ПРОЛОГ

БРАТЬЯ

Холодным рассветом Эрнст Август пытался удержать коня, нетерпеливо бившего копытом по булыжникам у постоялого двора. Он посмотрел на окно наверху и крикнул:

— Поторапливайся, брат! Уже рассвело.

Когда в окне появился Георг Вильгельм, Эрнст Август затрясся от смеха. Его полуголый брат со сбившимися волосами оставался самым красивым мужчиной в Целле даже после ночи разврата.

— Неужто твоя подружка тебя разочаровала? — спросил Георг Вильгельм.

— Полно тебе, брат, ты же знаешь, нам надо вернуться в замок до рассвета.

За его спиной появилась женщина — молодая и миловидная. Уж Георг Вильгельм умел выбирать лучшее. Эрнст Август привык довольствоваться тем, что осталось — такова участь младшего брата. Но он не таил обиды; общество Георга Вильгельма он предпочитал любому другому.

— Я скоро спущусь. Потерпи еще немного, брат.

Его голова исчезла. Из открытого окна донеслись восклицания и хихиканье. Это было рискованно, подумал Эрнст Август. Одно дело предаваться распутству вдали от дома, но в Целле следовало быть осторожнее. Если Кристиан Людвиг прознает об их похождениях… Не то чтобы он не знал, что такие приключения случаются; дело не в этом. Кристиан Людвиг и сам был не монах, хотя при нем жизнь в замке текла по тому же монастырскому уставу, что и при отце. И всё же в самом Целле блудить не полагалось. В этом и была разница.

Наверху шевельнулись, и Георг Вильгельм снова возник в окне. Казалось, он сделал сальто: миг — и он ловко уцепился руками за подоконник, а в следующий — уже стоял на земле.

— Отлично сработано, брат, — сказал Эрнст Август. — Не видел, чтобы кто-то сигал из спальни дамы с таким искусством.

— Мастерство, отточенное долгими тренировками. Со временем и ты научишься. Коня.

Эрнст Август, державший поводья, кивнул, и Георг Вильгельм вскочил в седло.

Когда они въехали во двор, замок уже просыпался. Конюхи прятали ухмылки. Они знали, где были молодые господа. В конце концов, в этих ночных вылазках не было ничего необычного. Просто еще одна из многих.

После смерти герцога Георга главой семьи стал Кристиан Людвиг. Братья ладили; все они были полны сил и желаний, но сходились в одном: ничто не должно помешать процветанию их дома. Один из них женится и произведет на свет наследника всего владения; таков был принятый план.

На следующий день после ночного приключения Кристиан Людвиг послал за двумя братьями, объявив, что хочет серьезно с ними поговорить.

— Этим утром вы слишком шумели у постоялого двора, — заявил он. — Вас видели. До меня уже дошли слухи… из города. Некий муж с женой, вставшие пораньше к обедне, видели, как вы уезжали, и слышали ваши скабрезные шутки о ночных подвигах.

Георг Вильгельм поморщился и переглянулся с Эрнстом Августом, который расхохотался.

— Тут не до смеха, когда горожане осуждают, — напомнил им Кристиан Людвиг. — Почему бы вам двоим не найти себе по хорошей любовнице и не остепениться?

— У нас один вкус на двоих, — ответил Георг Вильгельм. — Это любовь к разнообразию.

Кристиан Людвиг вздохнул.

— Это понятно. Но постоянная любовница здесь никого бы не возмутила, а за разнообразием отправляйтесь за границу.

— За границу, — эхом отозвался Георг Вильгельм. — Признаюсь, эта перспектива меня радует. За границу… где женщины в высшей степени элегантны. Француженки! Итальянки! Они куда изящнее наших немок. Да, я был бы очень рад найти среди них одну-двух подруг.

— Я женюсь, — сообщил им Кристиан Людвиг. — Меня принуждают. Говорят, пора нам обзавестись наследником. Так что вы двое свободны. Завидую я вам.

— Дорогой брат, это благородно с твоей стороны — взвалить на себя такое бремя, — сказал Георг Вильгельм.

— Я старший. Это мой долг, — скорбно ответил Кристиан Людвиг.

