<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink">
 <description>
  <title-info>
   <genre>foreign_prose</genre>
   <author>
    <first-name>Артур</first-name>
    <last-name>Моррисон</last-name>
   </author>
   <book-title>Рассказы о жалких улицах</book-title>
   <annotation>
    <p>Текст взят из журнала "Северный вестник", 1898, № 1.</p>
   </annotation>
   <date>1898</date>
   <lang>ru</lang>
   <src-lang>en</src-lang>
  </title-info>
  <document-info>
   <author>
    <first-name></first-name>
    <last-name></last-name>
   </author>
   <program-used>ABBYY FineReader 15, FictionBook Editor Release 2.7.6</program-used>
   <date value="2025-10-19">133982658490793775</date>
   <src-url>https://www.google.com/books/edition/Si%EF%B8%A0e%EF%B8%A1verny%C4%AD_vi%EF%B8%A0e%EF%B8%A1stnik/3pg0AQAAMAAJ</src-url>
   <src-ocr>ABBYY FineReader 15</src-ocr>
   <id>{1FAE500D-4F39-4E08-B393-EA89A3A9D2A7}</id>
   <version>1</version>
   <history>
    <p>v.1.0 — создание fb2</p>
   </history>
  </document-info>
  <publish-info>
   <year>1898</year>
  </publish-info>
 </description>
 <body>
  <title>
   <p>Артур Моррисон</p>
   <p>Рассказы о жалких улицах</p>
  </title>
  <section>
   <title>
    <p><emphasis>Улица.</emphasis></p>
    <p>(Введение)</p>
   </title>
   <p>Эта улица в Ист-Энде, нам нет надобности разъяснять — где. Ист-Энд сам по себе громадный город, в своем, роде не менее знаменитый, чем другие города, построенные рукою человека.</p>
   <p>Но кто знает Ист-Энд? «Это, что от Корнгиля и дальше за Лиден-Голь-стрит и Ольд-Гет», скажет один; — ужасное место, где он как-то встретился с одним знакомым пастором; зловредная сеть отверженных закоулков, где прячутся человеческие пресмыкающиеся, где грязные мужчины и женщины живут пенсовыми порциями джина, где неизвестны воротнички и чистые рубашки, где фонарь под глазом составляет обычное украшение каждого гражданина и никто никогда не чешет своих волос. «Ист-Энд» — скажет другой, — это царство <emphasis>безработных.</emphasis> А безработные,—это раса, отличительный признак которой белая глиняная трубка в зубах и непримиримая вражда к мылу; эта-же раса по временам переселяется толпою, со знаменами, в Ганд-Парк, причем снабжает пьяными буянами ближайшие полицейские участки. Еще другой знает Ист-Энд, как место, откуда получаются просительные письма, где существует фонд для раздачи угля и одеял, где все пребывают в безвыходной несостоятельности и каждый желает провести день за городом. Много в публике ходит туманных представлений об Ист-Энде, и каждое из них в отдельности только преувеличенное отражение второстепенных фактов. Разуметься, в Ист-Энде есть грязные закоулки, какие бывают и в Вест-Энде<a l:href="#bookmark0" type="note">1</a>, есть тут нищета и горе, как и везде, где собирается множество людей, в борьбе из за хлеба. Но все это не представляет особого зрелища. Наша улица около ста пятидесяти ярдов в длину — вся на один манер. Она не красива на вид. Маленький неопрятный, кирпичный дом, двадцать фут вышиною, с тремя квадратными отверстиями для помещения окон и одним продольным отверстием для двери, сам по себе не производит особенно приятного впечатления. Каждая сторона улицы состоит из пятидесяти или шестидесяти таких домов, в один ряд, связанных общею передней стеной. В общем получается впечатление конюшни.</p>
   <p>За углом находятся булочная, мелочная лавка и кабак. Их не видно из упомянутых прямоугольных дыр, но они хорошо известны каждому обитателю. Лавочник по воскресеньям ходит в церковь и платит за свое место. С другого конца, — поворот в менее респектабельные улицы; в некоторых из них в окнах торчат надписи: «катают белье» и выходные двери здесь стоять настежь; в других — на дверных ступеньках сидят грязного вида женщины, и девушки в белых передниках проходят на фабрику. Множество таких переулков и поворотов, в нисходящей степени опрятности, отделяют эту улицу от самых жалких закоулков.</p>
   <p>Люд, населяющий нашу улицу, сравнительно тих и мало заявляет о себе. Они не ходят со знаменами в Гайд-Парк и редко дерутся. Возможно, что один или двое из них когда-нибудь, в трудные минуты жизни, задолжали фонду угля и одеял, но кто-бы они ни были, они предпочли-бы смерть разглашению такого позора, да вероятно и были недалеко от нее, когда решились на это.</p>
   <p>Некоторые из обитателей улицы работают в доках, другие — на газовых заводах, или в какой-нибудь из судостроительных верфей, еще уцелевших на Темзе. Обыкновенно две семьи занимают дом, потому что за каждым рядом дыр имеются по три комнаты, но это в том случае, если нет холостых жильцов, или взрослых сыновей, которые платят за помещение и стол. Что касается взрослых дочерей, то они рано выходят замуж. Поступать в прислуги считается здесь несовместимым с собственным достоинством. Молодую прислугу еще можно захватить в маленьких улицах с другого конца, где «берут катать белье», а фабричные девушки живут еще дальше, на границе самых жалких закоулков.</p>
   <p>Каждое утро, в половине пятого, здесь происходит особенное явление. Вся улица наполняется оглушительным стуком, повторяющимся поочередно у каждых дверей, в ответ на который изнутри слышится глухой крик. Эти сигналы производит ночной сторож, или ранний полицейский, или тот и другой вместе, призывая спящих собираться в доки, на газовые заводы и корабельные верфи. Быть разбуженным таким образом стоит четыре пенса в неделю, и за эти четыре пенса идет страшная борьба между ночным сторожем и полисмэном. Ночной сторож, быстро исчезающий остаток древнего <emphasis><strong>Чарли</strong><a l:href="#bookmark1" type="note"><strong>2</strong></a>,</emphasis> представляет собою профессионального исполнителя; но он остается позади, потому что необходимо иметь большие связи, чтобы его занятие окупалось по четыре пенса с двери. Ведь это не легкое дело громыхать аккуратно в половине пятого утра у двух дверей на расстоянии в три четверти мили одна от другой, да еще у сотни других в промежутке между ними. Поэтому полисмэн, для которого четыре пенса только сверхштатный доход и который ограничивается меньшим районом, быстро отбивает дело у ночного сторожа, и теперь уже редко слышится его вечерний крик «десятый час», в то время, как он собирает свои поручения на утро у разных дверей, и потом слышатся тяжелые шаги по направлению к докам, газовым заводам и верфям. Позже опять слышен шум отворяемых дверей и потом топот грустных маленьких ног по мрачной улице по направлению к мрачной городской школе, через три мрачные улицы дальше. Потом тишина, прерываемая только звуками мытья и чистки, да слабым писком крупозных младенцев. После того опять слышны шаги маленьких ног по направлению к докам, газовым заводам и верфям, с отцовским обедом в миске, обвязанной красным платком; и потом опять по направлению к мрачной городской школе. Опять звуки мытья и чистки и ребячий писк и, может быть, слабая в двух или трех местах попытка к украшению пустых оконных дыр в виде поливки цветочного горшка, наполненного грязью. Наконец, топот маленьких ног, приближающихся к дверным дырам, за ними шаги закопченных рабочих; запах жареной селедки по всем углам; сумрак, драка между мальчишками на улице, может быть — между взрослыми на углу кабака; сон.</p>
   <p>Вот полная хроника дня в этой улице, и один день точь в точь, как другой.</p>
   <p>Таков каждый день, кроме воскресенья. В воскресенье на углу, около прикрытой на половину булочной, носится запах стряпни, и маленькие ноги спешат по улице, сгибаясь под тяжестью дымящейся жареной говядины, картофеля и мучного пудинга, счастливые маленькие ноги, обутые в праздничные башмаки, когда у отца хорошая работа и он принес все деньги домой; не те маленькие ноги в дырявых башмаках, поддерживающие худое маленькое тело в затасканной ежедневной одежде, когда отец бывает без работы, или болен, или пьян, и с воскресной стряпней можно управиться дома, если еще у есть что стряпать.</p>
   <p>В воскресенье утром один или двое из отцов семейств появляются в удивительных черных парах, с бесчисленными морщинами по швам. По пятам их и с боков топчатся неутомимые маленькие ноги, и из под неудобных бархатных токов и соломенных шляп выглядывают серьезные маленькие лица, до-нельзя отполированные мылом. Разряженные и в таком порядке, они чинно идут по мрачной маленькой улице в мрачную методистскую капеллу, где собрались такие-же, как они, и так-же одетые люди и где, впродолжении двух битых часов, они выслушивают неистовые угрозы адских мук.</p>
