграй войну и обрети ЕГО!» – сказано, что комплиментам необходимо радоваться и в них надо верить.

Тата редко радовалась. И уж никогда не верила!..

Ну, вот она точно знает, что сегодня выглядит плохо, не выспалась, да еще чаю на ночь нахлесталась, потому что перед этим наелась винегрету с солеными огурцами и квашеной капустой, и вид у нее теперь как у китайского подводника – глаза узенькие-узенькие, заплывшие-заплывшие, а щеки, наоборот, желтые-желтые и раздутые-раздутые, – и ботинки надела не те, во-первых, жмут, во-вторых, как-то на редкость неудачно пережимают ногу повыше щиколотки, от чего нога похожа на бледную перетянутую толстую сардельку, а навстречу ей в коридоре попадается Павел Петрович и говорит: «Вы сегодня особенно прекрасно выглядите, Татьяна Алексеевна!»

По мнению авторов умных книг, Тата должна возрадоваться, посмотреть на себя глазами Павла Петровича и не найти в себе ни одного недостатка, но она-то знает, что их тьма! И вряд ли Павел Петрович ослеп, оглох, потерял обоняние, осязание и разум, ибо только в таком состоянии можно все эти недостатки не заметить!

Нет, Тата не любила комплименты и не умела им радоваться!

И муж никогда ей не говорил, сколь она прекрасна.

Он был двадцать лет на ней женат, и двадцать лет его комплименты выглядели следующим образом: она спрашивала, хорошо ли выглядит. Он отвечал: ты очень красивая женщина.

При этом он мог смотреть в окно, в телевизор, в журнал или в Тюпину книжку, если Тюпа требовал, чтобы папа ему читал.

Зачем мне на тебя смотреть, я и так знаю, что ты красивая!..

В переводе на нормальный женский язык это означает – отстань от меня.

И Тата отставала. Приучила себя отставать…

Под ногами было скользко и как-то не слишком надежно, а Тата на каблуках, и теперь перед ней стоял практически неразрешимый вопрос – взять Олега под руку или не брать.

Не взять – можно животом плюхнуться в жидкую, размолотую ногами кашу.

Взять – не будет ли это слишком фамильярно и не подумает ли он чего!

Сорок лет – это прекрасный возраст женственности и осознания себя в этом мире. Тата решительно не могла понять, осознала она себя в своей женственности или пока еще нет.

По всей видимости, нет.

Тут – на мысли о женственности – она и поскользнулась, и Олег ее поддержал. Он поддержал ее совершенно естественно, и Тата сказала себе, что это нормально, не мог же он позволить ей плюхнуться! И руку свою на ее локте оставил тоже совершенно естественно, и Тата сказала себе, что это нормально, а вдруг она опять поскользнется!..

– Вы любите весну?

– А? Весну?

Она понятия не имела, любит весну или не любит. Как не имела понятия, любит ли она человечество в целом. Весной она любит весну, зимой любит зиму. Любит, чтоб на Новый год был снег, морозец, и чтоб в Боженке на участке бенгальские огни втыкали в сугроб, и чтобы за нос щипало. В октябре любит запах дыма, опавших листьев, подмороженных яблок, которые, если надкусить, оставляют во рту холодный винный вкус. Летом любит, чтоб было жарко и чтоб можно было носить сандалии с открытыми пальцами – тогда виден красный лак на ногтях – и длинные льняные сарафаны, и чтоб теплый ветер непременно трепал подол! А весной…

Весной ей всегда тревожно, и ничего с этим нельзя поделать.

И сейчас ей тревожно от его руки, от его золотистых глаз, от того, что он рядом, такой высокий, незнакомо пахнущий, в распахнутой куртке!..

Зачем он спрашивает?.. И так все ясно.

– Я люблю Пасху, – сказала Тата, чтобы не отвечать про весну. – Мы всегда куличи печем. Это семейная традиция. Я как раз сейчас должна метаться по магазинам и покупать муку, изюм и масло. В куличи нужно очень много масла. И это очень долгая история – куличи, а я вместо этого, видите, с вами иду к вашему другу!

– Во-первых, я счастлив, что вы идете со мной к моему другу. А во-вторых, куличи можно и в булочной купить. Зачем вы их сами печете?

– В магазине? – переспросила Тата и засмеялась.

Покупать куличи в булочной казалось ей дикостью.

Бабушка Татьяна Львовна говаривала, что, чем покупать кулич в магазине, лучше тогда совсем без него!..

Еще Татьяна Львовна говорила, что весь смысл кулича в том, что пекут его с любовью, с радостью, предвкушая еще большую пасхальную радость, а вовсе не в том, чтоб в какой-то определенный день весны взять да и съесть кусок сдобной булки! Ее можно и просто так в любой день съесть, без всякой Пасхи!

А еще Татьяна Львовна говорила, что даже в войну, в эвакуации, когда ничего невозможно было ни купить, ни достать, как-то ухитрялись, меняли на молоко, муку и масло последние вещички или немудреное прабабушкино золото, полученное в наследство, только куличи все равно пекли. И не было за годы войны ни одной Пасхи без кулича!

А еще Татьяна Львовна утверждала, что для этого тайного и многотрудного дела все женщины семьи должны собраться вместе, все должны поучаствовать и все должны думать о любви. И только в этом случае кулич получится такой, каким ему должно быть, – пышный, легкий, пропеченный, с глянцевыми спинками запекшихся изюминок на высокой золотистой маковке.

И все это она рассказала Олегу, радуясь тому, что он слушает так внимательно, с таким искренним интересом, и ей даже жалко стало, когда он вдруг придержал ее за руку и сказал:

– Мы пришли.

С жестяной крыши над крылечком потоком лилась вода прямо на голый обмороженный куст, каждая веточка была в ледяном панцире. По трубе скатывались оттаявшие льдины, вылетали на тротуар и рассыпались под ногами, как осколки битого стекла. В окошках, забранных чугунными старинными решетками, горел уютный свет и двигались какие-то тени.

– Заходите, Тата. Там внизу тоже интересно, но мы сначала пойдем повыше.

Оставляя мокрые следы на чугунной ажурной лестнице, почему-то напомнившей Тате пьесу Островского, они поднялись на второй этаж.

Олег открыл дверь. Меланхолически прозвонил колокольчик, и они оказались в тесно заставленной комнатушке с высоким сводчатым потолком.

– Да, да! – прокричали откуда-то. – Я слышу!

На стенах висели светильники в виде купидонов и виноградных гроздьев. С потолка низвергались люстры таких размеров, что нижние тонкие стеклянные лепестки почти касались темного паркетного пола. Какие-то эскизы навалены кучей в углу, а на столе с потертой кожаной крышкой валялись свернутые в трубку рисунки, стоял старинный чернильный прибор – одной крышки не хватало, и из чернильницы торчали карандаши, – и ноутбук примостился рядышком, и допотопный черный телефон на стене.

Тата думала, что он тоже продается, но в этот момент он вдруг позвонил – громким, требовательным, залихватским звоном!

Здесь было удивительно тепло и пахло пылью, сухими цветами и, пожалуй, полиролью.

– Нравится? – тихонько спросил Олег.

Тата покивала. Глаза у нее горели.

Она стала разматывать шарф, и Олег тихонько взял его у нее из рук и положил рядом со своим рюкзаком на кожаный обшарпанный диван, стоявший при входе.

Телефон позвонил-позвонил и перестал.

– Я же сказал, иду! – нетерпеливо повторил тот же голос, и теперь Тата поняла, что он доносится откуда-то сверху. – Я здесь! И звонят, и звонят!.. И идут, и идут!..

Со стремянки, широко расставившей латунные ноги в дальнем конце этой необыкновенной комнаты, у самого окна, спустился лохматый молодой человек в очках. В руках у него был купидон, держащий свечной рожок.

– Ага, – сказал молодой человек с удовольствием, – вот это кто!..

– Привет, – поздоровался Олег. – Тата, познакомьтесь, это Игорь, мой приятель. Мы вместе в институте учились. А это Татьяна, моя… коллега. Мы просто гуляли и решили к тебе зайти. Нам ничего особенно не нужно, так что ты не обращай на нас внимания.

– Как же мне не обращать внимания, когда ты приводишь ко мне таких красивых женщин, – лохматый Игорь поклонился Тате. Свитер болтался и шевелился на нем, как будто снятый с человека примерно раза в два больше. – Да еще без предупреждения!

– Здравствуйте! – весело поздоровалась Тата.

Почему-то этому очкастому, отвесившему ей комплимент, она моментально поверила.

– Значит, вы гуляете? И просто так зашли? Ни за что не поверю! Наверняка не просто гуляете и не просто зашли! Скажите, прекрасная Татьяна, может быть, вам все-таки что-нибудь нужно? Может быть, вы художник и оформляете дом какого-нибудь нувориша и вам понадобилось нечто особенное? И мой друг вспомнил обо мне, бедном хранителе старины и любителе всякого хлама, и привел вас сюда?

Он трепался как-то так, что Тата моментально простила ему и «прекрасную Татьяну», и подозрение в том, что она «художник».

– Смотрите, какой чудный купидончик! – И он жестом фокусника сунул к самому ее носу бронзовую фигурку. – Обратите внимание, как он лукав и в то же время мудр! Стрела купидона никого не поражает напрасно, не так ли, мой бедный друг? – Это было сказано Олегу. – Нет, что ни говорите, а модерн был лучшим из направлений в искусстве!

– А по-моему, нисколько он не мудр, – заметила развеселившаяся Тата и взяла купидона, оказавшегося на удивление тяжелым, из рук лохматого и очкастого. – Да и вообще это просто бронзовая поделка, и хороша она только тем, что отлили ее в девятисотом году!

– В девятьсот восьмом, – поправил лохматый с удовольствием, сложил на груди костлявые руки и подбодрил: – Продолжайте, продолжайте!

– Точно так же, как этот купидон, хороши кобальтовые чашки Ломоносовского завода из сервиза моей бабушки! Лет через пятьдесят о них будут говорить, что это произведение искусства украсит собой любую коллекцию! Художники-реалисты середины пятидесятых годов двадцатого века нашли свой способ выразить протест диктатуре – посмотрите, как глубок этот синий цвет! А какова золотая окантовка! Ее ширина составляет ровно семнадцать миллиметров, и что это, если не намек на пролетарскую революцию семнадцатого года?

– Браво! – одобрил лохматый и, обратившись к Олегу, добавил: – Не только красива, но и умна!..

И Тате это было приятно.

– Ну, хорошо же! – Лохматый взял у нее из рук купидона и сунул на заваленный всякой всячиной подоконник. – Шут с ними, с заводскими образчиками литья! А посмотрите вот на это! Вот про это вы никогда не сможете сказать, что это так же хорошо, как кобальтовые чашки вашей бабушки! Венецианское стекло, семнадцатый век. Подлинник, хотя, конечно, многое пришлось восстановить. – Он за руку подвел Тату к низвергающейся с потолка люстре. – Посмотрите, посмотрите! Тут ведь дело не в том, что цена ей – полмиллиона! А в том, как много она повидала на своем веку! Вы только представьте себе! Она висела в какой-то зале – судя по ее размерам, огромной зале. В каком-то доме – судя по ее богатству, в состоятельном доме! Под ней танцевали, принимали гостей, целовались, ссорились, мирились, на ее подвески капал воск многочисленных свечей! Под ней проходили лакеи, пробегали дети, проносили усопших!.. А теперь она здесь, у меня, и видит бог, как мне не хочется с ней расставаться!

– Вы ее продаете?

– Я надеялся, что не продам так быстро, – сказал лохматый почти печально. – Но покупатель уже есть, так что…

И он махнул рукой, словно сожалея о том, что получит полмиллиона за свою необыкновенную люстру.

В каморке лохматого они пробыли долго, при этом хозяин то и дело обращался к ним обоим сразу, как бы объединяя их, и на Ордынку Тата с Олегом вышли гораздо более близкими людьми, чем вошли в магазин.

На улице синели зыбкие весенние сумерки, сильно похолодало, под ногами хрупал ледок, и воздух стал колким, утратившим дневные запахи оттаявшего города.

– Господи, – спохватилась Тата, – какой ужас! Сколько времени?

– Без… – он посмотрел на часы, – без двадцати шесть.

– Как шесть?! Я давно должна быть дома! У меня куличи!

– Да-да, я помню, – согласился Олег. – Вы всегда их печете, потому что глупо покупать их в магазине. Так сказала ваша бабушка.

– Вы что, смеетесь?

– Ни в коем случае! Поужинать со мной вы, конечно, не согласитесь? Даже если я пообещаю вам заказать на десерт кулич?

– Мне срочно нужно домой, Олег, – твердо сказала Тата. – Спасибо за экскурсию, но сейчас мне правда нужно ехать!

Как-то так получилось, что они уже добежали до ее машины, а казалось, что до магазина шли довольно долго.

Тата глупо потрясла его руку, открыла дверь, пролезла на водительское место – лезть было очень неудобно, соседняя машина стояла слишком близко, и Тате пришлось извиваться, как индийской женщине во время исполнения танца живота.

Он придержал ее дверь.

– Можно, я вам позвоню?

– Зачем? То есть, конечно, конечно, звоните, я всегда на месте, с девяти до шести.

– Можно я позвоню вам, Тата?

Она перестала метаться, отводить глаза и производить массу совершенно лишних движений. И посмотрела на него из машины – снизу вверх.

В конце концов, что ей терять?!

Ей сорок лет, и она знает о жизни все.

Ее муж пропадает в командировках, и она почти точно знает, что, вернувшись в очередной раз, он объявит, что вернулся в Москву, но не к ней, все кончено, у него теперь своя жизнь, у нее своя, и ей казалось, что она к этому почти готова.

Ее дети почти выросли, чуть-чуть, и она перестанет быть им нужна, у них и сейчас уже свои интересы.

Почему бы нет?..

И она разрешила:

– Позвоните, – и тут же устыдилась, что ломалась так долго и устроила из совершенно пустякового дела какую-то канитель.

Всю дорогу до Боженки она пребывала в задумчивости, вспоминала свое «свидание» в мельчайших подробностях, так же, не выходя из задумчивости, купила в сельском магазинчике все, что нужно для куличей, и, подъехав к воротам, решила, что все-таки позвонит.

Зачем так мучиться? Лучше задать вопрос и получить ответ.

Решительной рукой она достала телефон и нажала одну кнопку.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, – сообщил ей телефон. – Попробуйте перезвонить позже».

Телефону не было никакого дела до того, что решиться перезвонить трудно, и еще неизвестно, решится ли она.

Подумав, она набрала совершенно другой номер.

– Здравствуйте, – сказала она, когда ей ответил женский голос, – можно попросить Максима Владимировича?

Женский голос уверил ее, что Максим Владимирович ответить не может, зато Тата может оставить сообщение, и Максим Владимирович, когда сможет…

– Спасибо, – не дослушав, поблагодарила Тата, нажала «отбой» и еще немного посидела, не открывая дверь. Ей не хотелось выходить. Потом пропела: – О, сколько их упало в эту бездну, отверстую вдали, настанет день, когда и я исчезну с поверхности земли…[2]

И полезла вон из машины.

На дорожке с одной стороны подтаяло, а с другой, наоборот, подмерзло, каблук у Таты подвернулся, и она чуть было не упала со всеми пакетами, которые тащила в обеих руках.

Когда она добралась до крыльца, дверь в дом распахнулась так, что со всего размаху ударилась о стену и начала медленно закрываться, а в проеме показалась огромная ушастая башка. Башка покрутилась из стороны в сторону, акулья пасть растянулась в совершенно ангельской улыбке, и на крыльцо выдвинулась Ляля. Твердый, длинный, упругий хвост заработал, попадая по стенам и сотрясая их до самого основания.

– Марш домой! – велела Тата. – Заходи обратно, ты весь дом разнесешь своим хвостом!

«Ой мамочки, – сказала Ляля, – как хорошо, что ты приехала, вот счастье-то! Дай я тебя поцелую!»

И она прыгнула на Тату. От прыжка дом покачнулся, как во время землетрясения, и далеко-далеко, может, в подполе, а может, на соседней железнодорожной станции, что-то упало и разбилось.

– Ляля, у меня руки заняты! Ляля, прекрати лизаться! Дай мне поставить сумки и мы с тобой поздороваемся!

Ляле некогда было ждать. Она радовалась, как дитя.

Должно быть, небольшой трицератопс, завидев археоптерикса на верхушке каменноугольного древовидного папоротника, подпрыгивал так же жизнерадостно и живо, и стволы доисторических деревьев так же содрогались до основания.

Пятнистая зелено-коричневая, в цвет камуфляжа американского морского пехотинца голова размером примерно с две человеческие поддевала руку хозяйки, чудовищная пасть расплывалась в счастливой улыбке, лапы, напоминавшие те самые стволы доисторических деревьев, клацали по гладким доскам веранды.

– Ляля, дай мне войти!

«Ну, подожди, – приговаривала Ляля, глядя умильно и умоляюще, – сначала поговори со мной! Где ты была так долго?! Я тебя прямо заждалась! Вот смотри, я сейчас брякнусь на спину, а ты почеши меня немножко, пожалуйста, а? Прямо тут, на крылечке! Пока тебя никто не отвлек! Ты меня будешь чесать, а я тебе расскажу, как я жила весь этот длинный день! Ты же была на работе и наверняка очень соскучилась по своей собаке и думала о ней каждую минуту! Да? Да? Да?»

Розовый язык такой длины, что было совершенно непонятно, как он помещается даже внутри такой гигантской пасти, высунулся, Ляля прицелилась хорошенько и…

– Ляля! Нельзя! Ты же знаешь, что я этого не люблю!

– Мам, ты чего орешь?

– Если бы хоть кто-нибудь вышел и помог мне с сумками, я бы не орала!

Тема перехватил у нее пакеты. Он что-то жевал, был босиком и в одной майке, а на улице острый весенний морозец.

– Тема, немедленно иди в дом! Ляля, на место!

– Дай сумки-то!

Ляля в это время прилегла на передние лапы, шевельнула задом, приготовляясь, и скакнула на Тату. Но Тата была готова. Одновременно с Лялей она прыгнула в сторону, и могучая, литая, вся состоящая из мышц туша приземлилась на пол. Веранда затрещала и, кажется, заходила ходуном.

Пока Ляля с горестным недоумением оглядывалась и соображала, почему у нее не получилось обнять хозяйку и изо всех сил прижать ее к своей любящей груди, Тате удалось заскочить в дом.

Следом, толкаясь, влетели Тема с Лялей.

– Тата, почему ты так поздно?! Ты же еще днем сказала, что выезжаешь!

– Меня с работы не отпустили, мама, – соврала Тата, а Ляля забежала сбоку и опять лизнула ее в лицо. Розовый горячий язык прошелся по всей хозяйкиной физиономии, от уха до уха.

Ну и на том спасибо. Обнять не удалось, так хоть вылизать! По крайней мере, теперь будет пахнуть хорошо, а то несет невесть чем – духами, сигаретами, гадость какая!

На пороге огромной кухни, переделанной из трех комнат старого дома, показалась бабушка в лиловом брючном костюме, с накрашенными губами и мундштучком. В мундштучке дымилась пахитоска.

Мать тут же сделала недовольное лицо и помахала рукой, разгоняя бабушкин дым.

– Тата, собака совершенно распустилась! Зачем ты разрешаешь ей лизаться?!

– Я не разрешаю, – буркнула Тата.

– Я прочитала в газете, что собаки – разносчики всех болезней! То есть нет такой болезни, которую не разносили бы собаки! А она у вас валяется где хочет да еще лижется! Немедленно ступай умываться! Иначе я не стану с тобой здороваться.

– Мама, когда вы приехали?

– Давно, – сказала мать и дернула плечом.

Из этого следовало, что, как всегда, ее бросили одну, наедине с ведром куличей и кучей детей, как будто она не человек, а прислуга, и никто не обращает на нее внимания, и помощи ни от кого не дождешься.

– Я тебе сейчас помогу, – заспешила Тата. – Ты тесто уже поставила?

Мать ничего не ответила. Значит, не просто обижена, а обижена всерьез.

Сейчас придется умолять, упрашивать, каяться, так или иначе мириться, ибо, не помирившись, нельзя печь куличи!..

– Бабушка, а ты?

– Я?! Разумеется, я не разрешаю вашей собаке на меня прыгать и тем более лизать! Я читаю газеты и знаю…

– Да я не о собаке! Ты когда приехала и кто тебя привез?