— Надеюсь, брат, — вставил Эрнст Август, — невеста будет миловидной.

— Женщина добродетельная и хорошего происхождения. Достойная войти в нашу семью. Мы остановились на Доротее Гольштейн-Глюксбургской.

— Удачи, брат! Пусть у тебя родится много сыновей и несколько дочерей.

— Спасибо. Я исполню свой долг.

— Мы будем молиться за тебя, — сказал Георг Вильгельм.

— И, — продолжил Кристиан Людвиг, — раз уж я женюсь, а вы, похоже, жить не можете без разнообразных приключений, пожалуй, вам стоит искать их за пределами наших владений. Тебе и твоему брату следует немного попутешествовать.

— Отличный план. Почему бы нам не поехать вместе?

— Именно этого я и хотел. Стройте планы. Ищите приключений — сколь угодно диких, — но в родных землях ведите себя пристойно.

Глаза Эрнста Августа засияли от предвкушения. Мало что могло привлечь его больше, чем поездка за границу в компании красивого и разностороннего брата.

После свадьбы Кристиана Людвига братья отправились в путь на юг, в Италию, пока не добрались до Венеции; и этот прекрасный город так очаровал их, что они решили задержаться там на некоторое время.

Они сняли дом на Гранд-канале, и венецианское общество приняло их: двух молодых немецких принцев, чьи манеры поначалу казались грубоватыми, но постепенно изменились под влиянием того, что венецианцы называли цивилизованным миром. Красота города — особенно ночного — заворожила мужчин; Венеция в ту пору была в зените славы — один из самых веселых городов Европы: богатый, элегантный, артистичный, цивилизованный. Молодые немцы всегда любили музыку, и здесь они смогли сполна насладиться этим увлечением.

— Кто станет жить в Целле, — вопрошал Георг Вильгельм, — когда можно жить в Венеции?

И, как всегда, Эрнст Август с ним соглашался.

После череды любовных интрижек Георг Вильгельм вступил в более постоянную связь с молодой венецианкой, синьорой Букколини — красавицей, чей чувственный нрав был под стать его собственному. Они поселились вместе, и Эрнст Август — всегда покладистый — съехал из дома брата и завел собственное хозяйство. Но если Георг Вильгельм жил с одной любовницей, Эрнст Август не смог найти ту, что удовлетворила бы его полностью, а потому у него их было множество.

Это была приятная жизнь, и братья не желали ничего лучшего. Они наслаждались удачей, выпавшей им как младшим сыновьям, лишь изредка отрываясь от удовольствий, чтобы пожалеть бедного Кристиана Людвига, который, будучи старшим, вынужден был нести бремя управления поместьями.

Иной раз они говорили о Целле и смеялись — смехом самодовольства, — вспоминая монастырский уклад жизни в замке и беднягу Кристиана Людвига, восседающего во главе стола в главном зале ровно в девять утра и в четыре пополудни. До них доходили слухи, что он много пьет — говорили, это его единственный порок. Значит, надо полагать, он не тратил много времени за пределами брачного ложа. Бедный Кристиан Людвиг! Какой печальный долг — быть обязанным произвести наследника!

— Скоро, — говорил Георг Вильгельм, — мы должны получить вести о рождении племянника.

Но вестей не было; да и нелегко было помнить о скучном Целле в блистательной Венеции.

Синьора Букколини забеременела, и это вызвало большой интерес; особенно когда в положенный срок родился сын. Это был очаровательный ребенок, унаследовавший красоту матери, и быть отцом оказалось забавно.

Как только любовница оправилась, Георг Вильгельм дал бал в честь этого события — бал-маскарад, полный веселья и легкомыслия; каналы расцветили украшенные цветами и лентами гондолы гостей, а кульминацией стало снятие масок в полночь на площади Святого Марка.

Это был ослепительный бал — но лишь один из многих в этом веселом городе, и братья уже начинали считать Венецию своим домом. Они стали хорошо говорить на языке, действовать и думать как венецианцы. Правда, синьора Букколини становилась чересчур собственницей. Похоже, она полагала, что, родив маленького Лукаса, вправе требовать абсолютной верности, но в натуре Георга Вильгельма едва ли было на это согласиться. Случались страстные ссоры и еще более страстные примирения, так и проходили дни.