   <p>По бо́льшая часть мужчин остаются дома, лежат полуодетые на кроватях и читают воскресные газеты; некоторые из них, выгнанные из квартиры, потому что мешают хозяйкам, — болтаются на улице в ожидании, пока откроется кабак за углом. Так проходит воскресенье в этой улице, и все они похожи друг на друга, и один монотонный день сменяется таким-же. Для женщин воскресенье ничем не отличается от других дней недели, разве только что бывает несколько более работы. Для них перерывом недели служит день стирки. Никакое событие внешнего мира не тревожит этой улицы. Пусть гибнуть или возвышаются народы, но здесь каждый бесцветный день протянет свои двадцать четыре часа, точно так-же, как это было вчера, как будет завтра. За пределами улицы может происходить борьба партии, война, возникать слухи о войне, праздноваться национальные торжества; но топот маленьких ног нисколько не ускорится и не замедлится. Эти странные маленькие женщины, девочки улицы, которые по матерински обращаются со всяким человеческим существом женского пола, моложе их, а на мальчиков одних лет с ними, или старше, прикрикивают: «Господь с ребенком!» или — «Высечь этих детей!» — эти странные маленькие женщины попрежнему будут ходить на рынок со своими большими корзинками и будут смотреть на цену свинины, как на самое важное соображение для человека. Ничто не тревожит этой улицы, — ничто, кроме стачки.</p>
   <p>Никто не смеется здесь: жизнь слишком для того серьезна; никто не поет. Жила здесь одна женщина, которая пела, молодая жена одного рабочего, взятая из деревни. Но у нее пошли дети и голос ее пропал. Потом умер муж, и она перестала петь. Потом ее взяли на родину, и вместе с детьми, державшимися за ее подол, они навсегда покинули улицу. Другие женщины мало занимались ею. Она была «беспомощная».</p>
   <p>По ближайшем рассмотрении оказывается, что одна из квадратных дыр в нижнем этаже одного из домов этой улицы отличается от других. Тут были сделаны попытки превратить ее в лавочное окно. Полдюжины свеч, несколько тощих сахарных сосулек и болезненного вида копченых сельдей, башмачные тесемки и вязанка или две растолок составляют весь наличный товар, который иногда освещается по вечерам парафиновой лампой на жестяной подставке, а то свечей. Здесь живет вдова, изможденная, худая женщина, с впалыми красными глазами. У нее есть еще другой источник дохода, кроме свечек и тесемок; она стирает и чистит весь день, а по ночам шьет дешевые рубашки. Кроме того, наверху у нее спять два «молодых постояльца», а дети спять в задней комнате; сама-же она, предполагается, — никогда не спить. Полисмэн не стучит здесь-по утрам; вдова сама будит жильцов; и каждый из обитателей улицы, как-бы поздно он ни ложился, выглянув в окно, всегда видит свет в комнате, где она сидит за иголкой. Эта тихая женщина, которая мало разговаривает с соседями, так как у нее много своего дела, — женщина с твердым характером, которой будет несовсем удобно — даже опасно предложить угля или одеяло. Никто не относился к «беспомощной» певунье с таким презреньем, как она; и начало этого презрения легко было проследить, потому что поющей женщине, как-то по пути на рынок, два раза довелось видеть вдову выходящей из лавки закладчика.</p>
   <p>Взятая в целом, это не грязная улица. Дом вдовы один из самых чистых и ее дети под-стать с ним. Но есть дом еще чище, где царит одна самовластная шотландка, которая гонит со двоих отполированных ступенек всякого бродячего торговца и чистит дверную ручку после прикосновения каждой руки. Шотландка несколько раз пробовала брать «молодых постояльцев», но всегда это кончалось шумной свалкой.</p>
   <p>В этой улице нет ни одного дома без детей, и число их все растет. В связи с этим находятся девять из десяти визитов доктора, и его появление составляет главную тему женских разговоров через палисадник.</p>
   <p>Друг за другом появляются маленькие незнакомцы, чтобы прожить такую-же бесцветную жизнь, как и каждый день в этой улице.</p>
   <p>Наступает рассвет жизни, и стук доктора в дверь, подобно стукотне будящего сторожа, раздается по целому ряду оконных дыр. Следующий затем слабый крик возвещает о появлении нового маленького существа, чтобы совершить свой многотрудный путь по уже раз протоптанной тропе. Позже — топот маленьких ног и школа; полдень юности, когда любовь заглядывает даже в эту улицу; после того — еще топот новых маленьких ног... мытье, чистка, детский рев и поблекший цветочный горшок; конец черной дневной работы, последнее возвращение домой; ночь; сон.</p>
   <p>Если луч любви западает в один из уголков улицы, то обыкновенно в раннюю пору этой жалкой жизни и, сам по себе, это только пыльный луч. Он упадает рано; это единственное светлое явление в этой улице, и потому его ждут и рассчитывают на него. Подростки и девочки ходят держась за руки по этой улице, в таком возрасте, когда в другом более светлом месте их еще не покинуло-бы более естественное влеченье к куклам и игре в <emphasis><strong>шарики.</strong></emphasis> Они «водят компанию» и это дело производится по особому, свойственному улице, обычаю. Сперва молодежь «ходит» парами. Никакого любовного разговора, никакого обмена обетов нет между ними.</p>
   <p>Они ходят бок о бок, как обход, по улицам — обыкновенно в молчании, иногда обмениваясь пустыми словами. У них нет танцевальных вечеров, игры в <emphasis><strong>теннис,</strong></emphasis> или катаний в лодках и пикников, чтобы сблизиться; поэтому им остается только ходить вместе по улице, чтобы свести знакомство. Если пара останется недовольна обществом друг друга, то нет ничего легче как разойтись и начать ходить с другим. Когда таким путем каждый из них нашел себе подходящую пару, то покупаются кольца и этот странный союз обращается в настоящее обручение; но это бывает только после нескольких месяцев совместной ходьбы. Обе эти стадии сватовства известны под общим названием «водить компанию», — но лица заинтересованные в деле делают тщательное различие между ними. Тем не менее в период «ходьбы» будет считаться такою-же изменой пойти с кем-нибудь другим, как еслиб то было после обмена колец. Унылое дело представляет собою любовное ухаживание в этой улице, если подумать о других местах. Здесь любовь начинается и кончается слишком рано.</p>
   <p>Никто в этой улице не ходит в театр. Это связано с длинным путешествием и стоит денег, на которые можно купить хлеба и пива, или сапоги. Те-же, кто облекается в черные пары и по воскресеньям, будут считать это грехом. Никто здесь не читает стихов или романов. Самые слова эти здесь чужды. Воскресная газета, в некоторых домах, представляет единственное чтение, на которое способна эта улица. Случалось иногда, что между тщательно хранимыми сокровищами подрастающей дочери попадался пенсовый роман, но он подвергался беспощадной конфискации. Воздух этой улицы не благоприятствует идеалу.</p>
   <p>Но все же в ней есть стремления. Недавно в ней поселился молодой постоялец, принадлежащий к обществу взаимного усовершенствования. Принадлежность к этому обществу составляет нечто вроде ученой степени, и на собраниях происходят дебаты и с большим апломбом читаются доклады самодовольными молодыми постояльцами улицы, единственная подготовка которых к таким дебатам и докладам заключается в их неисчерпаемом невежестве, — потому что невежество составляет неизбежный удел здешних жителей: они ничего не видят, ничего не читают и ни о чем не размышляют.</p>
   <p>В какой-же части Ист-Энда находится эта улица?</p>
   <p>Да везде. Сто пятьдесят ярдов только одно из звеньев громадной, перепутанной цепи, только один из поворотов извилистого лабиринта. Вся улица, с ее бесчисленными оконными дырами, — сотни миль в длину. Правда, что она состоит из отдельных отрезков, но в действительности это одно громадное целое, потому что во всем мире не найти такого, общего всем ее частям, жалкого однообразия, такой пустоты, такого полного отсутствия всего приятного в жизни.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>I. История Лизерунт</p>
   </title>
   <section>
    <title>
     <p>I.</p>
     <p><emphasis>Сватовство</emphasis></p>
    </title>
    <p>Где-то в метрической книге было записано имя Элизавет Хунт; но, через семнадцать лет после записи, оно превратилось в <emphasis><strong>Лизерунт</strong></emphasis><a l:href="#bookmark2" type="note"><emphasis><strong>3</strong></emphasis></a>. Лизерунт работала на фабрике пикулей и появлялась на улице в модном, но затасканном костюме, который обыкновенно дополнялся белым передником. Она, пожалуй, была красавицей. То-есть, у нее были красные щеки, большие белые зубы, маленький вздернутый нос и длинные блестящие волосы; а ее лицо после мытья лоснилось. Много таких девушек выходят замуж в шестнадцать лет, но Лизерунт запоздала и у нее до сих пор не было обожателя.</p>