– Я приехала полчаса назад, – отчеканила бабушка. – Меня привез Володя. Вот образцовая семья. Никаких собак. Никаких болезней. Дети учатся во французской спецшколе, и еще к ним ходит преподаватель китайского языка. И Володя, между прочим, не пропадает в командировках.

– Мама, – торопливо вмешался Тема, – у нас сочинение по Чехову. Рассказ называется «Студент». Я нич-чего не понял! Давай ты прочтешь и напишешь! То есть мы вместе напишем, я хотел сказать.

– О господи, – пробормотала Тата.

– Тата, я не могу найти формы! Где формы для куличей?

– Мама, зачем тебе формы, если ты еще не ставила тесто?

– Я хочу их помыть. Заранее. И откуда ты знаешь, что я не ставила тесто?

Тата, на ходу засовывая ноги в шлепанцы, подбородком показала на стол.

– Ничего нет, – сказала она и принялась выгружать из пакетов еду в холодильник. – Ни муки, ни кастрюль, ничего. Если бы ты уже поставила тесто, все вокруг было бы в муке и грязной посуде!

– Подумаешь, какая дедукция!

– Мам, можно я Ляльке на голову шапку надену?

Младший сын Тюпа показался из-за диванной спинки и опять пропал за ней, залег в засаду. Телевизор работал на спортивном канале. Тюпа признавал только мультики и спорт.

– Зачем Ляле шапку?!

– Бабушка Таня, – так ее дети называли прабабушку, чтобы легче было разбираться, где просто бабушка, а где «пра», – сказала, что уши нужно беречь, а то они застынут и будет мутит! А собака ходит без шапки!

– Какой… мутит?!

– Это такая болезнь ухов, – охотно пояснил Тюпа и опять показался из-за дивана. Тата наконец сообразила, почему он не вышел ее встречать.

Там, за диваном, он ел шоколад, что было ему категорически запрещено ввиду сильной аллергии.

Тюпа ел шоколад, прячась за спинку дивана, и рот у него был перемазан, и руки, и даже волосы немного. Тюпа всегда все делал с увлечением – ел, спал, читал, пачкался!..

В этом он был похож на своего отца, который нынче пропадает в командировках.

– Болезнь ушей называется отит, – отчеканила Таня. – Шоколад тебе нельзя! Ты что, этого не знаешь?! Завтра будешь весь чесаться! Мама, кто привез ему шоколад?!

– Я привезла, – объявила бабушка откуда-то из глубины дома. – Ну и что?

– У него аллергия!

– Такой болезни не существует, – твердо сказала бабушка. – Это все выдумки. Существует только неправильное питание и родительская безалаберность!

Тата, покопавшись в специальном «аптечном» ящике стола, сунула Тюпе таблетку от аллергии и стакан с водой, а недоеденную плитку отобрала.

Тюпа заныл, и Ляля немедленно взгромоздилась к нему на диван – утешать.

– Тата, прогони собаку! Собака и ребенок не могут сидеть на одном диване! У нее глисты, и у него тоже будут глисты!

Тата рассеянно доела надкушенную, теплую, подтаявшую Тюпину плитку.

– У него будут не глисты, а аллергия. Прямо завтра. Бабушка, ему нельзя шоколад. Не привози больше, пожалуйста! Если хочешь его угостить, привези, не знаю, яблок, что ли!..

– Я не люблю яблоки! Я шоколадку люблю!

– Мам, этот рассказ «Студент» всего три страницы! Ты его быстро прочтешь!

– А Сережа? – спросила Тата у матери. – Уехал?

– Они с Лерой поехали в магазин. – Мать пожала плечами. – Они приехали, заглянули в твой холодильник и… в общем, поехали в магазин.

Значит, сестра обнаружила, что у Таты есть нечего, и теперь ликвидирует прорыв. Очень на нее похоже.

– А Сашка с Машкой? – Так звали племянниц.

– Они наверху.

– Что они там делают?!

– Они копаются в твоей косметике, мам, – сказал Тема совершенно равнодушно.

Тата посмотрела на него. У него было такое лицо – вот-вот расхохочется!

– А что делать, мам? Если выгнать их из твоей косметики, они влезут в мой компьютер!

В это время входная дверь распахнулась, что-то грохнуло, Ляля бабахнула чудовищным лаем, как будто пушка выстрелила, скатилась с дивана и тяжелой рысью понеслась к выходу. Мать уронила в раковину жестяную форму. Тюпа заверещал и запрыгал на одной ноге – кажется, в телевизоре кто-то кому-то забил гол.

Светопреставление и всеобщее смятение.

Ничего не случилось. Просто сестра с мужем приехали из магазина.

Пока Тата целовалась с Лерой, Ляля от души вылизывала их обеих под громкие протесты матери и бабушки. Сверху скатились девчонки – кажется, губы у них были накрашены – и моментально переключили Тюпин спорт на сериал «Очарованные в лесу», а может, «Дора Фрукт, расхитительница садов», и Тюпа задал им жару.

Следом за Лерой в дверях показались двоюродная сестра Шура, ее муж, тот самый Володя, что привез бабушку, и их сын Даниил.

Ляля снова забрехала, так что стены заходили ходуном.

Двоюродную сестру Шуру, а также Даниила с Володей Тата терпеть не могла.

Тата терпеть не могла, а бабушка обожала.

С точки зрения бабушки, только они из всей семьи жили «правильно».

– Гос-споди, – сказала Шура с порога, – гос-споди, что здесь происходит? И какая вонь! Гос-споди, как воняет этой собакой!..

– Мама! – перекрикивая шум, с лестницы заорал Тема. – Я пока на компьютер пойду! А ты рассказ прочитаешь, да?

– Татьяна Львовна, как вы все это выносите? – дядя Володя, брезгливо переставляя длинные ноги в каких-то невиданных волосатых брюках, подошел к бабушке и почтительно ей поклонился. Сверкнула его лысина.

– И не говорите, Володя! В моем возрасте уже не под силу весь этот Содом с Гоморрой! Каждый год я говорю себе, что уж в следующем точно не поеду, но Пасха, как же не ехать!..

– Приезжала бы к нам в Марьино, бабушка, – сказала Шура.

Она слегка поцеловала Тату, на Леру не обратила вообще никакого внимания, Сереже кивнула и как была, в теплых ботах, решительно двинулась к телевизору и выключила «Очарованных в лесу», а может, «Дору Фрукт, расхитительницу садов». А пульт от телевизора сунула себе в карман, словно в сейф заперла.

Девчонки заверещали, но Шура была непреклонна и к тому же обнаружила их накрашенные губы.

– Что это такое?! – взревела Шура так, как будто бульдозер завелся. Даже бесстрашная Ляля, не боявшаяся никого и ничего на свете, стала сдавать задом, пока не уперлась Тате в ноги.

Шура взяла обеих малолетних преступниц за подбородки и повертела их головы из стороны в сторону. Девчонки таращили испуганные глаза и покорно вертели.

– Марш умываться! Вы выглядите как… как женщины легкого поведения!

Девчонки одновременно моргнули.

– Где вы взяли эту гадость?! Кто вам разрешил?!

– Шурочка, успокойся, – фальшивым голосом сказала Тата, – это я им разрешила. Мы просто баловались.

Шура выпустила девчонок, которые проворно, как кошки, стали улепетывать по лестнице на второй этаж.

– Как?! Ты разрешаешь девочкам пользоваться косметикой?! Позволь, но в десять лет это совершенно недопустимо!

– Шура, не переживай! – бодро сказал Сережа, Лерин муж и по совместительству отец преступниц. – Ничего страшного не происходит!

– Как это не происходит?! Ты же отец! Детей нужно держать в узде, спроси у Владимира!

Дядя Володя несколько раз согласно кивнул.

– Даниил и Арсений никогда этого себе не позволяли!

– Если бы Даниил и Арсений красили губы, это была бы действительно катастрофа, – громко сказала Лера, которой было наплевать на Шуру с Володей. – Мам, что ты возишься с этими формами? Отстань от них! Давай быстренько соорудим ужин, всех накормим и разгоним спать.

– А куличи? – с робкой надеждой на избавление спросила мать.

Возиться с тестом ей не хотелось – она вообще терпеть не могла домашние дела, – но сейчас она уже совсем приготовилась исполнять свой долг, и Лерино предложение словно избавляло ее от неминуемого восхождения на костер!

– Куличи мы с Татой поставим без вас!

– Как?! Ночью?!

– А хоть бы и ночью!

Спорить с Лерой никто не осмелился – уж такая она уродилась, что с ней никогда никто не спорил. Даже в детском саду на утреннике она объявляла воспитателям, что изображать лошадку не станет, зато будет изображать белочку, и заставлять ее никто не решался.

Бабушка и та относилась к ней с осторожным уважением.

Тата всегда думала, что, если бы у нее была какая-то другая сестра, она, Тата, должно быть, давно бы уж совсем пропала!..

В один момент Лера соорудила ужин, рассадила сначала детей – «мама, я не буду мясо, я хочу йогурт и сыр!» – потом выгнала детей и рассадила взрослых.

– Лерочка, ты же знаешь, что картофель на ночь вреден!

– Не ешь, бабушка.

– И салат недосолен!

– Возьмите соль и посолите, Владимир!

– Лерка, у нас на плите что-то горит!

– А! Выключи, я забыла под сковородкой газ погасить.

Наступил некий тайм-аут. Дети возились на втором этаже, оттуда доносились их вопли и тяжелые прыжки Ляли, как будто там учили бегемота прыгать с тумбы на тумбу. Взрослые чинно ели и беседовали о том, какая холодная нынче Пасха, и весны теперь стали не те, и продукты опять подорожали, а муку для куличей следует брать только французскую, потому что у нашей помол нехорош.

Тата жевала и думала об Олеге и о том, как она сегодня гуляла по Ордынке.

И еще она думала о люстре, которая низвергалась с потолка и доставала почти до пола, как сверкающий хрустальный водопад, и о том, что эта люстра наверняка была свидетельницей удивительных событий.

Еще она прикидывала, рассказать Лере о том, что она была почти что «на свидании», или не рассказывать.

Рассказать очень хотелось.

Но тут выдвинулась бабушка. Она выдвинулась во фланг, развернула знамена, пришпорила скакуна и понеслась.

– Тата, где твой муж? Я же тебя спрашивала, будет ли он на Пасху дома, и ты сказала, что непременно будет!

Глаза Шуры зажглись любопытством, а лысина дяди Володи порозовела от удовольствия. Надвигался скандал или, по крайней мере, теплое семейное разбирательство, а что может быть интересней?..

– Бабушка, я ничего такого не говорила! Он улетел на Север и вряд ли успеет вернуться к воскресенью.

– Как?! На Новый год он тоже не успел вернуться!

– Ты все забыла! На Новый год как раз успел.

– Но прилетел тридцать первого числа, а улетел второго или третьего! Я ничего не забываю, потому что принимаю капли для головы.

– Он занят, бабушка, – быстро сказала Лера. – Ты же знаешь, какие у него дела.

– Я знаю, что у него есть семья и дети, – величественно возразила бабушка и вставила пахитоску в мундштучок.

Тата подскочила и подала ей пепельницу. Мать смотрела несчастными глазами – ей не хотелось, чтоб в семье были проблемы, которые она никогда не умела решать, и жалко было Тату.

– У него семья, дети, а он пропадает непонятно где! – продолжала бабушка. – Мальчики совершенно отбились от рук.

– Никто не отбился.

– И собака делает все что хочет! Еще, боже избави, ты начнешь на свидания похаживать!

Тата уже начала «похаживать», но знать об этом никому не полагалось.

– Я думаю, – вступила Шура, – что они разводятся. Так всегда бывает. Семья всегда узнает последней.

– Типун тебе на язык, Александра! Если они разведутся, дети умрут с голоду.

– Никто не умрет!

– Тата, не обращай внимания. Налей мне лучше чаю.

– Мама, не переживай.

– Вы и вправду разводитесь?

– Конечно, нет! – воскликнула Тата, но как-то не слишком уверенно, и ей показалось, что все за столом услышали эту неуверенность в ее голосе. – То есть я думаю, что мы не разводимся.

– А что думает на этот счет твой муж?

Тата не знала, что именно он думает.

Если б им удалось поговорить, наверное, она бы знала, но телефон у него все время выключен, а когда он прилетает в Москву, ему недосуг разговаривать с Татой.

Так уж получилось.

– Н-да, – протянул дядя Володя и пробарабанил пальцами по столу какой-то марш. – Разводы катастрофически сказываются на детях. Ка-таст-ро-фически!

– Катастрофически, – подтвердила Шура, которая никогда в жизни не разводилась.

– Мальчикам особенно нужны дисциплина и послушание. Только дисциплина и только послушание! Если, конечно, мы хотим вырастить мужчин, а не этих современных… хлюпиков. Мой сын Арсений в этом смысле подает самые радужные надежды.

– В смысле дисциплины и послушания? – уточнила Лера. Она чай не пила, таскала из тарелки овощи и салатные листья. Сейчас она жевала петрушку, которая свешивалась у нее изо рта, как у ослика Иа.

Может, именно из-за петрушки всем показалось, что она дразнит розового дядю Володю.

Дядя Володя из розового перелился в красный цвет и отчеканил, глядя поверх Лериной головы:

– Именно в этом смысле, дорогая! Вас с Сергеем это также должно волновать, потому что вы воспитываете девочек, будущих матерей!

– Ну, отцов-то вы уже воспитали, как мы все поняли!

– Арсений – это моя гордость. Даниил гораздо, гораздо более расхлябанный молодой человек. Его захлестнула среда и эта невыносимая компьютерная культура! Он играет в игры!

– Это нормально, – сказал Лерин муж. – Если только он не делает этого сутками.

– Я отвожу ему для занятий на компьютере ровно сорок пять минут, – дядя Володя окинул родственников победительным взглядом – вот какой хороший и внимательный родитель. – За это время он может сыграть несколько прекрасных партий в шахматы на специальном шахматном сайте! А он играет в войну!.. И мне пришлось принять радикальные меры. Я лишил его компьютера.

– Как?!

– Он же взрослый, – жалобно сказала Тата. – Ему же… сколько? Пятнадцать? Или уже шестнадцать? Как можно лишить его компьютера? Он же не Тюпка!

– Гос-споди, ты все называешь своих детей этими собачьими именами?

– Шурочка, позволь мне закончить. Никакого компьютера. Никаких стрелялок. Ничего такого, что развращает молодого человека.

На лестнице произошло какое-то шевеление, и Тата, задрав голову, посмотрела вверх. По балкону второго этажа, куда выходили двери спален, кто-то прошел и остановился на площадке.

Тата подумала, что детям давно пора спать, и тут же забыла об этом.

– Даниил заканчивает десятый класс и поедет доучиваться в Воронеж.

Лера перестала жевать петрушку.

– Зачем?!

– Моя сестра заведует там школой-интернатом. Даниил, как зарекомендовавший себя не с лучшей стороны, будет там учиться дисциплине и самостоятельности.

– Сдали бы вы его в Москве в интернат, – сказал Сергей и поднялся из-за стола. – Чего в Воронеж-то тащить!

– Ты не понимаешь. Там он будет под присмотром, и потом, чем дальше от Москвы, тем меньше соблазнов!

– Компьютер и в Африке компьютер, не то что в Воронеже! Или вы думаете, что компьютеров нет именно в Воронеже, что ли?! – с досадой перебил Сергей.

Казалось, он хочет сказать что-то такое, чего говорить ни в коем случае нельзя, особенно за семейным столом, и сдерживается только из соображений политкорректности.

А может, потому, что Лера из-под стола показывает ему кулак.

– Да, – сказала мать. – Бедолага. Мальчишки в этом возрасте такие… трепетные. Им так нужны мама с папой, а вовсе не интернат.

– Дорогая, – перебила бабушка. – Я уверена, что родителям виднее. Кроме того, Владимир совершенно прав относительно дисциплины. Она необходима.

Тата думала, что, если бы так получилось и ее муж вдруг сию минуту приехал домой, все моментально встало бы на свои места.

Все ее родственники слушались его, как солдаты своего полкового командира. Впрочем, его трудно не слушаться.

– Все понятно, – подытожила Лера. – Мы воспитываем своих детей неправильно. Мы не отправляем их в Воронеж к сестре нашего дорогого Владимира. Тата, я пойду разбирать постели, а ты убираешь со стола. Дорогие родственники, спокойной ночи, у нас еще куличи!

Однако угомонить всех удалось только к полуночи.

Тата месила плотное, пахнущее сдобой и ванилью тесто, думала о муже, люстре и Ордынке, когда Лера, позевывая, спустилась сверху:

– Пойдем покурим?

– Подожди, я так не могу бросить. Иначе оно опадет!

Лера заглянула в ведро, над которым трудилась Тата. Готовить она никогда не умела и не любила, зато очень любила поесть.

– М-м, как пахнет! Как в детстве! Помнишь, в булочной продавали куличи и они назывались «Кекс весенний»? Из идеологических соображений?

Тата засмеялась:

– Помню.

– А помнишь, бабушка нам говорила, чтоб мы в школе ни в коем случае не рассказывали, что у нас дома пекут куличи? Мы же были пионерками!

– И комсомолками! – подхватила Тата.

Тесто, пухлое, самодовольное, словно улыбалось ей, и Тата улыбалась в ответ.

– Что, вы на самом деле разводитесь?

– Лерка!

– Ну что?

– Никто не разводится. Пока.

– Что значит – пока?

Тата перестала месить тесто, которое сразу перестало улыбаться.

– Я не знаю, – сказала Тата задумчиво. – Что-то случилось, наверное. Мы никак не можем поговорить, понимаешь?

– Нет, не понимаю. Может, он влюбился?

Тата неохотно пожала плечами:

– Мне кажется, если б он влюбился, я бы знала.

– Тогда, может, ты влюбилась?

Чтобы не смотреть на Леру, Тата посмотрела на тесто, которое теперь хмурилось.

Пасхальное тесто не должно хмуриться. Оно должно только улыбаться! Весь смысл куличей в том, что их нужно готовить… с любовью.

Никакого другого смысла нет.

– Я не знаю, – сказала Тата задумчиво. – Правда, пойдем на крыльцо.

– А твое драгоценное тесто?

– В присутствии куличей, – объявила Тата, – нельзя говорить на скользкие темы!

Лерка фыркнула:

– А что, у нас уже скользкие темы? Или ты, как дядя Володя, считаешь скользкой любую тему, отличную от шахмат?

На веранде было сумрачно и сыро, свет из окна прямоугольниками ложился на широкие доски и на оседающие потемневшие сугробы. Неожиданно потеплело, и влажный ветер казался совсем весенним.

Лера плюхнулась в качалку и вытянула ноги.

– Господи, как хорошо-то! Твой муж – великий человек!

– Почему? – рассеянно спросила Тата.

– Потому что с его деньгами он бы мог тут отгрохать виллу с колоннами и портиками! А он оставил дом столетней давности, только улучшил немного.

Тата вдруг рассердилась:

– Разве он мог вместо этого дома забабахать колонны и портики?! Кем бы он был после этого?

– Татка, что с тобой?

– Я не знаю.

– Ты влюбилась?

Сосны вздыхали, и тяжелые капли падали на крышу со смачным весенним звуком.

– Вроде бы нет. Но я так устала! Лера, я тут неожиданно обнаружила, что я замужем почти двадцать лет. Двадцать!

– Ну и что?

– Ты знаешь моего мужа, – с ожесточением сказала Тата. – Он работает день и ночь. Ему совершенно наплевать на то, что со мной происходит. Он меня не видит и не слышит, иногда месяцами!..

– С чего ты взяла, что ему наплевать? С того, что он не подает тебе кофе в постель? Или не гуляет с тобой вокруг Патриарших прудов? Так он никогда не гулял, насколько я знаю! Он даже когда за тобой ухаживал, не гулял и не подавал! И двадцать лет спустя тебя это взволновало?!

– Да нет, – чувствуя себя очень глупо, перебила Тата. – Просто мне хочется чего-то… радостного, необыкновенного, понимаешь? Ну, например, чтобы он взял и приехал вот… завтра! Или подарил мне что-нибудь необычайное! Например, вологодские валенки. Он недавно был в Вологде. Знаешь, какой это потрясающий подарок – вологодские валенки? Я просила его привезти, а он забыл.

– И подарил тебе на Восьмое марта, – подхватила Лера, – очередной бриллиант!

Тата кивнула.

– Ужасное горе, – подытожила Лера. – И кофе в постель ни разу не подал, и валенки не купил. Скотина.

– Ты что? Смеешься?

