Обстоятельства восшествия на престол Петра I хорошо известны. Вместе с тем некоторые аспекты этого — столь значимого для русской истории — события оказались затушеванными в историографии: историки, оказавшиеся под влиянием петровской идеологии, обходят стороной вопрос о его легитимности. Представляется, между тем, что события 27 апреля 1682 г., когда Петр был провозглашен царем, должны рассматриваться как придворный переворот — захват власти Нарышкиными при ближайшем содействии патриарха Иоакима. В книге рассматривается предыстория избрания Петра на царство, реакция на его избрание и последующая легитимация Петра как соправителя своего брата.

27 апреля 1682 г. окончилась жизнь царя Федора Алексеевича[1]. Он умер бездетным: единственный его сын, царевич Илья Федорович (11–21 июля 1681 г.)[2], скончался в малолетстве, всего на неделю пережив свою мать, царицу Агафью Семеновну Грушецкую (Грушевскую).

В тот же день, после прощания с почившим царем, патриарх Иоаким, высшее духовенство и члены Боярской думы собрались на совещание в Передней палате кремлевского дворца, чтобы решить, кому из царевичей — 15-летнему Ивану Алексеевичу или 9-летнему Петру Алексеевичу — быть на престоле (Восстание в Москве, № 204. С. 255; см. также: ПСЗ, II, № 914. С. 384–387; СГГД, IV, № 132. С. 412413; Сильвестр, 1894. С. 43–45). Решили, что наследник должен быть избран «общим согласием всех чинов Московского государства людей» (Восстание в Москве, № 204. С. 255; ПСЗ, II, № 914. С. 385). Патриарх с другими участниками совещания вышел на крыльцо и спросил собравшийся народ: кому из царевичей быть на царстве. Послышались крики как за Петра, так и за Ивана Алексеевича. «Но первые крики были сильнее или, по крайней мере, так казалось руководителям собора», — говорит Μ. М. Богословский (Богословский, I. С. 39). Судя по всему, решающий голос в этом вопросе оказался у патриарха.

Б. И. Куракин в «Гистории о царе Петре Алексеевиче» говорит о «многом несогласии» как среди членов совещания, так и среди собравшегося народа: «стало быть несогласие, как в боярех, так и в площадных: одни одного, а другие другова. [...]. И по многом несогласии того ж дня избрали царем царевича Петра Алексеевича» (Куракин, 1890. С. 43)[3]. О разногласии по этому вопросу свидетельствуют и другие источники. По словам А. А. Матвеева, «при том же вышереченном избрании и наречении его высокопомянутого Величества от противныя стороны некто Максим Исаев сын Сумбулов, в ту же пору будучи в Кремле, при собрании общем, с своими единомышленники, гораздо из рядового дворянства, продерзливо кричал: "что по первенстве надлежит быть на Царстве Государю Царевичу Иоанну Алексеевичу всея России". За что он, Сумбулов, потом награжден был чином палатным думного дворянства» (А. А. Матвеев, 1841. С. 6)[4]. То же говорит и Желябужский, по свидетельству которого выступление Сунбулова (Сумбулова) нашло широкую поддержку: «по его словам всем стало любо, и за то ему Максиму дано думное дворянство» (Желябужский, 1840. С. 4–5)[5]. Датский торговый представитель в Москве Генрих Бутенант (фон Розенбуш)[6] упоминает о разногласиях, поначалу имевших место среди «знатных господ», собравшихся на совещании в дворцовых палатах (донесение от 2 мая 1682 г. — Лавров, 2000. С. 194). Иоганн фан Келлер, голландский резидент, сообщал, что «избрание Петра происходило относительно спокойно, при общем согласии всех чинов государства, за исключением стрельцов, которые противятся этому выбору» (Белов, 1964. С. 380; ср.: Бушкович, 2009. С. 131). Известно, что 27 апреля 1682 г. после избрания Петра стрельцы приказа (полка) Александра Карандеева отказались целовать ему крест («учинились сильны и креста не целовали»); их, однако, удалось уговорить (Восстание в Москве, № 1. С. 9; Соловьев, VII. С. 266, 320–321). В неопубликованном рассказе об этих событиях (РНБ, Солов, собр. 988/878, л. 702–704об.) сообщается, что 27 апреля 1682 г., во время принесения присяги новому царю, у западных дверей Успенского собора «внезапу возопиша нелепыми гласы, закликающе стрелцом [...] повелевающе престати креста целовати с великим прещением, сице, яко без ума целуют меншему брату мимо болшаго; и оттого часа стрелцы и солдаты престаша приходити ко кресту» (л. 702об., см.: Буганов, 1969. С. 98)[7].

Тем не менее, в извещении об избрании Петра говорится о полном единодушии собравшихся: «И стольники, и стряпчие, и дворяня, и дьяки, и жильцы, и городовые дворяня, и дети боярские, и гости, и гостиные и черных сотен и иных чинов люди вси единогласно святейшему патриарху отвещали, чтоб быть на всех государствах Росийского царствия в[еликим] государем] ц[арем] и в[еликим] к[нязем] в[сея] В[еликия] и М[алыя] и Б[елыя] Р[оссии] с[амодержцем] благоверному г[осударю] царевичю и в[еликому] к[нязю] Петру Алексеевичю. Потом святейший патриарх говорил бояром и окольничим, и думным и ближним людем, чтоб они ему, святейшему патриарху, и архиереом также единодушно намерение свое объявили, кому на престоле Росийского царствия в[еликим] г[осударем] ц[арем] быти. И бояре, и окольничие, и думные и ближние люди также единогласно все вещали: да будет по избранию всего Московского государства всех чинов людей, великим] г[осударем] ц[арем] и в[еликим] к[нязем] в[сея] В[еликия] и М[алыя] и Б[елыя] Р[оссии] с[амодержцем] благоверный г[осударь] царевичь и в[еликий] к[нязь] Петр Алексеевичь» (Восстание в Москве, № 204. С. 255–256; ПСЗ, II, № 914. С. 386). Таким образом, согласно этому документу — но, очевидно, вопреки фактам, — избрание было осуществлено в соответствии с заранее сформулированным условием, т. е. было провозглашено общее согласие всех чинов Московского государства.

Это собрание «всех чинов Московского государства», будто бы единодушно провозгласившее свое решение, было осмыслено как Земский собор, наподобие соборов, избравших на царство Бориса Федоровича Годунова в 1598 г. и Михаила Федоровича Романова в 1613 г.[8] Вместе с тем, в отличие от прежних Земских соборов, этот собор специально не созывался и представители его не были выбраны. Собор этот был, можно сказать, сымпровизирован. Как писал историк земских соборов, это был «фиктивный собор, пародия на древнерусское представительное учреждение, одна форма без содержания» (Латкин, 1885. С. 253). «Это было народное скопище, толпа — но не правильный Земский собор, организованный на началах народного представительства. [...] Очевидно, что так называемый земский собор 27 апреля 1682 года есть собор фиктивный, по внешней обстановке своей напоминающий фиктивный земский собор 1610 года, низложивший царя Василья Шуйского; по внутреннему же значению своему и по деятельной роли в нем патриарха с партиею своею — он напоминает нам избирательный земский собор 1598 года, возведший на престол Бориса Годунова», — говорит другой авторитетный историк государственного права (Загоскин, I. С. 306–307); «Официальное описание сего собора, — писал И. Д. Беляев, — ясно говорит, что он, хотя по составу своему был довольно полон, но отнюдь не выражал голоса всей Русской земли; ибо ежели и предположить, что в нем участвовали выборные всех городов, кроме сибирских, то выборные сии [...] попали на него случайно, бывши в Москве по другому делу, и на избрание царя не имели никаких полномочий от своих избирателей. Да и самые жители Москвы были скликаны наскоро без выбора, кому пришлось быть в Кремле [...]. Настоящий собор, несмотря на все разнообразие прежних соборов, по своей форме не походил ни на один из них, кроме собора, избравшего на царство Бориса Годунова [...], ибо толпа народа, скликанного на площади перед дворцом, вовсе не состояла из выборных представителей всей Русской земли или даже одного или нескольких сословий, — это в полном смысле была только толпа, не имевшая никаких полномочий» (Беляев, 1902. С. 66–67)[9].

Как показывают документы, «Петр Алексеевич был наречен на царство почти сразу по объявлении о смерти брата. [...] Между официальным объявлением о смерти Федора и наречением Петра прошло меньше часа по данным Разряда, около 45 минут по посольским и 30 минут — по церковным записям. [...]. Согласно официальному соборному акту, недавно введенному в научный оборот [см.: Восстание в Москве, № 204. С. 254–257], и объявительной грамоте об избрании [см.: СГГД, IV, № 132. С. 412–413; Сильвестр, 1894. С. 43–46], двор в полном составе (от касимовских царевичей до дворовых людей) простился с телом Федора, затем было проведено заседание Боярской думы, вынесшей решение об организации избирательного земского собора; наконец, проведен был и сам собор по всей форме (с вступительной речью патриарха, двухпалатным заседанием представителей сословий, прениями, выборами и пр.), после которого Петр был наречен на царство непосредственно в его хоромах»; все это было сделано за три четверти часа (Богданов, 1981. С. 202)[10]. Приведем выразительное сообщение Мазуринского летописца: «Того же году апреля в 27 день в другонатцатом часу дни преставися государь царь и великий князь Феодор Алексеевичь всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержец. Того же часу (!) изобрали на Московское государство царем брата ево, государева, Меньшова, царевича и великого князя Петра Алексеевича всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца, мимо большова ево брата царевича Иоанна Алексеевича всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца» (ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 173). Ср. также в Хронографце конца XVII в.: «Преставился царь и великий князь Феодор Алексиевич [...] во 190-м году апреля в 27 день в 13 часу дни. В том же числе и часу принял Московское царство брат его, великий государь царь и великий князь Петр Алексиевич, всеа Великия, и Малыя, и Белыя России самодержец. Того ж дни и часу и крест ему целовали» (Богданов, 1988. С. 105); в записях очевидца московского восстания 1682 г.: «В нынешнем во 190-м году апреля в 27 день в 13 часу дни [...] Феодор Алексеевич всеа Великия, и Малыя, и Белыя Росии самодержец, оставя земное житие, преселися в вечный покой. Того ж часа великий господин Иоаким, патриарх московский и всеа Росии, со освященным собором, и бояре, и окольничие, и иных всяких чинов изобрали на царство благочестивого великого государя царевича и великого князя Петра Алексеевича всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца, и того ж дни ему великому государю крест целовали» (Богданов, 1979. С. 35).

Все здесь вызывает вопросы: и то, каким образом собравшемуся на крыльце народу был приписан статус Земского собора, и то, как были интерпретированы крики собравшихся; в Москве ходили слухи, что никакого собора не было, никто Петра на царство не выбирал, а стал он царем просто потому, что так захотели царица Наталья Кирилловна (мать Петра) и ее окружение. Так, в другом летописце конца XVII в. — так называемом Летописце 1619–1691 гг. — мы читаем: «Инии же смутницы глаголют, яко он, государь [Иван Алексеевич], той царской посох принял [взял скипетр, оставшийся после смерти Федора Алексеевича] и отдал сам патриарху и в народе велел себя, государя, и брата своего государева объявить и вопросить, кого из них, великих государей, изберут на царство народом во святей церкви соборной. И по тому его государеву прошению патриарх не сотворил; и мним быти тому, яко прошения ради царицы Наталии Кириловны и по совету бояр, которые дружны Артемону [Матвееву] и Нарышкиным, дабы царствовати меньшему брату царю Петру Алексеевичю всея Росии, а государством владети бы [...] им бояром...» (ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 189). Земский собор 27 апреля 1682 г. попросту не был замечен русским обществом.

Очевидно, между тем, что уже сам созыв совещания и обсуждение того, кому из царевичей надлежит быть на престоле, предвосхищали избрание Петра: неотъемлемое право на царствование принадлежало Ивану как старшему брату, к тому же совершеннолетнему[11]. По древней и устойчивой традиции, власть на Руси переходила по мужской линии от старшего к младшему: либо от отца к сыну, либо от старшего брата к младшему[12]; таково было обычное право, не зафиксированное в документах, но никогда не нарушавшееся в правящей династии Московской Руси (см.: Загоскин, I. С. 151–162). После смерти бездетного Федора Алексеевича его единоутробный брат Иван Алексеевич стал старшим в семье и тем самым естественным образом оказывался его преемником; он являлся наследником престола, так сказать, по умолчанию, по праву первородства — как старший представитель правящей династии. Летописец 1619–1691 гг. передает реакцию толпы на избрание Петра: «Зрите, народи, и внемлите глаголы сия, еже и ныне патриарх и бояре [...] учинили неправедно: как так чрез большаго брата царевича Иоанна Алексеевича всея Росии выбрали на царства меншаго его государева брата царевича Петра Алексеевича всея Росии, не объявя их государей всему народу? Зачем ему государю [Ивану Алексеевичу] на царьстве быть невозможно?» (ПСР/1, XXXI, 1968. С. 189). И польский король Ян III Собеский, узнав о случившемся, отметил, что Петр Ивана «затерл насильными способы» (Богданов, 1981. С. 203)[13].

Уже само объявление о созыве Земского собора, в сущности, говорило о предстоящем нарушении порядка престолонаследия, предвещая избрание Петра. В самом деле, до этого в ситуации смены власти Земский собор созывался на Руси в том случае, когда по тем или иным причинам менялась традиционная последовательность правопреемства — иначе говоря, когда предстояло избрать царя, который не был естественным преемником предыдущего, скончавшегося царя. Так обстояло дело при избрании Бориса Годунова, Василия Шуйского, Михаила Романова. И в данном случае предполагалось изменение традиционного порядка передачи власти — нарушение принципа примогенитуры. Таким образом, созыв Земского собора, мотивированный необходимостью выбора одного из двух братьев, красноречиво говорил о решении избрать меньшего брата.

Представители нарышкинской партии, решившиеся провозгласить царем Петра (Борис Алексеевич Голицын и другие), отправляясь во дворец на царское избрание, поддели под платье панцири (А. А. Матвеев, 1841. С. 5). По-видимому, они отдавали себе отчет в незаконности своих действий: они собирались нарушить сложившиеся установления[14].

Н. Г. Устрялов и вслед за ним Μ. М. Богословский объясняют выборы царя тем, что скончавшийся царь не назначил себе преемника, причем Устрялов приписывает такое объяснение патриарху Иоакиму: «Патриарх с властями и людьми думными вышел на крыльцо, велел народу собраться на площади [...] и, объявив, что царь Феодор Алексеевич оставил по себе двух братьев, но преемника не назначил, спрашивал: кому из них быть на царстве?» (Устрялов, I. С. 15; ср.: Богословский, I. С. 37). Это недоразумение: в официальном объявлении об избрании Петра, на которое ссылается Устрялов, слова о назначении преемника отсутствуют (ПСЗ, II, № 914. С. 384–386; ср.: Устрялов, I. С. 268). Назначение преемника вообще не было предусмотрено в качестве необходимого условия при передаче власти[15]. Царь перед смертью мог благословить своего сына на царство, но это не имело законодательного (установительного) значения, т. е. не было юридическим актом. Ср.: «Умирающий государь обыкновенно благословлял на царствование старшего сына своего; но если он и не успевал благословить его — последний, тем не менее, все-таки наследовал престол. [...] Благословляя на царство старшего сына, государь как бы придавал санкцию воли своей установившемуся обычаю [т. е.: порядку наследования престола по первородству]» (Загоскин, I. С. 160)[16].

Н. Г. Устрялов отмечает в этой связи: «Феодор до самой кончины не сделал никакого распоряжения о престолонаследии, и хотя единоутробный брат его, царевич Иоанн, уже достиг совершеннолетия, но народу объявлен не был» (Устрялов, I. С. 14). Имеется в виду объявление о совершеннолетии, которое дважды совершалось в царствование Алексея Михайловича: наследник престола объявлялся народу в первый день года (1 сентября), который он встречал совершеннолетним, по исполнении ему тринадцати лет. Так были объявлены народу царевич Алексей Алексеевич 1 сентября 1667 г. (ПСЗ, I, № 415. С. 719–724), а после его смерти — царевич Федор Алексеевич 1 сентября 1674 г. (ПСЗ, I, № 586. С. 987–991; СГГД, IV, № 97. С. 316–321). Это был не акт объявления наследником, но акт объявления уже существующего наследника совершеннолетним. «В обоих случаях "объявление" царевичей Алексея и Феодора было только торжественным признанием их совершеннолетия, и точного выражения царской воли о назначении объявленного царевича наследником престола еще не было», говорит Устрялов (I. С. 268), впадая тем самым в явное противоречие с тем, что он говорил раньше. Как Алексей Алексеевич, так затем и Федор Алексеевич считались уже наследниками престола до этого акта, по праву преемства; точно так же наследником престола по тому же праву должен был считаться и Иван Алексеевич (при отсутствии детей у Федора Алексеевича). Объявление о совершеннолетии наследника престола было нововведением царя Алексея Михайловича, которое по самому своему смыслу могло применяться лишь к детям царя: в царствование Федора Алексеевича объявление о совершеннолетии Ивана Алексеевича (которое должно было бы быть 1 сентября 1680 г.) не имело смысла, поскольку у царя могли ожидаться дети (что и случилось менее чем через год, когда 11 июля 1681 г. родился царевич Илья Федорович). То обстоятельство, что царевич Иван Алексеевич, в отличие от своих старших братьев, будучи совершеннолетним, не был объявлен народу, не могло служить поводом для его отстранения от власти.

Историки, говорящие об избрании Петра, обычно ссылаются на нездоровье его старшего брата, на его неспособность управлять страной, т. е. объясняют случившееся государственной целесообразностью (см., например: Соловьев, VII. С. 262; Бушкович, 2009. С. 131). Этот аргумент находится, так сказать, вне правового поля и не может являться формальной мотивировкой предпочтения младшего брата старшему[17]. Вместе с тем у Ивана Алексеевича могло ожидаться потомство (эти ожидания оправдались, после того как в 1684 г. он женился на Прасковье Федоровне Салтыковой)[18]. Нарушение традиции престолонаследия лишало его потомков возможности претендовать на престол и тем самым создавало опасный прецедент. В дальнейшем трое потомков Ивана Алексеевича были правителями Российской империи: императрица Анна Иоанновна (его дочь), правительница Анна Леопольдовна (его внучка) и император Иоанн Антонович (его правнук); это могло случиться только после того, как Иван Алексеевич был провозглашен царем (см. ниже, гл. IV)[19].

Сорок лет спустя после описываемых событий, в «Уставе о наследии престола» (1722 г.)[20] Петр с неодобрением отзывался об «обычае старом, чтоб болшому сыну наследство давали»: «Сей недобрый обычай, не знаю чего для такъ былъ затверженъ, iбo не точiю в людехъ, по разсуждешю умныхъ родителей, бывали отмѣны, но i в святомъ писанiи видимъ, когда Исакова жена, состарѣвшуся ея мужу, меншому сыну наслѣдство исходатайствовала, и что еще удивителнѣе, что и Божiе благословеше тому слѣдовало [Быт. XXVII, 27–37, XXXII, 26–29]» (Воскресенский, 1945, № 224. С. 175). Говоря о нарушении людьми («по разсуждению умных родителей») этого «недоброго обычая», Петр, возможно, имел в виду свою собственную историю.

Необходимо иметь в виду, что Петра задолго до описанных событий прочили в наследники престола. По свидетельству иностранцев, мысль о том, что Петр должен стать царем в обход старшего брата, возникла еще при Алексее Михайловиче — в последние дни его царствования, когда наследником царя был Федор Алексеевич. Таким образом, ситуация 1682 г. в сущности повторяла ситуацию 1676 г. В обоих случаях за этим стояло желание Нарышкиных и их сторонников сохранить власть в сменившейся политической ситуации (после смерти царя — Алексея Михайловича в 1676 г., Федора Алексеевича в 1682 г.); нарушение вековой традиции престолонаследия их, очевидно, не смущало.

При жизни Алексея Михайловича нарышкинскую партию фактически возглавлял Артамон Сергеевич Матвеев[21], свойственник царицы Натальи Кирилловны[22], в доме которого, как полагают, воспитывалась будущая царица; Матвеев, судя по всему, способствовал сближению Алексея Михайловича со своей воспитанницей (см.: Корсакова, 1914а. С. 121; Рогожин, 1989. С. 151)[23].

После свадьбы Алексея Михайловича и Натальи Кирилловны (22 января 1671 г.) карьера Матвеева идет стремительно вверх: через месяц (22 февраля) он возглавил Посольский приказ (сменив на этом посту А. Л. Ордина-Нащокина, который вынужден был уйти в отставку), в следующем (1672-м) году — Аптекарский приказ, наряду с другими приказами (П. Матвеев, 1902. С. 786; Соколовский, 1904. С. 12; Лихач, 1905. С. 299); таким образом, в последние годы жизни Алексея Михайловича он становится фактическим руководителем русского правительства. С восшествием на престол Федора Алексеевича Матвеев подвергся опале: уже 1 февраля 1676 г. — через два дня после смерти Алексея Михайловича! — у него был отнят надзор за Аптекарским приказом и, по всей вероятности, он был обвинен в нерадении о государевом здоровье (Замысловский, 1871. С. 160; Старостина, 1948. С. 45, 59, 65–68; Лисейцев, Рогожин, Эскин, 2015. С. 35)[24]. В апреле 1676 г. ходят слухи о его предстоящей отставке[25]. В бумагах, составленных в связи с венчанием Федора Алексеевича на царство (состоявшимся 18 июня 1676 г.), имя Матвеева уже не упоминается (см.: Верх, 1834–1835, I. С. 14). 4 июля 1676 г. его отрешают от двора, отстраняют от руководства Посольским приказом и отправляют на воеводство в далекое Верхотурье (ДРВ, XX. С. 370; А. С. Матвеев, 1776. С. 178–179; Шмурло, 1900. С. 359; П. Матвеев, 1902. С. 803)[26]. В июле или августе 1676 г. Матвеев вместе с сыном (Андреем Артамоновичем) трогается в путь, но в сентябре вслед за ним был отправлен нарочный «с повелением не удаляться и остановиться там, где его застанут, и ожидать там дальнейших приказаний» (донесение голландского резидента Иоганна фан Келлера 13 сентября 1676 г., см.: Старостина, 1948. С. 71). 25 ноября 1676 г. по дороге к месту назначения Матвеева задерживают и начинают допрашивать (А. С. Матвеев, 1776. С. 2; Шмурло, 1900. С. 359–360). В конце декабря в Казани ему были предъявлены обвинения в волховании и чернокнижии, после чего 11 июня 1677 г. у него отнимают боярский чин и конфискуют имущество (А. С. Матвеев, 1776. С. 3–6, ср. с. 86–87). Летом 1677 г. его как государственного преступника ссылают на вечное поселение в Пустозерск[27]; в 1680 г. его переводят на Мезень. После смерти Федора Алексеевича и поставления на престол Петра А. С. Матвеева с сыном Андреем (который был с ним в ссылке) сразу же вызывают в Москву. Целый ряд источников говорит о том, что Матвеев играл ключевую роль в выдвижении кандидатуры Петра еще при жизни Алексея Михайловича.