    <p>Билли Чоп был годом старше Лизерунт. Он носил котелок с тонкими полями, сплюснутый на верхушке; у него был сюртук с короткими фалдами, воротник которого, должно быть, в знак независимости хозяина, с одной стороны торчал вверх, а с другой книзу. После еды он всегда засовывал руки в карманы своих панталон, и у него была мать, которая катала белье. Его разговор с Лизерунт, впродолжении долгого времен, и состоял из небрежных кивков; но в этот четверг произошло важное событие, в то время, как Лизерунт возвращалась с фабрики домой в направлении угасавшего краевого заката, в самом дальнем конце Коммершал Род, потому что навстречу ей шел раскачиваясь Билли Чоп; и поровнявшись с нею, так мотнул ее за руку, что она отлетела к стене.</p>
    <p>— Оставьте, — сказала довольная Лизерунт, — пустите! — Она ведь знала, что это любовь.</p>
    <p>— Куда наровите, Лизер?</p>
    <p>— Домой, конечно, нахал. Отстаньте, — и она попробовала сорвать шляпу с головы Билли. Билли отпустил ее и пошел впереди. Она делала вид, что хочет обогнать его, но не особенно спешила. Она видела, что дело идет на лад.</p>
    <p>— Слушайте, Лизер, — сказал Билли, перестав выплясывать и принимая деловой тон, — идете куда в понедельник?</p>
    <p>— Не с вами, нахал; идите, как в прошлую Пасху, с своей Беллер Досон.</p>
    <p>— Черт с Беллер Досон; что в ней хорошего! Я отправлюсь на лужки. Пойдем?</p>
    <p>Лизерунт, довольная в душе, но с наружным пренебрежением, обещала «посмотреть».</p>
    <p>Ухаживатель, наконец, явился, и она возвратилась домой с таким чувством, как будто получила ученую степень. Еще два дня раньше она было уверила себя в этом, когда Сем Карднью бросил в нее апельсинной коркой; но он скоро ушел, повертевшись несколько времени на мостовой. Сем был парень почище Билли и сам зарабатывал свой хлеб; вероятно он имел в виду серьезную цель; но нужно пользоваться тем, что в руках. Что касается Билли Чоп, то, возвращаясь домой, он твердо решил сам разнести по домам выкатанное матерью белье и получить за него деньги; он также был намерен помощью угроз и ласки выманить у матери все деньги, какие она могла дать, чтобы предполагаемая экскурсия на Ванстедские луга удалась в лучшем виде. Ничто не сравнится с гуляньем на Ванстедских лугах в Духов день. Пред вами открытая площадь более квадратной мили, где можно горланить сколько угодно, тут нельзя заблудиться, как в Эппингском лесу; кабаки всегда около вас; разные соблазны, игры, качели, лотки с жареной рыбой, ослы, — все это скучено гуще, чем по Гемстед-Гизе; <emphasis><strong>дамские мучители<a l:href="#bookmark3" type="note">4</a></strong></emphasis> большего размера и их содержимое пахнет хуже, чем на других гуляньях. Там-же вы можете напиться и буянить, не опасаясь, что вас запрут под замок, потому что в полицейский участок не поместить всех; и когда вам все наскучило, вы можете еще поджечь траву. Сюда-то Билли и Лизерунт направились утром в Духов день из дверей «Тернового дерева». Но, несмотря на целые часы, посвященные истреблению жареной рыбы и полу-пинты<a l:href="#bookmark4" type="note">5</a> пива, оба чувствовали, что чего-то недостает. На Лизерунт была старая выцветшая шляпа не из плюша, к тому же и с черным пером длиною только в один фут. Между тем известно, что фабричной девушке из Лейм-Хауза неприлично идти на гулянье иначе, как в плюшевой шляпе с высокой тульей ярко-голубого или зеленого цвета и украшенной розовым или пунцовым страусовым пером, огибающим тулью и спускающимся как можно ниже, на спину. Лизерунт знала это и еслиб у нее не было ухаживателя, осталась бы дома. Но нужно пользоваться случаем. И, при данных обстоятельствах, только другая несчастная девочка в ее положении могла бы понять то горькое чувство зависти, с которым она смотрела на окружавшие ее перья и что она с радостью отдала бы свое ухо за костюм надлежащего великолепия. В голове Билли, сквозь пивной туман, также мелькало сознание, что обстоятельства требовали известного количества плюша и соответственного расхода с его стороны. Однако, ссоры не было, и парочка прогуливалась. и бегала, охватив друг друга за шею; через надлежащие промежутки Лизерунт хлопала своего обожателя по спине; — одним словом, дела шло как следует, хотя Билли, в виду уже известного недостатка в ее костюме, не настаивал на обычном обмене шляпами.</p>
    <p>Все шло хорошо, как я говорил, пока Билли не купил <emphasis><strong>дамского мучителя</strong></emphasis> и не стал брызгать из него в Лизерунт. Тогда она бросилась от него бежать, с пронзительными криками, так что ее обожатель остался несколько позади. Случилось, что в этот момент Сем Кардью увидел ее одну, бегущую посреди толпы и, охватив ее рукою за талию, несколько раз повернул около себя, смело протискиваясь между разными лотками и балаганами.</p>
    <p>— Галло<a l:href="#bookmark5" type="note">6</a>, Лизер! Куда спешите? Если-б я вас не ухватил...</p>
    <p>Но тут явился Билли Чоп и стал гневно спрашивать, какого черта Сему Кардью нужно от его девочки. Сем был расположен к драке более, чем Билли; но у последнего шумело много пивных полупинт в голове: поэтому драка началась. Около бойцов образовался веселый кружок, с краю которого стояла торжествующая Лизерунт, хотя она и испустила слабый крик. Четыре дня перед тем у нее не было обожателя; теперь около нее стояло два, да еще дрались из-за нее! Здесь, перед глазами всей публики на лужках! Впродолжении пяти минут она была Еленою Троянской.</p>
    <p>В значительно меньший промежуток Билли познал раскаяние. Он поднялся, хныча, с окровавленной физиономией и на бегу лягнул своего противника. Ему не дали, однако, улепетнуть и он повалился на землю; тут ему пришлось-бы плохо от окружавшее его толпы. Удар кулаком допускается на Ванстедских лугах, но горе вам, если вы себе позволите лягнуть кого-нибудь, кроме своей жены. Но в то время, как кружок сомкнулся над Билли, показались круглые верхи шляп двух полисмэнов, пробивавшихся сквозь толпу, и Сем Кардью, быстро облачившись в сюртук, отошел с невинным видом в сторону, насколько то позволял подбитый глаз, между тем как Билли, никем не замеченный, исчез с противоположной стороны.</p>
    <p>Лизерунт и ее новый обожатель прошли обычную рутину полупинт и других увеселений и скоро оказались в самых дружеских отношениях; Лизерунт осталась довольна исходом дела и гордилась своим приключением. Билли был хорош сам по себе, но Сем был лучше. Она решилась попытать его насчет шляпы с пером еще до наступления следующего праздника. Солнце опускалось, когда она вместе с своим новым обожателем, охватив друг друга за шею, возвращались посреди криков и хоров толпы, по направлению к Рошфорд-Род. После того, — конка, кафе-шантан в Боу, полупинты и мрак.</p>
    <p>Израненный Билли возвратился домой; расспросы матери вызвали столь сильное негодование с его стороны, что она должна была приютиться у соседки. Он отмстил за себя в два приема. На второй же вечер после того, когда Лизерунт шла домой с кружкой пива, кто-то наскочил на нее в темном углу, повалил на земь ударом в ухо и убежал, сопровождаемый ее криками. Хотя она и не могла разглядеть, но знала, кто это был, и на следующий день Сем Кардью поклялся переломить спину Билли. Но это ему не удалось, потому что в тот-же вечер на него напало семь или восемь человек, с палками и ремнями (это были парни из Козвей, тогда как Сем Кардью жид в Брэд Лене, — причина достаточная для нападения, даже еслибы в числе их не было Билли Чоп). Сем пытался вырваться от них и убежать, но его повалили и стали колотить; они били его ногами по голове и животу, пока он не остался без движения и тогда скрылись.</p>
    <p>Он пролежал дома четыре недели и когда встал, то весь был в повязках. Лизерунт часто приходила к его кровати и два раза приносила по апельсину. При этом было много разговоров о мщении. Но недели проходили. Прошел уже месяц, как Сем встал с постели; и Лизерунт надоели разговоры о перевязках. В нее также запало сомнение; она стала думать о празднике, — до него оставалось менее двух недель. Сем был совсем разбит и до плюшевой шляпы казалось так-же далеко, как и прежде. За эти последние недели Билли Чоп сильнее, чем когда-либо, наседал из-за денег на свою мать; и последняя, видя, что если он будет разносить готовое белье, то прикарманит деньги, стала кончать его и доставлять по домам в его отсутствие. Тогда Билли Чоп вынужден был колотить ее по голове и хватать за горло.</p>