– Татка, – убежденно сказала Лера, – как бы это тебе объяснить… Есть мужчины, совершенно непригодные для оказания галантных услуг дамам. Ну, то есть непригодные решительно! Твой муж как раз такой. Он никогда не станет усыпать твою постель лепестками белых роз и гулять с тобой под дождем не станет тоже! Он работает день и ночь, такую семью содержит! Может, мама с бабушкой позволяют себе не помнить, а я-то точно знаю, на чьи денежки наша бабушка лежит в лучших клиниках, а наша мама посещает музеи Венеции! И кто дал денег на машину Шуре с Володей. И кто Сережу моего на работу устраивал! Твой муж не может одновременно петь, декламировать тебе из Петрарки и заниматься всеми этими делами!

Они помолчали.

Ветер шумел в верхушках темных деревьев, и Тата, зажмурившись изо всех сил, представляла себе, что вот сейчас откроются ворота, и на участок вползет машина, и он выйдет, немного усталый, небритый, так хорошо и знакомо пахнущий, сядет в качалку и скажет: «Не мог же я в самом деле не приехать на Пасху!»

Что-то стукнуло, проскрипело, и Тата открыла глаза.

– Что это?

– Где?

– Какой-то шум.

Лера прислушалась.

– У тебя галлюцинации.

– Нет у меня галлюцинаций! Там кто-то ходит!

Лера выбралась из качалки, подошла к перилам веранды и приставила руку козырьком ко лбу, на манер капитана на мостике океанского лайнера.

– Никого нет! – объявила она, повернулась, подтянулась на руках и уселась на перила. – И все-таки скажи мне, зачем ты с ним поссорилась? Ведь такого быть не может, чтобы он с тобой поссорился!

Тата пожала плечами. Хорошо, что темно и только прямоугольники желтого домашнего света лежат на сугробах.

Хорошо, что темно, иначе Лерка бы точно увидела, что она покраснела.

– Я сегодня… на свидание ходила.

– С кем?!

– Так, ни с кем.

– Одна то есть ходила?

– Лера! Он из нашего офиса, очень симпатичный. Он пригласил меня в какой-то антикварный магазин, и мы там рассматривали люстру.

Лера помолчала, а потом сказала:

– Прекрасно.

Голос у нее был расстроенный.

Семья сестры казалась ей незыблемой и надежной, самой настоящей, словно сделанной из чего-то очень прочного, ну, хоть из гранита.

И как бы скучно это ни звучало, в этом был смысл и главная сила – они есть, они вместе, они никогда не расстанутся, потому что это невозможно.

И точка.

А тут такие перемены!.. Да еще какие-то люстры и кавалеры из офиса!

Они вернулись в дом, и Тата опять принялась за куличи, а Лера, ничем ей не помогая, все смотрела и смотрела в окно.

Утром и произошло событие, взбудоражившее весь дом.

Из бабушкиной спальни пропал бриллиантовый прабабушкин крест.

Бабушка совершенно точно помнила, что вечером он был с ней – она никогда его не носила ввиду его исключительной тяжести, но никогда и не расставалась. Крест висел на нефритовых четках, которые бабушка почти не выпускала из рук, и все помнили, что за столом четки и крест лежали рядом с бабушкиной тарелкой.

Перерыли все, даже ковры снимали – крест как в воду канул!

Все было забыто – Пасха, куличи, которые, накрытые кружевными салфеточками, бодро и торжественно сияли на буфете. Дети ползали под столами, двигали диваны, залезали под кресла. Им нравилось ползать и залезать, они думали, что это игра такая, а тучи все сгущались и сгущались, и Тата чувствовала, что гром вот-вот грянет.

Он и грянул.

Бабушка объявила, что крест у нее стащили как раз дети! – и нужен обыск.

Этого никто не ожидал.

Тема со злыми слезами на глазах заорал, что, если его в этом доме считают вором, он немедленно поступит в Суворовское училище, и ноги его здесь не будет, и вообще, где папа?!

Даниил меланхолично пожал плечами и сказал, что его могут обыскивать сколько угодно – он не берет чужих вещей.

Девчонки, перепугавшись за Тему, на всякий случай заревели тоже, а Тюпа спросил, что такое обыск.

Он ел морковку и смотрел телевизор, включенный на спортивном канале.

У матери был перепуганный и несчастный вид. Лера грызла ногти, а Шура держалась за виски – пребывала в ужасе.

– Бабушка, – сказала Тата твердо. – Мы не станем обыскивать детей. Наверное, мы просто плохо искали. Просто нужно поискать еще.

– Это очень дурной знак, – бабушка раздула ноздри. Голова у нее тряслась, она даже свои пахитоски не курила. – Особенно накануне Пасхи! Куда мог пропасть крест, да еще такой огромный, да еще с бриллиантами?! Если его стащили, ноги моей не будет в этом доме!

Тату вдруг осенила мысль, куда именно крест мог пропасть.

– Бабушка, а ты снотворное на ночь принимала?

– Ну конечно! А что такое?

– Ничего, – задумчиво сказала Тата. – Ничего. Лера, дай детям супу. Я… сейчас.

Она поднялась на второй этаж, обошла галерею, на которую выходили двери всех спален, и заглянула по очереди в каждую.

Потом спустилась вниз – дети сидели за столом, Лера громко и деловито командовала напряженным, звенящим голосом. Тата пошла не через столовую, а кругом, к той двери, которая выходила не на веранду, а в сад.

Этой дверью пользовались в основном летом, и еще ее муж любил выйти покурить именно на эту сторону дома. Но мужа не было, а возле двери стояли ботинки.

Одни-единственные ботинки.

Все было ясно.

– Мне нужно на чердак за пасхальной скатертью, – сказала Тата отрывисто, вернувшись в столовую. – Что бы там ни было, а Пасха на носу! Даня, пойдем, ты поможешь мне дверь открыть.

Меланхоличный Даниил покорно потащился за ней – дисциплина и послушание самое главное, – и совершенно несчастный Тема проводил их глазами.

На чердаке было холодно и пахло сухими цветами и пылью. Огромный, темного дерева буфет, в котором Тата держала вещи «дальнего пользования» – елочные игрушки, пасхальные и новогодние скатерти, надувного тигра, с которым Тюпа летом любил плавать в бассейне, – стоял в самом дальнем углу.

Тата пошла к буфету, а Даниил остался на пороге.

Его меланхоличность как рукой сняло, он озирался даже, пожалуй, с интересом.

– Как тут у вас… красиво, – сказал он, когда Тата вытащила скатерть.

– Здесь много старых интересных вещей, – согласилась Тата. – Зачем ты взял крест, Даня? Ты же понимал, что бабушка его хватится! Причем очень быстро! Зачем?

Даниил попятился, стал отступать к двери и, пожалуй, сбежал бы, если бы Тата проворно не схватила его за руку.

– Тише, – сказала она и приложила палец к губам, – тише, тише!..

– Я не брал! – Рука у него была совершенно мокрой. – Я ничего не брал, правда!

– Даня, – Тата посмотрела в его перепуганные глаза. – Я знаю.

– Ты не можешь знать! Ты ничего не видела!

– Я не видела, но знаю. Вчера ты выходил на площадку, чтобы взять книжку, да? У нас на втором этаже книжные полки. Ты выходил и услышал, как твой отец говорит про Воронеж.

– Ты меня не видела!

– Не видела, – согласилась Тата. – Но я заходила к тебе в комнату. У тебя на подушке лежит детектив. А детективы у нас стоят только на галерее, куда выходят двери из спален.

– Ну и что? Подумаешь, детектив!

– Даня. Послушай меня. Ты взял книжку, услышал, что говорят взрослые, и решил сбежать, да? Для этого ты решил раздобыть денег. Ты дождался, пока все лягут, зашел к бабушке в комнату и взял у нее с ночного столика крест. Только ты не стал его прятать в доме. Ты знал, что в столовой мы с Лерой, ты нас слышал. Ты подождал, пока мы уйдем курить, спустился и вышел с другой стороны дома, где дверь в сад. Я слышала, как она открывалась.

– Я не брал!

– Возле той двери стоят твои ботинки. Они совершенно мокрые. Ты лазал в них по снегу и позабыл перетащить их к другой двери. Так?

Он тяжело дышал, и глаза у него были полуприкрыты, как у больной птицы.

– Я не поеду в интернат в Воронеж. – Он тяжело сглотнул. – Ни за что, никогда! Пусть он делает со мной все что хочет! Пусть до смерти забьет, только я не поеду!

– Куда ты дел крест?

– Спрятал.

– Где?

Он посопел еще немного, а потом сказал с отчаянием:

– На яблоне! Там такая развилка и вроде дупло! Ты теперь меня выдашь, да?

Тата подумала немного.

– Нам надо спускаться, – сказала она. – Мы и так торчим тут слишком долго. И еще надо сообразить, как его вернуть, этот крест, чтоб никто не догадался!

– Ты меня не выдашь?!

– Приедет мой муж, и он точно придумает, как тебе помочь. Я обещаю, Даня. Ни в какой интернат в Воронеже ты не поедешь!

Он смотрел на Тату, не отрывая глаз.

– А… что можно придумать?

– Я не знаю. Но он всегда что-нибудь придумывает! Ты сейчас тихонько выйдешь из дому, заберешь крест из дупла и оставишь в кармане своей куртки. Я его оттуда возьму.

– Бабушка сказала, что она будет всех обыскивать!

– Не будет, – уверенно заявила Тата. – Мы успеем раньше.

Как заговорщики, они спустились вниз, где продолжались поиски и разбирательства, и Даня тихонько выскользнул в садовую дверь. Тата проводила его глазами.

Когда он вернулся и незаметно кивнул ей, она подмигнула Лере, которая вопросительно подняла брови, забрала Лялю и ушла с ней в мужнин кабинет.

А потом получилось вот как.

Потом из кабинета выскочила счастливая обласканная Ляля. На могучей шее, перевязанной розовой пасхальной ленточкой, у нее болтался бабушкин крест, вспыхивая четырьмя огромными бриллиантами.

Она подбежала к бабушке, взгромоздила на ее стул передние лапы – бабушка отшатнулась – и нежно лизнула ее в лицо.

– Батюшки-светы, крест! Крест нашелся!

И в эту же секунду со второго этажа скатился Тема.

Он несся по лестнице и орал во все горло:

– Папа приехал!

– Как я рада, что ты приехал, Макс.

– Как я мог не приехать к тебе на Пасху?!

– Ты не отвечал на мои звонки.

В темноте он повернулся и серьезно посмотрел на нее.

– На самом деле ты не хотела меня слышать. Ты звонила просто так, потому что полагается звонить мужу, когда он в командировке. Я так не могу.

– Я так тоже не могу. – Тата ногтем чертила на его груди узоры, и там, где она чертила, шерстка вставала дыбом.

Ей это очень нравилось.

– Я думала, что ты меня разлюбил.

– Я дал тебе время отдохнуть от себя.

– Ты меня чуть было не упустил.

Он поморщился. Она не видела его лица, но точно знала, что он поморщился.

– Я не могу тебя упустить. Все это глупости, Тата. Я точно знаю, что есть единственная женщина, созданная для меня. И я для тебя единственный мужчина.

Она засмеялась и укусила его за живот.

– Да-а, единственный мужчина! А я, между прочим, на свидание ходила! Романтическое.

Он вдруг напрягся.

– Ты хочешь, чтобы я тебя ревновал?

– Ага.

– Ну тогда рассказывай.

– Если я тебе расскажу, – и Тата опять его укусила, просто так, от счастья, – ты перестанешь меня ревновать.

И тут же все рассказала – про Ордынку, про весну, про люстру. И про мимозы на Восьмое марта, и про приглашение на кофе.

– Да, – выслушав, сказал ее муж. – Плохо мое дело.

– Плохо, – согласилась Тата. Полежала молча и добавила жалобно: – Я так тебя люблю, Макс. Это просто ужас.

– И я тебя люблю так, что просто ужас.

– Ты не уезжай больше так далеко и так надолго.

– Не буду, – пообещал он, и они неожиданно много раз быстро поцеловались. – Не буду.

– Тебе нужно еще придумать, что делать с Данькой. Он такой несчастный, бедолага! Представляешь, крест украл, решил сбежать!

– Да чего там думать, – сказал Макс. Ему не хотелось разговаривать о несчастном Даньке, ему хотелось заниматься с ней любовью в пасхальную волшебную ночь, когда все наконец-то стало хорошо. – Я его пристрою в частную школу здесь, в Москве. Мы будем его забирать на выходные и приезжать на неделе.

– А так можно?

– Можно как угодно, – сказал ее муж. – Было бы желание.

В понедельник Тата допоздна просидела на работе, демонстрируя Павлу Петровичу служебное рвение. Макс сказал, что тоже приедет поздно, и поэтому она не спешила.

Сочинение по рассказу Чехова «Студент» так и осталось ненаписанным, и Теме вкатили двойку. Тюпа после субботнего шоколада весь покрылся красными пятнами, ныл, скулил и чесался. Бабушка по телефону устроила ей головомойку на предмет собак, крадущих золото и бриллианты.

Таких собак, по мнению бабушки, нужно отправлять на живодерню.

И муж приедет только к ночи!

Чем не жизнь?..

Тем не менее, когда она подъехала к дому, оказалось, что его машина уже стоит, и обрадованная Тата побежала к дому.

Странно, но Ляля не выскочила на веранду, чтобы выразить обычное ликование по поводу ее приезда.

Когда Тата тихонько вошла в дом, оказалось, что все они, Максим, Тема, Тюпа и Ляля, почему-то стоят посредине гостиной и смотрят куда-то вверх.

Тата подошла и тоже стала смотреть.

Они смотрели на люстру, которая низвергалась с высоты второго этажа, лилась, как хрустальный водопад, и огоньки дрожали внутри ее и брызгали на стены волшебным светом.

А может, и не брызгали, просто у Таты глаза отчего-то налились слезами.

Она взяла мужа за руку, и он оглянулся.

– Макс, – тихонько спросила Тата, – где ты ее взял?!

– Купил.

– Она же уже была продана!

Он пожал плечами.

– Не бывает ничего невозможного, – сказал он. – Особенно на пасхальной неделе!..

Конец апреля выдался особенно теплым. Старинное здание, недавно выкрашенное свежей голубой краской, с обновленными колоннами и начисто вымытыми окнами, на фоне ясной небесной синевы смотрелось ее гармоничным продолжением. Вывеска над воротами гласила:

Именно перед ней и остановился непримечательный крытый экипаж. Возница остался дожидаться одного пассажира на козлах, в то время как второй не вышел. Даже прогуляться не пожелал, когда ему предложили насладиться погодой.

Солнце уже пригревало по-летнему, и от мокрой черной земли, обнаженной после схода снега, тянуло живительным, пьянящим духом. В бурых проталинах робко зеленели первые былинки. С крыш звонко капало, а где-то за забором, не умолкая, кричали грачи, и от этого крика на душе становилось и светло, и смутно-тоскливо. Казалось, весна в этом году особенно полна неясных обещаний и тихих, никем не разгаданных тайн.

Прибывший в больницу мужчина, не кто иной, как врач Алексей Константинович Эскис, был одет со свойственной ему интеллигентной небрежностью, чуждой щегольства, но безупречно соответствующей его положению. Поверх практичной суконной визитки цвета темной хвои был надет легкий весенний реглан из добротного драпа – не столько для тепла, сколько по привычке. С собой он захватил поношенный кожаный саквояж с тем необходимым врачебным арсеналом, который зачастую совершенно не понятен обывателю.

Вся фигура молодого доктора Эскиса дышала деловой сосредоточенностью, но в серо-зеленых глазах читалась та легкая задумчивость, которую приносит с собой первый по-настоящему теплый день.

В больнице его приезда ожидали. Дежурный фельдшер встретил Алексея Константиновича со всем радушием. Он показал, где можно оставить пальто и вымыть руки с дороги, а после проводил его дальше в сторону операционной.

Частная клиника имени ныне покойного доктора Самарина казалась не просто лечебным заведением, но настоящим оазисом спокойствия и чистоты. Ее светлые, просторные помещения, выкрашенные в мягкий песочный цвет, вызывали умиротворение. Яркий солнечный свет лился сквозь огромные окна, и почти на каждом широком подоконнике в белых вазах стояли нежные букеты гиацинтов и нарциссов. Они наполняли воздух тонким ароматом, который так настойчиво боролся с медицинскими запахами карболки и камфоры.

– Алексей Константинович, прошу сюда. – Фельдшер посторонился, пропуская Эскиса в один из кабинетов. – Юрий Иванович к вам выйдет сразу, как закончит с пациентом.

– Благодарю вас. Я не тороплюсь.

Он оказался в приемной с письменным столом, кушеткой, марлевой ширмой и шкафами со стеклянными дверцами, внутри которых хранились препараты и медицинские карты. Из большого окна открывался дивный вид на сад, полный робкой красоты пробуждающейся природы.

Но полюбоваться пейзажем Эскису не пришлось.

Его внимание привлекли голоса.

Две женщины спорили в смежной комнате, дверь в которую оказалась приоткрыта. Судя по всему, там располагался один из процедурных кабинетов, а дамы были сестрами милосердия.

– Софья Станиславовна, миленькая, – заискивающе лепетала одна. – Вот вам крест, я их в ящик запирала вчера, как вы велели, а ключ на посту оставила.

– Где же они теперь, голубушка? – сердито распекала ее вторая, при этом «голубушка» прозвучало подобно оскорблению.

– Мне почем знать? – чуть не плакала первая. – Говорю же, не трогала я! Заперла и ушла домой.

– Юрий Иванович эти инструменты из Германии заказывал. Вообрази только, сколько они стоят. И с кого потом эту сумму взыскать вздумают?

– Господи, помилуй.

– Ты лучше набор ищи. После молиться будешь.

Первая девица жалобно всхлипнула.

То ли добрая душа, то ли праздное любопытство взяло верх, но Эскис не выдержал и, постучав, заглянул в процедурную.

– Прошу прощения, что помешал вам, дамы. – Он коротко склонил голову и представился: – Доктор Алексей Константинович Эскис. Прибыл для консультации по приглашению доктора Ломакина. Случайно услышал ваш спор и подумал, не могу ли быть чем-то полезен.

Женщины действительно оказались сестрами милосердия в чистой, накрахмаленной униформе и в медицинских чепцах. Старшей, низкорослой и полноватой, было слегка за сорок. Лицом она напоминала рассерженную наседку: круглолицая, с темными, быстрыми глазами и плотно сжатыми губами. Вся ее осанка – от подбородка, вздернутого кверху, до властно упертых в бока рук – излучала привычку командовать.

Ее печальная визави, напротив, была худощавой и бледной, с большими испуганными глазами, которые на фоне белизны униформы казались совсем беззащитными. По ее лицу в обрамлении выбившихся из-под чепца светлых кудряшек становилось понятно, что слезы совсем близко. Рядом с монументальной начальницей младшая сестра милосердия походила на затравленного птенца.

Увидев Эскиса, старшая, Софья Станиславовна, мгновенно сменила гнев на холодную учтивость.

– Алексей Константинович, добро пожаловать в наше… – Она чуть крепче сжала губы. – Почтенное заведение. Юрий Иванович о вас с особым уважением рассказывал. Вы обучались вместе за границей?

– Совершенно верно. – Взгляд Эскиса упал на раскрытый ящик белого комода, в котором в особых футлярах и стерильных металлических лотках хранились инструменты. – Так что же у вас произошло?

Софья Станиславовна открыла было рот, чтобы уверить дорого гостя в том, что беспокоиться ему не о чем, но молодая сестра ее опередила, с живостью выпалив:

– Юрий Иванович из-за границы какие-то необыкновенные скальпели выписал. Мы их только получили. А сегодня их и след простыл. – Девушка указала на ящик.

Старшая сестра одарила юную коллегу уничтожающим взглядом, но ничего не сказала.

– Может, украл кто? – Эскис подошел ближе и заглянул в ящик, где действительно обнаружилось пустое пространство. Все прочие инструменты лежали в идеальном порядке.

Молодая сестра милосердия энергично замотала головой и горячо заверила:

– Их только вчера вечером привезли. Я их в ящике заперла, а ключ сдала дежурному. И сказать про них никому не успела. – Ее покрасневшие глаза наполнились слезами, когда она вдруг испуганно понизила голос и громко прошептала: – Это все призрак доктора Самарина бедокурит!

– Марина! – сердито одернула ее Софья Станиславовна. – Прекрати нести ерунду перед гостями! Мне стыдно за тебя!