Сведения о том, что Артамон Матвеев и царица Наталья Кирилловна пытались сделать Петра наследником престола, появляются вскоре после смерти Алексея Михайловича (29 января 1676 г.). Так, Анджей Хризостом Залуский [Andrzej Chrysostom Zatuski, 1650–1711], известный проповедник и дипломат (впоследствии князь-епископ Вармии)[28], в письме к папскому нунцию в Испании, помеченном 1 июня 1676 г., сообщал: «По кончине царя Алексея остались три сына: старший Феодор, от первого брака, был почти 16 лет и принял кормило правления. Вельможи старались уничтожить замыслы мачехи, желавшей возвести на престол младшего сына. Она склонила на свою сторону сродника своего, главного министра Артемона, который охотно взялся помогать возвышению кровного родственника. Предвидя, что умирающего царя будут отклонять всеми способами, если мать явно станет искать короны своему младенцу, Артемон не советовал показывать его в последние минуты жизни отца, считая достаточным одно объявление наследника престола. До совершеннолетия царя [Петра] он сам думал управлять государством. Таким образом, он действовал в пользу матери, еще более в свою собственную. Не всегда, однако, сбываются надежды, как рассказывает поэт [Эзоп] о вороне, разинувшей рот. Случилось, что, когда царь испускал дух, не было при нем ни царицы, ни Артемона; находилась только толпа вельмож, благоприятствующих Феодору. Окружая смертный одр, они умоляют царя [...] назначить себе преемником старшего сына, Феодора, предопределенного самим рождением [...]. Царь был наречен, когда вбежала в спальню царица, чтобы просить за своего сына; ее допустили к царю не прежде, как он уже скончался. Легко уступил бы царь просьбам царицы: Феодор был слабого здоровья и, по несправедливому внушению некоторых вельмож, казался царю неспособным к правлению. Среднего сына [Ивана] сама природа удалила от престола, лишив его зрения. С переменою правительства погибло счастье Артемона. Новый царь вызвал из заточения своего деда, сосланного Артемоном, а его самого осудил на изгнание» (Zaluski, 1709. С. 600–601; Устрялов, I. С. 263–264). Залуский, очевидно, путает Илью Даниловича Милославского, деда царя Федора Алексеевича, и Ивана Михайловича Милославского (1635–1685), четвероюродного племянника Ильи Даниловича. Илья Данилович Милославский скончался в 1668 г. и никак не мог быть сослан Матвеевым. Между тем Иван Михайлович Милославский в феврале 1674 г. был отправлен Матвеевым воеводой в Астрахань, и это было воспринято Милославским как ссылка, имеющая целью удалить его из Москвы (см.: А. С. Матвеев, 1776. С. 326–327; А. А. Матвеев, 1776. С. 349–350). И. М. Милославский и А. С. Матвеев были соперниками: успехи одного из них всякий раз отражались на неудачах другого[29].

Письмо Залуского было посвящено коронации Яна III Собеского, имевшей место 2 февраля 1676 г. по новому стилю, а также связанному с этим событием захоронению предшествующих польских королей: Яна II Казимира Вазы (1648–1668) и Михала Корибута Вишневецкого (1669–1673)[30]. Коронационные торжества совпали по времени со смертью русского царя — Алексей Михайлович скончался через шесть дней после коронации Яна III (8 февраля по новому стилю) — и это стечение обстоятельств, очевидно, явилось поводом для рассказа о его смерти и о борьбе придворных партий у постели умирающего царя. Сведения Залуского о московских событиях восходили, вероятно, к Павлу Свидерскому [Pawet Swiderski], польскому резиденту в Москве с 1673 по 1677 г.: существовало донесение Свидерского о том, что царица Наталья Кирилловна и боярин Артамон Сергеевич Матвеев убеждали Алексея Михайловича назначить Петра себе преемником (см.: Миллер, 1787. С. 133; Замысловский, 1871. С. 09–10, 213–214). Дата, указанная в письме Залуского, может вызывать сомнение[31]; можно предположить, что она была проставлена задним числом, что объясняется компилятивным характером всего его сочинения[32]. Эта дата содержит, видимо, ошибку в указании числа (1 июня), притом что указание года (1676 г.), отвечающее времени пребывания Свидерского в Москве, возможно, является правильным.

Из других источников мы узнаем, что возможность возведения Петра на престол продолжает обсуждаться и после смерти Алексея Михайловича: предполагается, что именно Петр, а не Иван должен стать царем после Федора Алексеевича. Датский резидент в Москве Магнус Ге, сообщая 3 февраля 1676 г. (очевидно, по старому стилю, т. е. через пять дней после смерти царя) о присяге как новому царю (Федору Алексеевичу), так и царице Наталье Кирилловне, писал: «Полагают, что царица примет участие в [новом] правительстве, поскольку письма, разосланные воеводам и губернаторам, чтобы получить удостоверение их верности, написаны от лица царя [Федора Алексеевича] и царицы [Натальи Кирилловны], вместо того чтобы, согласно обычаю, отправить ее в монастырь через 6 недель после смерти царя [Алексея Михайловича]. Несомненно, это политика канцлера [А. С. Матвеева], направленная на то, чтобы сохранить такую же власть в управлении, как при жизни покойного царя. Кроме того, весьма похоже, что новый царь [Федор], с детства очень нездоровый и склонный к меланхолии, не проживет долго, а так как его брат [Иван] почти слеп и горбат, престол неизбежно достанется принцу, сыну теперешней царицы [Петру], учитывая, что бояре относятся к этой царице сдержанно (ей всего 23 года, она молода и амбициозна, воспитана по-польски, более непринужденно, как это присуще этой [польской] нации)» (Бушкович, 2009. С. 87, примеч. 4, cp. с. 86)[33]. Главным информатором Ге был близкий к Матвееву Павел Менезий (1637–1694) (Там же. С. 86, примеч. 2). Лаврентий Рингубер, царский лекарь в 1674–1678 гг.[34], в письме из Москвы от 29 декабря 1677 г. герцогу саксонскому Фридриху[35] сообщал, что после смерти Алексея Михайловича Артамон Матвеев, «домогаясь стать регентом (imperii tutor) [...] убеждал вельмож устранить сыновей от первого брака, возведя на престол третьего сына, царевича Петра, по второму браку от царицы Натальи. Однако вельможи, уразумев интриги Матвеева и его стремление властвовать, возвели на престол Федора Алексеевича как старшего из сыновей и законного наследника (natu majorem ас Legitimum regni haeredem) покойного государя. [...]. После того Артемон был обвинен в оскорблении величества, в нарушении клятвы и в измене (Laesae majestatis, perjurii et perduellionis). [...]. Матвеева сослали в Пустозерск, а сообщники его погибли под кнутом, засеченные до смерти» (Rinhuber, 1883. С. 167; Шмурло, 1900. С. 361)[36]. В постскриптуме к письму Рингубер говорит о слабом здоровье старших сыновей Алексея Михайловича (Алексея и Федора), противопоставляя им цветущего Петра, здорового и духом и телом, причем проницательно прибавляет (предвосхищая события 1682 г.): «Отсюда каждому ясно, какие метаморфозы произошли бы в государстве, если бы после смерти Федора этот Петр принял бы бразды правления; конечно, тогда снова был бы вызван Артемон Сергеевич, который сейчас пребывает в ссылке...» — Там же. С. 190)[37]. Нельзя не отметить, что сообщение Рингубера о том, что после смерти Алексея Михайловича Артамон Матвеев пытался возвести на престол Петра, устранив наследника престола (Федора Алексеевича), очень близко к тому, о чем писал Залуский: Рингубер, по существу, подтверждает сведения Залуского.

В июле 1681 г., за девять с половиной месяцев до кончины царя Федора Алексеевича, голландский резидент в Москве Иоганн фан Келлер «сообщал в Гаагу о том, что молодой и способный царевич Петр является кандидатом на русский престол и что он очень любим царем. В таком случае неизбежно [...] вернется в Москву Артамон Матвеев, попавший в опалу в конце царствования» (Белов, 1964. С. 379–380; см. также: Бушкович, 2009. С. 121, примеч. 70). Позднее, в письме от 21 февраля 1682 г., «снова и более определенно резидент указывает на права Петра занять престол. Артамон Матвеев к тому времени получил приказ вернуться ко двору [...]. Матвеева ожидали в Москве с надеждой на то, что он мог употребить все свои таланты "для предупреждения и устранения смятений и волнений, угрозы которых налицо"» (Белов, 1964. С. 380). Сообщения фан Келлера имеют характер непосредственного свидетельства: автор говорит не о событиях прошлого, а том, что происходит в описываемое им время — в актуальном для него настоящем. Первое сообщение (июля 1681 г.) появилось, по-видимому, в связи со смертью царевича Ильи Федоровича, сына Федора Алексеевича, скончавшегося 21 июля 1681 г., когда возникает вопрос о возможном наследнике царя. Между тем второе сообщение (21 февраля 1682 г.) очевидным образом связано со вторым браком царя, состоявшимся 15 февраля 1682 г.: царица Марфа Матвеевна, новая жена Федора Алексеевича, была крестницей Артамона Матвеева; судя по всему, еще перед свадьбой в конце 1681 г. она просила за крестного (см.: Соловьев, VII. С. 260)[38].

Как бы ни относиться ко всем этим свидетельствам, остается непреложным фактом, что имя Петра очень рано — задолго до его воцарения в 1682 г. — фигурирует как имя кандидата на престол.

Аналогичные сведения сообщаются в польских документах, появившихся уже после того, как Петр стал царем; они, разумеется, менее показательны, но мы все же приведем их для полноты картины. В этих документах также говорится о неудавшейся попытке А. С. Матвеева сделать Петра преемником Алексея Михайловича; последующая опала и ссылка А. С. Матвеева представлены здесь как прямое следствие этой инициативы. Так, в кратком меморандуме, где описывались события, произошедшие в Москве после смерти Алексея Михайловича, говорилось: «У Князя Московского (Dux Moschoviae, т. е. Алексея Михайловича) от первой супруги родился Феодор, недавно погибший от яда (Fedor nuper veneno extincus), от последней [супруги], родственницы Артемона, — Петр Алексеевич и косоглазый Иоанн [sic! далее о Феодоре и Иоанне говорится как о старших сыновьях]. Отец их, Князь Московский, призвав Артемона, на смертном одре просил у него совета, которого из сыновей прежде своей кончины назначить Великим Князем Московским [Ducem Moschoviae Magnum] и кому из трех передать свой скипетр. Артемон убеждает его, обойдя старших сыновей Феодора и Иоанна, вручить скипетр Петру, единоутробному [sic!] брату Феодора, рожденному от Нарышкиной. Артемон хлопотал о нем потому, что был родственником его матери, но умирающему Князю он представил [другие] причины, почему он так советует: во-первых, Феодор слаб и с юности своей неуравновешен; далее Иоанн нездоров глазами и близорук, и потому неспособен к управлению столь большим царством (imperii), притом он не обладает ни дарованиями, ни благоразумием, чтобы управлять самим собою и таким многочисленным народом. Феодору, [тому самому], который был уничтожен ядом, он присочинил все эти недостатки [ранее упоминалось о болезненности и неуравновешенности Феодора], причем очень правдоподобно. [...]. [По его словам], Федор проживет недолго и не может быть государем нашим. Петра же, несмотря на его малолетство, он искусно рекомендовал как достойного управлять царством [...]. Лишь только дошел об этом слух до принцев крови, особенно до [их, т. е. Феодора и Иоанна] теток (amitas "теток по отцу") и сестер, бывших тогда во дворце, — слух о том, что Артемон старается возвести на престол (ad fasces imperii promoveret) свой род и фамилию Нарышкиных, — тотчас они посылают за Одоевским, Милославским и другими, чтобы те поспешили к ним как можно скорее. Софья, сестра [царевичей], встречает призванных с воплем и слезами, и бояре (proceres), уже пылающие ненавистью к Артемону, входят в спальню уже умирающего Князя и умоляют его немедленно на их глазах поручить правление царством (Imperii regimen) старшему сыну Федору и благословить его. Умирающий отец, побужденный их мольбою, исполнил их желание и отдал верховную власть своему сыну Феодору. Через четыре дня по смерти отца Феодор вступил на престол. [...]. Между тем Артемон, заметив немилость нового, недовольного им Государя и зная ненависть Бояр, тайно отправляет в один монастырь все свое движимое имущество, затем является в Совет, занимает подобающее ему место. [...]. Тут приговаривают его в ссылку...» (Ciampi, 1834. С. 76–77; Погодин, Лавдовский, 1835. С. 71–73; ср. также: Theiner, 1859. С. 240; Галанов, 2000. С. 254–255). В другом польском источнике — «Дневнике зверского избиения московских бояр и избрания двух царей», написанном в конце весны — начале лета 1683 г. (относительно времени написания см.: Шмурло, 1902b. С. 434–435), — рассказывается, что хотя умирающий Алексей Михайлович благословил на царство Федора Алексеевича, А. С. Матвеев после смерти царя все же попытался посадить на трон малолетнего Петра: «Умирая, царь Алексей благословил на царство своего сына Феодора, рожденного от Милославской, который в то время лежал больной, а опекуном назначил князя Юрия [Алексеевича] Долгорукого. По московскому обычаю нового царя должны были избрать в тот же день, в день смерти прежнего царя. Но Артемон утаивал смерть царя и, подговорив стрельцов к единодушному избранию Петра, своего малолетнего родственника, а не Феодора, которого благословил отец, уже поздно ночью сообщил боярам о смерти царя и, посадив младенца Петра на троне, убеждал их признать его царем без всякого прекословия, потому что Феодор опух и лежит больной, так что мало надежды на его жизнь и еще меньше на то, чтобы он благополучно правил ими и воевал с внешними врагами. [...] Долгорукий и бояре, не слушая убеждений Артемона об избрании на царство Петра, устремились к больному Феодору; видя, что двери затворены и заперты, велели их выбивать и выламывать; войдя к нему с рыданием и плачем о смерти его отца, с радостью понесли его (потому что он сам ходить не мог) и, посадивши на престоле, подходили к его руке, поздравляя с воцарением» (Diariusz... С. 384–385, 395–396)[39]. Равным образом Бернгард Таннер, описавший свое путешествие в Россию, сообщает: «...Артемон [...] при помощи многих приверженцев хотел было младшего [Петра] возвести на престол: по их мнению, он был умнее брата своего Феодора. Долгорукий с приверженцами стоял за старейшего [...]; долго они спорили, в спорах принял участие народ и решил — быть царем Феодору» (Таннер, 1891. С. 127). Таннер был в Москве в 1678 г. и описал свое путешествие в книге 1680 г.; цитированный пассаж появляется во втором издании книги Таннера (1689 г.), а именно в добавлении, посвященном стрелецкому восстанию (гл. XXIII: «Прибавление о стрелецком бунте в Москве»).

Все эти рассказы более или менее единодушно отвергаются историками (начиная с Г. Ф. Миллера, см.: Миллер, 1787. С. 133–136, 149)[40] прежде всего на том основании, что все они содержатся в иностранных источниках (Устрялов, I. С. 264; Соловьев, VII. С. 186; Замысловский, 1871. С. 214–216; Брикнер, 1882. С. 12; Шмурло, 1900. С. 335 сл.). Между тем в нашем распоряжении есть вполне достоверный русский источник, свидетельствующий о том, что еще при жизни Алексея Михайловича была попытка отстранить от власти наследника престола, Федора Алексеевича, — очевидно, для того, чтобы власть досталась его младшему сыну, Петру.

Так, по свидетельству лекаря Давыда Берлова, Иван Кириллович Нарышкин, младший брат царицы Натальи Кирилловны, в свое время подговаривал своего «держальника» (порученца) Ивана Орла убить Федора Алексеевича. 9 августа 1677 г. приказчик кн. Василия Васильевича Голицына Матвей Боев писал своему господину на Украину: «А Августа ж, Государь, во 8-й день по Государеву указу приведен был Иван Кирилов сын Нарышкин в город [т. е.: в Кремль] к рундуку [помосту], что перед грановитою Палатой, и около ево сотник с стрельцы; и чел вины ему Думной Василей Семенов, а у скаски стоял боярин Князь Юрьи Алексеевичь [Долгорукий]; а в винах ему написано: "Говорил-де ты, Иван, держатнику [sic!] своему Ивашку Орлу на Воробьеве [Воробьево — загородная резиденция царя] и в ыных местех про Царское Величество при Лекаре Давыдке: ты-де Орел старой, а молодой-де орел на заводи ходит; и ты ево убей ис пищали, а как ты убьешь и ты увидишь к себе от Государыни царицы и Великой Княгини Натальи Кириловны великую милость, и будешь взыскан и от Бога тем, чево у тебя и на уме нет. И держальник твой Ивашко Орел тебе говорил: Убил бы-де, да нельзя, лес тонок, а забор высок [лес означает здесь, по-видимому, строительный материал; возможный смысл иносказания: "забор высок, а материал ненадежен — не перелезешь"]. И Давыдъко-де в тех словах пытан и огнем и клещами зжен многажды; и перед Государем, и перед Патриархом, и перед бояры, и отцу своему духовному в ысповеде сказывал прежние ж речи: как ты, Ивашко, Орлу говорил, чтобы благочестиваго царя убил. И Великой Государь указал и бояре приговорили за такие твои страшные вины и воровство тебя бить кнутом и огнем и клещами жечь и смертию казнить; и Великой Государь тебя жалует в место смерти велел тебе дать живот; а указал тебя в сылку сослать на Резань в Ряской город [т. е.: в город Ряжск Рязанской земли]; и быть тебе за приставом до смерти живота твоего..."» (Письмо приказчика Матвея Боева кн. Василию Васильевичу Голицыну от 9 августа 1677 г., см.: Беляев, 1850. С. 72–73)[41].

Фридрих фон Габель, датский резидент в Москве, сменивший Магнуса Ге, писал 3 января 1677 г.: «Вчера отца и брата царицы [Кирилла Полуектовича Нарышкина и, видимо, Ивана Кирилловича Нарышкина] били кнутом, жгли и пытали (der Zarin vater und bruder sind gestern geknutet gebraten gepeiniget)» (Бушкович, 2009. C. 100). По всей вероятности, здесь описывается розыск по доносу Давыда Берлова.

Письмо Матвея Боева не получило должной оценки у исследователей — как кажется, потому, что было неправильно понято: его понимали в том смысле, что Иван Нарышкин поручал убить царя Федора Алексеевича (см.: П. Матвеев, 1902. С. 807–808; Корсакова, 1914b. С. 87; Галанов, 1998. С. 222; ср. также: Попов, 1854. С. 212; Соловьев, VII. С. 191)[42]. Каким образом в этом могла быть заинтересована Наталья Кирилловна, при такой интерпретации оставалось непонятным. На самом же деле здесь говорится о другом: Нарышкин замышлял убийство царевича Федора Алексеевича, т. е. эпизод, о котором здесь говорится, имел место еще при жизни Алексея Михайловича, когда Федор Алексеевич был наследником престола. В рассказе Матвея Боева он именуется царем, а не царевичем, поскольку в актуальное для рассказчика время он уже является царем: царевичем его назвать невозможно, т. к. он уже преодолел этот статус (как нельзя назвать взрослого человека ребенком на том основании, что речь идет о его детстве). Подоплекой всего этого дела является, очевидно, вопрос о престолонаследии: если Наталья Кирилловна хотела видеть на престоле своего сына, убийство наследника престола было ей на руку (по рассуждению ее брата). Ср. донесение Фридриха фон Табеля 24 января 1677 г. о показаниях Берлова: «Русский лекарь [...] сказал, что знает еще нечто важное, а именно, что брат вдовствующей царицы [Иван Нарышкин] однажды, еще при жизни покойного царя [Алексея Михайловича], стрелял из лука с ныне правящим царем [Федором Алексеевичем] в саду и сказал одному из своих дворян: "Вот удобный случай подстрелить царевича [Федора Алексеевича]". Тут пытки возобновились...» (Бушкович, 2009. С. 102). И позднее (в мае 1682 г.) восставшие стрельцы обвиняли Ивана Нарышкина именно в намерении убить царевича Федора Алексеевича: «Да ты же умышлял [при царе Алексее Михайловиче] царевича Феодора Алексеевича всея Росии убить...» (ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 197; см. подробнее ниже, гл. III).

Этот эпизод был известен В. Н. Татищеву, по словам которого все это дело было связано с А. С. Матвеевым. Вот что говорит Татищев: «Артемон Сергеевич Матфеев, сын убогаго попа, в царство царя Алексея Михайловича чрез помощь Нарышкиных высоко возведен и сильной, но тайной времянщик у его величества был и во многих тайных розысках и следствиях употреблялся. Того ради [Иван Михайлович] Милославской ко отмщению той злобы всегда способа искал, сначала оному Матвееву многие тайные досады и обиды изъявил, но, не довольствуяся оным, сыскали незнамо какого человека, который извещал, якобы Нарышкин Иван Кирилович знакомцу своему Саморокову (которому прозвание было Орел) говорил: "Ты-де орел, да не промышлен, а есть ныне молодой орленок надобно бы его подщипать". И оной Самороков якобы сказал: "Если-де его не избыть, то-де вам пропадать". И притом якобы оной Сомароков обещался нечто противо государя предприять. По которому извету немедленно Нарышкины, Матфеев и Самороков взяты под караул. И хотя Самороков так жестоко пытан, что в застенке, ни в чем не винясь, умер, однако ж Нарышкины и Матфеев по разным дальним местам в сылки разосланы...» (Татищев, VII. С. 178). Итак, по словам Татищева, обвинение Ивана Нарышкина в покушении на жизнь Федора Алексеевича (который, как мы знаем, был в это время наследником престола) было направлено не только на самого Нарышкина, но прежде всего на Артамона Матвеева. Татищев в 1693–1696 гг. служил стольником при дворе царицы Прасковьи Федоровны (жены Ивана Алексеевича) и там, вероятно, слышал об этом деле. Он выступает здесь не как историк, а как свидетель.