Но этот приятный образ жизни не мог длиться вечно. Хотя братья, казалось, забыли об этом, они принадлежали Брауншвейг-Люнебургу, и именно из этих далеких владений поступали деньги, позволявшие им вести сибаритское существование; и однажды, когда Георг Вильгельм сидел на террасе своего палаццо, к нему вышел слуга и сообщил, что прибыл гонец с письмом.

Георг Вильгельм смотрел на дома напротив; он замечал синеву неба, красивую женщину, помахавшую ему рукой из проплывающей мимо гондолы, и вдруг почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок, ибо знал, откуда прибыл гонец, еще до того, как задал вопрос.

— Мой господин примет его? — спросил слуга.

— Погодя, — ответил он. — Сначала накорми его.

Ему хотелось лишь выиграть несколько мгновений, чтобы насладиться этим солнечным светом, этой веселой, чарующей сценой; еще хоть миг обманывать себя, веря, что гонец прибыл не из Целле, что письмо не от брата и в нем нет требования немедленно вернуться. Вместо этого он, быть может, привез весть о рождении сына у Кристиана Людвига и заверения, что Георг Вильгельм может вечно жить в этом раю.

Конечно, надежды были напрасны. Что давала отсрочка? Какой толк смотреть на широкую гладь воды, в сторону Риальто? Он знал, что рано или поздно придется уехать.

Гонец уже стоял перед ним.

— Ты из Целле? — без нужды спросил Георг Вильгельм.

— От его высочества герцога Кристиана Людвига. И его прямая воля — вручить это письмо только вам лично в руки, милорд.

Спасения не было. Георг Вильгельм вздохнул и взял послание.

Всё оказалось даже хуже, чем он опасался.

Что он делает в Венеции? Разве он не понимает, что у него есть долг перед родиной? Народ волнуется. Совет шлет ультиматум. Либо он немедленно возвращается, либо ему урежут содержание. Были новости и пострашнее. Доротея оказалась бесплодной, Георг Вильгельм — второй по старшинству, и его долг не только вернуться без промедления, но и подумать о женитьбе, ибо наследника нужно добыть любой ценой, и раз Кристиан Людвиг с Доротеей не могут, это должны сделать Георг Вильгельм и его невеста.

— Женитьба! — простонал Георг Вильгельм. — Кто бы мог подумать, что такой злой рок когда-нибудь настигнет меня?

Долго сидел он, безучастно держа письмо в руке и глядя на канал, но на сей раз он не видел красот любимого города; перед его взором вставал замок Целле. Проповеди и молитвы каждый день; он слышал звук трубы с башни. «К столу! Кто не придет — останется голодным!» Какое варварство.

Он перечитал письмо. Неужели нет выхода? Он его не видел.

Он спустился к каналу и подал знак лодочнику. Нужно ехать к Эрнсту Августу и сказать, что дням удовольствий пришел конец. Им обоим надо без промедления собираться в Германию.

С Ла Букколини возникли трудности.

— И ты бросишь меня одну растить ребенка? Как он будет жить сообразно своему званию?

Ему удалось успокоить ее подарками и обещаниями, но отпускала она его неохотно.

Откуда ей было знать, сдержит ли он слово?

Он клялся, что сдержит; он скрыл от нее, что возвращается домой, чтобы жениться, но пообещал себе и Эрнсту Августу, что вернется в Венецию.

Двое печальных молодых людей ехали на север.

— Ты горюешь лишь о потере солнца и веселья, — скорбел Георг Вильгельм. — Я же не только лишусь всего этого, но и должен сунуть голову в петлю. Женитьба! О, брат, подумать только, что от меня потребуют принять такую судьбу.

— Я буду с тобой, — ответил Эрнст Август. — Разве мы не всегда были вместе? И если я обзаведусь любовницей, от меня будут ждать, что я стану жить с ней и хранить ей хоть какую-то верность, что почти так же скверно, как брак.

— Ничто, — твердо возразил Георг Вильгельм, — не может быть так скверно, как брак.