Но Эскис, который как бы невзначай прогуливался по кабинету и рассматривал обстановку, лишь снисходительно улыбнулся девушке. Упоминание призрака почтенного основателя клиники погожим весенним днем прозвучало особенно нелепо.

Однако Марина вовсе не выглядела глупой, впечатлительной девицей. Скорее, напуганной. Вряд ли бы она стала перекладывать вину за пропажу инструментов на привидение.

– Я вам правду говорю. – Марина торопливо перекрестилась. – Я его несколько раз видела во время дежурств. То по коридорам ходит. То в операционной гремит. А как свет включу, пропадает. Честное слово, он это. Низенький, сутулый. Совсем как в последний свой год…

– Довольно! – оборвала ее Софья Станиславовна. – Ступай работать, Марина. И знай, что мне за тебя совестно. Потеряла инструменты, так хоть бы не выдумывала.

– Милая Софьюшка Станиславовна. – Девушка дернулась было к ней, заламывая руки. – Я ведь не выдумываю. Утром вот в палате у купца Спиридонова были подменены этикетки на микстурах. Хорошо, я по запаху сообразила. А то бы отравили его. Полагаете, я это тоже сочинила?

Софья Станиславовна принялась холодно отчитывать Марину, но явно сдерживалась при постороннем человеке.

Эскис же нахмурился, разглядывая батарею бутылочек с лекарствами в стеклянном шкафу.

– Это призрак недоволен, что его дело в чужих руках, – пробормотала младшая сестра, когда, пристыженная, уходила из процедурной.

– Простите ее, она слишком чувствительная. Молодость… – мягче произнесла Софья Станиславовна и закрыла ящик, откуда пропали инструменты.

– Как знать, – задумчиво произнес Алексей Константинович.

Старшая сестра одарила его пристальным взглядом, будто осуждая за компанию с Мариной.

– Вы ведь не верите во всю эту чушь с призраками? – с упреком спросила она.

Эскис, как человек науки и большой поклонник логики, разумеется, не верил, а от мистицизма всегда отмахивался. Но он также понимал, что дорогие инструменты исчезнуть сами собой не могли, а любое вредительство есть не что иное, как дело человеческих рук. Вопрос в том, чьих именно.

Спустя два часа Алексей Константинович покинул клинику и вышел к ожидавшему его экипажу. Задремавший на козлах возница оживился. Он хотел спрыгнуть и помочь доктору усесться, но его опередил второй пассажир – молодой мужчина лет двадцати. Ожидание затянулось, и тот как раз вышел, чтобы немного прогуляться и развеять скуку.

Яков Апраксин с первого взгляда всегда казался безупречно респектабельным, но при более внимательном рассмотрении некоторые детали внешности выдавали в нем человека простого, лишь искусно играющего чужую роль.

На нем был добротный, но несколько старомодный сюртук из темно-серого драпа и такие же чуть поношенные брюки. Воротник белоснежной сорочки был безукоризненно чист и застегнут наглухо, без галстука, что подчеркивало либо крайнюю практичность, либо полное безразличие к светским условностям. Сапоги на нем были крепкие, начищенные до блеска, но с характерными заломами у щиколоток – первый признак обуви человека, который привык много ходить и полагаться на собственные ноги.

Другой заметной особенностью Якова была его высокая, подтянутая фигура с разворотом плеч, который не мог скрыть никакой костюм. Юношу можно было принять скорее за офицера в штатском, чем за изнеженного интеллигента.

Заметив Эскиса, Яков заспешил к экипажу и опередил возницу. На его гладковыбритом, смугловатом лице с маленькой ямочкой на подбородке вспыхнула озорная улыбка.

Яков откинул подножку и отворил дверцу с такой наигранной торжественностью, будто служил личным камердинером доктора много лет подряд.

– Пожалуйте, Алексей Константинович. – Его голос прозвучал ровно и почтительно, но в светло-карих глазах блеснуло нечто намекающее на облегчение оттого, что томительное ожидание наконец завершилось.

– Благодарю. – Эскис чуть задержался у подножки, чтобы окинуть своего помощника оценивающим взглядом. – Что-то вы плохо выглядите, Яков Петрович. Круги под глазами от бессонницы. И общий цвет лица оставляет желать лучшего. Вам бы подлечиться не помешает.

С этими словами Алексей Константинович забрался в экипаж.

– Мне? – Румяный, пышущий здоровьем Яков ошалело заморгал, глядя вслед своему начальнику.

– Вам, вам, не смотрите так, будто я вас оскорбил. И извольте уже садиться. – Эскис поставил саквояж на сиденье возле себя. – Вас тут кто-нибудь видел, пока вы меня ожидали?

Яков, помрачневший после замечания о его здоровье, забрался внутрь и закрыл дверцу, а затем стукнул вознице, чтобы тот трогал, и ответил:

– Вряд ли. Я минут пять как вышел. А до того, извините, спал, вас добросовестно дожидаясь. – Он хмыкнул и пригладил кучерявые черные волосы, с которыми с трудом справлялась даже новомодная помада. – За то, что о моем самочувствии печетесь, премного благодарен и тому подобное, но чувствую я себя превосходно.

Экипаж дернулся и покатил по разбитой дороге вдоль длинной больничной ограды, которая плотно заросла диким виноградом. Даже теперь за густой голой порослью веточек было не разобрать, что творится на территории. Летом здесь наверняка так зелено, что лианы укрывают больницу от посторонних глаз плотной зеленой стеной.

Эскис некоторое время наблюдал эту однообразную картину в окно, а когда ограда сменилась облупившимся деревянным забором соседнего заброшенного здания, вновь повернулся к Якову.

– Сомневаюсь. – Алексей Константинович наклонил голову, изучая своего помощника. – Скажем, вы мелкий чиновник, страдающий весенним обострением нервов после проигрыша в карты.

От такой беспардонности Апраксин шумно вдохнул, но в последний момент предпочел приберечь все известные ругательства для более подходящего случая.

– Алексей Константинович, а вам не совестно сейчас так меня оскорблять? – Яков неуютно поерзал. – Сами знаете, я в карты не проигрываю, потому как честно никогда не играю.

Это простодушное откровение бывшего шулера и ловкого афериста вызвало у Эскиса искреннюю улыбку.

– Запоминайте, Яков Петрович, ваши симптомы – это бессонница и повышенная тревожность, – вполголоса продолжал он. – Последнее изобразить вам не составит труда. Первое же – идеальный предлог для ночных бдений и прогулок по коридорам больницы.

Яков, кажется, огорчился окончательно. Он откинулся на спинку сиденья напротив доктора и сердито свел вместе брови.

– Довольно ваших шуток. – Апраксин понизил голос так, чтобы возница не смог услышать его за цокотом копыт и стуком колес по неровной брусчатке. – Я этот взгляд, – он помахал рукой перед лицом доктора, – отлично знаю. Признавайтесь, что замыслили.

Экипаж выехал на более многолюдную и широкую улицу, если такое вообще возможно сказать о том месте, куда завел их случай.

Провинциальный городок в часе езды от Петербурга лениво грелся под апрельским солнцем. Воздух пах мокрым деревом, конским навозом и пряным дымком из печных труб – запах, знакомый каждому горожанину с детства. Вдоль заборов зеленела робкая сочная трава, а навстречу экипажу, позванивая колокольчиком, пронеслась пролетка, забрызгав грязью высокую тумбу с облезлой афишей.

– Мы с вами наслаждаемся романтикой этого уездного города неспроста, Яков Петрович.

– Да-да. – Юноша нетерпеливо отмахнулся. – Ваш однокашник попросил вас срочно приехать для консультации. Я помню. Будто у вас других дел нет.

Последнее Яков проворчал таким тоном, словно это его самого оторвали от чего-то невероятно важного и не терпящего отлагательств.

Но Эскис только головой покачал.

– Юрий Иванович Ломакин на нашем курсе был одним из лучших, подавал большие надежды. Он человек внимательный, талантливый и выдающегося склада ума. Потому и получил должность главного врача в Самаринской больнице еще при жизни прошлого ее хозяина. Так сказать, тот сам выбрал себе преемника.

– Зачем же такому светилу ваша консультация? – не понял Яков, а затем поспешно добавил с лучезарной улыбкой: – Простите, Алексей Константинович. Я вовсе не о том, что вы в чем-то хуже какого-то Ломакина. Просто странно все это.

– Вот и я подумал, что странно. И не зря, как оказалось. Юра пригласил меня, чтобы попросить помощи по старой дружбе. Сказал, для обращения в полицию подобный предлог выглядит несолидно.

Яков усмехнулся и хлопнул себя по колену.

– Я заинтригован, как барышня на первом балу.

– Ломакин признался, что больница на грани краха. В ней творится нечто, плохо поддающееся логическому объяснению. Пропадают вещи. Медсестры видят призраков. Пациенты слышат странные голоса и шаги по ночам. Бирки на лекарствах меняются местами. Несчастных случаев избежать все сложнее. В городе уже поползли слухи, что Самаринская больница проклята. Я сам стал свидетелем разговора двух сестер милосердия о том, что призрак покойного основателя клиники якобы выкрал новенький хирургический набор.

По мере рассказа юноша становился все более серьезным, а потом тяжело сглотнул и неуверенным голосом спросил:

– Изволите упечь вашего покорного слугу в лечебницу с мстительными привидениями?

Алексей Константинович моргнул в недоумении.

– Только не говорите мне, что верите в сверхъестественную чепуху. Тем более что наш призрак всего один и весьма последователен в своих действиях. – Эскис щелкнул замком на саквояже и достал стопку записей на одинаковых листах бумаги. – Это заметки Юрия Ивановича с хронологией всех происшествий. По ним можно сделать вывод, что проказы «призрака» есть не что иное, как саботаж. Продуманная кампания по дискредитации клиники. Доверие богатых и весьма суеверных клиентов уже подорвано. Довести учреждение до банкротства труда не составит.

Яков, взяв у Эскиса бумаги, бегло просмотрел записи.

– И ваш друг Ломакин попросил вас помочь, потому что ему нужен посторонний человек изнутри?

– Совершенно верно. Некто, не вызывающий подозрений и никак не связанный с медициной. Желательно – богатый пациент, способный постоять за себя в случае необходимости.

– Последнее мне не нравится более всего, – проворчал Яков, возвращая заметки, а потом как бы невзначай задал еще один вопрос: – Но это точно не дух старого врача?

– Уверяю вас, мой друг. – Эскис ободряюще улыбнулся. – Предлагаю вам самому в этом убедиться.

– Разумеется, это не привидение и не жуткий фантом. – Яков, поморщившись, облокотился на спинку сиденья. – Просто какой-то негодяй, который может и нож воткнуть, если я его на месте преступления застукаю. Куда уж лучше.

Апраксин нервно потер бок и тяжело вздохнул, глядя в потолок экипажа.

– Ладно. – Он махнул рукой, словно отсекая последние сомнения. – Дело ясное. Значит, буду я, Яков Петрович Апраксин, нервный барин, которого весенняя распутица и карточные долги до белой горячки довели, лечиться. – Он искоса взглянул на Эскиса, и в его глазах вновь заплясали знакомые доктору озорные искорки. – Только смотрите, Алексей Константинович, если этот ваш «призрак» меня все-таки придушит, являться к вам по ночам буду я сам.

Приемное отделение встретило Якова тем размеренным спокойствием, которое бывает в местах, тщательно отгороженных от суеты внешнего мира. Воздух пропах медицинской чистотой и препаратами, отчего становилось еще неуютнее. Яков знал по своему опыту: чем безмятежнее место, тем заковыристее грехи его обитателей. Благо томиться в ожидании пришлось недолго. Из-за полуоткрытой двери кабинета главного врача донеслись уверенные шаги.

Яков успел занять скучающую позу в кресле и придать лицу раздраженное выражение, когда на пороге появился сам доктор Ломакин.

Юрию Ивановичу было около тридцати, как и Эскису, но взгляд его светлых глаз словно принадлежал человеку, куда более зрелому и уставшему. Высокий, чуть сутулый, с жидкими рыжеватыми волосами, аккуратно зачесанными на пробор, и сухими, тонкими пальцами, он казался воплощением петербургской интеллигенции. Его халат сиял идеальной белизной.

Следом за ним вошел второй медик, и если Юрий Иванович напоминал утомленного эскулапа, то этот человек выглядел его противоположностью.

После дежурных приветствий врачи представились.

Второй мужчина оказался доктором Аркадием Львовичем Бертинским, лечащим врачом, который как раз и занимался в Самаринской больнице всевозможными нервными расстройствами.

На вид ему было около сорока. Бертинский производил впечатление человека деятельного и располагающего к себе. Коренастый, с густыми вьющимися волосами с проседью и гладким, румяным лицом, он быстро взял дело в свои руки и завел беседу с «пациентом». Пока он задавал вопросы, его темные, блестящие глаза обшарили Якова с ног до головы, задержавшись на дорогих часах и запонках, которые ему одолжил Эскис после того, как они купили новенький, подходящий случаю костюм и собрали небольшой чемодан для «госпитализации».

Как и условились, Яков представился мелким чиновником из Петербурга, страдающим от «весеннего обострения нервов» после крупной неудачи в азартные игры. Апраксин говорил неохотно, отвечал на все вопросы исподволь и в итоге признался, что не хочет огласки в столице, поэтому приехал сюда привести растревоженную душу в порядок.

– Лежать в лечебницах я не могу. Репутация пострадает, – говорил Яков, вальяжно закинув ногу на ногу. – Но подлечиться мне надо как можно скорее, потому как лишнего времени на отдых у меня нет, а бессонница меня сведет в могилу. Сейчас, увы, чем ты моложе, тем меньше у тебя шансов проявить себя. Про клинику Самарина я прежде слышал от знакомых. Все они лечились здесь по разным поводам…

Яков нарочно говорил слегка сбивчиво, перескакивал с темы на тему, тер глаза, чтобы они выглядели краснее, жестикулировал и покачивал ногой. Выполнял все, что велел ему Эскис.

Пока Ломакин с мягкой участливостью выслушивал выдуманную историю, Бертинский расспрашивал. В итоге он лишь приподнял брови, и на его лице появилось выражение вежливого скепсиса. От этого Якову почудилось, что весь их обман вот-вот вскроется.

– Ну что ж, полагаю, мы можем найти местечко, – наконец произнес Бертинский, обращаясь к Ломакину. – Свежий воздух, покой, режим. Все, что нужно для расшатанных нервов. Обследуем господина Апраксина. Вряд ли понадобятся тяжелые препараты и процедуры. Пока вы кажетесь мне человеком глубоко впечатлительным, а не безнадежно больным. – Аркадий Львович весело усмехнулся, будто и вправду удачно сострил. – Пройдемте, уважаемый Яков Петрович, я оформлю вас лично.

Из приемной они проследовали по длинному коридору в кабинет Бертинского, такой же светлый, просторный и похожий на музей медицины со всевозможными интересными экспонатами и старинными гравюрами на врачебные темы на стенах.

Процедура оформления прошла быстро. На сей раз Бертинский задавал четкие, лаконичные вопросы, заполняя историю болезни размашистым почерком.

Яков же старательно вживался в роль. Он изображал то апатию, то раздражительность. Ему казалось, что проницательный взгляд доктора видит его насквозь.

Последним пунктом беседы значилась оплата. Сумму Бертинский назвал такую, что привыкший жить значительно ниже предела скромного существования Яков едва не выругался. Спасла лишь подготовка Эскиса. И та солидная пачка купюр, которую доктор дал ему с собой, сказав, что это передал Ломакин.

Невозмутимо отсчитав необходимый аванс, Апраксин расплатился. На лице Бертинского мелькнуло облегчение. Вероятно, доктор сомневался вовсе не в симуляции болезни, а в том, насколько пациент платежеспособен.

Наконец явилась хорошенькая сестра милосердия, и его проводили в палату – небольшую, но светлую комнату с двумя кроватями, одна из которых была занята тихо посапывающим старичком.

Белокурая сестричка, похожая на ангела в своей кипенно-белой форме, представилась Мариной и захлопотала вокруг Якова. Она помогла ему устроиться и рассказала о режиме больницы, а затем ненадолго ушла, чтобы возвратиться с почкообразным медицинским лотком, в котором лежал одинокий градусник.

– Господин Апраксин, – робко обратилась к нему Марина. – Мне поручено измерить вам температуру.

Яков, почувствовав знакомый прилив азарта, с готовностью присел на край кровати и придвинулся ближе. Даже улыбнулся девушке своей самой неотразимой улыбкой, чтобы поскорее завоевать ее симпатию и обзавестись сочувствующим лицом во вражеском тылу.

Атмосфера в солнечной палате была бы по-весеннему романтичной, если бы не храпящий пациент на соседней койке.

– Ах, Мариночка, какая вы прекрасная, – вздохнул он с нарочитой томностью. – Прямо ангел Божий в этом царстве хвори и печали. Под вашей чуткой заботой я непременно скоро поправлюсь.

Марина смущенно опустила глаза, старательно встряхивая градусник.

– Пожалуйста, не волнуйтесь, Яков Петрович, вам нужно сохранять покой.

– Какой уж тут покой, когда рядом такое дивное видение, – не унимался Яков, настойчиво ловя ее взгляд. – Я, знаете ли, человек состоятельный, привык к комфорту. Может, вы мне как-то скрасите это невольное заточение своей дивной компанией? Скажем, будете проведывать меня почаще?

Яков многозначительно пошевелил пальцами, намекая на возможное вознаграждение.

Он с демонстративной небрежностью стянул пиджак и жилет и расстегнул ворот рубашки, позволяя ей добраться до его подмышки.

Девушка вспыхнула еще ярче, отчего ее щеки налились пунцовым румянцем.

– Я… я только градусник поставлю, – пролепетала она, торопливо суя ему под руку тонкую стеклянную трубочку.

Именно в этот момент старичок на соседней кровати всхрапнул особенно громким переливом, а из коридора донесся грохот, за которым последовал пронзительный, полный острой боли мужской крик.

Марина вздрогнула, выронив градусник, который, к счастью, упал на одеяло.

– Господи! Опять! – вырвалось у нее, и она, забыв о наглом молодом пациенте, бросилась к двери.

Яков вскочил с кровати и заспешил следом за ней.

Картина, которую они застали за поворотом, оказалась хаотичной и тревожной. В дальнем конце коридора у входа в помывочную лежал, корчась от боли, пациент в халате. Вокруг него уже суетились Ломакин и Бертинский, сбежались еще две сестры милосердия, помимо Мариночки. Следом в коридор высыпали другие любопытные пациенты.

Больница наполнилась взволнованными голосами и тяжелыми стонами пострадавшего.

– Поскользнулся. Говорит, что шел мыться и поскользнулся, – объясняла одна из сестер, прижимая окровавленную марлю к рассеченной брови мужчины.

Яков подошел ближе. Его взгляд упал на пол у входа в помывочную. На влажном кафеле жирно поблескивало масляное пятно, которое мало напоминало лужицу простой воды. Его заметил и Бертинский, который с ворчанием приказал сестрам немедленно убрать грязь, которую тут кто-то развел.

Но не только это привлекло внимание Якова. В воздухе, перебивая дух мыла и лекарств, висел резкий запах. Нечто химическое, похожее на дешевый керосин.

В этот момент про него вспомнила Марина.

– Господин Апраксин, пожалуйста, вернитесь в палату. Вам же нельзя нервничать. Вы только поступили, вам отдыхать нужно.

– И температуру мерить, – как можно беззаботнее ответил Яков.

Он позволил Марине оттеснить себя от места происшествия, но по пути к палате наклонился к ней и тихо спросил:

– Мариночка, душа моя, вы не скажете, чем это тут на весь коридор пахнет так странно? Уж не тем ли, на чем господин поскользнулся?

Девушка побледнела, сделавшись светлее стены. Она оглянулась, словно боясь, что их подслушают, и прошептала так тихо, что он едва разобрал слова:

– Это все он. Когда он приходит, всегда так пахнет. Будто в морге. Он… мстит.

– Он? – Яков непонимающе вскинул брови.

– Доктор Самарин. – Марина сделала огромные напуганные глаза.

– Покойный хозяин клиники? – Апраксин притворился, что не до конца понимает.

Сестричка закивала. Она хотела сказать что-то еще, но тут ее позвала другая сестра милосердия, более опытная и грозная на вид. Мариночка торопливо упорхнула, позабыв о градуснике. Лишь попросила Якова возвратиться в палату и дождаться ее.

Он подчинился, усмехнувшись своим мыслям.