Важно отметить, что обвинения как А. С. Матвеева, так и И. К. Нарышкина основывались на показаниях одного и того же человека — лекаря Давыда Берлова (Соловьев, VII. С. 188, 189, 191); Берлов, служивший ранее под началом А. С. Матвеева в Аптекарском приказе[43], был арестован за долги и выпутался из затруднений, объявив за собой государево слово и дело (А. С. Матвеев, 1776. С. 118–119)[44]; по всей вероятности, он был привлечен к розыску врагами Матвеева (прежде всего Милославским) после его опалы. Татищев прямо указывает, что Матвеев был взят под караул по делу И. К. Нарышкина, т. е. в связи с обвинением в покушении на жизнь царевича Федора Алексеевича[45]. Следователям, по-видимому, были известны слухи о попытке Матвеева выдвинуть кандидатуру Петра как наследника престола, устранив Федора Алексеевича. Более того, над Матвеевым висело подозрение в желании отравить Федора Алексеевича; именно поэтому, по всей вероятности, через два дня после смерти Алексея Михайловича он был лишен руководства Аптекарским приказом[46]. При аресте у Матвеева не нашли прямых улик, однако обнаружились факты, позволяющие его обвинить в волховании и чернокнижии; в силу уже сложившихся подозрений следователи, по-видимому, предположили, что колдовские действия могли быть направлены против царя Федора Алексеевича.

В воспоминаниях Андрея Артамоновича Матвеева мы читаем, что со смертью царя Алексея Михайловича «великая учинилася перемена, по которой нанесенным составным вымыслом и коварством в Царство Государя Царя Федора Алексеевича от человек ненавистных, бывших тогда бояр Богдана Матвеевича Хитрова, и тогож боярина [Ивана Михайловича] Милославскаго, он, вышеимянованной боярин [Артамон Сергеевич Матвеев], от ненависти им вышепомянутым [Б. М. Хитрово и И. М. Милославским] за подозрением их же будучи при твердом основании к стороне тогда Государя Царевича Петра Алексеевича и матери его Царицы Наталии Кириловны, по древней той своей и верной службе ложно был оклеветан, и невинно чести прежней, своего всего движимаго и недвижимаго имения лишен, и зле в заточение на последнюю черту к пустому морю в Пустоозерской острог с сыном своим Андреем от 10 лет бывшим посланы, по том на Мезень, где бедственное и зело скудное житие свое претерпели» (А. А. Матвеев, 1787. С. 24). Выражение «за подозрением их же будучи при твердом основании к стороне тогда Государя Царевича Петра Алексеевича и матери его Наталии Кириловны» означает: поскольку они (Хитрово и Милославский) обвинили его (А. С. Матвеева) в том, что он был приверженцем царевича Петра и царицы Натальи Кирилловны.

Избрание Петра в обход Ивана было понято как нарушение естественного порядка престолонаследия — вопрос, который был особенно чувствительным после событий Смутного времени, — и оно вызвало немедленную реакцию. Уже на третий день после объявления о новом царе (29 апреля 1682 г.) в Москве начались волнения (Летописец 1619–1691 гг. — ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 192; cp.: Butenant, 1858. С. 331; Галанов, 2003. С. 43)[47], исходом которых стало восстание стрельцов (15–17 мая 1682 г.); к стрельцам присоединились солдаты обоих московских «выборных» солдатских полков, т. е. полков иноземного стоя (см.: Буганов, 1969. С. 78)[48]. Как сообщает Генрих Бутенант, непосредственный свидетель этих событий, все «три дня, пока продолжался бунт, восставшие действовали от имени царя Ивана Алексеевича (die drey tage über, so Lange dieser Tumult währete, haben sie alles gethan, im nahmen des Zaarn Ivan Alexejewitz)» (Butenant, 1858. C. 341; Галанов, 2003. C. 47). «Стрельцы утвердилися содержать не отменно сторону Царевича Иоанна Алексеевича и стоять за него верно», говорит А. А. Матвеев (А. А. Матвеев, 1787. С. 16); «Сперьва они, выборные стрельцы, начали во общее свое согласие к бунту все стрелецкие призывать полки и их возмущать, сказывая им, что бояре неправедно учинили, выбрали меньшаго брата на царство, обошедши большаго» (Там же. С. 20). Восстание стрельцов и солдат удалось успокоить лишь после того, как царем был объявлен Иван Алексеевич[49].

Знаменательным образом начало восстания (15 мая) было приурочено к годовщине убиения царевича Димитрия: «Девятонадесятый [...] день по преставлении благочестиваго царя и великого князя Феодора Алексеевича всея Росии майя 15, в онь же случившися празднуемыя памяти убиения святаго и благовернаго царевича Димитрия московского и всея Росии нового чюдотворца...» (Летописец 1619–1691 гг. — ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 192; ср.: А. А. Матвеев, 1841. С. 18). Выбор этой даты, несомненно, символичен: он указывал на ассоциацию происходящих событий с событиями Смутного времени. Этому выбору соответствовали слухи о том, что Нарышкины убили царевича Ивана и что Иван Кириллович Нарышкин, брат правительницы Натальи Кирилловны, переодевался в царское платье и садился на царское место (см.: Богоявленский, 1941. С. 185). Таким образом, Иван Нарышкин представал как самозванец; вместе с тем слухи об убийстве царевича вызывали в памяти образ Бориса Годунова[50]. Участники событий воспринимали происходящее как реинкарнацию Смутного времени: в их глазах это было новое смутное время. В разрядной записной книге за этот год под 15 мая отмечено: «А того ж числа учинилось смутное время, и то писано в особной книги» (Восстание в Москве, № 1. С. 18; Соловьев, VII. С. 330); имеется в виду книга записей под названием Смутное время (Восстание в Москве, № 207. С. 280; Соловьев, VII. С. 333–336)[51]. Знаменательно, что летом 1682 г. был выпущен указ, предписывающий наказание как за похвальбу, так и за попрек «смутным временем» (Лаврентьев, 1995. С. 218).

Вот что рассказывает об этих слухах Летописец 1619–1691 гг. «И везде от стрелецких полков посланныя навадницы и смутницы на прелесть людем разсеющеся всюду, иде же народу много хождаше, бегущи мимо людий, глаголаше: "Ох! И горе и увы нам всем! Что содеяся ныне во царстве, яко великого государя нашего царевича Иоанна Алексеевича всея Росии Кириловы дети Нарышкина Иоанн да Афанасий убили до смерти!" А во иных местех иныя глаголаше, яко благоверная царица и великая княгиня Марфа Матвеевна, супруга блаженныя памяти царя Феодора Алексеевича всея Росии, из своих царских полат убежав на крылцо, слезно плачющеся, с воплем говорила караульным стрелцом, яко Нарышкины, Иоанн з братом, ее, государыню, били и косу оторвали, а государя царевича и великого князя Иоанна Алексеевича всея Росии хотели задушити подушками, а царевну Софию Алексеевну по ланитам били и за власы драли; и в царьское одеяние он, Иоанн, одевался и на месте царском садился» (ПСР/1, XXXI, 1968. С. 192). И в Мазуринском летописце говорится о том, что Иван и Афанасий Кирилловичи Нарышкины «хотели в Верху удушить царевича Иоанна Алексеевича» (Там же. С. 174): «Стрелцы, все приказы, и выборной полк, салдаты, пришли в город в Кремль [15 мая 1682 г.] во 11 часу дни з знамены и з барабаны, с мушкеты и с копьи, и з бердыши, а сами, бегучи в город, кричали, бутто Иван да Офонасей Кириловичи Нарышкины удушили царевича Иоанна Алексеевича» (Там же). Равным образом Генрих Бутенант сообщает в своем «Правдивом донесении» (датированном 19 мая 1682 г.): «...говорили стрельцы в воскресенье пополудни и в понедельник утром, 14 и 15 мая, открыто на улицах, что Иван Нарышкин хотел одеть на себя одежду царя и сесть на царский трон, приговаривая, что никому, кроме него, так не идет корона, пока молодая царица [Марфа Матвеевна] и царевна Софья Алексеевна в присутствии царевича Ивана Алексеевича не остановили его бранью. Тогда он пришел в ярость, отскочил от трона, схватил царевича и хотел удушить, но так как царевны (die Princeßinnen) пронзительно закричали, он сдержал свою злобу, однако последние все разболтали [...]. В понедельник 15 мая в полдень [...] стрельцы, которые охраняли царские покои, закричали, что Иван Нарышкин хотел задушить царевича, и дали сигнал "К оружию!"...» (Butenant, 1858. С. 334; Галанов, 2003. С. 44–45). В записках другого современника этих событий, земского дьячка, мы читаем: «И майя в 15 день, умысля царьские изменники и всему Московскому государству разорители, съехалися они, изменники, в Верх к великому государю, князь Юрье Алексеевичь Долгоруков с сыном Данилом, боярин Артамон Сергеевич Нарышкин [sic! читай: Матвеев], боярин Иван Максимовичь Языков с сыном с Афонасьем, да князь Григорей Ромодановской, боярин оружейничей Иван Кириловичь Нарышкин з братом, думной дьяк Ларион Ивановичь с сыном, и государевы лекари, Данило Жидовинов с сыном и с товарищем. И удумали они, изменники, вражьим научением, чтоб царьский род извести, а стрельцов и солдатов опоить лютым зельем и змеями, а иных было побивать, а им бы царством владеть и всею святорусскою землею. И тот вор, изменник, Иван Нарышкин, царьскую перьфиру на себя надевал и царем себя он, изменник Иван, называл и на государьское место садился и всякие неистовственные слова говорил» (Тихомиров, 1939. С. 99)[52]. В мемуаре, отправленном из Москвы в Польшу в октябре 1682 г., говорится, что именно игровое или квазиигровое поведение Ивана Нарышкина, своего рода игра в царя, явилась поводом к восстанию, ср.: «Interea Naryskin junior frater matris Petri sumpsit pileum cum mitra principali, et solium ascendens festivo quasi joco dixit: Agnoscite me pro interea esse Dominum...» («Между тем Нарышкин, младший брат матери Петра, взял шапку с митрой и, взойдя на престол, весело, как бы в шутку, сказал: "Признайте меня покамест государем"...» — Ciampi, 1834. С. 78; ср. также: Theiner, 1859. С. 241–242; неточный перевод: Галанов, 2000. С. 255)[53].

Через два дня после начала восстания (17 мая), схватив Ивана Нарышкина, восставшие спрашивали его: «Каково хотение бысть воцаритися и чего ради на себя одеяние царское надевал и на царстем месте садился и многую царскую казну имал...?» (ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 197)[54]. Над Иваном Кирилловичем Нарышкиным, как мы помним, висело обвинение в покушении на царевича Федора Алексеевича при жизни Алексея Михайловича (см. выше, гл. II), и восставшие, несомненно, знали об этом; перед тем как расправиться с Нарышкиным, стрельцы говорили ему: «...Да ты же умышлял царевича Феодора Алексеевича всея Росии убить, иже бысть царь, ныне же во блаженном успении; и за то твое воровство [...] сослан, а ныне в цари захотел, одежду царскую на себя надевал и на место царское садился!» (ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 197). Впоследствии (между 26 мая и 6 июня 1682 г.) в коллективной челобитной, обращенной к царям Ивану и Петру Алексеевичам — так называемой челобитной «надворной пехоты»[55], — стрельцы и солдаты так объясняли убийство Ивана и Афанасия Нарышкиных: «А Ивана да Афанасья Нарышкиных [побили] за то, что они, Иван и Афанасей, применили его царьское величества порфиру и мыслили всякое злое на государя царевича и великого князя Иоанна Алексеевича; а и преж сего они же, Иван да Афонасей блаженные памяти на брата вашего [т. е.: брата Ивана и Петра Алексеевичей] государя Федора Алексеевича мыслили всякое зло; и за такое они зломыслие были сосланы в сылки» (Восстание в Москве, № 20. С. 37)[56].

Как видим, тема самозванчества органически сочеталась с темой цареубийства. Восставшие исходили из того, что Федор Алексеевич умер не своей смертью. Они знали, по-видимому, о планах нарышкинской партии устранить Федора Алексеевича для того, чтобы возвести на престол Петра, знали и о том, что Иван Нарышкин пытался убить Федора Алексеевича. На этом фоне поставление Петра в цари выглядело как заранее запланированное преступление: оно заставляло думать, что царь Федор Алексеевич был отравлен[57].

Об отравлении царя Федора говорится в иностранных источниках, в частности, в меморандуме папскому нунцию в Польше («Narratio verum...»), отправленном из Москвы в октябре 1682 г., который нам уже приходилось цитировать выше (см. гл. II): «Феодор, недавно погибший от яда (Fedor nuper veneno extincus)...», «Феодору, [тому самому], который был уничтожен ядом (Fedori vero veneno sublato...), он присочинил все эти недостатки...»[58]. Далее здесь рассказывается, что после смерти Федора Алексеевича царевна Софья Алексеевна объявила, что царя отравил Артамон Матвеев, перед тем вернувшийся из ссылки; по ее словам, он подкупил врачей, чтобы влить яд в заздравную чашу (Ciampi, 1834. С. 76, 78; ср.: Погодин, Лавдовский, 1835. С. 71–73, 77–78). Анонимный польский автор «Дневника о зверском избиении московских бояр...» свидетельствует, что Софья, возвращаясь из церкви (Архангельского собора) после погребения Федора Алексеевича (28 апреля 1682 г.) публично заявила во всеуслышание, что царь был отравлен, увязав это с поставлением Петра в обход Ивана: «Смотрите, люди, как внезапно брат наш Феодор лишен жизни отравой врагами-недоброжелателями! [...]. Иван, брат наш старший, не избран на царство, и если мы в чем-то перед вами провинились, отпустите нас живыми в чужую землю, к христианским королям» (Diariusz... С. 387 и 399). «Дневник» был написан в 1683 г. (см. выше, гл. II), однако конец речи Софьи Алексеевны приводится в польском тексте по-русски (в польской транскрипции), что придает достоверность всему эпизоду: «Iwan nasz brat starszy nie obran na carstwo, у iesli my wgm albo boiarom prewinili, puszczaycie nas zywych w cuzuiu zemliu, do krzescianskich korolow»[59]. Летом 1682 г. в Москву был направлен Станислав Бентковский, секретарь короля Яна III Собеского; ему было поручено выяснить обстоятельства смерти Федора Алексеевича, остались ли у него дети мужского пола, т. е. возможные претенденты на царский престол, и где в таком случае они скрываются (Кочегаров, 2008. С. 124). Бентковский сообщал, что Федор Алексеевич был отравлен и перед смертью вручил скипетр Ивану Алексеевичу как своему наследнику; бояре, вопреки последней воле царя, возвели на трон Петра, что и вызвало возмущение стрельцов; тогда было решено спрятать Ивана и распустить слух о его смерти («Iwanowi Carowi kazali si§ na czas zataic, a rozgtosili, jakoby у on miat umrzec» — Kraushar, 1894. C. 13; Галанов, 2000. С. 252)[60].

Сообщения об отравлении Федора Алексеевича в цитированных источниках основывались, надо думать, на слухах, ходивших по Москве. Во всяком случае в это определенно верили стрельцы, которые прямо связывали смерть царя с дворцовым переворотом 27 апреля 1682 г. — с захватом власти Нарышкиными, приведшим к отстранению от власти Ивана и воцарению Петра.

Одним из главных злодеев, с точки зрения восставших, был — наряду с Иваном Нарышкиным — доктор Стефан (Даниил) фон Гаден или Данило Жидовинов, крещеный еврей, личный медик царя Федора Алексеевича[61]. Восстание 15–17 мая начинается с целенаправленных поисков Ивана Нарышкина и фон Гадена и заканчивается расправой над ними[62]; после этого восстание стихает. «Мы довольны (wir seindt nun vergnüget), — заявляют стрельцы, — пусть его царское величество [Иван?], да пошлет Бог ему долгого здоровья, поступает с оставшимися предателями по своему усмотрению» (Butenant, 1858. С. 340–341; Галанов, 2003. С. 47). Стрельцы считали, что фон Гаден отравил царя Федора Алексеевича[63]; естественно было предполагать, что он сделал это по наущению Нарышкиных. Ср. рассказ Бутенанта: «Вышли к ним младшая царица [Марфа Матвеевна] и царевны и упрашивали слезно за жизнь доктора, считая его невиновным в царской смерти [...]. Они кричали: "Он не только лишил жизни царское величество, он колдун, у него дома нашли сушеных змей" (это была сушеная морская рыбина с круглым телом и множеством ног)» (Butenant, 1858. С. 338; ср. не совсем точный перевод: Галанов, 2003. С. 46). Нечто подобное — сушеную каракатицу — нашли у думного дьяка Лариона Ивановича Иванова, и его тоже убили (см.: А. А. Матвеев, 1841. С. 24)[64].

Характерным образом восставшие четвертовали или вообще расчленяли свои жертвы, поступая с ними так, как принято поступать с государственными преступниками (см.: Булычев, 2005. С. 100–101)[65]; с точки зрения восставших, они и были государственными преступниками. И в других отношениях способы расправы над теми, кого участники восстания считали преступниками, явным образом соответствовали принятым способам казни. Так, головы убитых или отсеченные части тела выставлялись на копьях для всеобщего обозрения (см. об этом обычае: Лаврентьев и Майер, 2017. С. 223, 225, 229); сама казнь производилась на Красной площади (у Лобного места), подобно тому как казнили (четвертовали) Тимофея Акиндинова, выдававшего себя за сына Василия Шуйского, в 1654 г., Степана Разина в 1671 г. и Семена Воробьева, самозванного царевича Симеона, в 1674 г. (см.: Там же. С. 224, 228, 240–244)[66].

После окончания восстания по требованию стрельцов и солдат на Красной площади был воздвигнут памятный столб с поименным указанием, кто был казнен и за какое преступление: «тех побитых злодеев и мятелев [смутьянов], чтоб впредь иные [...] чинили правду» (Восстание в Москве, № 20–21. С. 38, 41, 43; Сильвестр, 1894. С. 67, 75; А. А. Матвеев, 1841. С. 35; ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 176; Соловьев, VII. С. 278, 336; ср.: Лаврентьев, 1992. С. 133–135)[67]. В коллективной челобитной, подданной участниками восстания царям Ивану и Петру Алексеевичам (челобитная «надворной пехоты», о которой мы упоминали выше), стрельцы и солдаты требовали не только обозначить вины казненных ими преступников («злодеев»), но одновременно запретить именовать участников восстания «бунтовщиками и изменниками» (Восстание в Москве, № 20–21. С. 38, 41–42, 44).

Нелегитимное поставление на престол, убийство соперника, переодевание в царское платье, самозванчество — все это заставляло видеть в происходящих событиях реминисценцию событий Смутного времени. И когда, наконец, восставшим был предъявлен Иван Алексеевич в доказательство того, что он жив (см. ниже, гл. IV), они не поверили, что перед ними подлинный царевич: ассоциация со Смутным временем неизбежно наводила на подозрение в подлоге, подмене, двойничестве[68].

Восстание стрельцов и солдат было реакцией на нарушение естественного порядка престолонаследия. Обращает на себя внимание, что оно не имело спонтанного характера: восставшие ждали две с половиной недели, чтобы начать свое выступление в день убиения царевича Дмитрия. Восстание началось с убийства Артамона Матвеева, который издавна подозревался в попытках устранить Федора и поставить Петра, и окончилось расправой над Иваном Нарышкиным и доктором фон Гаденом. После этого восставшие провозгласили Ивана Алексеевича царем (см. гл. IV) и заявили, что они удовлетворены: их задача была выполнена.

Это было восстановление естественного порядка — революция в прямом этимологическом значении этого слова, т. е. реставрация, возвращение назад (см.: Koselleck, 1979. С. 69–78; Успенский, 1996. С. 66)[69]. Стрелецкое восстание принято описывать как беспорядки, но в основе его, как это ни парадоксально, лежало стремление к порядку — протест против беззакония, открывающего возможность произвольного захвата власти, против попытки поменять правила игры. То, что в историографии известно под названием стрелецкой смуты, было реакцией на смутное время, вновь наступившее на Руси[70].

Узнав о намерении Нарышкиных убить Ивана Алексеевича, восставшие устремились во дворец и потребовали показать им царевича. Когда это было сделано, они провозгласили Ивана царем. Вот что говорит Бутенант: «Стрельцы окружившие дворец, кричали: "Мы хотим видеть царевича Ивана Алексеевича!" Он был приведен [...], после чего стрельцы закричали: "Ты наш царь (Ihr seidt unser Zaar), и смерть всем изменникам!", и потребовали, чтобы юный избранный царь передал правление старшему брату». В дальнейшем они последовательно именуют царевича Ивана Алексеевича царем (Zaar), а царя Петра Алексеевича — царевичем (Printz): «Мы хотим защищать своей кровью и оберегать нашего царя Ивана Алексеевича и царевича Петра Алексеевича! (Wier wollen unseren Zaarn Ivan Alexijewitz und den Prinzen Peter Alexejewitz mit unserm blute verthädigen undt beschirmen)», «Многая лета нашему царю Ивану Алексеевичу и царевичу Петру Алексеевичу, а все изменники должны умереть (Lang lebe unser Zaar Ivan Alexejewitz undt der Prinz Peter Alexejewitz, hingegen mußen sterben alle verräther)» (Butenant, 1858. C. 334–335; cp. неточно: Галанов, 2003. С. 45). Как видим, речь идет об одном царе — Иване Алексеевиче: восставшие хотели, чтобы царем был Иван, а не Петр, что отвечало их представлениям о порядке престолонаследия.

Тем не менее, как мы знаем, царями оказываются они оба. Согласно дошедшим до нас источникам (прежде всего, «Созерцанию краткому» Сильвестра Медведева), предложение об их совместном правлении исходило от самих восставших. Они согласились на то, чтобы царем наряду с Иваном был Петр, если Иван будет объявлен первым царем, а Петр — вторым. Наименования «первым» и «вторым» не сводились к возрастной разнице: речь шла о первенстве, т. е. первый означало "главный".