    <p>В околотке было окно модистки, в котором выставлялись одни модные плюшевые шляпы с перьями, и вот как-то вечером Лизерунт застоялась перед ним, когда кто-то схватил ее за талью и сказал: которая вам нравится, Лизер? — Лизерунт обернулась и увидела, что это Билли. Она вырвалась от него и отошла в гневе и полная недоверия.</p>
    <p>— Убирайтесь, — сказала она.</p>
    <p>— Сейчас же наряжу, — сказал Билли. — Без обмана наряжу.</p>
    <p>— Убирайтесь! — повторила Лизерунт. — Чего вам нужно еще?</p>
    <p>Но вслед за тем, убедившись, что вранья не было, она подошла опять к окну. Через несколько времени они возвращались домой уже с бумажным свертком, в котором заключалась шляпа из самого красного плюша с лазоревым пером. Эта шляпа, в следующее гулянье, вызвала всеобщее удивление на Лужках, и не было девушки, которая не согласилась бы продать за нее свою душу. Что касается Билли, то он был не хуже других; и всего не заполучишь; да и Сем Кардью со своими перевязками и оханьями не Бог весть чего стоил.</p>
    <p>Так завершилось сватовство Лизерунт.</p>
    <p>Через несколько месяцев их обвенчал один благодушный ректор<a l:href="#bookmark6" type="note">7</a>, периодически посвящавший день для даровых венчаний и который из принципа поощрял ранние браки. Они поселились у матери Билли.</p>
   </section>
   <section>
    <title>
     <p>II.</p>
     <p>Первый ребенок.</p>
    </title>
    <p>Когда Билли Чоп женился, событие это не сопровождалось особыми торжествами. Свадебного вечера не было, потому что признали за лучшее выпить бывшие в наличности напитки в своей собственной семье. Отца у Лизерунт не имелось, а ее мать не интересовалась этим событием; она не видалась с дочерью целый год и кроме того была в то время занята на целый месяц по делу о буйстве в пьяном виде. Так что их общество ограничивалось тремя лицами. Билли Чоп был страшно пьян с самого утра, его молодая супруга весь вечер горланила непрерывные хоры, а его мать, под влиянием непривычной кварты джина, оправдываемой таким чрезвычайным случаем, проливала горькие слезы над своим мальчиком, который слишком ослабел, чтобы вознегодовать на это.</p>
    <p>Он больше всех имел основание радоваться. Потому что Лизерунт всегда могла добыть свои десять шиллингов с фабрики пикулей, и можно было предполагать, что она не утратит способностей к такому заработку, сделавшись Лизер Чоп; а этот заработок составлял весьма приличное добавление к тому непостоянному доходу, зависевшему от катка, который Билли Чоп выручал со своей матери. Что касается Лизер, то для нее уже было важно то обстоятельство, что она вышла замуж; ей только не хватало нескольких месяцев до восемнадцати, а это, как вы уже знаете, считается поздним браком.</p>
    <p>Разумеется скоро начались ссоры, потому что новая м-с Чоп, менее покорная сначала, чем ее теща, требовала некоторого укрощения, и пришлось возобновить те ручные приемы, которые раз были применены во время сватовства. Но ссоры между женщинами были приятны для Билли: они развлекали его и потом за ним лучше ухаживали.</p>
    <p>Пришло время, когда Лизер должна была сделаться матерью. Это обстоятельство принесло неожиданную полкрону от евангелического ректора, который даром обвенчал их. Он случайно увидел Билли на улице и узнал от него об ожиданиях м-сис Чоп, а также, что Билли был без работы (факт неопровержимый) — все это навело его на мысль, что его принципы могут иногда приводить к материальным неудобствам. Для Билли же, повидимому, открывался новый источник получения, и он без сомнения надолго сделался бы клиентом ректора, если бы этот добрый человек не поспешил разыскать для него место носильщика при товарном складе; предложение этого места навеки оттолкнуло от него Билли. Но были еще митинги и демонстрации <emphasis><strong>безработных,</strong></emphasis> также ходили слухи, что при этом раздавали шиллинги; и так как присутствовать на уличном митинге не менее забавно, чем просто шляться на улице, то Билли в расчете на такой шанс часто посещал подобные собрания. Но его по большей части ожидало разочарование; поэтому он старался предварительно запастись деньгами дома.</p>
    <p>Но впродолжении нескольких недель деньги от женщин стали поступать менее обильно. Лизер говорила о приготовлении необходимых вещей для ожидаемого новорожденного, — поведение, по мнению Билли, ни с чем несообразное, потому что, если они не в состоянии были кормить и одевать ребенка, то этот долг падал на его бабушку. Таков был закон и его никто не мог обойти. Но даже при таких аргументах получение шиллинга требовало много угроз и хлопот. Наконец, Лизер перестала ходить на фабрику пикулей, и даже была не в состоянии долго пособлять матери Билли при катанье белья. Так продолжалось с неделю, но тут Билли, как-то поднявшись с дурным вкусом во рту, решил прекратить эти глупости и потребовал два шиллинга.</p>
    <p>— Два боба? Зачем? — спросила Лизер.</p>
    <p>— Потому что нужно, не разговаривай.</p>
    <p>— Нет их у меня, — сказала сердито Лизер.</p>
    <p>— Это чертово вранье.</p>
    <p>— Сам врал.</p>
    <p>— Я расшибу тебя в куски, проклятая кобыла! — он было схватил ее за горло, так что она отшатнулась на стул.</p>
    <p>— Рожу сворочу, если не дашь денег сейчас-же! Я задам тебе!</p>
    <p>— Пусти! Ты убьешь меня и ребенка! — вопила Лизер. — Тут вбежала мать Билли и, охватив его руками, оттащила от жены.</p>
    <p>— Полно, Билли, —  закричала она в ужасе. — Перестань... будет! ты попадешь в беду. Оставь ее! Если что случится с ней, ты будешь отвечать.</p>
    <p>Билли бросил жену и повернулся к матери.</p>
    <p>— Руки долой, — сказал он, — а то самой достанется. — И в виде предостережения толкнул ее в грудь.</p>
    <p>— Ты получишь, что у меня есть, Билли, только не лезь ты в беду. Довольно с тебя шиллинга?</p>
    <p>— Нет, не довольно. Что я мальчишка, что-ли? Я должен получить сегодня два шиллинга.</p>
    <p>— Я берегла их для квартиры, но...</p>
    <p>— Да; ты думаешь о проклятом хозяине, а не обо мне? — и он положил в карман два шиллинга. — Я еще не кончил с тобою, голубушка, — добавил он, обращаясь к жене; — будешь ты у меня прятать деньги. Подожди только!</p>
    <p>Лизер поднялась на ноги и медленно добралась до коридора. Считая себя тут на безопасном расстоянии, она стала отвечать на его ругательства. Он ударил ее ногою, так что она повалилась на нижнюю ступень лестницы, и, оттолкнув мать, хотел повторить удар в более чувствительное место. Но между жильцами наверху произошло движение, послышался стук в дверь, и он убрался.</p>
    <p>Лизер вопила, лежа скорчившись на лестнице; посреди ее криков можно было только разобрать слова: «Боже мой... началось!».</p>
    <p>Билли отправился на митинг <strong><emphasis>безработных,</emphasis></strong> где поддерживал одобрительными криками предложение штурмовать лондонский Тоуэр. Но он не присоединился к процессии, во главе которой шел человек с платком на палке, обещавший сокрушить всех полисмэнов на пути, потому что ему была известна судьба таких процессий. С некоторыми другими он постоял несколько времени на углу ближайшей таверны, в ожидании какого-нибудь подгулявшего матроса екатерининских доков, склонного угостить <strong><emphasis>безработных.</emphasis></strong> Потом он направился в более уединенную пивную, где угостил себя, на собственный счет, пинтой или двумя пива. Бросив взгляд на афиши кафе-шантанов, развешенные около стойки, он решил как провести вечер и затем, вспомнив, что обеденное время, направился домой.</p>
    <p>Входная дверь была открыта и в первой комнате, где стоял каток, не было и следов обеда. А было уже три часа. Билли толкнулся в заднюю комнату и потребовал разъяснения.</p>
    <p>— Билли, — послышался слабый голос Лизер с ее кровати, — посмотри на беби!</p>
    <p>Что-то копошилось под фланелевой юбкой. Билли приподнял ее.</p>
    <p>— Это? какой ощипанный рябчик, — сказал он.</p>
    <p>Это был слепой, безволосый человек менее фута длиной, с старообразным лицом на большой голове. С одной стороны, от ляшки до плеча, был заметен большой синяк.</p>
    <p>— Билли опустил юбку.</p>
    <p>— Где мой обед? — сказал он.</p>
    <p>— Я не знаю, — ответила рассеянно Лизер. — Который час?</p>