Первый суеверный трепет уступил место любопытству. Алексей Константинович был прав. Никакой мистической шелухи. И ни капли случайности в несчастных случаях, если принимать во внимание разлитое на пороге масло. А еще мстительный призрак, оказывается, пах. Отнюдь не потусторонней серой, а вполне земным керосином.

Вечерняя трапеза в почти пустой больничной столовой подходила к концу. Пациентов в клинике и вправду оказалось немного. Все выглядели людьми состоятельными и крайне скучающими. Апраксин был среди них самым молодым. Новый человек заинтересовал местное общество, но, к его сожалению, ни один из пациентов не смог поведать ничего нового, кроме все тех же суеверных слухов и рассказов о мелких происшествиях, которые в подробностях уже пересказал ему Эскис.

Яков с аппетитом уплетал вполне съедобные котлеты с жидковатым картофельным пюре и мысленно составлял план на предстоящую ночь. Где ловить призраков, кроме как в морге, он не знал, но полагал, что начать следует с операционной, раз именно там мстительный дух чаще всего и шалил.

Всеобщее умиротворение было нарушено весьма внезапно. К счастью, на сей раз не трагичной случайностью, а вполне объяснимым и даже естественным звуком: кто-то принялся раскатисто чихать в коридоре.

Первые громкие звуки сменились приглушенными, но столь же настойчивыми. Несчастный чихнул по меньшей мере раз шесть, прежде чем смог справиться с собой. Затем хлопнула дверь одного из кабинетов и снова наступила тишина.

Яков поморщился и, поймав взгляд Марины, которая как раз обходила столы с кувшином компота, с наигранной тревогой спросил:

– Мариночка, а кто это у вас так расхворался? Признаюсь, не ожидал встретить здесь заразных больных. Не хотелось бы подхватить инфлюэнцу.

Марина с легким раздражением мотнула головой.

– Успокойтесь, Яков Петрович, это не простуда. Это ваш лечащий врач, доктор Бертинский. Видите ли, у Аркадия Львовича сенная лихорадка с детства. Каждую весну одно и то же. От цветения страшно мучается.

– Цветения? – Яков свел вместе брови и поцокал языком с преувеличенным сочувствием. – В больничном парке, что ли? Так там пока пусто, как мне показалось. Или, может, от ваших чудных гиацинтов на подоконниках?

– От всего сразу, – отрезала Марина и перешла к следующему столу. – Теперь, пожалуйста, не мешайте мне работать. И не шутите про это. Аркадий Львович не любит, когда обсуждают его недуг.

Но Яков уже не слушал. Ему нестерпимо захотелось расспросить Эскиса, единственного врача, которому он доверял, о том, как люди с аллергиями реагируют на запахи. Что, если не только цветение вызывало у доктора такие бурные реакции? Вдруг его организм столь же яростно протестовал против какого-то другого, специфического аромата? Например, того самого едкого духа, что витал после визитов призрака и был столь похож на керосин? Для человека с обостренным обонянием подобный запах наверняка мог стать настоящей пыткой.

За окнами палаты стояла зыбкая темень, в которой размытым пятном маячил оранжевый фонарь у ворот. С наступлением ночи в Самаринской больнице становилось все тише, а разговоров о мистических фантазмах – все больше. После ужина пациенты занялись игрой в шахматы и чтением в общей комнате отдыха, но довольно быстро разбрелись по палатам без всяких напоминаний о том со стороны сестер милосердия. Если бы подобное дозволялось, наверняка многие бы заперлись изнутри, чтобы спать спокойнее.

Но Яков спать не собирался вовсе. Во-первых, он усердно отыгрывал бессонницу. Во-вторых, ждал подходящего момента, когда можно будет выбраться в коридор на променад.

К полуночи будто само здание затаило дыхание в предвкушении чего-то недоброго. Даже его сосед, старичок Спиридонов, чей храп днем напоминал работу паровой машины, сейчас лежал безмолвно. Он отвернулся к стенке и чуть слышно посапывал.

Эскис предупредил Якова, что тот не получит серьезных препаратов. Даже снотворного можно не опасаться. Доктор Ломакин за тем проследит лично. Но Яков все равно не принял ничего из того, что перед сном принесла ему учтивая Мариночка. Более всего он боялся уснуть и пропустить самое интересное.

Когда часы показали половину второго, Яков выскользнул из кровати.

На нем была темная, удобная одежда, которую он предусмотрительно уложил на дно чемодана поверх щегольского домашнего костюма. Рубашка и штаны напоминали пижаму, но вкупе с мягкими, бесшумными туфлями делали его незаметнее в темноте. Яков умел передвигаться неслышно и сам напоминал фантом ничуть не хуже, чем любое возможное привидение в колышущемся белом саване.

За свои девятнадцать лет Апраксину довелось принимать участие в самых неприглядных аферах и ловких кражах. Он влезал в наглухо запертые личные кабинеты, вскрывал хитроумные замки, потрошил сейфы и даже обчищал спальни, покуда их хозяева мирно спали в своих постелях. Кто знает, как долго ему бы сопутствовала удача, если бы не доктор Эскис и его покровительство. Выполнять поручения Алексея Константиновича было куда приятнее, чем вести прежнюю жизнь, пусть они и не всегда подчинялись закону.

В коридоре Яков прислушался. Ничего, кроме собственного дыхания и мерного посапывания Спиридонова. Тенью он двинулся дальше.

В столь поздний час больница и вправду походила на особняк с привидениями. Длинные коридоры тонули в полумраке, из которого выступали лишь очертания белых дверей, тумбочек и блестящих ручек. Где-то в помывочной мерно капала вода.

Яков передвигался бесшумно, но в случае обнаружения кем-то из дежурных фельдшеров или сестер был готов сослаться на бессонницу и вынужденную прогулку. Он проверял все, что могло представлять интерес: двери в подсобки, шкафы, даже ниши с пожарными ведрами. Все было пусто, заперто или выглядело вполне невинно.

Он уже начал подумывать, что «мстительный призрак» сегодня взял выходной, как вдруг в дальнем конце главного коридора, там, где днем произошло падение пациента, мелькнул огонек. Небольшой, колеблющийся, похожий на свет карманного фонарика.

Яков прижался к косяку двери в ординаторскую и затаил дыхание.

Из темноты выплыла фигура. Невысокая, плотная, в темном пальто и низко надвинутой кепке. Она двигалась быстро и слишком уж уверенно для призрака. Фонарик в ее руке выхватывал из мрака знакомые Якову детали: дверь в помывочную, шкаф с бельем. Сердце Якова учащенно забилось. Разумеется, это был живой человек. Он влажно шмыгнул носом и полез в карман за платком, чтобы сдержать подступившее чихание.

Доктор Бертинский.

Он был слишком тепло одет для ночного дежурства в больнице и чересчур припозднился для возвращения домой.

Аркадий Львович направился вовсе не к выходу и даже не к посту сестер милосердия, как ожидал Яков. Вместо этого он свернул в узкий тупиковый коридорчик, где располагались кладовые и каморка уборщицы.

Яков осторожно последовал за ним, стараясь не попасться доктору на глаза.

Бертинский остановился у неприметной, обитой потертым желтоватым дерматином двери, которую днем Апраксин принял за вход в электрощитовую.

Доктор оглянулся спустя мгновение после того, как Яков отпрянул за угол. Затем что-то звякнуло, вероятно, повернулся ключ в старом замке, дверь с тихим скрипом отворилась, и свет фонаря, а за ним и фигура Бертинского бесследно исчезли в черном провале.

Яков досчитал до десяти и тихо прокрался к закрывшейся двери.

Он приложил ладонь к зазору между створкой и косяком, наклонился и принюхался. Из щели отчетливо тянуло сыростью и холодом подвала. Приложив ухо, он услышал удаляющиеся приглушенные шаги.

Любопытство пересилило всякий риск, как случалось в его жизни постоянно. Осторожно, боясь произвести малейший шум, Яков потянул за ручку. К счастью, дверь была не заперта. Бертинский, видимо, был уверен, что в этот час никто его не увидит, потому как все слишком боятся встретить призрака, а сам наверняка планировал в скором времени возвратиться.

За дверью начиналась крутая узкая лестница в подвал. Отчетливо запахло землей и ржавчиной.

Яков оставил проем открытым, чтобы не лишать себя единственного источника света, и ощупью стал спускаться. Темнота вокруг сгущалась, будто собиралась проглотить его. Лестница вывела в просторное, но низкое подвальное помещение, заваленное ветхими больничными койками, прочей сломанной мебелью и заколоченными пыльными ящиками. В дальнем конце за завалами он заметил слабый отсвет.

Ему удалось осторожно обогнуть груды хлама и подобраться ближе, когда под ногой внезапно что-то хрустнуло. Яков замер, но в ответ не услышал ничего, кроме скрежета.

Бертинский с увлечением возился с очередным замком за высокой стопкой старых каркасов от больничных кроватей. Доктор стоял спиной к нему перед еще одной дверью, которая была покрыта облупившейся зеленоватой краской в тон со стеной.

Наконец Бертинский с ворчанием отомкнул заевший замок, лязгнул засовом и исчез в открывшемся проходе.

Когда звук его шагов затих, Яков осторожно приблизился к таинственной двери. Оставленная щель была достаточно широкой, чтобы проскользнуть вслед за ним. Оказавшись по ту сторону, он замер, потому что вдалеке зажглась одинокая электрическая лампочка. Она слабо мерцала в полумраке, то вспыхивая с тихим треском, то вновь затухая и грозясь погаснуть окончательно.

Яков очутился в длинном тоннеле, напомнившем ему о потайных ходах, которые многие богачи закладывали в проекты своих усадеб, чтобы всегда иметь путь для бегства просто на всякий случай. Больница наверняка прежде была одним из таких частных особняков со множеством секретов.

Стены тоннеля были сложены из старого, потемневшего от времени кирпича, покрытого высолами и серым грибком. Под ногами лежал плотно утрамбованный земляной пол.

Яков принюхался и уловил запах не только затхлой сырости, но и свежих опилок, извести и того самого керосина. Здесь он ощущался особенно отчетливо.

Помедлив еще немного, Апраксин двинулся на свет. Совсем скоро он различил гул мужских голосов.

В конце коридора обнаружилась очередная приоткрытая дверь в просторное помещение, похожее на цокольный этаж большого здания.

То, что Яков увидел, заставило его забыть о суевериях и призраках окончательно.

Вне всяких сомнений, он очутился в заброшенном здании, что соседствовало с клиникой. Вернее, оно таковым казалось снаружи из-за высокого старого забора, заколоченных окон и неухоженного сада.

На самом деле внутри кипела работа. В свете нескольких керосиновых ламп, подвешенных к балкам, трое мужчин в замызганных телогрейках разгружали ящики со стройматериалами. В углу были сложены мешки с цементом, штабеля досок и бухты каната. Но самое интересное лежало на большом верстаке, где среди чертежей и планов сохла новенькая вывеска. Из своего укромного места за мешками Яков смог разобрать лишь часть слов, выведенных свежей красной краской:

…заводъ «Братья Мясоѣдовы»

Рассмотреть чертежи на таком расстоянии и не попасться было попросту невозможно.

Яков прислушался к голосам рабочих, но те обсуждали лишь разгрузку и решали, где лучше поставить ящики с гвоздями и скобами, чтобы потом их проще было доставать. Работать им было непросто. Подвал был полон под завязку.

– Не шибко вертитесь, а то опять тару опрокинете, – велел один из мужиков. – И так все провоняло.

Он махнул в сторону. Яков проследил за его жестом и заметил ряд больших канистр, стоявших прямо вдоль прохода. В таких обычно перевозили дешевые строительные растворители, вроде скипидара, обладающие едким запахом и пригодные для малярных работ. Вероятно, его Яков и спутал с керосином.

Подтвердить свою догадку Апраксину не удалось.

Один из рабочих выругался, споткнувшись о ящик, и доктор Бертинский, снявший пальто и закатавший рукава, объявился в поле зрения, чтобы выяснить, что случилось.

– Прекратите же орать по каждому поводу, – гневно отчеканил Аркадий Львович. – Сколько можно повторять: внимание привлекать нельзя никак. Вас вообще тут быть не должно.

Его взгляд скользнул по помещению и на долю секунды задержался на кипе мешков, за которыми прятался Яков. Прозвучал тихий вопрос, которого Яков не разобрал, но интонация показалась ему настороженной.

Затем Бертинский раскатисто чихнул. Так близко к его укрытию, что сердце Якова упало.

Его обнаружили. Медлить было нельзя. Апраксин пригнулся и, стараясь держаться в тени, бросился обратно по темному подземному ходу. На бегу он ударил по свисающей лампочке и разбил ее о стену, погрузив коридор в кромешную темноту.

За его спиной раздался возглас, потом еще один, и свет фонаря заплясал на стенах позади.

Яков влетел в подвал клиники, спотыкаясь о старый хлам, с силой захлопнул дверь-невидимку, опрокинул прямо на нее рамы ржавых кроватей и, не оглядываясь, помчался по лестнице наверх. Грохот получился такой, что наверняка разбудил бы и мертвого. Нужно было спешить и убраться как можно дальше.

Ему повезло – дверь в коридор клиники все еще была приоткрыта. Яков выскочил в знакомый больничный полумрак и попытался выровнять дыхание на пути к своей палате. Он сомневался, что люди Бертинского явятся искать его на территорию клиники.

План, который созрел в его мыслях, мог сильно не понравиться Эскису и Ломакину. Но сначала следовало предупредить обоих.

Вечернее солнце, уже мягкое и не такое ослепительное, как днем, заливало кабинет главного врача шафранным светом. Лучи его косым снопом лежали на темном письменном столе и поблескивали на серебряной чернильнице. Сладковатый аромат пурпурных гиацинтов, стоявших на подоконнике в высоком фаянсовом горшке, причудливо смешивался с запахом лекарств и горьковатым шлейфом крепкого кофе в трех чашках.

За большим окном в обрамлении тяжелой бархатной портьеры открывался вид на больничный сад, который был объят неспешным весенним пробуждением. На деревьях набухали первые почки, а молодой травы прибавилось, и в ее мелкой поросли пестрели золотистые цветочки гусиного лука. Стояла та тихая, умиротворяющая пора весеннего вечера, когда мир кажется исполненным гармонии и покоя, и так странно было думать, что за этой идиллической картиной скрываются подземные ходы, воровство и преступное предательство.

Сквозь ветви еще голых деревьев угадывался особняк напротив. Теперь он не казался столь уж заброшенным. Внимательный взгляд замечал протоптанные тропинки и строительный мусор, которого прежде не было.

Доктор Ломакин выглядел после их беседы еще более утомленным, чем накануне. Он ненадолго вышел к пациенту, оставив Эскиса и Якова наедине.

Алексей Константинович стоял у окна, заложив руки за спину. Его взгляд был прикован к дому напротив.

– Итак, наш призрак не просто пугает сестер и роняет пациентов, – задумчиво произнес Эскис. – Он строит. Вернее, готовит площадку для срочного строительства. – Он печально улыбнулся. – Меня всегда приводит в восторг то, как некоторые люди делят шкуру неубитого медведя, уверенные в своем успехе заранее.

Лицо Эскиса осталось непроницаемым, лишь легкая тень пробежала в его взгляде. Он вернулся к столу и сел в свободное кресло.

– А меня вот удивило, что наш доктор Бертинский, – Яков потер лоб, – оказался не чужд производственным процессам. Он там распоряжался как у себя дома. И кстати, его аллергический насморк в тех подвалах проявляется с особой силой. От запаха строительной химии, надо полагать.

Эскис кивнул. Его пальцы забарабанили по полированной столешнице.

– На самом деле то, что вы поведали, друг мой, подтверждает наши с Юрием Ивановичем догадки. – Он понизил голос. – По нашей информации, владелец соседнего участка – купец первой гильдии Семен Мяснов. Человек жесткий, деловой и неразборчивый в средствах. Он пытался выкупить эту землю еще у старого Самарина лет десять назад. Задумал открыть большой консервный завод на два участка. Предлагал баснословные деньги, но доктор был непреклонен. Он говорил, что это место предназначено для помощи страждущим. Мяснов, судя по всему, не оставил своих намерений. И нашел себе сообщника внутри клиники.

Яков тихо присвистнул.

– Значит, Бертинский просто продался и закатил весь этот спектакль с призраком, чтобы клиника поскорее прогорела и ее пришлось продать за бесценок?

– Похоже на то, – холодно подтвердил Эскис. – Страх, паника, падение репутации, несчастные случаи – все ведет к банкротству. Ломакин признался, что он уже на грани, поэтому за помощью ко мне и обратился. Он не выдерживает этого давления. Официальных доказательств у него нет, а без них в полицию обращаться бесполезно. Мяснов человек влиятельный, а Бертинский прежде не попадался. Вы застали его с поличным первым. Но нам нужна улика. Неоспоримое доказательство его связи с Мясновым.

Он пристально посмотрел на Якова, и в его взгляде появилось почти отеческое беспокойство.

– И вам нужно, чтобы я добыл эту улику? – Яков медленно выдохнул.

– Расписку, договор, деловую переписку… Все, что можно предъявить. Бертинский наверняка что-то хранит. В своем кабинете здесь, в больнице, или, что более вероятно, дома.

Яков натянуто улыбнулся.

– Кабинет его я уже изучил, – признался он. – Днем заглядывал, под предлогом недомогания. Там все чисто, даже слишком. Если что и есть, то не здесь. Значит, завтра наведаюсь к нему домой. Отпрошусь в город для прогулки. И буду очень осторожен. Знаю. Не извольте беспокоиться, Алексей Константинович. Оставьте только адрес. Но сначала, – Яков хитро прищурился, – я хочу поделиться с вами одним предположением.

После этого разговора его одолела прямо-таки настоящая бессонница. Сколько бы Яков ни ворочался под скрип пружин и храп Спиридонова, сон не шел. Мысли метались, не находя покоя, как у гончей, что чуяла скорую охоту. Глупо было отрицать его горячую любовь к риску и всякого рода опасностям. Посещение дома Бертинского как раз относилось к таким мероприятиям. Невозможно было предугадать, что именно его там ожидало.

Его размышления прервал тихий скрип двери. В комнату заглянуло ангельское девичье личико в белом чепце.

– Яков Петрович? – громким шепотом позвала его Марина. – Вы не спите? Слава богу. Пожалуйста, пойдемьте со мной. Я совсем позабыла о том, что вам необходимо принять капли на ночь. Если Софья Станиславовна узнает, она меня со свету сживет за мою рассеянность. Я так боюсь по ночам бродить из-за призрака.

Он приподнялся на локте, оценивая обстановку. Сосед Спиридонов храпел как ни в чем не бывало. Медицинская сестричка топталась на пороге, опасливо оглядываясь через плечо в темный коридор.

– «Проснитесь, я забыла дать вам снотворное?» – насмешливо спросил Яков и хитро подмигнул девушке. – Если хотели побыть со мной наедине, так бы сразу и сказали.

– Нет же. – Марина насупилась и часто заморгала. – Я просто ваши лекарства оставила в процедурной. Я одна сегодня дежурю, фельдшер отпросился. – Она сплела вместе пальцы в молитвенном жесте и горячо прошептала: – Я боюсь одна ходить в такую пору. Пожалуйста, не смейтесь.

Мысль о том, что это все чересчур подозрительно, промелькнула у Якова с первой же секунды, стоило сестричке объявиться посреди ночи. Слишком уж настойчиво она его звала.

«Если они хотят меня убрать, значит, я на верном пути. Рискнем», – подумалось ему.

Эскис бы непременно отругал его за такое.

– Конечно, душа моя, – ласково сказал Яков вслух, выбираясь из постели. – Я в любом случае буду рад вашей премилой компании и ни в коем случае не стану над вами смеяться. – Он надел халат и снова подмигнул Марине. – Ведите и ничего не бойтесь. Я с вами.

Без приключений они миновали тихий сумрачный коридор.

Процедурная была погружена в полумрак. Горела лишь одна маленькая лампа под зеленым абажуром. Она отбрасывала текучие чернильные тени на инструменты и препараты в стеклянных шкафах. Никого, кроме них, там, разумеется, не было.

– Присядьте, Яков Петрович, – засуетилась Марина, пододвигая ему табурет. – Сейчас, я только капли для вас приготовлю, а вы посидите, мне так спокойнее.

Она завозилась у стола спиной к нему. Яков заметил, как нервно вздрагивают ее плечи, пока она капала в мерный стакан лекарство.