По словам Сильвестра Медведева, 23 мая «вси выборныя служивых люде[й], пришедше на красное крылцо, велели боярину, князю Ивану Хованскому, доложить государыням царевнам, что во всех их стрелецких полкех хотят и иных чинов многия люди, чтобы в Московском царстве были два царя, яко братия единокровнии: царевичь Иоанн Алексеевичь, яко брат болший и царь да будет первый; царь же Петр Алексеевичь, брат менший — и царь вторый. А естьли-де того не восхощет кто учинить, паки хотят итить вси, вооружась, во град [Кремль], и от того будет мятеж немалый» (Сильвестр, 1894. С. 60); в другой версии выборные московских солдатских полков требуют: «чтобы он, великий государь [Иван Алексеевич], изволил быти в своем государстве на отеческом престоле первенством и учинил честь себе, государю, первым царем; а брату бы его государеву, г[осударю] ц[арю] и в[еликому] к[нязю] Петру Алексеевичю, в[сеа] В[еликия] и М[алыя] и Б[елыя] Р[осии] с[амодержцу], быти вторым царем» (Там же. С. 63). Андрей Матвеев говорит, что это произошло 18 мая, т. е. на следующий день после расправы над И. К. Нарышкиным и доктором фон Гаденом: «Того же месяца 18 числа они, стрельцы, по первенству избрали другаго Царевича Иоанна Алексеевича и нарекли его первым Царем и Государем Российским по общему самодержавию с другим вместе, прежде бывшим первым государем Царем Петром Алексеевичем, который потом уже во вторых присутственным был, яко последуя древнему примеру Греческой Монархии, прежде бывших Императоров, двух же братьев, Гонория и Аркадия, купно тогда единоцарствующих» (А. А. Матвеев, 1841. С. 34). О том, что инициатива совместного правления принадлежала именно стрельцам, сообщает и Летописец 1619–1691 гг., хотя о первенстве Ивана Алексеевича здесь говорится в менее ясных выражениях. После рассказа о том, как стрельцы пощадили Кирилла Полуектовича Нарышкина, отца Натальи Кирилловны, ограничившись его принудительным пострижением (18 мая) и ссылкой в Кириллов монастырь (19 мая)[71], мы читаем: «И от того дне начата стрелцы доброй совет творити, дабы им тем советом многия свои вины покрыти и себе впредь от великих государей наипаче надеждную милость получити. Избраша от всех полков самых избранных стрелцов, великому государю царю и великому князю Петру Алексеевичю всея Великия и Малыя и Белыя Росии самодержцу и матери его благочестивой царице и великой княгине Наталии Кирилловне, и благородным государыням царевнам всенародно повелеша бити челом и просити, дабы они, великие государи, их царское величество, чего вси народом желают, поволили благовернаго государя царевича и великаго князя Иоанна Алексеевича всея Росии для их всемирнаго прошения избрати на царство втораго царя, дабы в Московском государстве их царскому величеству вкупе быти и царствовати двум царем и самодержцем» (ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 199)[72]. Далее в летописи рассказывается, как царь Петр Алексеевич предлагает Освященному собору, «дабы брату его государеву, благоверному государю царевичю и великому князю Иоанну Алексеевичю всея Росии во царствующем граде Москве быти царем, а ему, государю [Петру Алексеевичу], с ним, государем [Иваном Алексеевичем], вторым царем и царствовати им, великим государем, вопче [т. е.: вместе], дабы в народе всякая смута и мятеж прекратити» (Там же). Таким образом предложение стрельцов о совместном царствовании представлено здесь как предложение царя Петра Алексеевича; при этом, согласно летописи, он выдвигает это предложение, выполняя желание стрельцов.

26 мая 1682 г. на Земском соборе — столь же фиктивном, как и предыдущий собор 27 апреля (см. выше, гл. I)[73], — Иван Алексеевич был провозглашен царем, наряду со своим братом[74]. Тем самым было удовлетворено главное требование стрельцов и солдат — требование, вызвавшее восстание 15–17 мая 1682 г. Акт о совокупном восшествии на престол Ивана и Петра Алексеевичей и о поручении управления государством (регентстве) Софье Алексеевне (ПСЗ, II, № 920. С. 398–401; СГГД, IV, № 147. С. 441–445) начинается с изложения событий 27 апреля, но оно кардинальным образом отличается оттого, что говорилось в объявлении о восшествии на престол Петра Алексеевича от 27 апреля 1682 г., которое мы цитировали выше (см. гл. I). Согласно этому акту после преставления царя Федора Алексеевича Освященный собор, власти и все чинов люди били челом царевичам Ивану и Петру Алексеевичам, «чтобы они, Государи, изволили на прародительском престоле [...] учинитися Великим Государем Царем [sic!] и самодержавный скиптр и державу восприяти, кто из них Государей изволит» (с. 399). Таким образом, по этой версии, решение вопроса о престолонаследии предоставлялось самим царевичам (один из которых был малолетним, а другой считался недееспособным). В ответ на это челобитье Иван Алексеевич будто бы заявил, что «пристойно быти [...] Великим Государем, Царем и Великим Князем, всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержцем, брату его [...] Петру Алексеевичу, потому что у него Государя здравствует мать его благоверная Государыня Царица и Великая Княгиня Наталия Кириловна; а он, благоверный Государь Царевичь и Великий Князь Иоанн Алексеевичь тем Царством брату своему, благоверному Государю Царевичу и Великому Князю Петру Алексеевичу поступается» (Там же)[75]. Лишь после отказа Ивана Алексеевича от царствования, согласно данному документу, царем становится Петр Алексеевич. Однако, говорится здесь, 26 мая того же года Освященный собор, власти и представители разных сословий в таком же составе, что и прежде — по-видимому, имеется в виду новый Земский собор, — обратились к царю Петру Алексеевичу и царевичу Ивану Алексеевичу, констатировав нарушение принятого порядка престолонаследия: «А Государь Царевичь и Великий Князь Иоанн Алексеевичь ему, Великому Государю [царю Петру Алексеевичу], большой брат, а Царем быти не изволил, и в том чинится Российскаго Царствия в народех ныне распря...» (с. 400)[76]. Собравшиеся просили Ивана и Петра Алексеевичей, «чтоб они, Государи, изволили для всенароднаго умирения на прародительском [...] престоле учинитися Великими Государями Царями и самодержавный скиптр и державу восприять и самодержавствовать обще» (Там же). Так был решен вопрос о совместном царствовании; при этом, как сообщается в Акте, оба царя «изволили велика го своего и преславнаго Российскаго Царствия всяких государственных дел правление вручить сестре своей, благородной Государыне Царевне и Великой Княжне Софии Алексеевне, со многим прошением, для того, что они, Великие Государи, в юных летех, а в великом их Государствии долженствует ко всякому устроению многое правление. [...] И для того указала она, Великая Государыня, благородная Царевна, бояром и окольничим и думным людем видеть всегда свои Государския пресветлыя очи и о всяких Государственных делех докладывать себя [sic! читай: себе] Государыни и теми делами изволила она Государыня сидеть с бояры в Палате» (с. 401). Здесь же сообщается, что Софья Алексеевна изволила в указах вместе с именами царей Ивана и Петра Алексеевичей писать свое имя, и дается образец подписи: «Великие Государи, Цари и Великие Князи Иоанн Алексеевичь, Петр Алексеевичь, всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержцы, и сестра их Великая Государыня, благородная Царевна и Великая Княжна София Алексеевна, всея Великия и Малыя и Белыя России указали и бояре приговорили» (Там же).

Как показали исследования А. П. Богданова и А. С. Лаврова, цитированный документ представляет собой компиляцию из двух разных текстов, составленных в разное время; при объединении этих текстов в одно целое была произведена редакторская правка (см.: Богданов, 1987. С. 128–129; Лавров, 2017. С. 72–78)[77]. Первая часть Акта, где говорится о совокупном восшествии на престол Ивана и Петра Алексеевичей, отражает, по всей вероятности, подлинные акты собора 26 мая. Между тем вторая часть, где речь идет о поручении управления государственными делами царевне Софье Алексеевне, могла быть написана не ранее осени 1682 г., когда после казни князей Хованских[78] и подавления стрелецкого восстания Софья Алексеевна начинает титуловаться великой государыней и принимает участие в заседаниях боярской Думы (см.: Лавров, 2017. С. 76–77). Титул великая государыня соответствует титулу великий государь, относящемуся к царям: это царский титул, т. е. царевна Софья начинает именоваться как царица — так же, как Наталья Кирилловна[79].

В дошедшем до нас документе не говорится об иерархическом первенстве Ивана по отношению к Петру, притом что оно, очевидно, имелось в виду. Об этом вполне определенно говорит Сильвестр Медведев в своем рассказе о соборе 26 мая 1682 г.: «И майя в 26 день выборные всех полков, и салдаты, и гости, и гостиной, и суконной, и черных сотен и слобод за переградою ожидали государского указу. И того ж числа великий господин, святейший Иоаким, патриарх московский и всеа Росии с преосвященными митрополиты и со всем освященным собором, и бояря, и околничие, и думные люди пришли в грановитую полату и о том, чтоб в[еликому] г[осударю] ц[арю] и в[еликому] к[нязю] Иоанну Алексеевичю, в[сеа] В[еликия] и М[алыя] и Б[елыя] Р[осии] с[амодержцу], быть в Московском государстве на отеческом престоле первым царем, а брату его, в[еликому] государю] ц[арю] и в[еликому] к[нязю] Петру Алексеевичю, в[сеая] В[еликия] и М[алыя] и Б[елыя] Р[осии] с[амодержцу], вторым царем, советовали и, советовав, стрелецких и салдацких полков выборных, и гостей, и гостиной сотни и чернослободцов призвали в грановитую полату и их намерение, а свой совет, им объявили» (Сильвестр, 1894. С. 64). Мы можем только догадываться, каким образом слова о первенстве Ивана Алексеевича исчезли из текста дошедшего до нас соборного постановления. Скорее всего, это случилось осенью 1682 г., после того как к тексту соборного постановления был добавлен фрагмент о поручении Софье Алексеевне управления государственными делами. Софья Алексеевна стала великой государыней, и текст этот был задним числом отредактирован: в условиях образовавшегося триумвирата вопрос об иерархическом первенстве одного брата по отношению к другому терял свою актуальность.

Необходимо отметить, что слухи об отказе Ивана Алексеевича от царства, о которых говорится в акте соборного постановления, существенно опережают собор 26 мая. В донесении Генриха Бутенанта от 2 мая 1682 г. о совещании, имевшем место 27 апреля, говорится следующее: «Поначалу среди знатных господ было разногласие, некоторые из них хотели назначить преемником старшего принца по имени Иван Алексеевич (которому шестнадцать лет), но этот богобоязненный принц [...] не захотел принять правление» (Лавров, 2000. С. 194). Летописец 1619–1691 гг. сообщает о речах стрельцов и солдат во время восстания 15–17 мая: «И о сем нам слух пронесеся, яко он, государь [Иван Алексеевич], после брата своего царя и великого князя Феодора Алексеевича всея Росии царского посоха не взял и велел отдать патриарху, дабы он вручил и благословил брата его государева царевича Петра Алексеевича всея Росии» (ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 189). Естественно предположить, что слухи о добровольном отречении Ивана Алексеевича стали намеренно распускаться правительством после того, как на престол был возведен Петр, т. е. сразу после собора 27 апреля 1682 г. Беспрецедентное воцарение Петра нуждалось в каком-то объяснении, и такого рода слухи должны были оправдывать действия властей. Позднее на соборе 26 мая слухи эти были легитимизированы и вошли в акты собора.

Решение о совместном царствовании Ивана и Петра Алексеевичей основывалось, по-видимому, на традиции соправительства, существовавшей на Руси с XV в. и имевшей византийские корни. Так, соправителем Василия II был Иван III, соправителем Ивана III — его сын Иван Иванович Молодой, а после его смерти — внук Дмитрий Иванович и затем другой сын, Василий Иванович; соправителем Ивана Грозного был его сын Иван Иванович, соправителем Бориса Годунова — его сын Федор Борисович (см.: Nitsche, 1972, passim; Успенский, 2021а. С. 269–271). Равным образом царю Алексею Михайловичу соправительствовал его сын царевич Алексей Алексеевич[80]. «Двоецарствие Иоанна и Петра Алексеевичей, хотя возникло при особых обстоятельствах, но возможно было лишь при привычке смотреть на правящую фамилию как на цельный орган соправителей», писал Владимирский-Буданов (1909. С. 151, примеч. 1). Следует подчеркнуть, что отношение соправителей не было симметричным: во всех перечисленных случаях первенство принадлежало старшему правителю, тогда как младший считался его соправителем[81]. Это, по-видимому, и имелось в виду в 1682 г., когда царями были определены Иван и Петр Алексеевичи и когда Иван был провозглашен первым царем. Первенство Ивана Алексеевича проявилось во время совместного венчания Ивана и Петра Алексеевичей на царство 25 июня 1682 г.: Иван Алексеевич венчался подлинной шапкой Мономаха, тогда как для Петра Алексеевича была изготовлена копия, так называемая «Шапка Мономаха второго наряда» (см.: Амелёхина, Бобровницкая, Моршакова, I. С. 60). Эта иерархия соправителей могла проявляться и в формах обращения. Так 8–12 сентября 1689 г., призывая отстранить Софью Алексеевну от власти, Петр писал своему брату: «Тебе же, государю братцу, объявляю и прошу: позволь, государь, мне отеческим своим изволением, для лучшие ползы нашей и для народного успокоения, не обсылаясь к тебе, государю, учинить по приказом правдивых судей, а не приличных переменить, чтоб тем государство наше успокоить и обрадовать вскоре. А как, государь братец, случимся вместе, и тогда поставим все на мере; а я тебя, государя брата, яко отца почитать готов» (Письма и бумаги Петра, I, № 10. С. 13). Мы видим, что, обращаясь к своему брату, Петр использует традиционную формулу признания старшинства или вассального суверенитета, принятую в Московской Руси[82].

Сильвестр Медведев описывает обсуждение во дворце предложения о совместном правлении Ивана и Петра Алексеевичей, предшествующее собору 26 мая 1682 г.: «...Глаголаша множество народа, яко и в древния лета в государствах по два царя бывали: во Египте убо Фараон и Иосиф, в царстве же греческом Василий и Констянтин, такожде два брата Анорий [Гонорий] и Аркадий, дети Феодосия Великого. И чтобы в Росийском государстве быти дву царем, вси согласилися» (Сильвестр, 1894. С. 61)[83]. В черновом варианте акта 26 мая рассказывается, как в Грановитую палату к царю Петру Алексеевичу приходят патриарх с митрополитами, архиепископами, епископами и всем Освященным собором и «начали упрошать брата его государева благоверного государя] царевича и в[еликого] к[нязя] Иоанна Алексеевича в[сея] В[еликия], М[алыя] и Б[елыя] Р[осии], дабы он, благоверной г[осударь] царевичь, по общему совету и согласию з братом своим государевым [...] Петром Алексеевичем [...], по их всего освященного собора прошению прародительской свой великого и преславного Росийского царствия престол и державу обще восприяли и были на Московском, и на Киевском, и на Владимерском, и на всех великих государствах Росийского царствия в[еликими] г[осударями] ц[арями] и великими] к[нязьями] в[сея] В[еликия], М[алыя] и Б[елыя] Р[осии] с[амодержцами], потому что наперед сего в ыных государствах, в Царегороде, в Риме, были вообще [т. е.: общие] державе цари: в Царегороде [далее оставлено место в полторы строки для последующего заполнения], в Риме [оставлено место для двух-трех слов]. И в тех государствах та их общая держава тамошних стран людем была радостна и надежна, и в ыных государствах славно и доныне носитца. А где в Росийском царствии [...] всяких чинов всем людем о их государском общем престоле и о державе будет радостно же и надежно, а в ыных окресных государствах славно и страшно» (Восстание в Москве, № 204. С. 257–258).

26 мая 1682 г. вышло распоряжение «О совокупном именовании обоих Государей Самодержцев Всероссийских» (ПСЗ, II, № 921. С. 402). В нем предписывалось писать в указах имена царей таким образом: «От Царей и Великих Князей Иоанна Алексеевича, Петра Алексеевича, всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержцев». Запрещалось писать с повторением титула: «От Царя и Великого Князя Иоанна Алексеевича, всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержца, от Царя и Великого Князя Петра Алексеевича, всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержца»; в этом случае получалось бы, что соответствующий указ выпускается раздельно от имени того и другого царя. Равным образом не разрешалось вставлять союз и между именами Ивана и Петра; соответственно, нельзя было писать: «От Царей и Великих Князей Иоанна и Петра Алексеевичев, всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержцев». В этом случае Иван и Петр объединяются по отчеству, а не по своей функции; при этом союз и противопоставляет их как разных царей. Георгий Давид в своем описании Московского государства (1690 г.) говорит о наименовании Ивана и Петра Алексеевичей (несомненно, со слов своего русского информанта): «...Нужно следить, чтобы не ставить связки между Иваном и Петром. Нельзя писать "Иван Алексеевич и Петр", но нужно без "и", и это соблюдается свято и считается за большой грех, если кто вставит это "и", ибо они хотят быть не как двое, а будто как один (quia non volunt esse per modum duorum sed unius)» (David, 1965. С. 76; Давид, 1968. С. 131)[84]. Таким образом цари-соправители объединялись в своем титуловании.

Как уже говорилось, предложение о совместном правлении обоих братьев, Ивана и Петра Алексеевичей, прозвучало из уст участников восстания. Но трудно себе представить, что им принадлежала сама идея соправительства: скорее всего, она была им подсказана — подсказана сверху. К стрельцам и солдатам была подослана постельница царевны Марфы Алексеевны[85], которая, видимо, служила посредницей между царевнами и участниками восстания.

Основным источником, позволяющим реконструировать ход событий, является «Созерцание краткое» Сильвестра Медведева, но указания его противоречивы. Рассказ о том, как выборные служилых людей приходят во дворец с предложением о совместном правлении Ивана и Петра Алексеевичей, у него повторяется дважды, причем представлен в двух разных версиях: краткой, представленной как официальное изложение событий (Сильвестр, 1894. С. 60–62), и пространной, более непосредственной (Там же. С. 62–67); похоже, что перед нами компиляция из разных источников или из разных редакций текста. Согласно краткой версии (мы уже цитировали ее выше), 23 мая выборные стрельцы, «пришедше на красное крылцо, велели боярину, князю Ивану Хованскому, доложить государыням царевнам, что во всех их стрелецких полкех хотят и иных чинов многия люди, чтобы в Московском царстве были два царя, яко братия единокровнии: царевич Иоанн Алексеевичь, яко брат болший и царь да будет первый; царь же Петр Алексеевичь, брат менший — и царь вторый» (с. 60). После этого был созван собор — имеется в виду, конечно, собор 26 мая — и было вынесено решение о совместном правлении (с. 61–62).

В пространной версии обо всем этом говорится более подробно, причем сообщаются некоторые любопытные детали. Согласно этой версии, 23 мая выборные стрельцы встречались как с князем Хованским, так и с царевной Софьей Алексеевной, но при этом ничего не говорится о возможности совместного правления Ивана и Петра Алексеевичей. Эта тема возникает, однако, через два дня, обрастая неожиданными подробностями.

25 мая, рассказывается в «Созерцании кратком», выборные московских солдатских[86] полков вызвали для переговоров князя Ивана Хованского, чтобы поставить его в известность о разговоре с некой Федорой Семеновой, постельницей царевны Марфы Алексеевны (Сильвестр, 1894. С. 63–64)[87]. Федора говорила, что Иван Алексеевич «болезнует о своем государстве, да и государыни-де царевны о том сетуют». Под словом государство имеется в виду не "государство" (страна), а государский чин, наименование государем[88]. Иначе говоря, по словам Федоры, Иван Алексеевич сокрушается о своем царском титуле — попросту говоря, печалуется о том, что он не царь. Выборные просили Хованского организовать встречу с царевнами. Хованский известил об этом царевен, после чего выборные представители стрельцов и солдат были допущены в государские палаты к Ивану Алексеевичу и царевнам, и Иван Алексеевич жаловал их к руке. Сославшись на то, что они узнали от Федоры, выборные спросили, «по чьему наученью она те слова говорила» (с. 63). Царевны вместе с Иваном Алексеевичем говорили, что «тоя постелницы они, великие государи, ни с какими словами не посылали никуды и никаких речей говорить ей не приказывали; толко-де она у них, великих государей, просилася в Вознесенской монастырь и к Василью Блаженному помолитися». И выборные всех полков тогда предложили: для того, «чтобы у них, великих государей, в их государских полатах никакова смятения не было, [...] чтобы он, великий государь [Иван Алексеевич], изволил быти в своем государстве на отеческом престоле первенством и учинил честь себе, государю, первым братом; а брату бы его государеву [...] Петру Алексеевичю [...] быти вторым царем» (с. 63). Комментируя этот эпизод, С. К. Богоявленский писал: «Следовательно, из дворца настраивали стрельцов в пользу царя Ивана и царевен; результатом этого явилось требование стрельцов, чтобы Иван был первым царем, а Петр — вторым» (Богоявленский, 1941. С. 195). Но получается, что сама мысль о совместном правлении пришла из дворца, от царевен[89]. Едва ли можно сомневаться в том, что эта мысль исходила от Софьи Алексеевны, которая, очевидно, была рупором царевен. Это был тонкий политический ход, преследующий одновременно две цели: прекращение восстания и компромиссное решение придворного конфликта, т. е. решение, удовлетворяющее партию Милославских (Иван становится царем) и партию Нарышкиных (Петр остается царем).

Не удивительно, что предложение выборных было встречено во дворце с полным сочувствием: «И [...] государыни царевны те слова слышали радостно. И великий государь и государыни царевны изволили говорить: "Дай, Боже, смирение [т. е.: мир, утихомиренье]; а тому-де быти мочно, чтобы г[осударю] ц[арю] и в[еликому] к[нязю] Иоанну Алексеевичу, в[сея] В[еликия] и М[алыя] и Б[елыя] Р[осии] с[амодержцу], на своем отеческом престоле быти первым царем". И тех выборных за те слова милостиво похваляли. "А когда-де будут из ыных государств послы, и к тем-де послам выходити брату их, в[еликому] г[осударю] ц[арю] и в[еликому] к[нязю] Петру Алексеевичу, в[сея] В[еликия] и М[алыя] и Б[елыя] Р[осии] фмодержцу]; а в наступление от окрестных государств на московское росийское государство неприятелей, и противу-де неприятелей войною итти мочно в[еликому] г[осударю] ц[арю] и в[еликому] к[нязю] Петру Алексеевичю, в[сея] В[еликия] и М[алыя] и Б[елыя] Р[осии] с[амодержцу]; а в московском государстве правити г[осударю] ц[арю] и в[еликому] к[нязю] Иоанну Алексеевичю, в[сея] В[еликия] и М[алыя] и Б[елыя] Р[осии] с[амодержцу]"». Сам Иван заявил, что быть царем не желает, но подчиняется Божьей воле: «И он, великий государь, против тех слов изволил говорить: "Желанием того, чтоб быть ему великим государем царем, не желает, в том буди воля Божия: что Бог восхощет, то и сотворит". И государыни царевны против того изволили говорить: "В том-де воля Божия есть и впредь будет; а они-де, выборныя, не собою то говорят, но Божие о том изволение, и Богом они в том наставляеми"» (Сильвестр, 1894. С. 64)[90].