    <p>— Час? Ты меня не дурачь. Вставай сию-же минуту, шевелись! Я хочу обедать.</p>
    <p>— Мать собирает, кажется, — сказала Лизер. — Доктору пришлось долго хлопать над ним, прежде чем он закричал; теперь он немного кричит. Он...</p>
    <p>— Подымайся живо! Нечего зубы-то заговаривать. Собирай мой обед.</p>
    <p>— Я готовлю, Билли, — сказала его мать в двери. Она только-что принялась за него, когда Билли вошел. — В минуту будет готово.</p>
    <p>— Иди сюда, кажется, ты не очень-то любишь за нее работать? Нечего ей больше валяться; да я еще у нее в долгу за утрешнее. Встанешь ты, или поднять тебя пинками?</p>
    <p>— Она не может, Билли, — сказала его мать.</p>
    <p>— Ты проклятый зверь, избить тебя следует, — произнесла, всхлипывая, Лизер. Но Билли схватил ее за плечи и стал тащить с постели, и опять мать умоляла его вспомнить, что он может попасть в беду.</p>
    <p>В этот момент в комнату вошел помощник врача, студент четвертого курса при лондонском госпитале, весьма рослый парень, который перед тем мыл руки в кухне. Сначала он не мог понять смысла происходившей перед ним сцены. Но потом, ничего не говоря, схватил Билли Чоп за шиворот, протащил его через коридор и, вытолкнув пинком на улицу, захлопнул за ним дверь.</p>
    <p>Когда он вернулся в комнату, Лизер сидела на кровати, держась рукою за раму.</p>
    <p>— Ах, ты поганый молокосос! — кричала она прерывающимся истерическим голосом. — Подойди только, я печенку тебе вырву! Тронуть моего мужа... микстурная собака! У-у-у!</p>
    <p>И слабой рукой она бросила в него треснутым чайником.</p>
    <p>— Стыдись, негодяй ты этакий! — кричала мать Билли. — Будь жив его отец, он бы сорвал тебе голову. Еще зовет себя доктором... мальчишка! Убирайся вон! Прочь из моего дома, а то я позову полицию!</p>
    <p>— Да слушайте-же, черт возьми, ведь он-бы убил ее, — сказал студент и потом добавил, обращаясь к Лизер: — ложитесь!</p>
    <p>— Не лягу. Убирайся! Подойди только, я тебя прикончу. Уходи, пока цел!</p>
    <p>— Ради самого Бога, заставьте ее лечь. Она ведь убьет себя. Я уйду, — упрашивал студент мать Билля. — Пожалуй лучше прислать доктора.</p>
    <p>И он ушел, предоставляя Билли Чоп вернуться и отмстить за полученный пинёк.</p>
   </section>
   <section>
    <title>
     <p>III.</p>
     <p>Перемена обстоятельств.</p>
    </title>
    <p>Лизер еще не было двадцати-одного года, когда у нее родился третий ребенок. Еще за несколько времени до того, ее рассчитали на фабрике пикулей, и ее деятельность ограничивалась теперь поденной работой по домам. Правда, мытье полов и чистка дома стоят несколько выше пикульной фабрики в отношении респектабельности, но это занятие непрочно и хуже оплачивается. В Ист-Энде такая работа попадается сравнительно редко. Кроме того она бывает преимущественно в таких домах, где наемная поденщица — редкое явление, и потому она вдвойне испытывает весь гнет своего положения. Крайняя неопределенность и неточность в поступлении таких доходов ужасно возмущала Билли Чоп. Он никогда не мог быть уверен, что отбирает все: ему случалось получать девять пенсов, шиллинг, восемнадцать пенсов. Раза два было по пол-кроне, благодаря случайной поденщине у доктора или пастора, и раз ему досталось три шиллинга. Билли терзали подозрения, что Лизер утаивает часть денег. Понятно, что при таком колебании доходов требовались понудительные меры, чтобы выжать все до последнего медяка, не говоря уже о тех случаях, когда ровно ничего не было; поэтому случалось, что Лизер отказывали в работе, благодаря подбитому глазу. Сама Лизер была теперь неузнаваема. Румянец, разливавшийся прежде до самых глаз и углов рта, теперь сосредоточивался только во впадинах щек, в ряду ее крупных белых зубов виднелись прогалины; даже вздернутый нос заострился; ее волосы висели сухими космами, а очертания фигуры напоминали мешок. Когда она была дома, то грязные и ревущие дети валялись на ее коленях или толклись у ее пят, тут-же стоял каток, который ей теперь часто приходилось вертеть, потому что за последнее время мать Билли обнаружила странную слабость: она вдруг обмирала после продолжительной работы, или опускалась в изнеможении на ближайшую мебель и хваталась за бок. От этой болезни она принимала особое лекарство, когда у нее случалось два пенса, после чего от нее пахло джином и мятой; обстоятельство это не раз возбуждало гнев в груди ее сына Билли, нравственно возмущенного пропиванием денег, которые в действительности принадлежали ему.</p>
    <p>Меньшому ребенку Лизер шел восьмой месяц и он по большей части был предоставлен самому себе, когда Билли, после весьма сурового и постного дня, сделал одно весьма приятное открытие. Был мокрый и ветряный вечер, и дождь барабанил в окна. Билли сидел перед жалким огнем в передней комнате и курил трубку; между тем, как его мать складывала готовое белье. Он топнул два раза ногой и, сняв сапог, стал ощупывать внутри. Это был гвоздь. Ручка кочерги представляла весьма удобную наковальню, и, разыскивая молоток, Билли вспомнил о кирпичах в катке. Он встал и, подняв крышку верхнего ящика, начал шарить между кирпичами и другими грузами, когда ему попался под руку маленький, но довольно тяжелый сверток.</p>
    <p>— Э... э... что это такое? — сказал он и вытащил сверток.</p>
    <p>Его мать, стоявшая к нему спиной, бросилась через комнату, схватившись за грудь (это стало теперь ее привычкой).</p>
    <p>— Что такое Билли, — сказала она. — Не это, там ничего нет. Я тебе достану все что нужно, Билли.</p>
    <p>Билли оттолкнул ее и разорвал сверток. Там были деньги, сложенные маленькими столбиками: фартинги, полупенсы и трех-пенсовыя монетки, с несколькими сикспенсами и одним или двумя шиллингами, а также один золотой полусоверен.</p>
    <p>— О, — сказал Билли, — вот так штука, не правда-ли? Прячет деньги в катке! Нет-ли еще?</p>
    <p>И он стал переворачивать кирпичи.</p>
    <p>— Нет, Билли, не бери это... оставь их! — молила его мать. — Вот следуют деньги за белье... бери их все. Я коплю их, Билли, на такое важное дело... Бог в том свидетель, Билли.</p>
    <p>— Да, — ответил Билли, продолжая рыться между кирпичами, — копишь на здоровую выпивку. А теперь ее не будет. Нечего сказать, хорошо... прятать деньги от родного сына!</p>
    <p>— Это не для того, Билли... клянусь Богом, нет; это если что случится со иною. Только, чтобы прилично похоронить — вот и все. Познаешь, когда придет час... Ты сам будешь рад деньгам на похороны... </p>
    <p>— Я буду рад им теперь, — отвечал Билли, прикарманивший деньги; — и они у меня. Ты не из таких, что скоро мрут; да если-б и случилось... на то есть приход. Может быть, ты теперь будешь пооткровеннее с деньгами.</p>
    <p>— Оставь-же мне хоть часть, — тебе не нужно всего. Дай мне сколько-нибудь; ты можешь получить деньги за белье. Тут больше десяти дюжин, и, если хочешь, отнеси его сам.</p>
    <p>— В такой дождь? Покорно благодарю! Деньги меня не минуют и без того.</p>
    <p>— Вот, — променяй эти фартинки у лавочника, когда понесешь белье: тут на два боба с пенсом мелочи, и я не хочу прорывать свои карманы.</p>
    <p>Во время их разговора Лизер вышла из задней комнаты. Но она не сказала ничего и занялась ребенком, бывшим у нее на руках. Когда, наконец, мать Билли, отчаянно рыдая, потащилась по дождю с большим, завернутым в клеенку узлом, Лизер пробурчала, сердито, не подымая глаз:</p>
    <p>— Ты мог-бы оставить ей эти деньги, ведь ты получаешь все, что тебе нужно.</p>
    <p>В другое время подобное возражение повело-бы к враждебным действиям; но теперь, имея деньги в кармане, Билли был настроен благодушно.</p>
    <p>— Ты пустая голова, — сказал он, — они во всяком случае у меня. Она может высчитать их за одно с квартирной платой, если хочет.</p>
    <p>Это была шутка, и он сам ухмыльнулся ей. Плата матери за квартиру была полнейшей фикцией, придуманной хитроумным выборным агентом, чтобы дать Билли право подачи голоса при выборах членов парламента.</p>
    <p>В эту ночь Билли и Лизер спали, по обыкновению, на своей кровати в задней комнате, вместе с двумя меньшими детьми. Мать Билли каждую ночь устраивала себе кровать из трех стульев и старого чемодана, в передней комнате около катка, а старший ребенок спал на полу около нее. На рассвете Лизер была разбужена внезапным криком маленького создания. Он вертел ручку у двери, пока та не отворилась, и ввалился в комнату с криком ужаса.</p>
    <p>— Сверни ему шею, — пробормотал полупроснувшийся отец. — Чего щенок орет?</p>