– Вот. – Девушка подошла так близко, что едва сама не села к нему на колени, и мягким, заискивающим голосом спросила: – Позвольте мне?

Марина поднесла маленький стаканчик с жидкостью прямо к его губам, но Яков не спешил ничего пить. Настойчивое кокетство он воспринял с улыбкой и медленно положил левую руку на талию девушки. Марина смотрела на него сверху вниз напряженно и выжидающе.

Не сводя с нее взгляда, Апраксин подался вперед и шумно потянул носом. Мятный, пряный запах предложенного лекарства показался ему незнакомым. Отличным от того, что прежде давали ему медсестры по предписанию доктора Ломакина.

– Ну что же вы, Яков Петрович? – Марина невинно похлопала ресницами и придвину-лась к нему еще теснее. – Пейте уже, не томите.

Яков отстранился.

– Боюсь, душенька, ваш призрак снова перепутал этикетки. Уверяю, что это не мой препарат.

– Ах, какой же вы несносный. – Девушка надула губы. – Так и думала, что с вами проблем не оберешься.

Прежде чем он сообразил, наивная сестричка переменилась. В ее правой руке блеснул шприц.

Он не успел среагировать. Она действовала с обманчивой плавностью и неожиданной быстротой. Игла воткнулась Якову в плечо молниеносно. Острый укол в руку, резкое движение поршня – и холодная волна тут же разлилась по телу.

– Что вы…

Он оттолкнул сестричку и выдернул опустевший шприц. Вскочил на ноги. Сделал неуверенный шаг к отступившей Марине. Пошатнулся. Потому что мир вдруг накренился и поплыл куда-то в темноту.

Последним, что Яков увидел, было лицо склонившейся над ним девушки. Ее робкая улыбка превратилась в жесткую усмешку, исказившую милые черты.

– Это поможет вам от бессонницы.

Он очухался из-за едкого запаха, который навязчиво забивался в ноздри. Голова кружилась и пылала. Густо пахло скипидаром, будто он плавал в нем.

Яков попробовал пошевелиться. Его руки были стянуты грубой веревкой, а тело ломило от неудобной позы. Он лежал на холодном полу больничной прачечной. Освещенные колеблющимся пламенем керосиновой лампы, спиной к нему стояли двое: доктор Бертинский и Марина.

– …и когда здесь все вспыхнет, – с присвистом говорил Бертинский, чья аллергия в очередной раз разбушевалась из-за едких паров, – никто и не подумает, что это поджог. Спишут на призрака. Все уже и так в него поверили. А то, что новый пациент, страдающий лунатизмом, погиб, так это превосходно. Даже идеально. Несчастный случай с летальным исходом. Клинике от такого никогда не отмыться.

Он с кряхтением поднял большую канистру и принялся щедро расплескивать ее содержимое по полу, облил груду грязного больничного белья, сложенного в углу, и в очередной раз прервался, чтобы чихнуть в платок.

Бледная Марина с лихорадочно блестящими глазами держала в трясущихся руках зажженную масляную лампу.

– Только бы поскорее, Аркадий Львович, – кусая губы, взмолилась она. – Я не могу больше этого запаха выносить.

– Потерпи, дура! – рявкнул на нее Бертинский, снова чихнув в платок. – Скоро все закончится. И мы будем с тобой богаты. Очень богаты.

Яков лежал неподвижно, но вовсе не бездействовал. Выживание на улицах его многому научило. Первым делом он определил, что веревки намотаны второпях и кое-как. Почувствовал, как между петлей и запястьем обнаружился небольшой зазор, достаточный для того, чтобы у него появился шанс. Медленно и едва заметно Яков начал работать пальцами, скручивая кисть и чувствуя, как грубые волокна веревки впиваются в кожу. Боль была неприятной, но, к несчастью, знакомой – своеобразной ценой свободы. Выпутываться ему было не впервой в буквальном смысле.

– Смотрите-ка, наш барин очнулся, – усмехнулась Марина, заметив его движение.

Бертинский обернулся. Его покрасневшее лицо, искаженное злобой и аллергическим страданием, напоминало опухшую маску.

– Ничего, – проворчал он. – Ему недолго осталось. Вместе со всем этим старьем сгинет. Незачем было по ночам колобродить и разнюхивать. Думали, я совсем идиот, чтоб обо всем не догадаться? Сначала Ломакин нос свой стал совать. Потом этот столичный докторишка нарисовался. А на следующий день – «богатенький» пациент, которому до настоящих холеных юнцов ой как далеко.

Дослушивать излияния Бертинского Яков не собирался. Ему как раз удалось высвободить одну руку, и более медлить он не стал. Рывком вскочил на ноги, отбросив сползающие веревки. Голова кружилась, тело не слушалось, но воля к жизни взяла свое.

– Пожар! – крикнул он, чтобы привлечь внимание остальных обитателей больницы, но голос прозвучал сипло.

Бертинский, не ожидавший такого, отшатнулся, но затем выронил канистру и бросился на «пациента». Он был коренастым и сильным. В другой ситуации у него были все шансы справиться с ошалевшим после укола Яковом. Если бы не аллергия.

Они сцепились в полумраке, опрокидывая на пути мебель. Яков попытался изловчиться и повалить противника. Бертинский же хрипел, чихал и изрыгал ругательства. Доктору удалось на мгновение отпихнуть Якова.

– Марина! Лампу! – закричал Бертинский, сплевывая кровь с разбитой губы. – Бросай!

Но девушка застыла в ужасе. Она стискивала в дрожащих руках керосиновую лампу так, словно не собиралась ее отпускать никогда.

Пламя внутри заплясало.

– Бросай, дура! – проревел доктор, делая шаг к пошатнувшемуся Якову.

В этот миг его скрутил спазматический приступ чихания. Такого, словно доктора могло вот-вот разорвать изнутри. Он встал, широко расставив ноги, беспомощно и комично склонился вперед и уперся в собственные колени, чтобы не рухнуть на пол, прямо в лужу скипидара.

Яков схватил ртом воздух, готовый рвануть к Марине и отнять у нее лампу до того, как произойдет непоправимое.

Но стоило ему сделать шаг, как девушка пронзительно завизжала.

Под звуки ее оглушительного визга и раскатистого чихания доктора дверь в прачечную с грохотом распахнулась, и в проеме, озаренные светом фонарей, возникли силуэты. Впереди всех был Эскис с лицом суровым и разгневанным. За ним – двое городовых в синих мундирах с оружием на изготовку. Замыкал процессию доктор Ломакин в медицинском халате, наброшенном поверх светского костюма.

От испуга Марина захлебнулась криком и выронила лампу. Стекло со звоном разбилось, и по полу потекло горящее масло.

Алексей Константинович подоспел быстрее, чем кто-либо успел опомниться. На ходу он сорвал с себя дорогое пальто и накрыл им горящую лужу до того, как она встретилась с разлитым скипидаром.

Городовые скрутили чихающего Бертинского.

Марина зарыдала и медленно сползла на пол. Она спрятала лицо в ладонях и взвыла так, словно только что осознала случившееся.

Яков, тяжело дыша, отошел в сторону. Он прислонился к холодной стене. Адреналин отступал, сменяясь слабостью и тошнотой.

Апраксин наблюдал, как городовые надевают наручники на Аркадия Львовича, который теперь был не грозным «призраком», а просто взъерошенным, чихающим и жалким человеком в дорогом, но испачканном скипидаром пиджаке.

Эскис подошел к нему. По пути он щелкнул выключателем и зажег электрические лампы под потолком. Стало светлее и спокойнее.

– Яков Петрович, целы?

– Цел. – Яков попытался улыбнуться, но улыбка вышла вымученной. – Как видите, сработал мой план. Бертинский сам прокололся и за мной пришел, заметив мой шпионаж. И никакие доказательства искать не надобно. Попался с поличным.

Эскис с укором покачал головой. От него не укрылись ни ссадины на запястьях, ни следы драки на лице его подопечного. Однако вместо упрека в его глазах промелькнуло уважение.

– Я предупреждал, что он опасен.

– Зато теперь у вас есть все улики, – хрипло ответил Яков и, закрыв глаза, добавил: – И кажется, мне срочно требуется тот самый покой и постельный режим, который вы так настойчиво мне рекомендовали. Только без новой охоты за призраками.

Прозрачное, свежее утро умыло уездный городок, дохнуло легким туманом и превратило ночной кошмар в Самаринской больнице в скандальную историю, которую еще долго будут обсуждать.

Солнце, такое по-апрельски нежное, заливало фасад клиники жидким золотом. Вся природа, от каждой травинки до набухших, лоснящихся на солнце почек на старых липах в саду, дышала обновлением и покоем.

У главного входа на отполированном гранитном крыльце стояли двое, безмолвно наблюдая за пробуждающимся днем.

Алексей Константинович Эскис, чей безупречный реглан погиб, спасая клинику от пожара, набросил на плечи больничный клетчатый плед, но это нисколько его не смущало. Доктор медленно потягивал из фарфоровой чашки душистый, обжигающе горячий кофе.

Рядом с ним, прислонившись к колонне, стоял Яков. На нем был тот самый дорогой костюм, в котором он прибыл, но сейчас он выглядел в нем иначе. Как отыгравший свою роль реквизит, ставший после спектакля собственностью артиста. Воротник рубашки был расстегнут, открывая свежий синяк на шее. В руках он сжимал простую глиняную кружку.

Яков был уверен, что пахнет от него далеко не кофе, а тем ужасным дешевым скипидаром, который оказался на удивление стойким.

– Ну, Яков Петрович, – нарушил молчание Эскис, глядя на двух воробьев на песчаной дорожке. – Кажется, ваше лечение можно считать успешно завершенным. Нервы, я надеюсь, пришли в полный порядок?

Яков усмехнулся. Всклокоченные черные кудри и ссадина под левым глазом придавали его лицу оттенок лихого удальства, контрастируя с ясной безмятежностью утра.

– Премного благодарен, Алексей Константинович, – отозвался он. – Санаторий ваш – одно удовольствие. Особенно ночные процедуры с элементами борьбы за выживание хороши. Действуют куда лучше всяких микстур. Прямо закалка для души.

Эскис покачал головой. Он попытался сохранить серьезное выражение лица, но в уголках его губ все равно возникли легкие морщинки, выдающие улыбку.

– Шутки шутками, а без вас мы бы вряд ли справились. Юрий Иванович бесконечно вам благодарен. Да и я тоже. Вы поступили как настоящий друг.

– Да пустяки, – отмахнулся Яков. Он потянулся, и тень от его высокой, крепкой фигуры легла на солнечные ступени.

– Мы решили, что вторую часть гонорара за несостоявшееся лечение вы можете оставить себе. Заслужили всецело.

– А вот за это благодарю. Нелегкая это работа – лежать в дорогой клинике, знаете ли. Куда сложнее, чем в карты обыгрывать легковерных купчиков.

Он допил кофе до дна и поставил глиняную кружку на каменный парапет. Со стороны улицы донесся стук отъезжающей полицейской пролетки. Приставы увозили последние материальные доказательства вчерашнего преступления, на которые указал сам сломленный Бертинский. В порыве отчаяния, или же под действием препаратов от аллергии, он откровенно признался, что помогал Мяснову разорить больницу от обиды. Его не назначили главным врачом после смерти Самарина, отдав предпочтение более молодому и энергичному Ломакину. Аркадий Львович подобного оскорбления не снес. И Марину подкупил, чтобы она помогала в организации саботажа и мелких происшествий, а когда нужно, даже «видела призрака собственными глазами».

Все было кончено.

– Нам, пожалуй, тоже пора возвращаться в Петербург. – Яков снова потянулся, расправляя плечи и с наслаждением чувствуя, как утреннее солнце греет спину через ткань. – Не хочу, чтобы меня здесь запомнили. К тому же, – он многозначительно подмигнул, – меня в городе ждут неоконченные дела. Без меня там, поди, уже скучают люди.

– А эти люди заточены в Смольном, надо полагать? – Алексей Константинович деликатно дернул бровями.

– Как вы точно выразились.

Эскис понимающе кивнул, но не сказал более ничего.

Прежде чем попрощаться с доктором Ломакиным и уехать, они постояли еще пару минут. Два очень разных человека из совершенно разных миров, объединенные крепкой дружбой и десятком общих тайн, к которым сегодня прибавилась еще одна.

Воздух был свеж и сладок. Апрельское солнце пригревало все сильнее, обещая по-настоящему теплый день. Казалось, что сама весна, вступив в свои права, наконец отогнала прочь всех призраков до последнего.

Середина мая. Все цветет и пахнет, хмельной воздух кружит голову.

Родион Филиппович Тарлов, совершенно забыв о том, что ему уже вот-вот стукнет шестьдесят, можно сказать, юбилей на носу, подпрыгнул, как мальчишка, и поймал губами на лету падающий лепесток.

– Черемуха, – произнес он вслух и весело рассмеялся.

А собственно, почему бы ему не веселиться? Он состоявшийся человек. Бизнес его идет в гору, деньги сами текут на счет. Часть заработанного он, разумеется, пускает на развитие бизнеса. Старость его не пугает – Родион Филиппович привык жить настоящим. А в настоящем у него взрослый сын, наследник. И не оболтус какой-то, а умный, способный парень, несмотря на отцовские деньги, поступил на бюджетное отделение, окончил вуз с красным дипломом и готов приступить к работе.

Тарлов планировал провести сына по карьерной лестнице с самого низа и до вершины, чтобы он на своей шкуре почувствовал и изучил все до малейших деталей и подробностей. Так что Родион Филиппович был уверен, что бизнес он передаст в надежные руки. Но об этом ему думать рано. Да, рано!

Тарлов громко рассмеялся и только потом оглянулся по сторонам, не видит ли кто, как солидный господин в дорогущем костюме и итальянских туфлях веселится, как сорванец, не имеющий ни забот, ни хлопот.

Убедился в том, что народу на улице до него не было никаго дела. Каждый был занят своими мыслями.

Дойдя до платной стоянки, Родион Филиппович сел за руль своей крутой иномарки. На дорогу он выехал не сразу, его поглотили сладкие воспоминания о ночи, проведенной с Вероникой.

Вероника была той еще штучкой! Родион Филиппович от удовольствия зажмурил глаза. И вся ночь в мельчайших подробностях снова прокрутилась на его внутреннем экране.

Он искренне пожалел о том, что не может проводить с Вероникой каждую ночь. Тарлов был женат. И его жена Елена думала, что сейчас ее муж в командировке в другом городе. Вернее, сегодня он как раз и должен возвратиться. Для Вероники он выкроил целых пять дней, но они пролетели, как одно мгновение. Длинноногая брюнетка Вероника была на год моложе его сына. И на пять лет моложе его жены Елены, тоже длинноногой, с осиной талией, но только не со смоляными, а с золотистыми волосами.

Тарлов вспомнил, как, увидев Елену четыре года назад, потерял голову и уже через полгода повел ее в загс. Ему тогда не приходило в голову, что жена может так скоро приесться. Теперь Елена по сравнению со сладчайшей Вероникой казалась ему пресной и безвкусной. Но ничего не поделаешь. Он бы и оставил ее, но брат Елены был не последним человеком в мэрии, а ссориться с шурином не входило в планы бизнесмена. Так что Веронике придется довольствоваться ролью его любовницы.

О своей поспешной женитьбе на Елене Родион Филиппович пожалел довольно скоро. И все потому, что молодая жена не сошлась характером с его единственным и любимым сыном. Елена и Илья жили как кошка с собакой.

Тарлов был не против того, чтобы разъехаться с Ильей. У него был загородный дом, и он хотел увезти Елену туда. Но молодая жена категорически не желала жить за городом. Предложение мужа купить для них новую квартиру Елена тоже отвергала.

Как подозревал Тарлов, супруга его не хотела переезжать из-за вредности и упрямства, которое про себя он называл ослиным. Однажды он даже сказал жене, что Илья в любую минуту может вымести их отсюда поганой метлой.

Елена ощерилась – не посмеет.

И Илья на самом деле не смел или, скорее, жалел отца.

Посторонний человек мог бы спросить: почему Родион Филиппович не переселит на новую жилплощадь сына?

Дело упиралось именно в эту квартиру. Она по воле его покойной жены полностью принадлежала Илье.

Так что отец и тем более его молодая жена жили в ней, что называется, на птичьих правах.

Проводив любовника, Вероника Кострова занялась уборкой. На работу ей спешить не надо было. Будучи айтишницей, Вероника работала по удаленке. Она была девушкой самостоятельной и не бедствовала.

С Тарловым она познакомилась совершенно случайно. Вероника торопилась на деловую встречу, и вдруг, буквально в середине пути, ее автомобиль, сердито фыркнув пару раз, остановился как вкопанный. Пришлось вызывать техпомощь. Приехавшие ребята забрали машину, оставив Веронику стоять у обочины. Ей ничего не оставалось, как тормознуть первую попавшуюся машину. Ее владельцем оказался Тарлов. Увидев, что перед ним приличная девушка, мужчина вызвался довезти ее до места назначения.

Когда она выпорхнула из его автомобиля, он неожиданно спросил, надолго ли она задержится там, куда так спешит.

Она ответила:

– Часа на полтора.

– Тогда я вас подожду, – сказал он.

– Зачем? – искренне удивилась Вероника.

– Должен же кто-то отвезти вас домой, – ответил он спокойно.

– Вообще-то да, – согласилась Вероника.

Внутренне она решила, что мужчина шутит. Ей даже в голову не пришло, что он на самом деле будет ее ждать.

Завершив свои дела и оказавшись на улице, Вероника вытащила смартфон, чтобы вызвать такси.

Но тут ее окликнули:

– Девушка, куда же вы?

Вероника оглянулась и увидела вышедшего из своей машины того самого мужчину.

– Вы? – вырвалось у Вероники.

– Я, – ответил он. – А вы что же, Деда Мороза ожидали увидеть?

– Я не знаю, – растерянно ответила она. А потом ее рот чуть ли не до ушей растянулся в улыбке.

– Чему вы улыбаетесь? – проворчал он, как ей показалось, чуть ли не по-отцовски.

– Да просто так, – честно ответила Вероника.

– Вы домой собираетесь ехать? – спросил мужчина.

– Собираюсь, – ответила Вероника.

– Тогда прыгайте в салон.

И она запрыгнула.

– Где вы живете?

И Вероника, не задумываясь, что она рискует своей безопасностью, легко назвала свой адрес.

– Дома у вас есть что-то из съестного? – неожиданно спросил он.

– Нет, – весело рассмеявшись, ответила она.

– Ох уж эти мне современные девушки, – то ли в шутку, то ли всерьез посетовал новый знакомый.

Вероника молча пожала плечами.

– В таком случае, – решил он, – предлагаю заехать в какое-нибудь кафе и пообедать.

– Не возражаю, – легко согласилась Вероника.

Через некоторое время, глядя на нее краем глаза в зеркало, Тарлов завел разговор:

– Ну уж если мы с вами вместе едем в кафе, то давайте хотя бы познакомимся. Я Родион Филиппович Тарлов. А вы?

– Вероника.

– И все? – Он вопросительно приподнял бровь.

– Вероника Романовна Кострова.

– Ну это хотя бы что-то, – все тем же ворчливым тоном заключил он.

Вероника улыбнулась.

Немного позже, сидя за столиком в кафе, Родион Филиппович смотрел, как ловко орудует сначала ложкой, а потом ножом и вилкой Вероника, и одобрительно улыбался.

За чаем они мило болтали ни о чем, но, как им самим казалось, обо всем на свете.

Когда им принесли счет, Вероника протянула официанту свою карту, но Тарлов решительно отстранил ее руку.

Вероника слегка улыбнулась.

На выходе он купил девушке цветы, и она приняла их.

Тарлов довез Веронику до подъезда. Напрашиваться в гости не стал, но номер телефона попросил. И она ему не отказала.

Он позвонил ей спустя два дня. Из той болтовни за столиком в кафе Тарлов запомнил, что Вероника любит классическую музыку, поэтому пригласил ее в филармонию. Она удивилась, но согласилась.

Во время концерта Тарлов почти не слушал музыку, а не сводил глаз с Вероники.

Потом он уговорил ее ненадолго зайти в ресторан. Чувствовал, что ей не хочется, видел, что она где-то там, внутри себя.

Но девушка, наверное не желая обидеть его, согласилась.

Он отвез ее домой. Прощаясь, спросил, не хочет ли она пригласить его к себе в гости.

– Не сегодня, – тихо ответила она.

– Я понимаю, что не сегодня, – согласился он. – Но когда?

– Я позвоню вам, – пообещала Вероника и скрылась за дверью своего подъезда.