Первенство Ивана Алексеевича сыграло, может быть, решающую роль в последующем провозглашении Софьи Алексеевны правительницей Российского государства. После 26 мая 1682 г. Софья Алексеевна фактически становится первым лицом в государстве: она занимает то место, которое ранее (между 27 апреля и 26 мая) принадлежало Наталье Кирилловне[91]. Наталья Кирилловна была лицом, приближенным к малолетнему царю Петру, Софья Алексеевна становится теперь лицом, приближенным к первому — главному — царю Ивану. Как Наталья Кирилловна могла управлять страной от имени малолетнего Петра, так Софья Алексеевна получает теперь возможность управлять от имени недееспособного Ивана. Очень скоро (в сентябре — октябре 1682 г.) Софья Алексеевна легализует свое положение и получает официальный статус правительницы.

Статус Петра понизился, но вместе с тем после 26 мая 1682 г. вопрос о его легитимности уже не мог вызывать сомнения. В дальнейшем после смерти Ивана (1696 г.) Петр оказывается единовластным правителем Российского государства.

Подведем итоги. События 27 апреля 1682 г., когда Петр был провозглашен царем, должны рассматриваться как придворный переворот — захват власти Нарышкиными при ближайшем содействии патриарха Иоакима. Это была реализация программы, которая возникла еще при жизни царя Алексея Михайловича и автором которой был, по-видимому, Артамон Матвеев; у нас нет прямых данных, позволяющих говорить о его участии в этом предприятии, однако косвенные свидетельства, наряду с указаниями иностранных источников, делают это предположение крайне вероятным. Восстание стрельцов и солдат явилось реакцией на нелегитимное поставление младшего брата в обход старшего; это была не смута, как это обычно считается, а восстание против произвола и волюнтаризма, направленное на восстановление естественного порядка, — не смута как таковая, а реакция на смутное время.

Амелёхина, Бобровницкая, Моршакова, I–II — Венчания на царство и коронации в Московском Кремле. Ч. I–II / Сост. С. А. Амелёхина, И. А. Бобровницкая, Е. А. Моршакова. М., 2013.

Антонов, 1996 — Антонов А. В. Родословные росписи конца XVII в. М., 1996 (= Исследования по русской истории. Вып. 6).

Белов, 1964 — Белов М. И. Письма Иоганна фан Келлера в собрании нидерландских дипломатических документов // Исследования по отечественному источниковедению: Сборник статей, посвященных 75-летию профессора С. Н. Валка. М.; Л., 1964 (с. 374–382).

Беляев, 1850 — Письма к князю Василию Васильевичу Голицыну / [Публ. И. Д. Беляева] // Временник Московского Общества истории и древностей. Кн. 7. М., 1850 (Смесь. С. 69–76).

Беляев, 1902 — Беляев И. Д. Земские соборы на Руси. Изд. 2-е. М., 1902.

Берх, 1831, I–II — Берх В. Н. Царствование царя Алексея Михайловича. Ч. I–II. СПб., 1831.

Берх, 1834,  I–II — Берх В. Н. Царствование царя Феодора Алексеевича и история первого стрелецкого бунта. Ч. I–II. СПб., 1834–1835 гг.

Богданов, 1979 — Богданов А. П. Поденные записи очевидца московского восстания 1682 года // Советские архивы. 1979. № 2 (с. 34–37).

Богданов, 1981 — Богданов А. П. Летописные известия о смерти Федора и воцарении Петра Алексеевича // Летописи и хроники (1980 г.). М., 1981 (с. 197–202).

Богданов, 1987 — Богданов А. П. К вопросу об авторстве «Созерцания краткого лет 7190, 91 и 92, в них же что содеяся во гражданстве» // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М, 1987 (с. 114–146).

Богданов, 1988 — Богданов А. П. Хронографец конца XVII века о Московском восстании 1682 г.// Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1988 (с. 101–108).

Богословский, I–V — Богословский Μ. М. Петр I: Материалы для биографии. Т. Ι–V. [Л.], 1940–1948.

Богоявленский, 1941 — Богоявленский С. К. Хованщина // Исторические записки. [Т.] 10. [М.], 1941 (с. 180–221).

Брикнер, 1882 — Брикнер А. История Петра Великого. СПб., 1882.

Брикнер, 1884 — Брикнер А. Лаврентий Рингубер [рец. на изд: Rinhuber, 1883] // ЖМНП. 1884. № 2 (с. 396–421).

Буганов, 1969 — Буганов В. И. Московские восстания конца XVII в. М., 1969.

Булычев, 2005 — Булычев А. А. Между святыми и демонами: Заметки о посмертной судьбе опальных царя Ивана Грозного. М., 2005.

Бушкович, 2009 — Бушкович П. Петр Великий. Борьба за власть (1671–1725). СПб., 2009. Ср.: Bushkovitch Paul. Peter the Great: The Struggle for Power, 1671–1725. Cambridge, 2001.

Владимирский-Буданов, 1909 — Владимирский-Буданов Μ. Ф. Обзор истории русского права. Изд. 6-е. СПб. — Киев, 1909.

Воскресенский, 1945 — Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. М.; Л., 1945 (= Акты о высших государственных установлениях. Т. I).

Восстание в Москве, 1976 — Восстание в Москве 1682 года: Сборник документов / Отв. ред. В. И. Буганов. Сост. Н. Г. Савич. М., 1976.

Востоков, 1842 — Востоков А. Описание русских и славянских рукописей Румянцовского музеума. СПб., 1842.

Галанов, 1998 — Галанов М. А. Семейство Нарышкиных и политическая борьба в России в последней четверти XVII века // Клио: Журнал для ученых. 1998. № 1 (4) (с. 221–227).

Галанов, 2000 — Галанов М. А. Иностранные источники по истории политической борьбы в России в 1682 г. // Клио: Журнал для ученых. 2000. № 2 (11) (с. 251–260).

Галанов, 2002 — Галанов М. А. Придворные группировки и их борьба за власть в годы царствования Федора Алексеевича // Клио: Журнал для ученых. 2002. № 3 (18) (с. 52–58).

Галанов, 2003 — «Склонны к страшному неистовству...»: Донесения Генриха Бутенанта фон Розенбуша о стрелецком восстании 1682 года в Москве [с предисл. М. Галанова] // Источник: Документы по русской истории. Приложение к журналу «Родина». М., 2003. № 1 (61) (с. 40–49). Cp.: Butenant, 1858.

Галанов, 2006 — Галанов М. А. Донесение Л. Ринхубера как источник по истории политической борьбы в России в царствование Федора Алексеевича // Исследования по истории средневековой Руси: к 80-летию Юрия Георгиевича Алексеева. М.; СПб., 2006 (с. 481–490).

Голиков, I–XII — Голиков И. И. Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России, собранные из достоверных источников и расположенные по годам. Ч. I–XII. М., 1788–1789.

Голяшкин, 1898 — Голяшкин Я. А. Очерк личных отношений между князьями Киевской Руси в половине XII в. (в связи с воззрениями родовой теории). М., 1898.

Гордон, 2014 — Гордон П. Дневник: 1690–1695 [гг.] / Пер. с англ., ст. и примеч. Д. Г. Федосова. М., 2014.

Давид, 1968 — Давид И. Современное состояние великой России, или Московии // Вопросы истории. 1968. № 1 (с. 126–132). Cp.: David, 1965; перевод Ю. Е. Копелевич.

Дворцовые Разряды, 1852 — Дворцовые разряды, по Высочайшему повелению изданные ll-м Отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Т. III. СПб., 1852.

ДДГ — Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. / Подг. к печати Л. В. Черепнин. Под ред. С. В. Бахрушина. М.; Л., 1950.

Доп. АИ, I–XII — Дополнения к Актам историческим, собранные и изданные Археографическою комиссиею. Т. I–XII. СПб., 1846–1875.

ДРВ, I–XX — Древняя российская вивлиофика... изданная Николаем Новиковым. 2-е изд., вновь испр. Ч. I–ХХ. М., 1788–1791.

Желябужский, 1840 — Записки [Ивана Афанасьевича] Желябужского с 1682 по 2 июля 1709 [С предисл. Д. Языкова]. СПб., 1840.

Загоскин, I–II — Загоскин Η. П. История права Московского государства. Т. I–II. Казань, 1877–1879.

Замысловский, 1871 — Замысловский Е. Царствование Федора Алексеевича. Ч. I. Введение — Обзор источников. СПб., 1871.

Зерцалов, 1907 — О царском походе из Москвы и о казни Хованских в 1682 г. / Сообщил А. Н. Зерцалов // ЧОИДР. 1907. Кн. 4 (Смесь. С. 49–54).

Иванов, 1853 — [Иванов П. И.]. Алфавитный указатель фамилий и лиц, упоминаемых в боярских книгах. М., 1853.

Казаков, 2018 — Шведские донесения о московском стрелецком восстании 1682 г. Перевод, вступительная статья и комментарий Г. М. Казакова // Valla. 2018. № 4 (с. 93–102).

Карамзин, I–XII — Карамзин Η. М. История государства российского. Изд. 5-е. Т. I–XII. СПб., 1842–1843. Репринт с приложением «Ключа, или Алфавитного указателя, составленного Π. М. Строевым: М., 1988.

Ключевский, I–V — Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. I–V // В. О. Ключевский. Соч. в 9 т. М., 1987–1989.

Койет, 1900 — [Койет Б]. Посольство Конраада фан-Кленка к царям Алексею Михайловичу и Феодору Алексеевичу [голландский текст и русский перевод А. М. Ловягина]. Ср.: [В. Coyet], Historisch Verhael, of Beschrijving van de Voyagie, gedaen onder de Suite van den Heere К. van Klenk... Amsterdam, 1677.

Корсакова, 1914a — Корсакова В. Наталья Кирилловна // Русский биографический словарь. Том «Нааке-Накенский — Николай Николаевич Старший». СПб., 1914 (с. 121–135).

Корсакова, 1914b — [Корсакова В.?]. Нарышкин, Иван Кириллович // Русский биографический словарь. Том «Нааке-Накенский — Николай Николаевич Старший». СПб., 1914 (с. 87–88).

Кочегаров, 2008 — Кочегаров К. А. Речь Посполитая и Россия в 1680–1686 годах: Заключение договора о вечном мире. М., 2008.

Кудрявцев, 1957 — Артаксерксово действо. Первая пьеса русского театра XVII в. / Подг. текста, ст. и коммент. И. М. Кудрявцева. М.; Л., 1957.

Куракин, 1890 — Куракин Б. И. Гистория о царе Петре Алексеевиче (1682–1694) // Архив князя Ф. А. Куракина, издаваемый им под редакциею М. И. Семевского. Кн. I. СПб., 1890 (с. 41–78).

Лаврентьев, 1992 — Лаврентьев А. В. Московское «столпотворение» конца XVII века // Архив русской истории. Научный исторический журнал. М., 1992. Вып. 2 (с. 131–143).

Лаврентьев, 1995 — Лаврентьев А. В. «Пропавшая грамота» 1682 года // Архив русской истории. Научный исторический журнал. М., 1995. Вып. 6 (с. 206–225).

Лаврентьев и Майер, 2017 — Лаврентьев А. В., Майер И. Четвертование как публичная церемония и пенальная практика в правление царя Алексея Михайловича: письменные и изобразительные источники // Очерки феодальной России. М.; СПб., 2017. Вып. 20 (с. 216–271).

Лавренченко, 2014 — Лавренченко М. Л. «Быти всѣм за один брат»: Прагматика терминов родства в диалогах Киевской летописи (1146–1154)//Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2014. № 1 (55) (с. 43–57).

Лавров, 2000 — Лавров А. С. Донесения датского комиссара Генриха Бутенанта о стрелецком восстании 1682 г. // Вспомогательные исторические дисциплины. Т. XXVII. СПб., 2000 (с. 191–199).

Лавров, 2017 — Лавров А. С. Регентство царевны Софьи Алексеевны: Служилое общество и борьба за власть в верхах Русского государства в 1682–1689 годах. [Изд. 2-е]. СПб., 2017.

Латкин, 1885 — Латкин В. Земские соборы древней Руси, их история и организация сравнительно с западно-европейскими представительными учреждениями. Историко-юридическое исследование. СПб., 1885.

Лисейцев, Рогожин, Эскин, 2015 — Лисейцев Д. В., Рогожин Η. М., Эскин Ю. М. Приказы Московского государства XVI–XVII вв.: Словарь-справочник. М.; СПб., 2015.

Лихач, 1905 — Лихач Е. Ордин-Нащокин, Афанасий Лаврентьевич // Русский биографический словарь. Том «Обезьянинов — Очкин». СПб., 1905 (с. 282–303).

А. А. Матвеев, 1776 — [Матвеев А. А.?] Объявление о возвращении из заточения ближняго боярина Артемона Сергиевича Матвеева и о кончине его. Ведение, в которых годех и от кого самодержавнейших великих государей царей самодержцев всероссийских с начала службы боярина Артемона Сергеевича Матвеева он пожалован был чинами и повышен честию боярства, списанное с собственной его боярской руки... // История о невинном заточении ближняго боярина Артемона Сергиевича Матвеева, изданная Николаем Новиковым. М., 1776 (с. 333–397).

А. А. Матвеев, 1787 — Описание [...] [первого стрелецкого] бунта графом [Андреем Артамоновичем] Матвеевым // Ф. О. Туманский. Собрание разных записок и сочинений... Ч. VI. СПб., 1787 (с. 8–56 и 86–96). Ср.: [Матвеев А. А]. Описание бунта 1682 года // Там же. Ч. I. СПб., 1787 (с. 109–229).

А. А. Матвеев, 1841 — Записки Андрея Артамоновича графа Матвеева // Записки русских людей: События времен Петра Великого / [Предисл. И. П. Сахарова]. СПб., 1841 (с. I–VIII, 1–94).

А. С. Матвеев, 1776 — [Матвеев А. С. Челобитные и письма] // История о невинном заточении ближняго боярина Артемона Сергиевича Матвеева, изданная Николаем Новиковым. М., 1776 (с. 1–332).

П. Матвеев, 1902 — Матвеев П. А. Опала и ссылка боярина А. С. Матвеева // Исторический вестник. Т. LXXXIX. 1902, сентябрь (с. 780–818).

Мельников, 1872 — Мельников П. И. Авдотья Петровна Нарышкина // Русский вестник. 1872, январь. T.XCVII (с. 145–160)

Миллер, 1787 — Миллер Г. Ф. [Рождение, воспитание и воцарение Петра Великого] // Ф. О. Туманский. Собрание разных записок и сочинений... Ч. V. СПб., 1787 (с. 117–181).

Новиков, 1776 — [Новиков Н. И.] [Посвящение и предисловие] // История о невинном заточении ближняго боярина Артемона Сергиевича Матвеева, изданная Николаем Новиковым. М., 1776 (л. 3–8об.).

Новомбергский, 1905 — Новомбергский Н. Материалы по истории медицины в России. СПб., 1905.

Письма и бумаги Петра, I–XIII — Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. I–XIII. СПб.; М., 1887–2003.

Погодин, 1875 — Погодин Μ. П. Семнадцать первых лет в жизни императора Петра Великого. 1672–1689. М., 1875.

Погодин, Лавдовский, 1835 — Повествование о московских происшествиях по кончине царя Алексия Михайловича, посланное из Москвы к Архиепископу Коринфскому Франциску Мартелли, Флорентинцу, Нунцию Апостольскому при Иоанне III, Короле Польском, найденное, переписанное с подлинника и изданное Себастианом Чьямпи... (Сообщено Ординарным Профессором Московского Университета, Погодиным) / Пер. студента Лавдовского // ЖМНП. 1835. № 1 (с. 69–82). Ср.: Ciampi, 1834.

Попов, 1854 — Попов А. Н. Русское посольство в Польше в 1673–1677 годах. М., 1854.

Пресняков 1993 — Пресняков А. Е. Княжое право Древней Руси: Очерки по истории X–XII столетий. Лекции по русской истории: Киевская Русь / Подг. текста, ст. и примеч. М. Б. Свердлова. М., 1993.

Прозоровский, 1896 — Прозоровский А. Сильвестр Медведев: его жизнь и деятельность. М., 1896 (= ЧОИДР. 1896. Кн. 2–4).

ПСЗ, I–XLV — Полное собрание законов Российской империи с 1649 года [Собрание 1-е: с 1649 по 12 декабря 1825 г.]. Т. I–XLV. СПб., 1830.

ПСРЛ, I–XLIII — Полное собрание русских летописей. Т. I–XLIII. СПб. (Пг., Л.); М., 1841–2004.

Рабинович, 1977 — Рабинович М. Д. Полки Петровской армии: 1698–1725. Краткий справочник. М., 1977 (= Труды Гос. Исторического музея. Вып. 48).

Рихтер, Ι–Ill — Рихтер В. История медицины в России. Ч. Ι–III. М., 1814–1820. [Ч. I — 1814. Ч. II, III — 1820.]

Рогожин, 1989 — Рогожин Η. М. Артамон Сергеевич Матвеев // «Око великой России»: об истории русской дипломатической службы XVI–XVII веков. М., 1989 (с. 146–179).

Роз. дела, I–IV — Розыскные дела о Федоре Шакловитом и его сообщниках. Изд. Археографической коммиссии / [Под ред. Аскалона Труворова]. Т. I–IV. СПб., 1884–1893.

Рудаков, 1893 — В. Р. [Рудаков В. А.]. Евдокия // Энциклопедический словарь / Изд. Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. Т. XI. СПб., 1893 (с. 415).

СГГД, I–V — Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел. Ч. Ι–V. М., 1813–1894.

Сильвестр, 1894 — [Сильвестр Медведев]. Созерцание краткое лет 7190, 91 и 92, в них же что содеяся во гражданстве / Под ред. А. Прозоровского. М., 1894. Отт. из «Чтений в Обществе истории и древностей российских при имп. Московском университете», 1894. Кн. 4.

Смирнов, 1898 — Смирнов П. С. Внутренние вопросы в расколе в XVII веке: Исследование по начальной истории раскола по вновь открытым памятникам, изданным и рукописным. СПб., 1898.

Соколовский, 1904 — Соколовский М. Характер и значение деятельности Аптекарского приказа. СПб., 1904.

Соловьев, I–XV — Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. I–XV. М., 1959–1966.

Соловьев, 1847 — Соловьев С. М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. М., 1847.

Старостина, 1948 — Старостина Т. В. Об опале А. С. Матвеева в связи с сыскным делом 1676–1676 о хранении заговорных писем // Ученые записки Карело-Финского университета. Т. II (1947), вып. 1. Исторические и филологические науки. Петрозаводск, 1948 (с. 4489).

Таннер, 1891 — Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 году / Пер. с лат., примеч. и прилож. И. Ивакина. М., 1891. Отт. из «Чтений в Обществе истории и древностей российских при имп. Московском университете» 1891. Кн. 3 (отд. 3). Ср.: Bernhard Tanner. Legatio Polono-Lithuanica in Moscoviam: potentissimi Poloniae regis ac reipublicae mandato et consensu Anno 1678, feliciter suscepta, nunc breviter sed accurate quoad singula notabilia descripta. Norimbergae, 1689.

Татищев, I–VIII — Татищев В. H. Собрание сочинений в восьми томах. Т. I–VIII. М., 1994–1996. Репринтное воспроизведение текста изданий 1968 и 1979 гг.

Тихомиров, 1939 — Тихомиров Μ. Н. Записки земского дьячка второй половины XVII века // Исторический архив. Т. II. М.; Л., 1939 (с. 93–100).

Туманский, I–Х — Туманский Ф. О. Собрание разных записок и сочинений служащих к доставлению полного сведения о жизни и деяниях государя императора Петра Великого. Ч. I–Х. СПб., 1787–1788.

Успенский, 1996 — Успенский Б. А. История и семиотика (Восприятие времени как семиотическая проблема) // Б. А. Успенский. Избранные труды. Т. I. Семиотика истории, семиотика культуры. Изд. 2-е, испр. и перераб. Т. I. М., 1996 (с. 9–70).

Успенский, 2002 — Успенский Б. А. История русского литературного языка (XI–XVII вв.). Изд. 3-е, испр. и доп. М., 2002.

Успенский, 2021а — Успенский Б. А. Отчич и дедич в титуле русских государей // Шаги (Steps) [Журнал Школы актуальных гуманитарных исследований]. 2021. Т. 7. № 3 (с. 238–286).

Успенский, 2021b — Успенский Б. А. От герба к парсуне (Портрет царевны Софьи Алексеевны «в орле») // Slovene. 2021. Vol. 10. № 1 (с. 113–156).

Успенский, 2021с — Успенский Б. А. «Господарь Великий Новгород»: происхождение названия // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2021. № 3 (с. 24–44).

Успенский и Успенский, 2010 — Успенский Б. А., Успенский Ф. Б. Провиденциальные сюжеты истории // Факты и знаки: Труды по семиотике истории. Вып. 2. М., 2010 (с. 123–133).

Устрялов, I–VI — Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. I–VI. СПб., 1858–1864.

Чарыков, 1906 — Чарыков Н. В. Посольство в Рим и служба в Москве Павла Менезия (1637–1694). СПб., 1906.

Черепнин, 1978 — Черепнин Л. В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. М., 1978.

Шамин, 2015 — Шамин С. М. Куранты как источник по истории Московского восстания 1682 г.: От регентства царицы Натальи Кирилловны к регентству царевны Софьи Алексеевны // Московия: Материалы и исследования по истории и археологии [Ежегодник научных работ Музея Москвы]. Вып. II (Труды Музея Москвы. № 12). М., 2015 (с. 8–27).

Шляпкин, 1909 — Шляпкин И. А. Возрасты человеческой жизни (Из литературной истории человеческих понятий). СПб., 1909.

Шмурло, 1900 — Шмурло Е. Ф. Критические заметки по истории Петра Великого, XI: «Замыслы» боярина А. С. Матвеева // ЖМНП. 1900. № 10 (с. 335–366).

Шмурло, 1902а — Шмурло Е. Ф. Критические заметки по истории Петра Великого, XIV: Избрание Петра Великого на царство // ЖМНП. 1902. № 6 (с. 231–256).

Шмурло, 1902b — Шмурло Е. Ф. Польский источник о воцарении Петра Великого // ЖМНП. 1902. № 2 (с. 424–448).

Штелин, 1787 — Штелин Я. Любопытные и достопамятные сказания о императоре Петре Великом. СПб., 1787.

Butenant, 1858 — [Butenant Н.]. Warhaftige Relation der traurigen und schrecklichen Tragedy hier in der Stadt Moscau furgefallen auff Montag, Dienstag undt Mitwochen, den 15, 16, undt 17 May jetzigen 1682-ten Jahres // H. Г. Устрялов. История царствования Петра Великого. Т. I. СПб., 1858 (с. 330–346; прилож. VI).