    <p>— Боюсь бабу... боюсь бабу! — мог только проговорить ребенок и опять завопил.</p>
    <p>Лизер вскочила с кровати и выбежала в другую комнату, откуда тотчас-же раздался и ее крик.</p>
    <p>— О-о-о! Билли, Билли! О, Бог мой! Билли, иди сюда!</p>
    <p>И Билли, теперь совершенно проснувшийся, последовал за Лизер. Он ввалился в комнату, протирая глаза, и увидел в чем дело. Вытянувшись на спине, покрытая старым тряпьем, лежала его мать. Очертания старого, изможденного лица, застывшего с выражением какого-то мучительного удивления, — резко выделялись на черном фоне каминной решетки. Но его сморщенная, старая кожа точно побелела, сгладилась и многие из морщин исчезли.</p>
    <p>Билли Чоп остановился на полудороге, отскочил от трупа и уставился на него глазами из полуоткрытой двери.</p>
    <p>— Бог мой! — проговорил он хрипло. — Неужто умерла?</p>
    <p>Охваченная припадком нервной дрожи, Лизер повалились на пол, головою на труп и разразилась истерическими воплями, между тем как Билли наскоро оделся и выбежал из дому. Он мало показывался дома, пока тело не было унесено, по распоряжению следователя, два дня спустя. Когда он приходил поесть, то сидел в каком-то беспокойстве, поглядывая, — заперта-ли дверь в переднюю комнату. Но когда тело было унесено, то его способности возвратились к нему. И он ясно понял, что произошла перемена к худшему. Оставался каток, но кто будет его вертеть? Если Лизер, то больше не будет поденщины, — видимая потеря третьей части его доходов. Да еще было сомнительно, чтобы люди, отдававшие катать белье его матери, поручили теперь эту работу Лизер. Почти наверное многие из них не дадут, потому что катанье белья предоставляется преимущественно вдовам, и в околотке многие из них постоянно перебивали эту работу друг у друга. Кроме того, им первым предоставляется случайная поденная работа в домах, и Билли неоднократно с горечью размышлял о несправедливости такого порядка.</p>
    <p>Следствие было одною формальностью, и доктор без колебания выдал свидетельство о естественной смерти от болезни сердца. Билли ослепила было светлая мысль, — сбора по подписке между жюри, — которою, вместе со многими жалобными представлениями, он поделился с судебным следователем; но этот чиновник, умудренный долгим опытом, безжалостно отверг ее. Так что следствие ничего не принесло ему, кроме разочарования и чувства оскорбления.</p>
    <p>Опасения Билли оправдались, и все заказы на катанье белья сразу прекратились и были распределены между местными вдовами. Как ни заброшены были дети, но все-же Лизер теперь не могла их оставлять без всякого призора. Билли приходилось плохо, и ни угрозы, ни колотушки не в состоянии были выжать теперь ни одного шиллинга.</p>
    <p>— Слушай, — сказал он однажды вечером, — это мне надоело. Иди и добывай денег.</p>
    <p>— Иди и добывай денег? — повторила Лизер. — О, да. Легко сказать. «Иди и добывай», ты говоришь. А как?</p>
    <p>— Как знаешь... мне все равно. Иди!</p>
    <p>— Слушай, — отвечала Лизер, посмотрев на него во все глаза, — да разве я могу поднять на улице?</p>
    <p>— Конечно, можешь. Другие не находят, что-ли?</p>
    <p>— Бог с тобой, Билли... Что ты хочешь сказать?</p>
    <p>— То что говорю много других делают так. Иди... уж не такая ты невинность. Иди, повидай Сема Кардью. Двигайся... не стесняйся.</p>
    <p>Лизер, стоявшая на коленях у постели ребенка, поднялась на ноги вся бледная и с блестящими глазами.</p>
    <p>— Полно врать, Билли, —отвечала она.  — Ты не хотел этого сказать. Завтра утром я пойду на фабрику: может меня возьмут временно.</p>
    <p>— К черту фабрика! — и он толкнул ее в коридор. — Иди и добывай мне денег, если не хочешь, чтобы я свернул тебе голову.</p>
    <p>В коридоре послышалась возня, звуки ударов и всхлипыванье. Потом дверь хлопнула и Лизер Чоп очутилась на темной улице.</p>
   </section>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>II. Боксер.</p>
   </title>
   <p>В шесть часов на улицах было темно и сыро; но на Бетналь-Грине пылали колеблющиеся огни газа и смоченной нефтью пакли, отражаясь серебристым отблеском на каждом скользком камне, валявшемся по дороге. Недди Мильтон совсем не был приготовлен к драке; но должен. был боксировать, потому что отданного входного шиллинга все равно не вернешь, а случаем следовало воспользоваться. Он надеялся поправить свои дела поединком на кулачках. Это был единственный остававшийся у него выход.</p>
   <p>Он читал и весьма порядочно писал; в начале он мог-бы получить место конторского мальчика, если-б только мать могла справить ему приличное платье. Представлялся также шанс попасть на завод, но потом не оказалось свободных мест. Так что Недди оставалось только перебиваться случайной работой.</p>
   <p>День, без сомнения, выдался плохой, да и вообще дела были в гадком состоянии. Прошло почти две недели с тех пор, как Нед лишился своей-последней работы, и, повидимому, другой никогда не будет.</p>
   <p>У матери уже три или четыре дня не было шитья; он ясно припоминал, что после домашнего завтрака остался небольшой кусок хлеба, так что нечего было и думать идти домой, потому что у матери, в такие времена, проявлялась дурная привычка сказываться сытой и морить себя голодом. Он даже пожалел, что отдал за вход свой последний шиллинг. Сколько еды можно было купить на эти деньги: — жареную рыбу, например, прогорклый, масляный чад от которой уже несколько раз приятно щекотал ему ноздри, и он слышал ее шипенье на сковороде, впродолжение всего своего пути через Бетналь-Грин. Недди внес этот входной шиллинг только за два дня до прекращения своей последней работы, и он очень-бы пригодился ему теперь. Но может быть сделанная затрата окажется источником богатства. Счастье должно перемениться. До тех-же пор, если и придется поголодать... что-же, в кулаке всегда есть лишние дырки!</p>
   <p>У содержателя кабака <emphasis>Принца регента</emphasis> была большая запасная комната за официальным помещением, которую, под влиянием соображений о выгоде, а также из любви к спорту, — он два раза в неделю предоставлял в распоряжение <emphasis>Регентства клуба боксеров.</emphasis> Здесь Недди Мильтон, после продолжительного курса колотушек, обучился некоторым приемам кулачного искусства; здесь-же, в этот самый вечер, должен был происходить кулачный турнир, который, может быть, широко откроет перед ним золотые ворота фортуны.</p>
   <p>Какой-нибудь любитель из кабатчиков, или прозорливый <emphasis><strong>бук-мекер</strong></emphasis><a l:href="#bookmark7" type="note">8</a> из Боу мог видеть и одобрить его выпады (в кулачном бою) и, положив на него деньги, поставить его на профессиональную дорогу. А ведь это значило кулачное состязание через шесть или восемь недель, с хорошим кормом за все это время. Конечно, в бою следовало победить. Ну, а потом!..</p>
   <p>Он уже два раза дрался на кулачном поединке. Раз он выиграть с первого-же круга, но на втором его поколотили; в другой раз он был разбить с первого-же круга, но ведь его противником был победивший всех Таб Россер, за которым теперь была ставка в сто фунтов, который отличался на кулачных выставках в западной части, носил франтовской нью-маркетский сюртук и мог угощать виски с содовой водой кого угодно. Он не мог рассчитывать, чтобы его «выставили» на основании его первых опытов. Может быть, третья проба будет удачнее, но для этого ему следовало быть покрепче. Со времени его завтрака, — если последний заслуживал такое название, — прошло десять часов и с тех пор он только выпил полпинты слабого эля, которым его угостил один благоприятель; но этот напиток без аккомпанемента еды только холодил желудок.</p>
   <p>Свернув в Кембридж-Род, он перешел улицу и направился переулками в сторону Глоб-Род. Шлепая по холодной грязи, он чувствовал, как порывы ветра с мелким дождем охватывали его отсыревшие плечи и волосы, падавшие лохмами на воротник. Холодное ощущение, испытываемое в одной из ступней, также давало ему знать, что в подошве сапога была дыра.</p>
   <p>У стойки «Принца Регента» уже собралось много посетителей и большая часть из них знала Недди.</p>
   <p>— Эй, Нед, — крикнул какой-то рябой парень, — ты что-то не похож на борца! Хлебни-ка глоток пива.</p>
   <p>Нед умеренно глотнул из кружки и вытер рот рукавом. Стоявший позади него рослый мужчина засмеялся, и Нед покраснел. Тот слышал насмешку. Он мог быть одним из тех, которые поставят деньги за него и составят его счастье; а его товарищ заметил, что за Недди опасно держать пари — разве еще против бифштекса.</p>