– Ни спасибо тебе, ни до свиданья, – проворчал себе под нос Тарлов и, забравшись в свой автомобиль, отправился домой.

Дома его никто не встретил. Он догадался, что жена и сын уже спят каждый в своей комнате. По негласному уговору с сыном отец с Еленой занимали первый этаж. Но спали они с женой в разных комнатах, поэтому, не тревожа жену, Родион Филиппович отправился к себе.

Вероника не звонила ему почти целую неделю. И он, проявляя характер, тоже ей не звонил.

Наконец долгожданный звонок раздался. После обмена приветствиями Вероника предложила:

– Приходи ко мне сегодня на ужин. Придешь?

– Конечно! Во сколько?

– К семи.

– Понял. Жди.

От радости, накрывшей его волной, Родион Филиппович не сразу сообразил, что они с Вероникой перешли на «ты». И она сделала это первой.

«Так даже лучше», – подумал Тарлов.

Весь день он летал как на крыльях. Не забыв предупредить Елену, что ему срочно нужно уехать из города, он купил корзину ярко-алых роз, огромный торт и к назначенному часу отправился к Веронике.

Едва открылась дверь, как он почувствовал, что она ждала его. И волновалась.

Стол для ужина был накрыт в гостиной. Он догадался, что готовила она сама и даже достала гостевой сервиз. Правда, свечи зажечь забыла. Вернее, свечей вообще не было. Зато под потолком сверкала огнями хрустальная люстра под старину.

И еще он обратил внимание на рояль. Да и как не обратить, если он занимал больше трети комнаты.

«Ого», – подумал мужчина про себя и спросил:

– Ты занимаешься музыкой?

– Нет, хотя немного играю, – скромно ответила девушка.

– Тогда зачем рояль?

– Остался от отца. Он был пианистом.

– Был?

– Да. Отец ушел из жизни совсем молодым.

– Мне очень жаль.

– Ничего. Уже отболело, – тихо проговорила Вероника.

– А где твоя мама? – не смог сдержать любопытства Тарлов.

– Она вышла замуж, когда мне исполнилось восемнадцать лет, и теперь живет за границей.

– Вот как, – только и сумел сказать он. Но в глубине души отсутствие поблизости родителей Вероники порадовало его.

После ужина он попросил Веронику сыграть, и она не отказала. Играла бегло, но не виртуозно, это он, скорее, почувствовал, чем понял. Но кому это мешает? Вон Чайковский был гениальным композитором, однако его игра на рояле, по воспоминаниям современников, была хоть и беглой, но не выдающейся.

– Давай выключим свет, – слегка охрипшим голосом попросил Тарлов.

– Давай, – ответила Вероника. Погасила верхний свет и включила торшер.

И тут-то все и произошло. Они, не сговариваясь, бросились в объятия друг к другу.

После этого влюбленные стали встречаться. Сначала урывками, потом Тарлов начал придумывать для себя командировки, симпозиумы и прочее, для того чтобы оставаться с Вероникой не на одну ночь, а на несколько. Он даже умудрился на неделю вывезти ее за город в дом отдыха.

Вероника была счастлива, и это не могло искренне не радовать его.

Тарлов не задумывался, сколько именно будет длиться их связь. Пока его все устраивало и, чего греха таить, приносило море удовольствия.

Приехав на этот раз домой, Тарлов застал жену заплаканной.

– Что случилось, Елена? – спросил он строго.

– Я беременна, – пролепетала жена.

Родион Филиппович застыл на месте, как соляной столб.

– Ты что, не рад? – капризно спросила жена.

– Рад, почему не рад, – сумел он выдавить из себя.

Честно говоря, Родион Филиппович не планировал иметь еще детей. Ему хватало Ильи. И он не представлял, как все это заново – беспомощный комочек, принесенный из роддома, писк, визг, бессонные ночи. А еще он не без оснований подозревал, что его жена не захочет сама возиться с ребенком. А это значит, что в их доме появится совершено посторонний человек – няня для ребенка. Как будто им мало приходящей домработницы Вассы Аркадьевны Патомак.

Эта Васса, как и квартира сыну, досталась им от покойной жены. Высокого роста, с усиками над верхней губой, басовитым голосом, она казалась Тарлову гренадершей, и он где-то в глубине души даже побаивался ее. Но уволить не решался, да и сын, как он догадывался, был бы против.

Васса держала дом в идеальной чистоте, превосходно готовила, и поэтому Елена соглашалась ее терпеть, делая вид, что это она держит домработницу, а не домработница держит в руках весь их дом.

– И какой у тебя срок? – со вздохом спросил Родион Филиппович.

– Два месяца, – ответила Елена и возмутилась, – только я вот особой радости на твоем лице не вижу!

– Это потому, что я не ожидал такого… – он запнулся, так как с его языка чуть не слетело слово «подвоха». Но он овладел собой и сказал, – сюрприза.

– А чего ты ожидал? Я молодая здоровая женщина.

– Но ты говорила мне, что предохраняешься!

– Предохранялась, – поджала она губы, – но потом мне захотелось родить ребеночка. Думала порадовать тебя!

– Невелика радость! – вырвалось у него. – Стар я уже младенцев нянчить!

– Я сама вынянчу, – огрызнулась жена.

– Как же, вынянчит она! Дождешься от тебя!

– Няню наймем!

Родион Филиппович схватился за голову и пулей выскочил из дома. Сел за руль своей машины и поехал куда глаза глядят.

Неизвестно, сколько времени Тарлов колесил по городу. Он даже маршрута своего путешествия не помнил, пришел в себя на окраине города возле какого-то заброшенного оврага, в который чуть было не свалился. Затормозив на самом краю, он очухался и пришел в себя.

– Чего я, собственно, бешусь, – пробормотал он вслух. – Ребенок уже зачат, и никуда от него не деться. Придется растить. Ну, был у меня один сын, теперь будет два. Дел-то! Я же не нищий. Вырастим и на ноги поставим. Жаль, что с Вероникой теперь придется расстаться. Елену в ее положении расстраивать нельзя. А то родится бог знает кто.

Тарлов положил голову на руль и стал думать, как ему наиболее безболезненно расстаться с Вероникой. Остановился он на той мысли, что нужно просто честно ей во всем признаться. Вероника девушка умная, она поймет его, простит и отпустит.

Примерно так оно все и произошло. Вечером на следующий день Тарлов решил поехать к Веронике. Откладывать он не стал. Побоялся, что даст слабину и ни в чем не признается, так и будет тянуть время и жить на две семьи. А там, не дай бог, и Вероника забеременеет. Что ему тогда? Только и останется, что сигануть в этот овраг.

Родион Филиппович дал задний ход и отъехал от края образумившего его оврага.

Выехав на дорогу, отправился домой, где нашел в себе силы успокоить заплаканную Елену и пообещать ей, что все будет хорошо.

К разговору с Вероникой он готовился весь следующий день. А когда пришел к ней и увидел, как она обрадовалась ему, сердце Родиона Филипповича затрепетало, а язык пристыл к гортани. Но он нашел в себе силы и выложил все, что должен.

– Так ты женат? – удивилась Вероника.

– Конечно, – подтвердил Тарлов. У них до этого ни разу не заходила речь о его семейном положении. Про себя он подумал, что она сама могла бы догадаться, ведь не маленькая уже.

– Выходит, что у тебя теперь второй сын родится? – спросила Вероника. Он не услышал в ее голосе никакого волнения. И подтвердил без особого энтузиазма:

– Выходит, что так.

– А меня ты бросаешь? – спросила она, и голос ее прозвучал почти равнодушно.

– Что значит бросаю? – делано возмутился он. – Ты же не вещь какая-то.

– Не вещь, – согласилась Вероника.

– Ну вот, – почему-то обрадовался он. – Мы взрослые люди, понимаем друг друга и просто расстаемся.

– Ты прав, – отозвалась она безразлично. – Мы взрослые люди. Нам было хорошо вместе. А теперь мы расстаемся.

– Вероника, ты умничка! – Он подошел к ней и по-отечески чмокнул ее в лоб. Спросил: – Так я пошел?

– Иди.

Когда за ним захлопнулась дверь, Вероника уронила голову на кухонный стол и горько заплакала.

Когда она успокоилась, то спросила себя: и чего я реву?

Она искренне привязалась к своему любовнику и думала, что он женится на ней. И только сейчас Вероника осознала, что с самого начала видела в Тарлове отца, в котором она подсознательно нуждалась всю жизнь и которого у нее не было.

Держа в голове эту мысль, Вероника сходила в ванную, тщательно умылась и стала думать о том, как ей жить дальше без него, без человека, к которому она успела привязаться.

Прошел месяц. Родион Филиппович поначалу сильно скучал по Веронике, но потом его жизнь вошла в привычное русло, и он весь сосредоточился на будущем отцовстве.

Они с женой пока не говорили Илье, что у него скоро появится братик. Тарлов догадывался, что эта новость не слишком-то обрадует его сына. Однако рано или поздно ему придется смириться с этим.

В тот день они с женой пили вечерний чай, когда смартфон Родиона Филипповича тихо звякнул, сообщая, что пришло эсэмэс.

Тарлов без особого любопытства открыл его. И вот тут-то его глаза полезли на лоб. После чего он открыл рот, но, не издав ни единого звука, закрыл его с такой силой, что клацнули зубы.

– Ты чего? – испуганно спросила жена.

Ничего не ответив, он вскочил со стула и стал бегать по кухне из угла в угол. Смартфон выпал из его рук, когда Родион Филиппович обеими руками схватился за голову, а потом, постанывая, стал дергать себя за волосы.

Елена осторожно подняла смартфон и прочитала сообщение: «Ты больше никогда не увидишь своего сына. Если обратишься в полицию, то получишь его по частям».

– Они не требуют выкупа, – сказала Елена, – и это уже хорошо.

– Что же в этом хорошего?! – завопил Тарлов, вырвав из рук жены телефон, обозвал ее дурой набитой, думающей только о его деньгах, и выбежал из кухни. Он заперся в своем кабинете и стал обзванивать близких друзей с одним-единственным вопросом: есть ли у них проверенные люди в полиции, которые могли бы помочь его беде в частном порядке.

Надежных людей в полиции ни у кого не оказалось. Зато ему дали номер телефона частного детектива и заверили, что этот человек может все.

– В смысле все? – закричал Тарлов.

– В том смысле, что кого угодно из-под земли достанет.

– Мне не надо из-под земли! – еще громче завопил Тарлов. – Мой сын нужен мне живым!

– В переносном смысле из-под земли, – ответили ему.

– Адрес! Адрес! – Родион Филиппович затопал от нетерпения ногами.

– Только телефон, – ответил собеседник. – Ехать без договоренности бесполезно, даже на территорию коттеджного поселка не пропустят.

– Он живет за городом?

– Она.

– Она? – разочарованно переспросил Тарлов.

– Она! И если хочешь спасти сына, звони, не откладывая.

Тарлов, отключив связь, послушался совета старого товарища и набрал номер стационарного телефона.

На его звонок, к явному облегчению Родиона Филипповича, ответил мужской голос:

– Детективное агентство «Мирослава» слушает.

– Помогите! – крикнул Тарлов и внезапно закашлялся.

– Чем мы можем вам помочь? – спросил все тот же приятный мужской голос.

– У меня похитили сына, – прошептал Родион Филиппович.

– Сколько лет ребенку?

– Двадцать три года.

– Почему вы решили, что его похитили?

– Мне пришлю эсэмэс.

– С требованием выкупа?

– В том-то и дело, что нет. Его обещают убить.

– Приезжайте завтра к нам к девяти утра.

– Я приеду сейчас!

– Нет, завтра утром. Ночью все равно ничего сделать невозможно.

– Пожалуйста!

– Нет.

– Хорошо, – был вынужден смириться Тарлов. – Диктуйте адрес.

Адрес был записан, и последнее, что он услышал перед тем, как отключилась связь, были слова:

– И не вздумайте приезжать раньше назначенного срока. В противном случае вам придется ждать своего часа возле ворот.

– Я понял, – выдохнул Тарлов. Но понял он и то, что его больше не слышат.

Утром он с удивлением заметил, что из их почтового ящика что-то торчит, и, потянув за край, обнаружил плотный целлофановый пакет. Открыл он его только тогда, когда сел в машину, заглянул вовнутрь, потом вытащил содержимое, рассмотрел его и быстро засунул обратно.

Мужчину так сильно трясло, что он испугался, что не сможет вести машину. Но все-таки усилием воли взял себя в руки и тронул автомобиль с места.

Приехал он, конечно, раньше назначенного срока, но, как его и предупредил невидимый собеседник по телефону, ждать пришлось при въезде в коттеджный поселок. «Как медленно тянется время, – терзался при этом он. – Я сойду с ума! Я не выдержу этой муки».

Но Родион Филиппович явно недооценивал себя. Он выдержал и дождался.

Того, кто разговаривал с ним накануне, Тарлов увидел только тогда, когда выбрался из машины, оказавшись на территории земельного участка частного детектива Мирославы Волгиной.

Встретивший его блондин представился:

– Морис Миндаугас, – и повел гостя в дом.

Кроме блондина Тарлова еще встретил большой пушистый черный кот. Увидев этого кота, Родион Филиппович отшатнулся в суеверном страхе и принялся креститься.

– Он не кусается, – холодно произнес блондин и добавил: – У него есть белое пятнышко.

– Белое пятнышко, – машинально повторил Тарлов и последовал за Морисом. Тот довел его до двери, открыл ее и пригласил: – Проходите, пожалуйста, детектив вас ожидает.

Родион Филиппович послушно сделал несколько шагов и замер на пороге.

– Проходите, не бойтесь, – прозвучал женский голос.

Тарлов посмотрел прямо перед собой и увидел молодую женщину, он бы сказал, девушку.

Родион Филиппович почему-то ожидал, что она добавит: я не кусаюсь.

Но нет, она только улыбнулась и жестом предложила ему сесть.

Он сел на стул напротив нее. Их разделял стол.

– Итак, я Мирослава Волгина, частный детектив. Вы…

– Тарлов я, – поспешно перебил он. – Родион Филиппович. У меня похитили сына!

– Может, он сам ушел? – осторожно спросила она.

– То есть как ушел? – заморгал Тарлов.

– По телефону вы сказали, что вашему сыну двадцать три года, и он мог уйти куда-то с друзьями. С девушкой.

– Нет! Вчера мне прислали эсэмэс с угрозой. А сегодня… – Он мертвенно побледнел.

– А сегодня? – переспросила Мирослава.

– Я принес вам трусы! – выпалил мужчина и положил на стол перед детективом пакет.

– Трусы? – не сразу поняла она.

– Да! Трусы моего сына. Они лежали в пакете в моем почтовом ящике.

– Вы открывали пакет? – спросила детектив.

– Да! Иначе как я, по-вашему, понял бы, что это трусы моего сына!

– Вы вынимали их?

– Да! И на них кровь моего сына!

– Почему вы решили, что это кровь вашего сына?

– А чья же еще! – ответил он вопросом на вопрос.

– Почему вы не обратились в полицию?

– Потому что меня предупредили, если я обращусь в полицию, то они вернут мне его по кусочкам.

– Вы не захватили какую-нибудь вещь, принадлежащую вашему сыну?

– Сериалы иногда смотрю, поэтому вот его зубная щетка и расческа. – Тарлов положил на стол рядом с первым пакетом второй.

– Какой размер выкупа затребовали от вас похитители?

– В том-то и дело, что никакой, – ответил он удрученно.

– Вы кого-то подозреваете?

– Нет.

– У вас есть еще дети?

– Нет, Илья мой единственный ребенок! – И тут Родион Филиппович спохватился: – Моя жена беременна вторым.

Мирослава бросила на Тарлова внимательный взгляд, и он, опустив голову, признался: – Это моя вторая жена. Леночка молода и захотела ребенка.

– А где мать Ильи?

– Моя первая жена скончалась десять лет назад.

– Понятно. У вашего сына есть девушка?

– Насколько мне известно, нет.

– Но друзья-то у него есть?

– Есть. Но я не особо их знаю. Только самого близкого – Матвея Савельева.

– Его имя, фамилию, адрес, телефон полностью. Вот здесь запишите. – Мирослава пододвинула Тарлову листок бумаги. – Кто живет вместе с вами?

– Только я, мой сын и жена. Да, еще есть приходящая домработница.

– Ее контакты тоже запишите.

– Запишу, – вздохнул мужчина.

– Домработница приходит к вам каждый день?

– Нет, – покачал головой мужчина.

– Сегодня она придет к вам?

– Как раз сегодня ее и не будет.

– Она живет одна?

– По-моему, да.

– Родион Филиппович, – сказала Мирослава, – если вы вспомните еще что-то важное, то позвоните в агентство.

– Хорошо, – ответил Тарлов.

– А сейчас идите в приемную, мы заключим с вами договор и еще возьмем у вас отпечатки пальцев.

– Зачем? – изумился Тарлов.

– Чтобы отличить их от тех, которые, как мы надеемся, оставил на содержимом пакета похититель вашего сына.

– Теперь понял, – уныло ответил Тарлов.

После того как клиент покинул их агентство, Морис вошел в кабинет Мирославы и спросил:

– И где мы будем искать пропавшего наследника?

– Для начала нужно поговорить с домработницей. Как правило, обслуживающий персонал слышит много того, что вовсе не предназначено для посторонних ушей. Так что Васса Аркадьевна, скорее всего, знает о том, что происходило в семье хозяев.

– Пожалуй что так, а потом поговорим с другом пропавшего Ильи.

Позвонив домработнице, Мирослава представилась и попросила женщину о встрече.

Васса Аркадьевна переполошилась и спросила:

– А что случилось-то?

– У вашего хозяина пропал сын.

– Никакой он мне не хозяин, – сердито пробормотала женщина.

– Хорошо, работодатель, – согласилась Мирослава.

И тут до Вассы Аркадьевны дошло.

– Вы говорите, что Илюша пропал? – чуть ли не закричала она в трубку.

– Да. Он не вернулся домой, и телефон его отключен.

– О господи! От меня-то что требуется?

– Поговорить. Где мы можем с вами встретиться?

– По закоулкам я мотаться не стану! – отрезала женщина.

«Интересно, какие такие закоулки она имеет в виду?» – подумала про себя Мирослава и услышала:

– Приезжайте ко мне домой.

– Как скажете.

Васса Аркадьевна продиктовала адрес. И сказала: «Жду».

Мирослава даже не успела спросить, когда можно подъехать, поэтому, недолго думая, сразу собралась в дорогу.

Выйдя из дома, Мирослава заметила, что у пионов уже лопнули бутоны. И сказала об этом решившему поехать с ней Морису.

– Так май же! – ответил он. – Скоро и ирисы распустятся.

– Вот за это я и люблю весну, – задумчиво проговорила Мирослава.

– А лето вы любите за ягоды и фрукты, – пошутил Морис.

– Догадливый ты мой!

Когда детектив оказалась на пороге квартиры домработницы, та сердито, поджав губы, спросила ее: чего так долго?

– Я живу за пределами города.

– Эко вас угораздило, – неодобрительно отозвалась женщина и спросила: – Чай пить будете?

Для того чтобы завоевать расположение свидетельницы, Мирослава согласилась. И не прогадала. Чай был заварен умело, и разговор стал более откровенным.

Мирослава не перебивала женщину, пока та рассказывала о своей прежней хозяйке и о том, что Илюша вырос у нее на руках.

– А потом Родион притащил в дом эту девку! – сверкнула глазами Васса Аркадьевна.

– Простите, – не поняла Мирослава. – Какую девку?

– Да Ленку же!

Тут Мирослава поняла, что так домработница называет вторую жену Тарлова.

– Она вам не понравилась? – осторожно спросила детектив.

– Еще бы она мне понравилась! Навязал супостат Илюшеньке мачеху!

– Это все очень интересно, – сказала Мирослава. – А где сейчас, по-вашему, Илья?

– Где, где, – запричитала женщина. И тут ее глаза снова сверкнули. – Вот у нее и спросите!

– Вы думаете, что Илью похитила Елена Тарлова?

– Тут и думать нечего! – отрезала домработница. – Его похитила эта зараза – Елена его прекрасная. Она беременна, и Илья – главное препятствие для ее престолонаследника.

– То есть?

– Убрав Илью, она расчищает путь для своего сына.

– Понятно, – протянула Мирослава.

– Ленка Родьке прожужжала все уши, что это, мол, его ребеночек!

– А на самом деле? – спросила детектив.

– На самом деле нет! Только этот крот слепой и слушать ничего не хочет.