Ciampi, 1834 — Narratio rerum, quae post obitum Alexii Mickalowicz Russorum Imperatoris etc., etc., etc. gestae sunt Moschuae XI. Kal[endae] Octobris an. 1682. missa ex urbe Moschua ad Archiep. Corinthi Franciscum Martelli florentinum Nuntium Apostolicum apud Joannem III. regem Poloniae, reperta ex Autographo ad verbum scripta et lucem edita a Seb. Ciampi Florentiae 1829 // Sebastiano Ciampi. Bibliografia critica dell'antiche reciproche corrispondenze politiche, ecclesiastiche, scientifiche, letterarie, artistiche dell'ltalia colla Russia, colla Polonia ed altre parte settentrionali. In tutto raccolta ed illustrata con brevi cenni biografici delle autori meno conosciuti da Sebastiano Ciampi. T. [I]. Firenze, 1834 (p. 75–79). Cp. тот же текст в другой редакции: Theiner, 1859 (с. 239–242).

David, 1965 — Georgius David S. J. Status modernus Magnae Russiae seu Moscoviae (1690) / Ed. with Introduction and Explanatory Index by A. V. Florovskij. London; The Hague; Paris, 1965 (= Slavistic printings and reprintings. Vol. LIV).

Diariusz... — [Анонимный автор]. Diariusz zaboystwa tyranskiego senatorow moskiewskich w stolicy roku 1682 у о obraniu dwoch carow Ioanna у Piotra / Сообщила А. А. Милорадович. [Pycский перевод А. Василенко] // Старина и новизна. Кн. IV. СПб., 1901 (с. 383–407).

Koselleck, 1979 — Koselleck R. Vergangene Zukunft: Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. [Frankfurt am Main, 1979].

Kraushar, 1894 — Relacya rezydenta polskiego w Moskwie о wypadkach z r. 1682. / z rekopisu podat Alkar [Aleksander Kraushar, pseud. Alkar], Krakow: nakt. Dwutygodnika Illustrowanego "Swiat", 1894 (= "Swiat". Dwutygodnik llustrowany. R. VII, 1894).

Nietsche, 1972 — Nitsche P. Grossfürst und Thronfolger: Die Nachfolgepolitik der Moskauer Flerrscher bis zum Ende des Rjurikidenhauses. Köln-Wien, 1972 (= Kölner Flistorische Abhandlungen. Bd. 21).

Pierling, l–V — Pierling [P.]. La Russie et le Saint-Siege: Etudes diplomatiques. T. I–V. Paris, 1896–1913.

Pierling, 1893 — Pierling [P.]. Saxe et Moscou: Un Medicin Diplomate Laurent Rinhuber de Reinufer. Paris, 1893.

Rinhuber, 1883 — Rinhuber L. Relation de voyage en Russie fait en 1684 par Laurent Rinhuber, publiee pour la premiere fois d'apres les manuscrits originaux qui se conservent ä la bibliotheque ducale publique de Gotha. Berlin, 1883.

Theiner, 1859 — Theiner A. Monuments historiques relatifs aux regnes d'Alexis Michaelowitsch, Feodor III et Pierre le Grand, Czars de Russie. Extraits des archives du Vatican et de Naples. Rome, 1859.

Zaluski, 1709 — Andreae Chrysostomi in Zaluskie Zaluski, primo Kijovensis, postea Plocensi, & nunc Varmiensis episcopi, epistolarum historico-familiarium tomus primus. Brunsbergae, 1709.

ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения (Санкт-Петербург)

ЧОИДР — Чтения в Обществе истории и древностей российских при императорском Московском университете (Москва)

РГАДА — Российский государственный архив древних актов (Москва)

РНБ — Российская национальная библиотека (Санкт-Петербург)

Источники сообщают время смерти Федора Алексеевича, но при этом расходятся в своих показаниях (см.: Шмурло, 1902а. С. 237, примеч. 4; Богданов, 1981. С. 197–202; Лавров, 2000. С. 194). В объявлении о его кончине указывается, что царь умер в 12-м часу дня (ПСЗ, II, № 914. С. 384), однако эта цифра имеет, возможно, символический характер.

Необычное для правящей династии имя Илья он получил в честь деда, Ильи Даниловича Милославского. Выбор имени призван был подчеркнуть принадлежность новорожденного к семейному клану Милославских. В ситуации противостояния Милославских и Нарышкиных это приобретало особое значение.

Борис Иванович Куракин (1676–1727) был в свойстве как с Петром Алексеевичем, так и с Федором Алексеевичем. Его первая жена, Ксения Федоровна Лопухина, была сестрой царицы Евдокии Федоровны Лопухиной, первой жены Петра I; вторая жена Б. И. Куракина, Мария Федоровна Урусова, была племянницей царицы Агафьи Семеновны Грушецкой, первой жены Федора Алексеевича. Во время описываемых событий ему было 5 лет, но он вращался в той среде, где хорошо о них знали. Свое жизнеописание Б. И. Куракин начал писать в 1705 г.

Андрей Артамонович Матвеев (1666–1728) не был непосредственным свидетелем описываемых событий, но был, конечно, о них хорошо осведомлен. В 1677 г., после смерти царя Алексея Михайловича он был отправлен вместе со своим отцом в ссылку в Пустозерск и вместе с ним вернулся в Москву 11 мая 1682 г. (Butenant, 1858. С. 333; Галанов, 2003. С. 44; сам Матвеев ошибочно указывает 10 мая, см.: А. А. Матвеев, 1841. С. 17); уже на следующий день, 12 мая, он вместе с Б. И. Куракиным был пожалован в комнату, т. е. стал комнатным спальником при царе Петре Алексеевиче (Восстание в Москве, № 1, 3. С. 17, 22; Соловьев, VII. С. 330). 23 мая 1682 г. Генрих Бутенант сообщал о новой ссылке Андрея Матвеева (Лавров, 2000. С. 196); Матвеев должен был отправиться в ссылку, но попал в число тех, которые, по стрелецкому рапорту, «не посланы для того, что их не сыскано» (Список лиц, сосланных в сибирские города, см.: Восстание в Москве, № 31. С. 53). Анонимный польский автор «Дневника зверского избиения московских бояр», написанного весной или летом 1683 г., отмечал, что Андрей Матвеев «в столице еще не бывает и только incognito является к Петру во дворец» (Diariusz... С. 394 и 407). — Записки Андрея Матвеева были написаны не ранее 1716 г. (см.: Богоявленский, 1941. С. 180): он говорит о царевне Наталье Алексеевне, скончавшейся в этом году, как о покойнице (А. А. Матвеев, 1841. С. 27).

Иван Афанасьевич Желябужский (1638 — после 1709 г.) — воевода в Киеве (с 21 апреля 1682 г.), 27 апреля 1682 г. находился в Москве; на следующий день он был послан в Ватутин для приведения гетмана Самойловича и войска запорожского к присяге на верность царю Петру (Восстание в Москве, № 1. С. 11–12; Соловьев, VII. С. 323).

Желябужский называет Сунбулова (Сумбулова) «старым дворянином», т. е. тот, очевидно, не принадлежал к «рядовому дворянству», упоминаемому Матвеевым. М. И. Сумбулов был стряпчим с 1657–1658 гг., дворянином московским с 1667–1668 гг., получил чин думного дворянина в 1682 г., а в 1696–1697 гг. постригся в монахи (см.: Иванов, 1853. С. 397; Бушкович, 2009. С. 131, примеч. 5). О пожаловании Сумбулова в думные дворяне 27 июня 1682 г. см.: Соловьев, VII. С. 348; ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 177; легендарный рассказ о встрече его с Петром в Чудовом монастыре после пострига см.: Голиков, I. С. 155 (примеч. 2). П. Бушкович скептически относится к известию о выступлении Сумбулова 27 апреля 1682 г.: «История, как Сумбулов кричал Ивана на царство, появляется лишь в позднейших источниках», замечает он, ссылаясь на записки Андрея Матвеева (Бушкович, 2009. С. 131, примеч. 5); то обстоятельство, что это известие упоминается и у Желябужского, заставляет отвергнуть этот скептицизм. Максим Исаевич Сумбулов, возможно, был сыном воеводы князя Исака (Исая) Никитича Сумбулова (ум. 1630 г.), известного деятеля Смутного времен; имена Исак и Исай часто путаются, и его могли, по-видимому, называть то так, то эдак. Известно, во всяком случае, что у И. Н. Сумбулова был сын Максим, скончавшийся в 1694 г. См. родословную Сумбуловых: Антонов, 1996. С. 303–306. 

Генрих Бутенант стал называться фон Розенбушем после получения дворянства в 1688 г., т. е. позже составленных им записок (см.: Шмурло, 1902b. С. 440, примеч. 1).

Ср.: «...Когда указы по слободам стрелецким явились о том избрании и целовании креста, тогда во многих приказах [полках] началось было замещение, и многие полки креста не похотели целовать, объявя, что надлежит быть на царстве большему брату» (Куракин, 1890. С. 44).

Ср.: «Созвание собора не представляло затруднений, потому что чины, в него входившие, были здесь же, во дворце, и только что прощались с умершим царем. Служилые чины: стольники, стряпчие, дворяне московские, дьяки, жильцы, городовые дворяне и дети боярские, а также представители тяглого населения: гости, члены гостиной и суконной сотен и, вероятно, по обыкновению, старосты черных сотен Москвы — находились на крыльце, что перед Переднею палатою, и на внутренней дворцовой площадке у церкви "Спаса на Бору". Известно, что служилые и тяглые московские столичные чины рассматривались как представители также и провинциального населения. Служилые московские чины — стольники, стряпчие, дворяне московские, жильцы — представляли те уезды, где они владели поместьями и вотчинами, а высшие разряды московских посадских людей — гости, члены гостиной и суконной сотен, набиравшиеся в Москву из провинциальных посадов, но продолжавшие нередко владеть в этих посадах имуществом и вообще не терявшие с родными посадами связей и отношений, служили представителями посадского населения всего государства, так что в лице столичного населения у правительства был всегда под рукой готовый Земский собор. [...]. Но кроме московских тяглых чинов, на дворцовой площади 27 апреля 1682 г. могли присутствовать и выборные от посадов, находившиеся тогда в Москве для обсуждения податной реформы и распущенные только 6 мая 1682 г.» (Богословский, I. С. 38–39). О концентрации представителей разных чинов в Москве в XVII в. см.: Владимирский-Буданов, 1909. С. 128.

Примечательно, что юристы, исследователи истории русского права, считают соборы 27 апреля и 26 мая 1682 г. фиктивными, тогда как историки, исследователи социальной истории России — такие, например, как Μ. М. Богословский (I. С. 38–39) или Л. В. Черепнин (1978. С. 355–357), — склонны принимать их за чистую монету. С. М. Соловьев (VII. С. 263, 276) не касается вопроса о статусе этих соборов, отмечая, что в обоих случаях вопрос был решен всех чинов людьми Московского государства, под которым в данном случае подразумевался царствующий град (Москва). О соборе 26 мая 1682 г. мы говорим ниже, см. гл. IV.

«В данном случае сведения актов, вероятно, неверны, — замечает А. П. Богданов, — собор, описанный в них, невозможно созвать за три четверти часа» (Там же).

Совершеннолетними в это время считались люди, достигшие тринадцатилетнего возраста. По древнерусским понятиям, после 14 лет человек мужского пола именовался не отроком, а детищем; после 21 года он назывался юношей (Алфавит XVII в., см.: Востоков, 1842. С. 4). После 15 лет он получал право жениться (что и случилось как с Иваном, так и с Петром Алексеевичами, которые женились в 16 лет). См.: Шляпкин, 1909. С. 4, 12.

Как тот, так и другой порядок престолонаследия находит отражение в ритуальных формулах признания старшинства или вассального суверенитета (имеющих перформативный характер). Так, традиция перехода власти от отца к сыну находит отражение в признании старшего брата отцом, ср. формулу: «быти в отца место» (см.: Соловьев, 1847. С. 13; Голяшкин, 1898. С. 240; Пресняков, 1993. С. 99–100; Лавренченко, 2014). В свою очередь, переход власти от старшего брата к младшему отражается в признании правителя братом старейшим, ср., например, договор великого князя Дмитрия Ивановича Московского с великим князем Михаилом Александровичем Тверским 1375 г.: «Имети ти мене собе братом старейшим, а князя Володимера, брата моего [Владимира Андреевича Серпуховского], братом» (ДДГ, № 9. С. 26). В 1472–1473 гг. младшие братья Ивана III, князья Борис и Андрей Васильевичи, признают своим «братом старейшим» не только своего старшего брата (Ивана III), но и своего племянника, Ивана Ивановича Молодого (ДДГ, № 69, 70. С. 225, 227, 229, 232, 234, 235, 237, 239, 241, 244, 247), что отражает традицию примогенитуры: сын великого князя признается старшим братом его братьев; иными словами, традиционное для княжеских отношений этого времени наименование брат старейший используется в данном случае для обозначения старшинства по прямой, а не по боковой линии.

Поставление младшего брата в обход старшего имеет беспрецедентный характер, но замыслы такого рода могли возникать и раньше (до поставления Петра Алексеевича в 1682 г.). Так, после смерти Ивана Грозного (ум. 18 марта 1584 г.) были, по-видимому, сторонники поставления на престол не старшего сына скончавшегося царя, Федора, а Дмитрия, младшего и незаконнорожденного. Дмитрий вместе с матерью и родственниками отослан был в свой удел — Углич (см.: Соловьев, IV. С. 192–193). Угличский удел был традиционным уделом младших братьев: в свое время его получил в княжение Дмитрий Жилка, младший брат Василия III, а затем Юрий Васильевич, младший брат Ивана Грозного. Разговоры о Дмитрии как о кандидате на престол в 1584 г., возможно, предопределили его трагическую гибель 15 мая 1591 г.

Нельзя не отметить, что мотивировка предпочтения младшего брата старшему в конце XVI в. соответствует тому, что имело место в конце XVII в.: сторонники поставления Дмитрия Ивановича ссылались на болезненность и недееспособность Федора Ивановича, подобно тому как веком позже сторонники поставления Петра Алексеевича ссылались на болезненность и недееспособность сначала Федора Алексеевича и затем Ивана Алексеевича.

Голландский резидент Иоганн фан Келлер в донесении 25 апреля 1682 г., накануне смерти Федора Алексеевича, предупреждал, что в Москве ожидается вспышка династических распрей (Белов, 1964. С. 380); к ней явно готовились.

Такая процедура появляется в русском законодательстве много позже: 5 февраля 1722 г. Петр, ставший к тому времени императором, издает указ о престолонаследии («Устав о наследии престола»), в соответствии с которым император обладает правом назначать своего наследника (Воскресенский, 1945, № 224. С. 174–176; ПСЗ, VI, № 3893. С. 496–497). Петр скончался, не успев этого сделать. Право это три раза было реализовано в русской истории, но лишь в одном случае назначенный таким образом наследник был коронован: в 1726 г. (точная дата неизвестна) Екатерина I в завещании назначила наследником будущего императора Петра II (ср.: ПСЗ, VII, № 5070. С. 788–791), 5 октября 1740 г. Анна Иоанновна в завещании назначила наследником будущего императора Иоанна Антоновича (ср.: ПСЗ, VIII, № 5909. С. 602–603), 7 ноября 1742 г. Елизавета Петровна назначила наследником будущего императора Петра Федоровича (в день принятия им православного вероисповедания, см.: ПСЗ, XI, № 8658. С. 712–713). Завещания Екатерины I и Анны Иоанновны не были обнародованы при их жизни и стали известны только при восшествии на престол их наследников.

По свидетельству Б. Койета, царь Алексей Михайлович перед смертью передал скипетр своему старшему сыну Федору, наследнику престола (Койет, 1900. С. 431). Говоря о престолонаследии в Московском государстве, Койет сообщает: «Старший сын наследует престол, а если у него нет детей, следует ближайший родственник, однако с соизволения царя и при передаче им скипетра тому, кого он желает иметь своим преемником. Если весь род вымрет, знатнейшие вельможи страны избирают того, кого они считают способным управлять ими, а если кто силою достигнет власти и подчинит себе других, то и он коронуется тем же способом, как и законные государи» (Там же. С. 487). Койет говорит, по-видимому, не об общих правилах передачи власти, а об известных ему примерах: он имеет в виду Алексея Михайловича (который, по его словам, передал скипетр наследнику), Бориса Годунова (который был избран Земским собором) и Лжедмитрия I (который был венчан на царство после захвата власти). Известие Койета о передаче скипетра Федору Алексеевичу нельзя принимать буквально. Члены голландского посольства не присутствовали у постели умирающего царя (Алексея Михайловича), следовательно, Койет передает, по всей вероятности, то, что он слышал от русских. Скорее всего, это всего лишь оборот речи, т. е. выражение, означающее бразды правления (см.: Шмурло, 1900. С. 352).

О вручении скипетра Федору Алексеевичу говорят также датский резидент Магнус Ге в письме 26 января 1676 г. (Бушкович, 2009. С. 85–86) и Г. Ф. Миллер в сочинении «История царя Федора Алексеевича», оставшемся неопубликованным; рукопись Миллера «История царя Федора Алексеевича» хранится в РГАДА, ф. 199 (портфели Миллера), опись 1593–1800, ед. хр. (портфель) № 53 (другой список этого сочинения Миллера находится в Архиве петербургского Института истории РАН, ф. 36, д. 681). По словам Миллера, «все государственные бумаги, находимые в архивах, подтверждают согласно, что царь Алексей Михайлович перед кончиною своей призвал к себе Федора, вручая ему святый крест и скипетр, внятными словами благословил его на царство» (см.: Замысловский, 1871. С. 09). Утверждение, что об этом говорят «все государственные бумаги», является несомненным преувеличением. По всей вероятности, сообщение о вручении скипетра заимствовано из описания Койета, с сочинением которого Миллер был хорошо знаком. Между тем сообщение о благословении может восходить к разрядной записи о смерти Алексея Михайловича и воцарении Федора Алексеевича, ср. здесь: «А отходя сего света [...] он Великий Государь скифетродержавство свое, Московское и Киевское и Владимерское Государство, и всеа Великия и Малыя и Белыя Росии державу пожаловал, приказал и на свой Государскаго Величества престол благословил сына своего государева, благовернаго Государя Царевича и Великаго Князя Феодора Алексеевича, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии, быти Великим Государем Царем и Великим Князем, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии Самодержцем» (Дворцовые Разряды, 1652, стлб. 1635); слова о пожаловании скифетродержавство могли быть поняты как указание на вручение скипетра.

Ср. в этой связи сообщение Станислава Бентковского, секретаря Яна Собеского, бывшего в Москве в 1682 г., о том, что Федор Алексеевич перед смертью вручил скипетр Ивану Алексеевичу (Kraushar, 1894. С. 8–9; Галанов, 2000. С. 252; см. ниже, гл. III). 

Напомним, что при избрании Михаила Федоровича Романова на царство сомнения в его способности управлять государством не помешали ему быть избранным. Федор Иванович Шереметев писал в Польшу князю Василию Васильевичу Голицыну: «Миша-де Романов молод, разумом еще не дошел и нам будет поваден». «Хотели выбрать не способнейшего, а удобнейшего», — замечает по этому поводу В. О. Ключевский (III. С. 61).

Андрей Матвеев говорит в своих воспоминаниях, что царевна Софья Алексеевна рассчитывала Ивана Алексеевича «совокупить браком, и по будущему от него того мужескаго полу наследию, яко по линии того перьвенства [...] утвердить» (А. А. Матвеев, 1787. С. 11).

В первой половине XVIII в. потомки Ивана Алексеевича (Анна Иоанновна, Анна Леопольдовна, Иоанн Антонович) и Петра Алексеевича (Петр II, Елизавета Петровна, Петр III) чередуются на российском престоле. Эти две династические линии соперничают друг с другом. Как Анна Иоанновна, так и Елизавета Петровна, не имевшие детей, хотели оставить трон за потомками своего отца. Поэтому Анна Иоанновна в завещании объявляет наследником Иоанна Антоновича, а Елизавета Петровна — Петра Федоровича. Это чередование наследников Ивана и Петра Алексеевичей отражает особую династическую ситуацию 1682–1696 гг. — совместное правление этих двух царей.

Мы упоминали об этом документе выше (см. примеч. 15).

Мы пользуемся формой Артамон как стандартной формой современного русского литературного языка, притом что в цитируемых нами источниках А. С. Матвеев всегда называется Артемон. Церковнославянской формой этого имени является Артемон, что соответствует греч. Άρτέμων. В настоящее время форма Артамон должна считаться русской формой, противопоставленной церковнославянской (канонической) форме Артемон, однако в XVII в. — при жизни А. С. Матвеева — форма Артемон была, как кажется, формой, общей для церковнославянского и русского языков (ср. также польск. Artemon); вместе с тем уже Н. И. Новиков, говоря о Матвееве, называет его Артемоном Сергиевичем (см.: Новиков, 1776, л. З–Зоб., 5–5об., 7–7об.), т. е., видимо, воспринимает форму Артемон как книжную, сочетая ее с книжной же формой отчества: Сергиевич. В документах рассматриваемой эпохи А. С. Матвеев может называться и Артамоном, но, кажется, не так часто; ср., например: полковника и головы Артамонова приказа [т. е.: стрелецкого полка] Матвеева (Новомбергский, 1905, № 142. С. 122; 1667 г.), Артамон Сергеевич Матвеев (Там же, № 209. С. 191; 1672 г.). Форма Артамон представляет собой, по-видимому, результат прогрессивной ассимиляции и по своему происхождению является разговорной формой. Таким образом, если в настоящее время форма Артемон маркирована как книжная, ранее форма Артамон была маркирована как разговорная форма.

Дядя Натальи Кирилловны Федор Полуектович Нарышкин (брат ее отца, Кирилла Полуектовича) был женат на Евдокии Петровне Гамильтон, которая приходилась племянницей Евдокии Григорьевне Гамильтон (ум. 1672), жене А. С. Матвеева. Евдокия Петровна (тетка Натальи Кирилловны) при царе Алексее Михайловиче за приверженность к старым обрядам была отправлена в ссылку, оттуда бежала и постриглась у старообрядцев в монахини под именем Девворы. Старообрядцы почитают ее как святую. Место ее жительства называлось у них «Деввориным» или «Царицыным» (см.: Мельников, 1872. С. 153–160; Рудаков, 1893. С. 415). В XVIII в. Гамильтоны стали называться Хомутовыми (см.: Мельников, 1872. С. 145).