Старый замок, встававший перед ними, чьи желтые стены освещало солнце, показался Георгу Вильгельму тюрьмой. Люди, встреченные на дороге, выглядели суровыми и угрюмыми — совсем не то, что венецианцы. Девицы на постоялых дворах, где они останавливались, забавляли их какое-то время, но как же отличались они от страстной Букколини.

Он смотрел на подъемный мост и опускную решетку, на ров, наполненный водами Аллера, на полоску травы между ним и высокими мрачными стенами. Истинная тюрьма!

Во дворе он взглянул на солнечные часы, по которым в детстве узнавал время; голуби белым и пурпурным облаком взмыли из голубятни; он вяло отметил их воркование.

Ничего не изменилось. Он чувствовал, что так и будет тянуться день за унылым днем.

Конюхи бросились к нему, искренне радуясь его возвращению. Он был любимцем среди братьев, ибо обладал природным обаянием, которого недоставало остальным. Он был менее грузным, выше ростом, стройнее братьев и наделен естественной грацией; у остальных была тяжелая поступь, а он отлично танцевал, играл на гитаре, был добродушен и легок в общении. Одет он был элегантно, на непривычный для них манер; сукно его камзола было тоньше того, что они привыкли видеть; на пальцах сверкали перстни, на шее — драгоценная цепь, а в свите он привез слуг-иноземцев. Возвращение герцога Георга Вильгельма непременно должно было оживить их дни.

Он вошел в замок, Эрнст Август рядом — прямиком в покои Кристиана Людвига и Доротеи.

Братья обнялись, и после приветствий Доротея оставила их; к ним присоединился Иоганн Фридрих, третий брат, годом моложе Георга Вильгельма и на четыре года старше Эрнста Августа.

Прием Иоганна Фридриха был холоден. Он считал брата Георга Вильгельма ленивым и лишенным чувства долга; что до Эрнста Августа, тот был просто простофилей, не имеющим собственной воли.

Шаткое положение для дома Брауншвейг-Люнебург, думал Иоганн Фридрих: старший женат на бесплодной, а второй сын желает лишь жить за границей и проматывать отцовское наследство. Иоганн Фридрих страстно жалел, что не родился первенцем.

— А, семейный совет, — сказал Георг Вильгельм.

Кристиан Людвиг ответил, что ему показалось разумным обсудить их дела вместе, прежде чем выслушать советы Совета.

— Советы? — переспросил Георг Вильгельм. — Или требования?

— Уверен, настаивать не придется, — ответил невозмутимый Кристиан Людвиг, — ибо как только наш долг станет ясен, мы все будем гореть желанием его исполнить.

— Как я понимаю, — иронично заметил Георг Вильгельм, — исполнять этот долг предстоит мне.

Иоганн Фридрих быстро вставил:

— Если не ты, найдутся другие, кто займет твое место.

Георг Вильгельм лениво улыбнулся вспыльчивому брату. «Не ты, брат мой», — подумал он. Но милостиво кивнул и повернулся к Кристиану Людвигу.

— Становится всё очевиднее, что Доротея не может иметь детей, — сказал Кристиан Людвиг. — Столько времени прошло, а она остается бесплодной. Врачи говорят мне, что она вряд ли когда-нибудь понесет. Время не стоит на месте, братья мои. Тебе тридцать три, Георг Вильгельм. Пора прекратить странствия и перестать дарить сыновей венецианкам. Ты должен жениться без промедления.

Георг Вильгельм опустил глаза. Он чувствовал на себе тлеющий амбициями взгляд Иоганна Фридриха и вспомнил историю, слышанную от родителя: как дед лежал при смерти, а отец с братьями тянули жребий, чтобы решить, кто должен обеспечить наследника. Эта история завораживала их всех. Порой они шли в ту самую комнату, где умер герцог Вильгельм Благочестивый, и разыгрывали эту сцену... превращая ее в игру. Их было всего четверо, чтобы тянуть жребий; но они настаивали, чтобы сестры играли незначительные роли — София Амалия была стариком в постели, а малютка Анна Элеонора — давно покойная, ибо умерла, не дожив до шести лет, — должна была изображать управляющего, держащего палочки. Азарт игры состоял в том, что они никогда не знали, кто вытянет короткую палочку, а тот, кому она доставалась, становился повелителем над всеми до конца дня.