– На способность к зачатию острота зрения не влияет, – сказала детектив.

– При чем тут зрение! – искренне возмутилась Васса Аркадьевна. – У него мозги незрячие! Ленка чуть ли не с первого дня замужества хвостом вертит! А может, у нее и до свадьбы полюбовник был!

– А вы откуда знаете?

– Сорока на хвосте принесла! – отрезала Васса Аркадьевна.

– Хорошо. Спасибо за информацию и за чай.

– На здоровье! Вы только Илюшеньку найдите.

– Мы постараемся, – пообещала Мирослава.

– Ну что? – спросил ее Морис, ждавший внизу в машине.

Мирослава пересказала ему все услышанное от домработницы.

– И что вы собираетесь делать? – спросил он.

– Нам нужно проследить за «заразой», – усмехнулась Мирослава.

Именно этим они и занялись. Результаты слежка дала на второй день.

Елена Тарлова, выйдя из лома, села в такси. Детективы сели ей на хвост. Таксист привез Тарлову к подъезду ресторана «Голубиная стая», где Елену встретил молодой симпатичный мужчина. По тому, как парочка сразу заворковала, детективы поняли, что Васса Аркадьевна была права.

Проследовав за Еленой и ее спутником в ресторан, детективы заняли свободный столик. Вот только он был не так близко от влюбленных, как хотелось бы Мирославе. Но она не стала печалиться и спустя какое-то время пошла в дамскую комнату. При этом, проходя мимо столика, за которым сидела парочка, она сделала вид, что споткнулась.

– Извините, – пролепетала она делано смущенно, хватаясь на несколько секунд за край столика.

Влюбленные даже не посмотрели на нее, а Мирослава успела уронить под стол маленькую сумочку.

Морис догадался, что именно она сделала, и вздохнул.

Да, под столик, за которым Елена обедала с любовником, Мирослава как бы случайно уронила сумочку с прослушивающим устройством.

– Мы нарушаем, – сказал Морис тихо, когда Мирослава вернулась.

– Что нарушаем? – округлила глаза Мирослава.

– Закон! Мы не имеем права.

– Я не виновата, – перебила его Мирослава, – что эта парочка уселась за столик, рядом с которым я нечаянно споткнулась.

– Совершенно случайно, – передразнил ее Морис.

– Ну конечно, – капризно повела она плечом.

– И в сумочке совершенно случайно оказалось подслушивающее устройство.

– Чего на свете не бывает, – беззаботно отозвалась Мирослава.

– Действительно, – пробормотал Морис. – С вами не соскучишься.

– Только не говори об этом Шуре, – попросила она, имея в виду своего друга следователя, и заговорщицки подмигнула ему.

– Не скажу, – пообещал он.

Когда Елена Тарлова и ее спутник покинули ресторан, Мирослава ловко извлекла сумочку из-под стола и как ни в чем не бывало села на свое место.

Впрочем, задерживаться в ресторане детективы не стали.

На записи они услышали голос Елены Тарловой:

– Главное, чтобы он не нашелся, и тогда все деньги наши.

Речь явно шла об Илье Тарлове. Оба детектива затаили дыхание.

– Лена, ты на самом деле не знаешь, где твой пасынок? – прозвучал взволнованный мужской голос.

– Понятия не имею, – ответила она.

– Ты не лжешь?

– Клянусь нашим будущим ребенком! – запальчиво вырвалось у женщины.

– Дура! – прикрикнул на нее испуганно и одновременно сердито мужчина. – Нашла чем клясться.

– Прости, Ленечка, – пробормотала женщина.

– А если он найдется?

– Будем надеяться, что нет.

– Почему ты так решила?

– Потому что украл Илью, скорее всего, сумасшедший.

– Что дало тебе повод так думать?

– Сам подумай! Похититель не потребовал выкупа. Так мог поступить только сумасшедший.

– Наверное, ты права.

Дальше слушать было неинтересно – и так стало понятно, что жена Тарлова и ее любовник, он же отец ребенка, к похищению не причастны.

– Что дальше? – спросил Морис.

– Нужно поговорить с приятелем Ильи Матвеем Савельевым. Если он такой близкий друг его сына, как утверждает Тарлов, то должен хоть что-то о нем знать.

– Созвонимся и поедем.

Набрав номер Савельева и услышав его голос, Мирослава коротко ввела Матвея в курс дела и попросила о встрече.

– А я-то думаю, почему никак не могу дозвониться до Илюхи? – протянул Савельев. – Приезжайте часа через два к «Старой мельнице». Знаете, где это?

– Знаю, – ответила Мирослава, не раз бывавшая в этой любимой горожанами всех возрастов кофейне. – Встретимся у входа.

Оказавшись в назначенное время возле кофейни, Мирослава набрала номер Матвея и спросила:

– Вы здесь?

– Я как раз подхожу к стоянке, – ответил он.

Мирослава оглянулась и увидела долговязого парня, идущего быстрым шагом в ее сторону. Она пошла ему навстречу. Морис остался сидеть в машине.

– Здравствуйте, – поприветствовал он ее. – Я Матвей.

– Мирослава. Здравствуйте.

– Илья что, в самом деле пропал? – спросил парень первым делом.

– В самом деле.

– Надо же. Я уже беспокоиться начал и даже хотел ехать к нему домой.

– Почему не поехали?

– Решил еще немного подождать. Не хотелось мне лишний раз перед его семейкой светиться.

– Что, не нравятся вам они? – спросила детектив.

Парень неопределенно пожал плечами и предложил, кивнув в сторону кофейни:

– Может, выпьем по чашечке кофе?

– Как-нибудь в другой раз, – ответила она. – Лучше скажите мне, когда вы видели Илью в последний раз.

– Неделю назад. Он обещал мне позвонить дня через два. И вдруг ни слуху от него, ни духу. Ну, я и начал дергаться.

– Он вам что-то должен? – спросила Мирослава.

– Илья мне? – искренне удивился Матвей и покачал головой. – Нет, скорее, я ему.

– И что же вы ему должны?

– Автомобиль.

– Автомобиль? – удивилась детектив.

– Ну да, мы с Ильей зависали у нас, и тут ему кто-то позвонил. Он сразу засобирался, сказал, что ему нужно уйти.

– Куда?

– Он не сказал, а я не спрашивал. Вышел его проводить. Подошли к его автомобилю, смотрим – колесо спущено. Илья чертыхнулся и попросил меня заняться его машиной, а сам сел в проезжавшую мимо тачку и уехал. Больше я его не видел.

– Почему он попросил вас заняться его автомобилем? – поинтересовалась детектив.

– Потому что у моего бати шиномонтажная мастерская. И я там работаю.

– Что с шиной? – спросила Мирослава.

– Уверен, что ее специально прокололи.

– Почему вы так думаете?

– Заметно. Ковыряли неумело.

– Вы заменили шину?

– Естественно.

– А где старая?

– Илюхе в багажник положил.

– Нам нужно будет забрать ее у вас.

– Но как же так? – начал было парень. – Я не могу!

– Не беспокойтесь, Матвей, мы сейчас вызовем отца Ильи Родиона Филипповича и изымем ее у вас в его присутствии и с его согласия.

– Ну, если только так, – с большой неохотой согласился парень.

Тарлов по звонку Мирославы, бросив все свои дела, примчался в шиномонтажную мастерскую отца Ильи.

Шину извлекли из багажника со всей осторожностью и упаковали. Выяснили, что к шине прикасался только Матвей, попросили у него разрешение на снятие отпечатков пальцев. И Матвей, понимая, что речь идет о жизни и смерти друга, любезно согласился.

– Вы настоящий друг, – сказала ему Мирослава. И прочитала на лице парня – «а то».

Собрав все нужные биоматериалы, детективы отвезли их в лабораторию надежному эксперту.

Результаты слегка озадачили Мирославу. На шине, как и следовало ожидать, были следы Ильи и Матвея. И еще отпечатки пальцев и даже слюна неизвестной девушки. По всему выходило, что шину проколола девушка и при этом так старалась, что чихнула от усердия.

На трусах парня, подкинутых в почтовый ящик его отца, кроме следов Родиона Филипповича, который доставал их из пакета и засовывал обратно, были следы все той же неизвестной девушки. А также сперма и кровь Ильи Тарлова.

Когда Мирослава сказала об этом Родиону Филипповичу, он схватился за голову.

– Моего сына насилуют и пытают!

– Не думаю, – ответила Мирослава и проговорила задумчиво вслух: – Но здесь замешана девушка.

Перед этим она с пристрастием допросила Матвея Савельева на предмет наличия у Ильи подружки.

Но он клятвенно заверил, что девушки у Ильи сейчас нет. На первом курсе он начал встречаться с Дарьей Косицыной, но родители Даши давно уехали за границу и увезли дочь с собой. Илья поначалу скучал по Даше. Но, как говорится, с глаз долой, из сердца вон, и Илья давно уже по Даше не вздыхал. Однако и новой подружкой не обзавелся.

– А у меня вот вообще не было и нет девушки, – зачем-то проинформировал Матвей Мирославу.

На что она ответила:

– Весна, птички поют, цветочки цветут, можно пойти в клуб и там познакомиться.

– Мне клубные девушки не нравятся, – ответил он и отвел глаза в сторону.

– Тогда остается картинная галерея или оперный театр, – улыбнулась она.

– Я подумаю над вашим советом, – сказал Матвей.

После этого разговора Мирослава сказала Морису, что нужно брать за жабры Тарлова-старшего.

– При чем тут наш клиент? – спросил Морис.

– Интуиция подсказывает мне…

– Ох уж эта ваша интуиция, – нетерпеливо отозвался Морис.

Но Родион Филиппович все-таки был вызван на ковер. Он долго отнекивался и разводил руками. Но Мирослава настаивала:

– Родион Филиппович! Подумайте, кто мог иметь на вас зуб.

– Никто! Я добрейшей души человек!

– Конкуренты женского пола у вас есть?

– Таковых не имеется, – уверенно ответил он.

– Обиженные сотрудницы?

– Я никого не обижал! – ответил он раздраженно.

– И тем не менее вспомните, кого вы могли задеть за живое.

– Ну, я не знаю. Правда не знаю! – И вдруг он наморщил лоб и проговорил неуверенно: – Разве только Вероника.

– Кто это?

– Моя девушка.

– У вас есть девушка?

– Была, – упавшим голосом ответил Родион Филиппович.

– А как же ваша жена? – постаралась не усмехнуться Мирослава.

Тарлов повел плечами.

– Мы расстались с Вероникой, когда я узнал о беременности жены.

– Вы сказали ей, что ваши отношения завершены?

– Да! А что я ей еще мог сказать. – Голос мужчины стал совсем тусклым.

– И как она отреагировала?

– Как в песне!

– В какой еще песне?

– Где завяли цветы, а она из гордости сняла его пиджак и сказала ему: иди своей дорогой.

– Гм.

– Только я попросил прощения, – оправдывался Тарлов.

– Интересная интерпретация песни.

– Как могу.

– И она вас простила?

– Думаю, да. Ведь я не сделал ей ничего плохого, – проговорил он вымученно.

– Однако ж вы морочили ей голову.

– Ничего подобного! Я никогда не обещал на ней жениться.

– Сохранился ли у вас какой-нибудь предмет, подаренный ею вам?

Мужчина покачал головой.

– Фотография у вас ее хотя бы имеется?

– Нет, но я дам вам ссылку на сайт, где ее фотографий сколько угодно.

– Давайте, и напишите мне имя, фамилию и координаты этой девушки.

Тарлов вздохнул и назвал адрес и номер Вероники Костровой.

– Я бы не хотел, чтобы вы ей досаждали, – попросил он.

– Мы и не собираемся.

После ее слов мужчина немного успокоился и был отпущен восвояси.

– Итак, что мы имеем? – задала Мирослава риторический вопрос, когда они остались вдвоем.

– Случайную любовницу, – ответил Морис.

– Нам нужна ее ДНК.

– Опять слежка? – спросил Морис.

– Не опять, а снова, – пошутила Мирослава.

Долго охотиться за биологическими образцами Вероники Костровой им не пришлось. Девушка в первый же день наблюдения за ней Морисом бросила в урну стаканчик с не доеденным до конца мороженым. После сравнения полученного ДНК с имеющимися у них образцами детективы поняли, что это Вероника проколола шину на автомобиле Ильи, похитила его и увезла в неизвестном направлении.

– Интересно, как она сладила с ним? – подумал вслух Морис.

– А на что шокер или старый добрый хлороформ? – грустно усмехнулась Мирослава.

– Угу. Но где его искать?

– Вариантов два. Проследить за девушкой или узнать об имеющейся у нее в наличии недвижимости. Городская квартира Костровой отпадает сразу, никто не станет держать заложника у себя дома.

– Не скажите, – на этот раз усмехнулся Морис.

– И все-таки, – не согласилась Мирослава.

Чтобы не спугнуть похитительницу, выбрали второй вариант. В итоге удалось выяснить, что Веронике Костровой не так давно в наследство от деда достался старый домик в еще советском дачном массиве.

Туда-то и решили съездить детективы, пока подозреваемая была в городе.

Дачный поселок выглядел заброшенным. Многие участки заросли сорняками, вымахавшими метра под два.

– Закон об отъеме неухоженных участков, кажется, не работает, – пробормотал Морис себе под нос.

Но Мирослава его услышала и пошутила:

– А ты что, Миндаугас, не слышал, что русские долго запрягают?

– Но быстро едут, – ответил он. – Как не слышать. Только когда поедут-то?

– Скоро.

– Поживем, увидим. А пока…

– А пока, – перебила она его, – хватит ворчать, как старый дед. Вон, гляди, и заново отстроенные дома есть, и участков много ухоженных.

В садах чувствовалась весна. В палисадниках все еще цвела белая, лиловая и фиолетовая сирень.

– Красота, – сказала Мирослава.

– У нас в коттеджном поселке лучше, – вставил свои пять копеек Морис.

Мирослава рассмеялась и вдруг затормозила.

– Посмотри, по-моему, это тот самый дом, что нам нужен. Вылезай!

– Что делать будем?

– Поначалу постучим в дверь.

Они так и сделали. Дверь распахнулась, и детективы увидели стоящего на пороге и улыбающегося во весь рот Илью Тарлова.

Улыбка сползла с лица парня.

– Вы кто? – спросил он.

– Что называется, не ждали. – Мирослава тихонько толкнула в бок Мориса. И он ответил за обоих:

– Вообще-то мы детективы. И ищем вас, Илья Родионович, по поручению вашего отца.

– Значит, старик все-таки настучал в полицию, – приуныл парень.

– Не совсем в полицию, – ответила Мирослава и спросила: – Может, все-таки в дом нас пригласите? Неудобно на пороге разговаривать.

– Заходите, чего уж там. Все равно ведь ворветесь, дом окружен? Где спецназ?

– Вынуждены вас огорчить, Илья Родионович, но спецназ-то мы и не прихватили.

– Жаль, – сорвалось с губ парня.

– Перебьетесь. Лучше расскажите нам, как Веронике Костровой удалось похитить такого нехилого парня.

– Никто меня не похищал, – буркнул Илья.

Но тут дверь распахнулась снова, и в комнату влетела девушка. Детективы сразу ее узнали.

– Здравствуйте, Вероника, – сказала Мирослава. – Нам вас как раз и не хватало.

Не отвечая на приветствия детектива, девушка выпалила:

– Не слушайте его! Он все врет! Я похитила его! Можете посмотреть следы от шокера. А потом я его еще и приложила слегка.

– Экая вы жестокая, – укорила ее Мирослава.

– Против Ильи я ничего не имела. Но я хотела отомстить его папаше. Заставить его страдать.

– А что вы собирались делать с Ильей?

– Ничего! Хотела подержать тут месяца два, а потом отпустить.

– Вы что же, надеялись, что отец не будет искать его?

– Нет, я надеялась, что он в полицию не обратится! Я же предупредила его!

– Что разрежете Илью на кусочки, и для наглядности послали ему трусы сына со спермой и кровью?

– Ну, – дернула плечом Вероника.

– Что же пошло не так? – спросила Мирослава.

– Все!

– Я оказался таким идиотом, – влез в разговор Илья, – что решил, будто она влюбилась в меня, потому и похитила.

– Ага, – кивнула Вероника. – Илья вообразил себя пленником амазонки. А когда я после обещания не выходить из дома без моего разрешения развязала его, он полез ко мне целоваться. В общем, у нас закрутилась любовь. Телефон я у Ильи забрала и выключила с самого начала, но о том, что я была любовницей его отца и похитила его из мести, я ему не сразу рассказала. Я все еще хотела отомстить.

– Представляете, – развеселился Илья, – она мне палец иглой проколола, а я и не понял зачем.

– Но потом, – сказала Вероника, – меня начала мучить совесть, и я ему во всем призналась. Илья сначала ошалел, а потом простил меня.

– Ну да, я был в шоке. А потом подумал, что мой отец некрасиво поступил с девушкой.

– Значит, так, – сказала Мирослава. – Я сейчас вызову сюда вашего отца, и вы сами будете с ним объясняться и просить у него прощения.

– Пусть сначала он у Вероники попросит, – заупрямился Илья.

– Насколько мне известно, ваш отец уже просил у нее прощения.

– Пусть еще попросит. Вероника теперь моя невеста! – И он обратился к девушке: – Вероника! Ты ведь согласна стать моей женой?

– Да, любимый!

– Все! – сказала Мирослава. – Всем сесть и замолчать! – Она набрала номер клиента и продиктовала ему адрес, по которому он должен прибыть немедленно. И только тут Мирослава заметила, что Морис куда-то исчез.

Появился он уже после прибытия клиента.

– Вы тут разбирайтесь сами, – велела Мирослава. – А мы уезжаем.

Родион Филиппович, увидев сына и Веронику, вытаращил глаза и лишился речи. Зато Илья и Вероника заговорили наперебой.

Мирослава не стала их слушать, взяла Мориса под руку, и они вышли из дома.

В машине Морис сказал Мирославе:

– А вы не подумали о том, что у Вероники были сообщники?

Она в ответ усмехнулась.

– А я нашел их, – сказал Морис.

– Да ну, – сделала вид, что удивилась, Мирослава.

– Да! Я прошелся по соседям, узнал, что гастарбайтеры, которые делали Веронике забор, теперь трудятся на другой улице. Я нашел их.

– И что? – улыбнулась Мирослава.

– Они признались, что Вероника нашла их и попросила помочь перенести пьяного мужа из автомобиля в дом.

– И они помогли?

– Точно! Я спросил их, неужели их ничего не удивило?

– И что они тебе ответили? – едва сдерживая смех, спросила Мирослава.

– Ответили, что они уже давно не удивляются перепившим мужчинам. А их жен им жалко. Вот и помогли бедной женщине.

– Она их, конечно, отблагодарила?

– Надо думать, – ответил Морис.

– Знаешь, Морис, что я тебе скажу?

– Что?

– Хорошо все, что хорошо заканчивается.

Морис пожал плечами.

Клиент позвонил и примчался к ним спустя два дня. С порога он стал выражать свою искреннюю благодарность за проделанную работу.

Морис сказал Мирославе на ухо:

– Не могу смотреть на его ветвистые рога.

– Какая тебе разница?

– Такая! Что Елена должна жить с отцом своего ребенка.

– Будь по-твоему, – согласилась она и на прощанье дала Тарлову прослушать запись, которую после уничтожила на его глазах, посоветовав Родиону Фмлипповичу сделать тест на отцовство.

Прошло еще полтора месяца, и Тарлов позвонил снова, чтобы сообщить о том, что с женой он расстался. Она ушла к тому, от кого носит ребенка. Ее родители и брат смирились с тем, что он простой шофер.

– Ну что ж.

– Зато Вероника беременна от Ильи, и они скоро женятся. Дети любят друг друга, – добавил он умиленно.

– А как же вы? – спросила Мирослава.

– А что я? Выяснилось, что детей у меня больше не будет. Но зато у меня есть настоящая семья. Сын и внук – это уже два наследника. А даст бог, у Ильи и Вероники еще будут дети. К тому же на семейном совете мы решили, что Вассе Аркадьевне лучше жить с нами. И она согласилась.

– Так вы перестали ее бояться? – спросила Мирослава.

– Совершенно верно! Перестал, – ответил Родион Филиппович и залился смехом абсолютно счастливого человека.

Сценарий к/ф «Бриллиантовая рука» написан Морисом Слободским, Яковом Костюковским и Леонидом Гайдаем.

Из стихотворения М. И. Цветаевой.