В доме А. С. Матвеева, по преданию, Алексей Михайлович встретил свою будущую жену. Так, в частности, рассказывала внучка А. С. Матвеева графиня Мария Андреевна Матвеева, мать П. А. Румянцева-Задунайского, который приходился А. С. Матвееву правнуком (см.: Штелин, 1787. С. 1–11; Устрялов, I. С. 5; П. Матвеев, 1902. С. 792, примеч. 22).

Ср. письмо Иоганна фан Келлера от 2 июля 1676 г. (по старому стилю): «Открыто говорят, что бывший канцлер королевства Артамон Сергеевич Матвеев устроил брак царя с последней женой, так как эта дама с ним в родстве» (Бушкович, 2009. С. 94).

Е. Е. Замысловский ссылается в этой связи на неопубликованное сочинение Г. Ф. Миллера «История царя Фёдора Алексеевича», о котором мы упоминали выше. О возможных причинах увольнения Матвеева из Аптекарского приказа будет сказано ниже.

12 апреля 1676 г. Василий Тяпкин, русский резидент в Польше, писал Матвееву: «Резидент Королевского Величества [Павел Свидерский, польский резидент в России] такие сообщает странные сплетни, что неприлично и слушать: [...] будто Государь недоволен ближними и думными людьми, а более всех тобою; умалили будто честь и славу твою, отняли многие приказы от твоего заведования, от которых будто получал ты великие пожитки и доходы» (Попов, 1854. С. 201).

2 июля Иоганн фан Келлер, голландский резидент в Москве, сообщал в Гаагу об опале Матвеева и о потере поста Кириллом Полуектовичем Нарышкиным (отцом царицы Натальи Кирилловны, управлявшим финансовыми ведомствами). См.: Бушкович, 2009. С. 94.

Первая челобитная А. С. Матвеева царю была написана в Казани 13 июня 1677 г., но не была принята и была отправлена из Пустозерска в Москву 26 июня 1678 г. (А. С. Матвеев, 1776. С. 72).

Собрание Анджея Залуского положило основание императорской Публичной библиотеки в Петербурге (Берх, 1831, II. С. 303). Оно вошло в библиотеку Залуских, братьев Юзефа Анджея (1702–1774) и Анджея Станислава (1695–1758), которая была открыта в Варшаве в 1747 г. и после смерти Юзефа Залуского получила официальный статус государственной библиотеки. В 1794 г., после подавления восстания Костюшко и взятия Варшавы, библиотека Залуских была объявлена собственностью русского правительства и в качестве военного трофея перевезена в Петербург.

С воцарением Федора Алексеевича Милославский вернулся из Астрахани в Москву и принялся «составлять ковы» на Матвеева (см.: А. А. Матвеев, 1776. С. 349). По всей вероятности, он имел самое прямое отношение к назначению Матвеева верхотурским воеводой в 1676 г. и к последующей ссылке его в Пустозерск. С опалой Матвеева Милославский занимает ряд государственных постов: 27 июня 1676 г., почти сразу после венчания на царство Федора Алексеевича, он был пожалован в бояре (Галанов, 2002. С. 52) и затем стал управлять приказами Большой казны, Большого прихода, Володимерской, Галицкой, Новгородской и Новой Четвертей, Иноземским, Пушкарским и Рейтарским; этими приказами он руководил до 1680 г. за исключением приказа Большой казны, который находился в его ведении до 1682 г. (Лисейцев, Рогожин, Эскин, 2015. С. 277). В 1679 г., находясь в Пустозерске, Матвеев написал Милославскому письмо, заверяя своего адресата, что он перед ним ни в чем не виноват и к отправлению его в Астрахань непричастен (А. С. Матвеев, 1776. С. 326–327).

П. Бушкович считает, что мнение о борьбе Нарышкиных с Милославскими до 1676 г. является мифом (Бушкович, 2009. С. 63). То, как И. М. Милославский воспринял свое назначение в Астрахань, говорит об обратном. 

По польским обычаям, похороны покойного короля совершались в одно время с коронацией вновь избранного (см.: Попов, 1854. С. 169). Коронация Яна Собеского была сопряжена с похоронами двух королей — Михала Вишневецкого (I 1673 гг.), непосредственного предшественника Собеского, и Яна Казимира, который отрекся от престола в 1668 г. и скончался во Франции в 1672 г. Во время коронации Михала Вишневецкого (1669 г.) Ян Казимир был еще жив; когда он скончался, его захоронение в Вавельском замке было отложено до коронации следующего короля — Яна Собеского. В результате Ян Казимир и Михал Вишневецкий были похоронены в Вавеле одновременно — во время коронации Яна Собеского.

По имеющимся данным, А. С. Матвеев в первую половину июня был в Москве (см.: Устрялов, I. С. 264; Шмурло, 1900. С. 354–355) и лишь позднее был отправлен в Верхотурье. Устрялов (I. С. 264), обративший внимание на это несоответствие, указал, что Залуский вообще ошибается в датах, предположив, что дата 1 июня 1676 г. может быть ошибочной.

Ср.: «Epistolae historico-familiares [так озаглавлена книга Залуского] не суть письма в собственном значении этого слова, а изложение в хронологическом порядке событий политической жизни тогдашней Польши, причем автор не только черпал обильный материал для своего повествования из правительственных бумаг и всякого рода официальных донесений, грамот, указов и прочего рода документов, но в обилии прилагал их полностью и к самим "письмам". Иные страницы прямо представляют искусственные "excerpta ex literis ad diversos scriptis" или "ad varios scriptis", "excerptum ex certis literis" и т. п. Письма в собственном смысле этого слова, будучи написаны, обыкновенно тотчас же и отправляются по адресу; в издании же Залуского даже и таковые предварительно отдачи [т. е.: перед отдачей] в печать пересматривались, переделывались, дополнялись или сокращались. Очевидно, при таких условиях дата отступает на задний план и теряет свое буквальное значение — под ее флагом могут комбинироваться факты и события, не всегда соответствующие указанному времени. То, что обыкновенно называют "письмом 1-го июня 1676 г." [Zaluski, 1709. С. 592–601], не более как "relatio comitiorum coronationis loannis III [Яна III Собеского] et funeralium loannis Casimiri [Яна II Казимира] et Michaelis [Михала Корибута Вишневецкого] regum" — описание похоронных и коронационных торжеств и следовавших за ними заседаний сейма, которые продолжались с февраля 1676 г. вплоть до Пасхи. Коснувшись распространенных в то время слухов о намерении Польши заключить мир с турками, составитель реляции касается и политики Московского государства в турецких делах, чем собственно и заканчивается "письмо", потому что дальнейшие строки, содержащие рассказ о попытке Матвеева [сделать наследником Петра], составляют придаток, внутренней связи с целым не имеющий никакой и к тому же составленный позже...» (Шмурло, 1900. С. 342–343).

Тексты писем, написанных от имени царя Федора Алексеевича и царицы Натальи Кирилловны, нам неизвестны. Ср. в этой связи: ПСЗ, II. № 619 (с. 2–3), 622 (с. 4–5).

См. о нем: Pierling, 1893; Брикнер, 1884; Рихтер, II. С. 265–267; Чарыков, 1906. С. 575; Кудрявцев, 1957. С. 28–29. Рингубер был знаком с А. С. Матвеевым. Он участвовал в постановке спектакля «Артаксерксово действо», поставленного по инициативе Матвеева 17 октября 1672 г. в подмосковном дворцовом селе Преображенское (Кудрявцев, 1957, по указат.).

В Саксонии в это время были два двора — герцогский и курфюршеский.

См. о том же в мемуаре Рингубера о Москве в архиве Конгрегации пропаганды веры: «Когда [после смерти Алексея Михайловича] сошлись князья и советники, чтобы поставить на отчий престол Федора как законного наследника, Артамон оспорил это решение [deliberatione opus esse inquit], сославшись на болезненность Федора и Ивана, тогда как принц Петр был полон жизненных сил. На этом основании он утверждал, что Петр, будучи выбран, стал бы руководителем империи. Однако князья и советники, ополчившись, обвинили его в измене» (Pierling, 1893. С. 133). Ср. неверный перевод: Галанов, 2006. С. 484.

См. о том же в мемуаре Рингубера из архива Конгрегации пропаганды веры: «В случае смерти болезненного [Федора] и отстранения слепого [Ивана], русские призвали бы к власти Петра, и по желанию народа правителем был бы назначен Артемон, которого даже сейчас восхваляют, и таким образом в будущем наступил бы удивительный перелом (mirabilis catastrophe)» (Pierling, 1893. С. 137). Ср. неверный перевод: Галанов, 2006. С. 486.

Указ об освобождении Матвеева был доставлен в Мезень в начале января 1682 г., т. е. еще до бракосочетания Федора Алексеевича. В письме 25 апреля 1682 г. Иоганн фан Келлер сообщал о призыве Матвеева, прибывшего из Холмогор в г. Лух, ко двору в Москву; ежедневно курьеры доставляли Матвееву известия о том, что делалось в столице — в Москве ожидали смерти царя (Белов, 1964. С. 380). Город Лух (Костромская земля) считается родиной Матвеева.

Слова о «единодушном избрании» наследника стрельцами представляются анахронизмом: они отражают известие об избрании Петра 27 апреля 1682 г. (см. выше, гл. I). Замечания о болезни Федора Алексеевича и неспособности его управлять страной восходят, возможно, к тому, что говорилось об Иване Алексеевиче (когда после смерти Федора Алексеевича Иван Алексеевич не был избран на царство).

Исключения единичны: сообщениям иностранных авторов склонны были доверять разве только В. Н. Верх (1834–1835, I. С. 11–12) и Μ. П. Погодин (1875. С. 102–104).

Дата на письме не обозначена; число устанавливается по содержанию. Письма к В. В. Голицыну, опубликованные И. Д. Беляевым, относятся к концу мая — августу 1677 г. (см.: Замысловский, 1871. С. 186–190). В августе 1477 г. В. В. Голицын участвовал в Чигиринском походе.

С. М. Соловьев цитирует донос Давыда Берлова, никак его не комментируя. Отсутствие комментария заставляет думать, что он также понимал его как обвинение в покушении на жизнь царя.

Давыд Берлов был беглым крепостным крестьянином, выкупленным в Аптекарский приказ, неграмотным, ср. в Первой челобитной А. С. Матвеева царю: «А он вор Давыдко и грамоте не умеет, и бежал от сотника Терпигорева от сохи, и дано из вашея Великаго Государя казны сотнику, по челобитью благовещенскаго протопопа Андрея [Андрей Савинов Постников, духовник царя Алексея Михайловича], пятьдесят Рублев» (А. С. Матвеев, 1776. С. 21–22). В Третьей челобитной царю Матвеев восклицает: «Законы Божие, Апостольские, отеческие, ваши великих Государей оставлены; а сиротам, вору одноокому лекаришке и сиротине пьяному, спящему под шубою за печью [имеется в виду Захарка, домашний карла Матвеева, выступивший одним из его обвинителей] [...], и что видел во сне, тому поверено» (Там же. С. 175, ср. также с. 37, 200). Будучи обвинен в общении с нечистыми духами, Матвеев писал царю: «Таким ли смердюхом, вору одноокому, доводчику не истинному Давыдке, и сироте моему глупому карле пьяному и увечному [Захарке], видети духи нечистые: аще и пали, а по естеству своему благи» (Там же. С. 149, ср. также с. 12, 82, 19–20, 107): только образованный человек, по мысли Матвеева, способен распознать нечистых духов. Берлов, писал Матвеев, никак не отвечает этому критерию: он не умеет ни считать, ни грамотно говорить: «Давыдко и карло [Захарка] четырех человек считают за три, а палату называют избою» (Там же. С. 24, ср. также с. 85).

См. во Второй челобитной Матвеева патриарху: «И то, великий святитель, [...] затеял вор Давыдка, хотя себе свободы от правежу» (А. С. Матвеев, 1776. С. 220); см. в этой связи также донесение датского резидента Фридриха фон Табеля от 24 января 1677 г. (Бушкович, 2009. С. 97–98). Между тем во Второй челобитной царю Матвеев говорит: «Давыдка вора бьют на правеже в долгу, а он твое Великаго Государя дело на нас сказывает, и время сказал, тому назад два года...» (А. С. Матвеев, 1776. С. 118–119). Вторая челобитная царю была отослана в 6187 г. от сотворения мира (Замысловский, 1871. С. 181; А. С. Матвеев, 1776. С. 72), т. е. в 1779 г. или осенью 1778 г. Таким образом, преступление Матвеева, в котором его обвинил Давыд Берлов (волхование), по словам обвинителя, было совершено в 1777 или 1776 г.; 25 ноября 1776 г. Матвеев был арестован.

Как уже упоминалось, Матвеев был взят под караул 25 ноября 1676 г., после чего через месяц ему были предъявлены обвинения. Не позднее 2 января 1677 г. начинают пытать отца и брата царицы Натальи Кирилловны, Кирилла Полуектовича и Ивана Кирилловича Нарышкиных (см. цитированное выше письмо Фридриха фон Табеля от 3 января 1677 г.). Связь между этими событиями кажется весьма вероятной.

Матвеев обвинялся в том, что, будучи начальником Аптекарского приказа, он не допивал лекарств после Федора Алексеевича (А. С. Матвеев, 1776. С. 6–9, 140–141; ср.: П. Матвеев, 1902. С. 802); это было косвенное обвинение в попытке отравить царя. По сообщению Иоганна фан Келлера, голландского резидента в Москве, в конце декабря 1676 г. в Москве ходили слухи о том, что Матвеев хотел отравить Федора Алексеевича (Бушкович, 2009. С. 100); несомненно, они были связаны с арестом Матвеева и с выдвинутыми против него обвинениями.

29 апреля 1682 г. Иоганн фан Келлер сообщал, что стрельцы собираются на сходки, недовольные избранием Петра (см.: Белов, 1963. С. 381).

Солдатские полки, т. е полки «нового строя», которые формировались в России с 30-х гг. XVII в. по образцу западноевропейских, делились на «жилые», стоявшие по провинциальным гарнизонам, и «выборные» (отборные, привилегированные), которые несли службу в Москве. В 1682 г. в Москве было два выборных солдатских полка: 1-й полк генерала Матвея Кровкова (Кравкова) располагался в Бутырской слободе и назывался «Бутырским», 2-й полк генерала Аггея Шепелева — в Немецкой слободе (позднее он называется «Лефортовским»); см.: Рабинович, 1977. С. 23–25. В некоторых источниках указывается, что к стрельцам присоединились солдаты Бутырского полка, ср. в Хронографце конца XVII в. о начале восстания: «15 мая приходили стрельца и солдаты Матвеева полку Кровкова с Бутырок» (Богданов, 1988. С. 105; текст, набранный курсивом, в рукописи вставлен над строкой: он написан тою же рукой и теми же чернилами, что основной текст).

8 июля 1682 г. папскому нунцию при Польской короне сообщали о московских беспорядках: «Только что получено известие, что старший брат нового Князя (duca) Московии был приведен в сенат в сопровождении нескольких стрельцов (arcieri) и выразил решительный протест (era sollenamente protestato) против поставления своего младшего брата и против оказанной ему несправедливости. Узнав об этом протесте, братья матери нового Князя напали на старшего брата и пытались силой прогнать его из сената. Когда это увидели стрельцы, которых он привел с собой, они обратились против напавших; было много убитых, среди которых Долгорукий, Ромодановский, Артемон, а мать нового Князя была заключена в монастырь» (Theiner, 1859. С. 237; ср.: Галанов, 2000. С. 257).

Летописец 1619–1691 гг. передает речи мятежных стрельцов: Нарышкины, говорят стрельцы, «царской род хотяху изводити, яко же и Борис Годунов [...] восприим царство и помути всем Московским государством [...] и от них будеть такое же воровство, каково бысть от Бориса Годунова» (ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 197).

Ср. также: «Майя в 15 день, как сталось, грех ради наших, на Москве смутное время, и в вечере позно пришли разных приказов [т. е.: полков] стрельцы...» (Восстание в Москве, № 4. С. 23).

Ср. ниже о «змеях», найденных у дьяка Лариона Иванова, будто бы предназначавшихся для отравления как «царского рода», так и стрельцов.

Содержащийся здесь рассказ о демарше Ивана Нарышкина и последующем столкновении его с боярином [Яковом Никитичем?] Одоевским близок к донесению Станислава Бентковского того же примерно времени (см.: Kraushar, 1894; Галанов, 2000. С. 252–253). Не был ли Бентковский автором цитируемого мемуара?

Одним из тех, кто распустил слух об убийстве Ивана, был Петр Андреевич Толстой, будущий сподвижник Петра: по свидетельству А. А. Матвеева, 15 мая, утром, Александр Милославский и Петр Толстой поскакали по полкам с вестью, что «Нарышкины царевича Иоанна Алексеевича задушили», призывая стрельцов немедленно идти в Кремль (А. А. Матвеев, 1841. С. 19; ср.: Куракин, 1890. С. 44).

Название надворная пехота восставшие получили уже после написания челобитной, а именно 30 июня 1682 (Восстание в Москве, № 28. С. 50–51). Само выражение представляет собой заимствование из польского (см.: Шамин, 2015. С. 24), cp. nadworny "придворный". Содержательно это выражение соответствует тому, что понимается под выборными солдатскими полками. Не означает ли это, что стрельцы, составившие челобитную и предложившие такое наименование, хотели уровняться с выборными солдатами, с которыми они вместе участвовали в восстании?

Здесь также речь идет о заговоре против царевича Федора Алексеевича в бытность его наследником престола. Афанасий Кириллович Нарышкин в 1677 г. был арестован и сослан по тому же обвинению, что его старший брат, Иван Кириллович. О том, что Афанасий Нарышкин примерял царское платье, в других источниках не говорится; вероятно, это результат обобщения, не более чем оборот речи.

Ср. в записках Б. И. Куракина: «...Стрельцы почали требовать, чтобы выдали изменников, а именно Артамона Матвеева и Нарышкиных, которые будто извели царя Федора Алексеевича» (Куракин, 1890. С. 45–46); в записках земского дьячка, которые мы цитировали выше: «И удумали они, изменники, вражьим научением, чтоб царьский род извести [...], а им бы царством владеть и всею святорусскою землею» (Тихомиров, 1939. С. 99).

Любопытным образом в русском переводе 1835 г. указание на отравление Федора Алексеевича в этих фразах опущено, ср. здесь: «Феодор, недавно скончавшийся...», «Феодора он представил страдающим физическими пороками» (Погодин, Лавдовский, 1835. С. 71–72). Едва ли это случайно: насильственная смерть Федора Алексеевича могла вызвать подозрение, что избрание Петра на царство являлось результатом заговора, что ставило под сомнение его легитимность.

С. К. Богоявленский (1941. С. 185), в отличие от С. М. Соловьева (см.: Соловьев, VII. С. 264), не верил, что Софья произнесла речь перед народом: он склонен был считать этот эпизод литературным вымыслом. Передача речи Софьи по-русски в польском источнике, кажется, может говорить о ее подлинности.

Об отравлении царя Федора говорилось и в инструкции для переговоров с крымским ханом, полученной в августе 1682 г. польским резидентом в Крыму ксендзом Костанецким, причем отравление царя прямо связывается здесь с поставлением Петра и отстранением от власти Ивана (Кочегаров, 2008. С. 121).

Фон Гаден (Фунгаданов) — первый врач, произведенный царем в доктора медицины, иначе говоря, первый доктор медицины, получивший это звание в России (см.: Рихтер, II. С. 261). «Частая перемена вероисповедания, — говорит Рихтер (II. С. 261), — стала причиною, что Гаден получал в разные времена и разные многие имена». Царские врачи занимали высокое общественное положение и, в частности, наделялись поместьями; по свидетельству Генриха Бутенанта, 22-летний сын доктора фон Гадена, Михаил Данилович, также убитый стрельцами, имел чин стольника (Butenant, 1858. С. 33, 342; Галанов, 2003. С. 46, 48; см. также: Лавров, 2000. С. 196). Отсюда, возможно, объясняется приставка фон в фамилии «фон Гаден». Фунгаданов — результат русификации фамилии фон Гаден.

Восставшие не знали в лицо тех, кого искали, и дело не обошлось без ошибок. Так, по сообщению Генриха Бутенанта, они приняли Федора Петровича Салтыкова за Ивана Нарышкина и убили его; приняли было самого Бутенанта за доктора фон Гадена и хотели его убить (Butenant, 1858. С. 336, 344–345; Галанов, 2003. С. 45, 41–42). А. А. Матвеев говорит, что стрельцы приняли Салтыкова не за Ивана Нарышкина, а за его брата Афанасия (А. А. Матвеев, 1841. С. 23; ср.: ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 194). — Ср. о наличии у стрельцов так называемых проскрипционных списков, т. е. списков изменников, подлежащих казни: Матвеев, 1841. С. 18; Куракин, 1890. С. 46; Butenant, 1858. С. 335, 339 (Галанов, 2003. С. 45, 46), Казаков, 2018. С. 98 (донесение в Швецию от 3 июня 1682 г.); ср.: Богоявленский, 1941. С. 183.

Об этом же говорит и Станислав Бентковский в донесении из Москвы, которое мы цитировали выше; по сообщению Бентковского, царь был отравлен яблоком, одна часть которого была пропитана ядом (см.: Kraushar, 1894. С. 8–9; Галанов, 2000. С. 252).

В Летописце 1619–1691 гг. говорится: «...Взята в скарбех убиеннаго думного дьяка Лариона Иоаннова заморские рыбы, имущия многия плески [т. е.: плавники], от них же яко усы долги и тонки яко власы, и, вземше, понесоша на площадь ко убиенным телесем [трупам убитых стрельцами людей] 4 рыбы, овыя о седми, иныя же осми плесках, назваша их летящими змиями, и повесивше на коле среди Красного мосту две рыбы, другия две повесивше такожде на коле подле тела того думного дьяка Лариона Иоаннова и подписаша, яко теми змиями хотяху изменницы преводити царский род и стрелцов, натирать в вино питие и в бочках отвозити в стрелецкие полки; и егда испиют, тогда вси, реша, погибнут. Знаема же бе та рыба, отонуду взяся, греком, яко палестинская есть самая чистая, а не змии...» (ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 196, ср. с. 198). См. также Мазуринский летописец (Там же. С. 175) и Diariusz... С. 389 и 401; ср.: Восстание в Москве, № 20. С. 37.