Георг Вильгельм мог бы поклясться, что Иоганн Фридрих думает об этой игре прямо сейчас — мечтая, чтобы они могли снова тянуть жребий и сделать игру реальностью. Кристиан Людвиг был занят мыслью о передаче своих обязанностей, а Эрнст Август — несомненно, его мысли витали там же, где осталось его сердце — в Венеции.

— Ты всё решил, — мрачно произнес Георг Вильгельм, — и ручаюсь, ты определил кое-что еще. Имя этой несчастной женщины.

Кристиан Людвиг улыбнулся:

— Уверен, брат, увидев тебя, она посчитает себя счастливицей. Я слышал, женщины к тебе благосклонны, а то, что я видел сам, не дает повода в этом усомниться.

— Ну так, — потребовал ответа Георг Вильгельм, всё еще чувствуя на себе обиженные взгляды Иоганна Фридриха, — кто она?

— Есть мнение, что принцесса София, дочь покойного короля Богемии и курфюрста Пфальцского Фридриха, станет хорошим выбором.

— София… — пробормотал Георг Вильгельм. — Я слышал, она гордячка. Пойдет ли она за меня?

— Когда женщине двадцать восемь и она не замужем, угодить ей нетрудно.

— Значит, — ответил Георг Вильгельм, — возможно, она меня и примет.

— Брат мой, мы удостоверились: если ты отправишься в Гейдельберг свататься, поездка не будет напрасной.

— Что ж, — отозвался Георг Вильгельм, — ничего не поделаешь. Придется ехать в Гейдельберг. Ты составишь мне компанию, брат?

Говоря это, он повернулся к Эрнсту Августу. Младший брат улыбнулся. Конечно, он поедет с ним. Это будет последний славный кутеж перед тем, как Георг Вильгельм взвалит на себя бремя ответственности.

— Готовьтесь без промедления, — предупредил их Кристиан Людвиг. — Совет нетерпелив… как и народ. Они хотят видеть наследника.

Георг Вильгельм пожал плечами. Он смирился. Он подумал об отце, который с такой же неохотой вытянул короткую палочку. Возможно, удастся последовать его примеру, ведь тот не сидел безвылазно в Целле даже после женитьбы. И всё же был хорошим герцогом, совмещая приятное с полезным. И дал народу то, что требовалось, — четырех сыновей.

Быть может, всё не так уныло, как казалось поначалу; к тому же он был уверен: займи его место Иоганн Фридрих, тот быстро найдет способ лишить братьев имений и состояний. В глазах Иоганна Фридриха читалось честолюбие, которое совсем не нравилось Георгу Вильгельму.

Ладно, он второй сын; он исполнит свой долг.

— Ну что ж, брат, — сказал он Эрнсту Августу. — Делать нечего, и тянуть незачем. Пусть наши добрые подданные видят, что на нас можно положиться.

Вскоре после возвращения из Венеции братья уже готовились к отъезду в Гейдельберг.

Принцесса София была в восторге от перспективы принять жениха. Она хорошо его помнила, ибо видела много лет назад, когда он впервые приехал в Гейдельберг со своим юным братом — необычайно красивым мальчиком с манерами придворного; он танцевал с ней, и она флиртовала с обоими братьями. Она подозревала, что этому занятию они предавались так же естественно, как дышали. Георг Вильгельм очаровательно играл ей на гитаре и, находясь рядом, заставлял верить, что ее общество ему приятнее любого другого.

Но теперь она была слишком проницательна, чтобы верить этому, — хотя тогда охотно обманывалась. Что ж, теперь она выйдет за него — да и пора им обоим вступать в брак. Она не была разочарована будущим мужем, хотя, будучи женщиной крайне амбициозной, надеялась на более выгодную партию.

Зато какая радость — вырваться из Гейдельберга! Мало приятного, когда при дворе брата тебя терпят как бедную сестру, не особо одаренную красотой, и с каждым годом всё дальше уходящую от брачного возраста.