   <p>— Тебе биться с Патси Бирд, — сообщил один из приятелей Неду. — Придется смотреть в оба.</p>
   <p>Дело было плохо. Патси имел все шансы на выигрыш, и встретиться с ним для начала, — мало предвещало хорошего. Это был плотный, маленький мясник, и Неду оставалась только одна надежда, что он при взвешивании перетянет назначенный вес.</p>
   <p>Другой парень, стоявший у стойки, вопросительно посмотрел в лицо Неду, взял его за плечо и тихонько отвел в сторону. Это был Сэм Ионг, которого Нед победил на первом состязании.</p>
   <p>— Что, голоден, Недди? — спросил он, когда они были в углу.</p>
   <p>Со стыдом на лице, Нед должен был сознаться в этом, потому что между людьми, которым грозит голод, это часто считается большим стыдом. Сэм развернул засаленную бумагу, в которой был завернут белесоватый пирог со свининой.</p>
   <p>— Бери половину, — оказал он.</p>
   <p>Это была неаппетитная, тяжелая масса, но Нед отломил большой кусок, поспешно проглотил его и возвратил остальное со стыдливой благодарностью. После того он не подходил к группе, собравшейся у стойки, но перешел прямо в другую комнату, где была устроена арена, огражденная веревкой.</p>
   <p>Дело началось. Первыми следовали выставочные схватки для развлечения компании. Недди испытывал нервное беспокойство. Отчего они прямо не начали состязаний? Когда последние начались, он стоял пятым. Это значило, что ему придется ждать около часу; а чем дольше приходилось ждать, тем сильнее он сознавал, как мало был подготовлен для борьбы.</p>
   <p>Наконец, представление кончилось, и началось настоящее дело. Он с лихорадочным вниманием следил за первыми стычками и чувствовал крайнее, беспокойство. Парни имели здоровый и сильный вид. Патси Бирд не уступал другим по силе и весу. Выстоит-ли он против него? Это нервное возбуждение было совершенно ново и непонятно для него. Он никогда не ощущал ничего подобного. Он едва не трясся; кусок холодного пирога застрял где-то на полпути и душил его. Патси Бирд стоял в противоположном углу, окруженный своими почитателями. Это был хорошо откормленный, краснолицый, плотный парень, обнаруживавший полную самоуверенность. Его короткие волосы плотно облегали круглую, как шар, голову. Недди заметил у него с левой стороны носа маленький кусок пластыря. Ясно, что это было нежное место, все равно — царапина или прыщик, и туда нужно бить. Да еще с левой стороны, совсем удобно, — это еще несколько утешило его.</p>
   <p>Он продолжал следить за происходившим перед ним поединком. Борьба была упорная и оба участника то и дело наносили удары. Но они видимо слишком спешили; вскоре после того они стали неровно дышать, точно собирались чихнуть, и, опустив головы, продолжали с усталым видом тузить друг друга. Кто-то толкнул его в спину и он понял, что ему пора собираться. Его туалет не отличался сложностью. Пара изношенных резиновых и гимнастических туфель заменила его стоптанные сапоги, а парусинная куртка, — рубашку; но его обтрепанные снизу панталоны, с сомнительным задом, остались на нем.</p>
   <p>Вскоре после того в одевальную комнату привели последних боксёров; тогда один из секундантов, кривой старик, с перешибленным носом, тотчас-же ухватился за Недди.</p>
   <p>— Идем, молодчик, — сказал он, — я твой дружка. Нет фланели? Ну, ладно. Скачи на весы.</p>
   <p>Относительно веса не могло явиться затруднений. Он прежде вытягивал восемь <strong><emphasis>стон</emphasis></strong><a l:href="#bookmark8" type="note">9</a> тридцать фунтов, теперь же едва выходило восемь стон. Патси Бирд, с другой стороны, потянул полные девять стон.</p>
   <p>— Ничего, дай ему стону вперед, — сказал курносый старик, — больше чести его оттузить. Ну, наденем их. Пощупай-ка.</p>
   <p>И он замигал своим единственным глазом, натягивая на руку Недди одну из грязных, поношенных боксёрских перчаток. Они были очень мягки. Недди мысленно благодарил кривого старика: он знал по собственному опыту, что чем слабее набита перчатка, тем сильнее чувствуется удар кулака.</p>
   <p>— Самая мягкая пара на месте,—пробормотал его секундант, держа в зубах одну из перчаток. — Они были на моем парне в последний раз. Ну, идем.</p>
   <p>Он схватил полотенце и бутылку с водой и увлек Недди из раздевальной в кружок. Недди сел на свой стул в одном углу комнаты, положив руки на веревку, в то время как его секундант, стоя перед ним с поднятыми руками, торжественно раскачивался взад и вперед, махая полотенцем над его головой. Пока тот прохлаждал его, Недди все еще чувствовал кусок пирога у себя в груди. Он стал смутно размышлять, почему Бирда называли Патси, когда его настоящее имя было Джо. To-же самое относилось к Табу Россеру, Гоко Джонсу и Типи Мичсону. В то-же время он ощущал неприятную пустоту в животе. Выдержит ли он колотушки? Совсем не годится сдать на половине. Хотя...</p>
   <p>— Готовы, — пропел сигнальщик.</p>
   <p>Курносый старик перебросил на руку полотенце. — Промочи-ка рот, — сказал он, поднося бутылку к губам Недди. Не проглатывай только, — добавил он, когда тот набрал в рот воды. — Выплюнь.</p>
   <p>— Секунданты, вон из круга!</p>
   <p>Старый боксёр взял свою бутылку и перелез через веревку.</p>
   <p>— Не нападай сам, — шепнул он ему сзади. — Норови в пластырь, и если ты его не отдуешь, я сам тебя отколочу!</p>
   <p>— Время!</p>
   <p>Секунданты подняли стулья и вытащили их из круга, в то время, как борцы приблизились и пожали друг другу руки. Патси Бирд откинул правую руку и выдвинул вперед левое колено, когда они стали выпадать, — это была его манера. Все беспокойство Недди как рукой сняло. Когда он стал в позицию, откинув левую ногу, и поднял кулаки, он почувствовал самоуверенность хорошего работника, у которого все его инструменты в надлежащем порядке. Он даже более не ощущал куска теста, остановившегося у него в груди.</p>
   <p>— Покупайте, покупайте! — закричал какой-то шутник в толпе зрителей, намекая на обычное занятие Бирда. Патси усмехнулся при этом комплименте, но все внимание Недди было сосредоточено на предстоявшем деле. Он сделал фальшивое движение левым кулаком и отпрянул, но Патси не попался в обман. Тут Недди опять наступил, быстро уклонившись от удара. Патси сделал стремительное нападение и Недди получил здоровенный удар по уху. Зрители ревели. Теперь они наступали друг на друга посредине круга. Патси сделал фальшивые выпады левой рукой, в то время, как локоть его правой нервно колебался. Это указывало на его намерение двинуть правым кулаком, причем противнику следовало держать на готове левый и зорко следить за движениями врага, что и делал Недди, двигая своим левым кулаком и не спуская глаз с пластыря и угрожавшей ему правой руки. Удар следовал за ударом, они двигались по всему кругу, причем Патси наступал все ближе, а Нед уклонялся от ударов и парировал левой. Наконец, Недди получил здоровенный тумак по носу, от которого у него потекли слезы из глаз, но сквозь них он все-таки заметил, что у противника пластырь сдвинулся с места и из под него текла тоненькая струйка крови, по направлению к углу рта. Ясно — это был порез. Он выступил вперед и наносил удары справа и слева; за это он получил страшный тумак по шее, а другой обрушился на его локоть. Но он попал в намеченную цель, и тонкая струйка превратилась в широкую кровяную полосу на лице Патси. Зрители ревели и свистали от удовольствия. Игра была великолепна. Но левая рука Недди становилась все слабей и ему трудно было поднимать ее. По временам Патси наносил удары без отдачи и скоро начал гонять его вокруг веревки. Недди отбивался слабо, тяжело дышал я с нетерпением ждал перерыва. Его руки висели, как налитые свинцом, и он только мог наносить слабые толчки. До него доносились крики многих голосов: «Задай ему, Патси! Выманивай его! Вот так, Патси! Не давай ему спуска!». Патси, действительно, не давал ему отдыха. Удары сыпались на него справа, слева и сверху Нед видел их, но не имел силы во-время отражать или давать сдачи. Он только мог переступать с места на место, по временам замахиваясь совершенно отяжелевшей рукой. В это время он почувствовал страшный удар по носу, от которого отлетел к веревке, затем другой в ребра, который чуть не опрокинул его. В отчаянии он размахнулся правой рукой и со всей силы треснул Патси по нежному месту. Его лицо искривилось от боли и...</p>
   <p>— Время!</p>
   <p>Кто-то схватил Недди за пояс и посадил на стул. — Молодец, — сказал кривой старик, обмывая губкой ему лицо. — Только не разваливайся на половине круга. Последняя затрещина пришлась не совсем ловко, а?</p>