Ср.: «...а князь Юрья Алексеевича Долгоруково на его дворе, кинув с крыльца больнаго, четвертовали и положили на площеди против его двора; а Лариона Иванова и сына ево Василья, и полковника Андрея Дохтурова и Григорья Горюшкина изрубили же» (Восстание в Москве, № 207. С. 277; Соловьев, VII. С. 334). Глагол четвертовать (полонизм в русском языке, ср. польск. cwiertowac) в России, в отличие от соответствующей практики в других странах, не понимался как расчленение на четыре части: обычным было рассечение на шесть частей, когда отрубали голову, руки и ноги (см.: Лаврентьев и Майер, 2017. С. 218–219); по-видимому, этот глагол мог означать вообще расчленение на части. Вот как описывается в Мазуринском летописце казнь Ивана Нарышкина и доктора фон Гадена: «И пытав баярина Ивана Кириловича привели к Лобному месту на площадь [...] и поругалися всячески: отсекли голову и руки, и ноги отсекли, и взоткнув голову и руки и ноги на копьи, и носили по мосту по Красному на оказание всем людем [...] Пытали Данила дохтура в три кнута и, пытав, привели из застенка тут же на площадь к Лобному месту и у Лобнова места изрубили и поругательство такое же чинили, как и боярину Ивану Кириловичю Нарышкину: и голову, и руки, и ноги также обсекли и туловища на копьях подымали и неодинова. А как их рубили, выветчи из Кремля, у Лобнова места, в те поры били в набату Спаских ворот» (ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 175).

При расправе над отравителями или особо опасными людьми тела казненных после расчленения их на части (четвертования) крошились на мелкие кусочки и смешивались с землей, превращаясь в бесформенное месиво. Так поступили с думным дьяком Ларионом Ивановым: «все тело смесиша, яко кал, знаку же человеческаго ничего не знати, самую ругательную скверность над телесы учиниша» (ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 194), а также с доктором фон Гаденом и Иваном Нарышкиным: «издробиша телеса их, яко грязь смесиша» (Там же. С. 198). Уничтожение тела колдунов и злоумышленников, по-видимому, лишало их возможности участвовать в грядущем воскресении мертвых.

Казни Тимофея Акиндинова, Степана Разина и Ивана Воробьева были первыми казнями на Красной площади, и участники стрелецкого восстания 1682 г., судя по всему, ориентировались на эту традицию. Мы не знаем, где именно на Красной площади были казнены Акиндинов, Разин и Воробьев. Стрельцы казнили свои жертвы у Лобного места, и это позволяет думать, что именно там были совершены казни 1654, 1671 и 1674 гг. С этого времени Лобное место в Москве начинает восприниматься вообще как место казни. Нельзя не отметить при этом, что Акиндинов, Разин и Воробьев воспринимались как святотатцы: по крайней мере про первых из них известно, что они были преданы анафеме.

Приурочивание места казни преступников, обвиняемых в святотатстве, к месту казни Христа (Лобное место, как известно, представляет собой символическое воспроизведение Голгофы) психологически очень любопытно: точно так же казнь протопопа Аввакума была приурочена ко времени смерти Христа — он был сожжен на костре в Страстную пятницу, 14 апреля 1682 г. (см.: Смирнов, 1898. С. VII–VIII; ср.: Успенский и Успенский, 2010. С. 127). Во всех этих случаях палачи издевательски уподобляют Христу свои жертвы, с тем чтобы ярче представить святотатственный характер их действий. Характерно, что Антихрист в традиционных представлениях наделяется внешними признаками Христа: это тот, кто похож на Христа, но при этом Христом не является. Соответственно, заведомо ложное уподобление Христу предстает как разоблачение дьявольской сущности обличаемого лица. Здесь может быть уместна аналогия с поведением юродивых: юродивый может вести себя кощунственно, демонстрируя свою святость; в данном случае, напротив, человеку приписываются внешние признаки святости, чтобы подчеркнуть кощунственность его поведения.

Карамзин и Пирлинг сообщают, что, когда убили Лжедмитрия, труп его был положен у Лобного места (см.: Карамзин, XI. С. 170; Pierling, III. С. 323; к сожалению, ни у того, ни у другого автора нет ссылки на источник). Возможно, это отражение той же традиции. 

Позднее, 14 июня 1682 г., восставшие четвертовали на Красной площади стрелецкого полковника Степана Янова, который был обвинен в жестоких насилиях (Сильвестр, 1894. С. 93; А. А. Матвеев, 1841. С. 43; ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 176). Отсеченную голову полковника положили на его труп возле столба, поставленного по требованию стрельцов в память восстания 15–17 мая. Способ казни и то, что труп Степана Янова был положен подле памятного столба, говорят о том, что стрельцы считали его государственным преступником. «Тем самым восставшие дали понять, что эта казнь является продолжением [...] расправ [...] 15–17 мая» (Буганов, 1969. С. 248).

Ср.: «И когда стрельцы увидели царевича Иоанна Алексеевича, почали говорить, что не он, и подставлена иная персона. На что царевна София Алексеевна начала их уговаривать, чтоб заподлинно верили, что справедливо царевич Иоанн Алексеевич, брат их» (Куракин, 1890. С. 45). Именно в этом смысле следует понимать сообщение Станислава Бентковского, которое мы цитировали выше: «...было решено спрятать Ивана и распустить слух о его смерти» (Kraushar, 1894. С. 8–9; Галанов, 2000. С. 252).

Ср. позднелат. revolutio "круговое движение", от revolvere "возвращаться вспять". Это значение отразилось, между прочим, в названии труда Коперника: De revolutionibus orbium coelestium ("О вращениях небесных сфер").

Вопреки расхожему мнению, восстание стрельцов и солдат не приходится рассматривать как выступление оголтелых убийц и грабителей. Так, стрельцы и солдаты предупредили жителей Москвы (русских и немцев) о готовящемся выступлении, с тем чтобы избежать лишних жертв; они убивали лишь тех, кого считали «изменниками», пользуясь заранее составленным списком. Их выступление по большей части не сопровождалось ограблениями — напротив, они боролись с мародерством; конфискованное ими имущество они сносили в царскую казну. Ср. донесения в Швецию от 2 и 3 июня 1682 г.: «Стрельцы и солдаты [...] известили как русских так и немцев, чтобы те не ходили в город, а оставались по своим домам, и тогда с ними не произойдёт ничего дурного. Это их обещание было сдержано», «Весьма примечательно, что стрельцы не разграбили при этом в городе ни одного дома и даже несколько дней загодя предупредили всех, чтобы люди оставались по домам и ничего не боялись, ведь гнев стрельцов направлен не на них. Стрельцы также постановили между собой ничего из конфискованного у убитых не утаивать, но все сносить в замок. Из этих самых средств стрельцы просят выплатить им все убытки, которые они на протяжении многих лет терпели от поборов бояр, что и было удовлетворено», «Все средства, что были найдены у убитых бояр и приказных служащих, стрельцы снесли в казну Его Царского Величества и ничего не взяли себе», «Всё, что стрельцы конфисковали у убитых, было снесено в царскую казну, и ничего не было украдено», «Стрельцы расправились и с теми своими товарищами, которые хотели было заняться грабежом, ведь они накрепко постановили между собой не причинять вреда никому иному, кроме тех, кого они специально оговорили» (Казаков, 2018. С. 97–98, 100). По сообщению Бутенанта, «стрельцы выпустили приказ, чтобы тех, кого найдут виновным хотя бы в малом воровстве или грабеже, тотчас казнить» (Butenant, 1858. С. 340; Галанов, 2003. С. 47).

Аналогичные сведения мы находим и в русских источниках. Так, в упоминавшейся уже книге записей, озаглавленной Смутное время, говорится: «А которых побитых домов их людей и всяких чинов грабили их домы, и они [стрельцы], их хватая, казнили же и меж себя положили, что ничьех домов не грабить. [...]. Да они же били челом в[еликому] г[осударю]: которые побиты бояре и думные люди и животы их побраны на в[еликого] г[осударя], и чтоб в[еликий] г[осударь] указал те животы оценить и, оценя, отдавать им же» (Восстание в Москве, № 207. С. 278–279; Соловьев, VII. С. 335). Ср. в Мазуринском летописце: «Того ж числа [16 мая 1682 г.] с князь Юрьева двора Алексеевича [Долгорукого], с Ыванова двора Максимовича [Языкова], с Ларионова двора Ивановича [Иванова], которые всяких чинов люди понесли грабежем з дворов их платья и посуду, — и их ловили стрельцы и водили с поличным в Кремль к стрельцам же. И в то время выслали на площадь в Китай стрельцы бирича кликати, чтоб боярских дворов и посадцких людей и лавок не грабили. И послали з знаменем с чорным сотню салдатов всяких чинов людем говорити, чтоб грабежу никакова не было, хотя з дву денежным поймают и приведут, тово изрубити. И ходя по Красному мосту, о том окликали. А каторые с поличным пойманы были, — и приводили их в город в Кремль и тех всех высылали и с поличным, хто с чем пойман, на площадь к Лобному месту, и на площади у Лобнова места и у Казанской богородицы на Красном мосту рубили тех всех бес пощады. А поличная опять относили в город. А иных и, в город не водя, посля бирича и салдацкова оклику которых приводили с поличным, всех рубили на большом на Красном мосту» (ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 174–175).

Ср. в Мазуринском летописце (после описания расправы над Иваном Нарышкиным 17 мая): «Того же месяца майя в 18 день приходили стрельцы ис приказов [т. е.: полков] в Кремль без ружья и взошли вверх на Постельная [sic!] крыльцо. И государыня царевна Софья Алексеевна выходила к стрельцам на крыльцо, а Кирила Полуехтович Нарышкин стоял на нижнем рундуке. И царевна стрельцам говорила многое время, а что, не слышать издали. И как стрельцы пошли и боярин Кирила Полуехтович трожди стрельцам в землю челом, а за что, не ведомо, не слышать, что говорили. Того же числа боярин Кирила Полуехтович пострижен в Чюдове монастыре; во иноцех имя ему Киприян. Того же месяца майя в 19 день боярин Кирила Полуехтович, во иноцех старец Киприян, послан в сылку на Белоозеро в монастырь х Кирилу, белозерскому чюдотворцу...» (ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 175).

Выражение второй царь («избрати на царство втораго царя») может означать в данном случае "другой царь"; таким образом, о первенстве речь здесь, по-видимому, не идет. Слова царское величество имеют собирательное значение, выступая как singularia tantum, т. е. относятся сразу к нескольким лицам: Ивану и Петру Алексеевичам. В дальнейшем выражение царское величество может объединять царей Ивана и Петра Алексеевича и царевну Софью Алексеевну.

В. Н. Латкин называет его «вторым фиктивным собором» (Латкин, 1885. С. 253–254), Η. П. Загоскин — «вторичным фиктивным земским собором» (Загоскин, I. С. 208). С. М. Соловьев говорит о «выборных из разных чинов людей» (Соловьев, VII. С. 276), но едва ли это соответствует действительности: так же, как и в случае собора 27 апреля 1682 г., это было спонтанное собрание людей, оказавшихся на площади.

Провозглашение Ивана царем ознаменовалось награждением тех, кто выступал против избрания царем Петра. Так, Максим Исаевич Сумбулов 27 июня 1682 г. — вскоре после венчания на царство Ивана и Петра Алексеевича — стал думным дворянином, а Петр Андреевич Толстой был пожалован в комнату к царю Ивану Алексеевичу (А. А. Матвеев, 1841. С. 19). П. А. Толстой в царствование Федора Алексеевича был стольником царицы Натальи Кирилловны, а в 1686–1692 гг. состоял в комнатных стольниках царя Ивана Алексеевича (см.: Иванов, 1853. С. 415; Бушкович, 2009. С. 133, примеч. 8).

«Если бы действительно спрашивали царевичей и Иоанн отказался от престола, — говорит Устрялов, — то об этом непременно было бы упомянуто в "объявлении от Разряда" [т. е.: объявлении, записанном в разрядные книги]. Никак нельзя допустить, чтобы в манифесте забыли столь важное обстоятельство, предупреждавшее в народе всякое недоразумение о законном восшествии Петра на престол. Очевидно, царевичей не спрашивали...» (Устрялов, I. С. 268–269).

Генрих Бутенант говорит в «Правдивом известии» (датированном 19 мая 1682 г.) о слухе, «что выборы нового царя [27 апреля] прошли неправильно (daß die Erwehlung deß neuen Zaaren nicht recht wäre zugegangen): они [стрельцы] не верили, что старший царевич Иван Алексеевич [...] имеет недостатки, делающие его неспособным к правлению, и считали, что он сам должен отказаться от короны» (Butenant, 1858. С. 332; Галанов, 2003. С. 44).

Ср.: РГАДА, ф. 156 (Исторические и церемониальные дела), on. 1, № 89. Рукопись на 16 листах.

Князья Хованские Иван Андреевич, глава Стрелецкого приказа, и сын его Андрей Иванович, глава Судного приказа, были казнены 17 сентября 1682 г. — в день именин Софьи Алексеевны, который совпадал с днем ее рождения.

Первые документы с таким титулом относятся к 24 и 25 октября 1682 г. (Лавров, 2017. С. 77; Успенский, 2021b. С. 117, примем. 9; ср.: Зерцалов, 1907. С. 54). Впоследствии, после заключения «вечного мира» с Польшей (26 апреля 1686 г.), Софья Алексеевна начинает именоваться еще и самодержицей. Наименование самодержица формально закрепляется за ней 6 января 1687 г., когда выходит именной указ «О писании жалованных грамот от имени Царей Иоанна Алексеевича, Петра Алексеевича и Царевны Софии Алексеевны» (ПСЗ, II, № 1231. С. 846–847). Иван, Петр и Софья объединяются при этом как названием Самодержцы, так и названием Царское Величество, относящимся ко всем трем лицам вместе (ср., например: «Велиюе Государи и Великая Государыня, Ихъ Царское Величество»: Там же, № 1252. С. 871). Ср. показания Федора Шакловитого: «Какъ-де были полсюе послы, въ то время какъ учинился вѣчной миръ, и великая государыня благовѣрная царевна приказывала ему Ѳедкѣ, чтобъ имя eѣ велиюя государыни писать обще съ великими государи [...]. И какъ, nooit того, великая государыня благовѣрная царица [Наталья Кирилловна] была у болшихъ царевенъ [Анны Михайловны и Татьяны Михайловны] и изволила говорить: "Для чего учала она, великая государыня [Софья Алексеевна], съ великими государи обще писатца, — и у насъ-де люди есть, и того дѣла не покинуть [т. е.: среди нас есть люди, которые этого так не оставят]". Отъ того и почало быть опасеше» (Роз. дела, I, стлб. 201).

Уже в 1686 г. имя Софьи Алексеевны провозглашается на многолетии с именами обоих царей (Ивана и Петра Алексеевичей), прежде цариц (Натальи Кирилловны, Марфы Матвеевны и Прасковьи Федоровны) и других царевен (Анны и Татьяны Михайловен, Евдокии, Марфы, Екатерины, Марии, Феодосии и Натальи Алексеевен): «...во многолѣтномъ поздравленш въ титлѣ Архидiаконъ кликалъ Государей и Царевну вмѣстѣ, и прочая по чину», «и нача Архидiаконъ многолѣтie кликать Царей съ Царевною, и потомъ Царицъ и Царевенъ по именамъ» (ДРВ, X. С. 137, 140, 173; Устрялов, I. С. 34, примеч. 7). 

См. совместные указы от имени Алексея Михайловича и Алексея Алексеевича 1656–1660 гг.: Доп. АИ, IV, № 20 (II). С. 45, 46, 48, 50; № 39. С. 93; № 67. С. 178, 181; № 69. С. 185; № 70. С. 187; № 71. С. 187, 188. Ср.: Владимирский-Буданов, 1909. С. 151 (примеч. 1).

Это отсутствие симметрии отражается в языковом употреблении. Мы можем считать, например, что Иван III был соправителем своего отца, Василия II, но едва ли уместно сказать, что Василий II был соправителем своего сына.

См. выше о признании старшего брата отцом («в отца место») как выражении вассальной зависимости. Ср. в духовной грамоте Ивана Грозного (1572 г.): «А ты, сын мой Федор, сына моего Ивана, а своего брата старейшаго, слушай во всем и держи его в мое место, отца своего» (ДДГ. С. 444, ср. с. 428–429).

В книге Бытия египетский Фараон делает Иосифа своим соправителем (ср.: Быт, XLIV, 18). Гонорий и Аркадий, дети Феодосия Великого, после его смерти (395 г.) разделили управление Римской империей: один из них правил Западной империей, другой — Восточной. Константин VIII, младший брат императора Василия II Болгаробойцы, был его соправителем (960–1025 гг.). О Гонории и Аркадии в связи с двоецарствием Ивана и Петра Алексеевичей говорится, как мы видели, и в записках Андрея Матвеева (А. А. Матвеев, 1841. С. 34).

Ср. в этой связи протесты старообрядцев в сер. XVII в. против устранения союзов и или а в богослужебных текстах, правленных при патриархе Никоне, например, Отца Сына и Святого Духа вместо Отца и Сына и Святого Духа и т. п.; поступая таким образом, никоновские справщики, по утверждению старообрядцев, два лица сливают воедино. Одновременно старообрядцы протестовали против неуместного введения союза там, где речь идет об одном лице, например, Сыне, и Слове Божие вместо Сыне Слове Божие: «между Сыном и Словом запятую и союзное слово полагают и тем во едином составе два лица учинили» (см.: Успенский, 2002. С. 469–471, § 17.4). Можно предположить, что богословские рассуждения о лицах Св. Троицы отразились на форме титула царей-соправителей.

В. И. Буганов последовательно именует ее постельницей царицы Марфы Матвеевны (см.: Буганов, 1969. С. 131, 137, 191–192); это ошибка.

Это указание, может быть, имеет значение. Получается, что в переговорах с дворцом, о которых говорится далее, участвовали представители солдат, а не всех участников восстания. В краткой версии рассказа Сильвестра Медведева под 23 мая упоминаются стрельцы, а события 25 мая специально не выделены (Сильвестр, 1894. С. 60).

В записках Андрея Матвеева указано прозвище Федоры Семеновой: Родимица и ее происхождение («Украинского полка козачка») (А. А. Матвеев, 1841. С. 14).

Относительно употребления данного слова в этом значении см.: Успенский, 2021с. С. 32–35.

В записках Андрея Матвеева определенно говорится, что Федора была послана из дворца: «В то же пущее время тайною посылкою из той же комнаты ко всем тем стрелецким полкам чрез вдову, постельницу верную имянем Федору Семенову дочь, по прозванию Родимица, родом же Украинскаго полка козачку, с многочисленною суммою денег к выборным тем посланную, всемерно такое свое намерение поставили и великою милостию о награждении большим числом денежнаго прибавочнаго годоваго им стрельцам пред прежним жалованья, в чинах повышения и от всякого впредь во всем безопасения обнадежили. [...] И за ту свою службу оная вышепомянутая постельница потом времени за подполковника Стремяннаго полка [...] [Ивана] Озерова со многим богатством с верху замуж была выдана» (А.А. Матвеев, 1841. С. 14).

Отметим, что царевны именуют Ивана государем, притом что Петр именуется великим государем; и сам Иван заявляет о своем нежелании стать великим государем. Это объясняется тем, что Иван пока еще — до собора 26 мая — лишь нареченный царь.

2 мая 1682 г. Генрих Бутенант сообщал: «Новоизбранному царю только вчера, первого мая, исполнилось десять лет, его царица мать, вдовая императрица Наталья Кирилловна, собирается править вместе с сыном и все время находится рядом с царем» (Лавров, 2000. С. 194). Ср. в курантах сообщение из Москвы от 22 мая 1682 г. по грегорианскому календарю (т. е. от 12 мая по календарю юлианскому): «У нас ныне большая печаль, занеже его царское величество преселился от сего земнаго царствия в небесное царство, а на ево место учинился наследником и престол восприял брат его царского величества меньшой десяти лет, в котором чаят великого благоразумия, а мати его государыни, которая велми целомудра и богобоязна, при нем же пребывает» (Шамин, 2015. С. 17–18); сходное сообщение имеется среди записей Разрядного приказа за 27 апреля — 25 октября 1682 г.: «А в то время в тех местех при нем, в[еликом] г[осударе], изволила быть мать его государева, благоверная г[осударыня] ц[арица] и в[еликая] к[нягиня] Наталия Кириловна» (Восстание в Москве, № 204. С. 257). Согласно Акту о совокупном восшествии на престол Ивана и Петра Алексеевичей, который мы цитировали выше, на соборе 27 апреля 1682 г. решение вопроса о престолонаследии было предоставлено царевичам Ивану и Петру Алексеевичу, однако Иван Алексеевич будто бы заявил, что царем должен быть его брат, «потому что у него, Государя, здравствует мать» (ПСЗ, II, № 920. С. 399). Это заявление, по-видимому, означает следующее: у малолетнего Петра Алексеевича, неспособного еще управлять государством, есть мать, которая может это делать за него; речь идет, в сущности, о регентстве Натальи Кирилловны после избрания Петра на царство (фактически тем самым признается недееспособность как Петра, так и Ивана). Таким образом, замена Петра на Ивана (в качестве старшего царя) предрешает замену Натальи Кирилловны на Софью Алексеевну: каждая из них исполняла обязанности правительницы при недееспособном царе.

После низложения Софьи Алексеевны (1689 г.) Наталья Кирилловна снова управляет государством: если в 1682 г. Софья Алексеевна занимает то место, которое ранее занимала Наталья Кирилловна, то в 1689 г., напротив, Наталья Кирилловна занимает то место, которое ранее занимала Софья Алексеевна. Так, Б. И. Куракин в «Гистории о царе Петре Алексеевиче» говорит о ней как о правительнице (в 1689–1694 гг.): «Теперь будем описывать о начатом правлении царицы Натальи Кирилловны [...]. Сия принцесса добраго темперамента, добродетельнаго, токмо не была ни прилежная и не искусная в делех, и ума легкаго. Того ради вручила правление всего государства брату своему, боярину Льву Нарышкину, и другим министрам. [...]. Правление оной царицы Натальи Кирилловны было весьма непорядочное, и недовольное народу, и обидимое. И в то время началось неправое правление от судей и мздоимство великое, и кража государственная, которое доныне продолжается с умножением, и вывесть сию язву трудно. [...]. Во время ж того правления царицы Натальи Кирилловны с потенциями соседственными была тишина...» (Куракин, 1890. С. 62–64). Петр в описываемый период фактически не занимался государственными делами и по большей части отсутствовал в Москве (ср.: Богословский, I. С. 88–94). Впрочем, известен эпизод, когда Петр попытался вмешаться во внутренние дела государства и у него возникли разногласия с Натальей Кирилловной: после кончины патриарха Иоакима (ум. 1690 г.) встал вопрос о его преемнике; Петр желал избрания в патриархи псковского митрополита Маркелла, тогда как Наталья Кирилловна стояла за избрание казанского митрополита Адриана. Наталья Кирилловна одержала верх в этом споре (см.: Гордон, 2014. С. 21–22, 25; Корсакова, 1914а. С. 133).