   <p>Недди только покачал головой, сидя с откинутой головой на стуле, тяжело дыша и устремив глаза в потолок.</p>
   <p>— Не беда; только не сдавай. Работай левым... Ты задал ему хорошего; ему потребуется целый ярд пластыря сегодня ночью. Когда он нападает, принимай на левый, а из за него давай сдачу правым... если тебе знаком фокус. Норови в самую скулу. Не хочешь-ли освежиться? — Он набрал полный рот воды, прыснул ему в лицо и, вытерев полотенцем, начал опять махать им над головой Недди.</p>
   <p>— Секунданты, прочь из круга, — закричал сигнальщик.</p>
   <p>— Иди смело, паренек, — послышался шепот сзади, — ты можешь свалить его! И Недди почувствовал, как из губки, сжатой позади его затылка, потекла прохладная струя по его спине.</p>
   <p>— Время!</p>
   <p>Недди чувствовал себя лучше, хотя и ощущалось утомление в мускулах руки. Рана на лице Патси была хорошо промыта, но из нее все еще сочилась кровь, и он теперь решился не давать покоя Недди. Он тотчас-же бросился на него, но был встречен здоровенной оплеухой по больному месту. «Браво, Недди!» раздался чей-то голос и компания заревела попрежнему. Патси стал сдержаннее. Он выпадал теперь осторожно, все время подергивая больной щекой. Недди не переходил в наступление (ему следовало беречь себя) и таким образом они продолжали вызывать друг друга втечении нескольких секунд. Наконец Патси наступил опять, и Недди стал действовать обеими руками. Раз ему удалось нанести удар правым из под защиты, как советовал его секундант, — но не сильный. Он чувствовал, как его силы упадали, — теперь гораздо скорее, чем в первый раз; Патси-же был, повидимому, также свеж и решителен, как с самого начала. Он оттеснил Недди к самой веревке и нанес ему два жестоких удара, ив которых один пришелся по скуле. Пытаясь уклониться, Недди качнулся влево и упал на лицо. Ему удалось однако повернуться на бок и моментально он был на ногах, хотя чуть переводил дух и едва стоял. В голове у него стучало и он едва мог поднять руки. Но противник не давал ему передышки и гнал его по всей арене; Недди теперь мог только беспомощно отмахиваться своими ослабевшими руками, между тем удар следовал за ударом, — то в нос, то по уху, то в скулу и грудь, пока, наконец, что-то заколотилось в его голове, и он чувствовал, что теряет сознание. До него доносилось как будто издалека: — «Хорошо, Патси! Теперь не уйдет! Не давай спуску! Приканчивай!». Голоса доносились до него точно из какого-то другого соседнего строения, где кого-то немилосердно тузили. Ему представлялся кто-то, едва державшийся и не имевший силы выплюнуть кровь, которая набиралась в рот из разбитого носа; кто-то внутренно моливший, чтобы поскорее прошли три минуты, казавшиеся тремя часами, и стонавший от боли в животе, где теперь лежал кусок свинца, бывший прежде пирогом со свининой. В то-же время ему слышалось несколько других голосов, кричавших: — «Брат Недди, все равно без пользы. Сдавай!» Вдруг что-то ударило его между глазами и одновременно сзади по голове (это была одна из стоек). Он махнул рукой, но она ничего не встретила, потом другой, — и она во что-то попала. Потом следовал страшный удар, казалось своротивший ему голову, и он опять почувствовал, что лежит лицом на полу. Как ни было плохо, но это был покой.</p>
   <p>Недди ощутил холодную воду на своем лице, и кто-то говорил ему. Он опять сидел на стуле и кривой старик обмывал ему губкой лицо.</p>
   <p>— Тебя спасло одно, что вышло время, а то тебе низачто-бы не подняться в десять секунд. Разве пойдешь еще на третий? Лучше брось, бесчестья не будет после того, как ты постоял за себя.</p>
   <p>Но Недди отрицательно покачал головой. Он выдержал два круга и не хотел отказываться от своего последнего шанса.</p>
   <p>— Ну, ладно, коли не хочешь,—  сказал его ментор. — Смелость прежде всего. Но прямым ударом ничего не сделаешь; бей на отмашь — это твой единственный шанс. Береги свою правую и бей здорово. Он уже не так свеж теперь; ты ему задал работу. Прежде, чем он тебя сшиб с ног, ты ему влепил здорового по носу. Да ты сам и не видел? — Тем временем престарелый боксер усиленно растирал ему руки и дал выпить глоток воды. — Секунданты, вон из круга. — Кривой старик отступил еще раз, но Недди слышал его голос позади себя. — Смотри-же, бей крепко и скорей; если найдет дурман, сейчас-же бросай. А не то я сам вытащу тебя за штаны из круга и осрамлю.</p>
   <p>— Время!</p>
   <p>Недди сознавал, что ему не продержаться более полминуты да и то с трудом. Медлить не следовало. Его утешило одно, что Патси обнаруживал теперь несомненные следы выдержанного боя: нос был в крови у ноздрей и ранка на щеке открылась. Он стремительно налетел на Недди. Тот уклонился, но не мог дать сдачи. Они обменялись несколькими ударами, и потом Недди получил прямой удар в рот, от которого пошатнулся назад. Послышались крики «Патси» и последний бросился на него, готовясь нанести еще удар. Недди кое-как отпарировал и ударил справа из под зашиты. Попал-ли он? Он сам не чувствовал удара, но Патси лежал, растянувшись, на лице.</p>
   <p>В толпе поднялся рев. Кривой старик живо перекинул стул через веревку, и Недди опустился на него, тяжело дыша и с залитыми кровью глазами. Патси продолжал лежать без движения. Человек, следивший за временем, дал пройти десять секунд и подал новый сигнал, но Патси только шевельнул ногой. Нед Мильтон выиграл.</p>
   <p>— Браво, паренек, — сказал старый боксер, схватив Недди за пояс и втаскивая его в раздевальную комнату. — Лучший сшибной удар, что мне пришлось видеть... прямо в скулу. Не поверил-бы, что это ты. Я ведь говорил, что все дело в смелости. Помойся теперь и еще лучше почувствуешь себя после упражнения. Давай-ка сюда перчатки... мне нужно спешить к другому бойцу! — После того он ухватился за другого парня и повел его из комнаты.</p>
   <p>— Хлебни глоток пива, — сказал, протягивая ему оловянную кружку один из новых приятелей Недди. Он выпил, хотя чувствовал себя, как во сне. Его охватила слабость и полная апатия, и если-бы его оставили в покое, он не шевельнулся-бы с места. Но тем временем Патси пришел в себя, и его подтащили к нему для рукопожатия.</p>
   <p>— Задал-же ты мне чертову работу, сказал Недди, — я не ожидал, что побью тебя.</p>
   <p>— Побьешь меня? Разве это правде Как так?</p>
   <p>— Сшиб с ног боковым, — отвечало сразу несколько голосов.</p>
   <p>— Будь я проклят, — сказал Патси...</p>
   <p>Поздним вечером по окончании дела Недди сидел у буфета и смотрел, полный ожидания, на толстых людей с красными лицами, которые курили четырех-пенсовые сигары и пили специальный шотландский эль; но никто из них не обратил на него внимания. Счастье еще не выпало на его долю. Но через неделю должно было состояться второе и окончательное состязание... может быть, тогда его и ожидает удача. Если-б только удалось выиграть. Между тем, он чувствовал большую слабость и тошноту и хорошенько не знал, как доберется до дому. На улице лил дождь. Он опустил голову на стол, где сидел, и когда пришло время запирать, — его нашли крепко спящим.</p>
  </section>
 </body>
 <body name="notes">
  <section id="bookmark0">
   <title>
    <p>1</p>
   </title>
   <p>Западная часть города, где живут состоятельные классы.</p>
  </section>
  <section id="bookmark1">
   <title>
    <p>2</p>
   </title>
   <p>Так назывались в Лондоне прежние ночные сторожа, когда еще не существовало полисмэнов.</p>
  </section>
  <section id="bookmark2">
   <title>
    <p>3</p>
   </title>
   <p>То-есть; — Лиза Хунт, (Lizo-Hunt).</p>
  </section>
  <section id="bookmark3">
   <title>
    <p>4</p>
   </title>
   <p><emphasis>Ladies tormentor</emphasis> — спринцовки наполненные вонючею жидкостью, которою негодяи из лондонской толпы обрызгивают женщин.</p>
  </section>
  <section id="bookmark4">
   <title>
    <p>5</p>
   </title>
   <p>Пол-пинты — около бутылки.</p>
  </section>
  <section id="bookmark5">
   <title>
    <p>6</p>
   </title>
   <p>Непереводимое восклицание.</p>
  </section>
  <section id="bookmark6">
   <title>
    <p>7</p>
   </title>
   <p>Старший пастор в приходе.</p>
  </section>
  <section id="bookmark7">
   <title>
    <p>8</p>
   </title>
   <p>Book-maker — составитель книжки записей на пари в спорте. <emphasis>Прим. пер.</emphasis></p>
  </section>
  <section id="bookmark8">
   <title>
    <p>9</p>
   </title>
   <p>Stone — весовая единица для людей в животных составляет 14 английских фунтов.</p>
  </section>
 </body>
</FictionBook>