В юности она была довольно миловидной, но ее полностью затмевала красота матери. Елизавета, королева Богемии — пока ее муж Фридрих не лишился трона, — стала известна как Королева сердец, настолько она была обворожительна; по сравнению с такой матерью умеренная прелесть дочери Софии казалась блеклой. Кроме того, София была бедна с рождения, ибо состояние семьи уже пришло в упадок, когда она появилась на свет. Не имея почти никаких козырей, кроме происхождения, она стала чрезмерно им гордиться.

Хотя с матерью она виделась нечасто — София заявляла, что королева Елизавета предпочитает собак и обезьян больше чем своих детей, — именно мать царила в доме. Сила ее личности была такова, что она притягивала всех, и, как бы София ни обижалась, она не могла не восхищаться. Жизнь, полная скитаний по Европе и пользования гостеприимством везде, где удавалось его выпросить, была не слишком веселой, но королева Елизавета переносила всё с изяществом и великим шармом; она даже устраивала банкеты — хотя это всегда означало расставание с какой-нибудь драгоценностью. Придворные вокруг них были в основном «крысами и мышами», мрачно комментировала София, к списку коих, конечно, стоило добавить и кредиторов. А Елизавета шествовала сквозь беды безмятежная, всеми обожаемая — Королева сердец.

Она никогда не забывала, что она английская принцесса. Хотя София отмечала — и получала пощечины за дерзость, — что ее матерью была датская принцесса Анна, а отец, король Англии Яков I и Шотландии Яков VI, больше шотландцем, чем англичанином.

Но Англия была святыней в сердце ее матери. В Англии она была почитаемой принцессой; в Богемии — королевой королевства, которое быстро отвергло ее мужа и сделало ее изгнанницей. Софию воспитали в глубоком восхищении Англией и надежде поехать туда — королевой.

Это не казалось несбыточной мечтой. Правда, ее дядя, Карл I, вступил в конфликт с парламентом и в результате лишился головы, Оливер Кромвель установил Республику, а сын Карла I, принц Карл, теперь скитался по дворам континента, ожидая и надеясь на шанс вернуть свое королевство. Если это когда-нибудь случится, невесту для него выберут очень тщательно, но пока он был бродячим принцем, он не представлял собой особо выгодной партии. Это казалось шансом для Софии.

Очаровательный молодой человек, этот ее кузен — остроумный, забавный, добросердечный, эгоистичный, пожалуй — но какой принц не эгоист? — веселый и весьма распутный. Она мечтала о нем, как и ее мать.

— Одно из моих заветных желаний, София, — говорила ей мать, — видеть тебя королевой Англии.

— Но королевы Англии не существует, — отвечала София, на что мать нетерпеливо пожимала плечами.

— Конечно, королева Англии будет. Карл вернется. Не сомневайся в этом. Думаю, народ принял бы его прямо сейчас — они уже сыты по горло пуританами.

Так что королева позаботилась, чтобы дочь бегло говорила по-английски; София узнала об Англии больше, чем о любой другой стране, и хотя никогда там не была, мать рассказывала о ней так задушевно, что София видела ее наяву… видела Виндзорский замок с его древними стенами, дворец Сент-Джеймс и Уайтхолл, где по приказу Кромвеля был жестоко убит ее дядя Карл Мученик.

София верила, что Англия — ее судьба, но кузен Карл не спешил за ней ухаживать. До нее постоянно доходили слухи о его любовных подвигах, но о женитьбе речи не шло. Он ждал, говорила королева, пока ему вернут трон; а тогда какой шанс у бедной кузины Софии выйти за него и стать королевой Англии?

Годы шли — и пока Карл ждал трона, София ждала мужа. Случился приступ оспы, от которого она оправилась, но болезнь оставила на ней свой след, и красоты не прибавила.

Она начинала отчаиваться когда-либо выйти замуж, что означало жизнь при дворе брата, курфюрста Пфальцского, где она была не нужна, где вынуждена была слушать перебранки брата с женой, а порой и участвовать в них — бедная родственница, женщина с прокисшими амбициями, у которой не было ни гроша — ничего, кроме гордости за свое происхождение и любви к далекой стране, которую она никогда не видела и которая становилась для нее наваждением.

Так София — в свои двадцать восемь лет уже отчаявшаяся — готовилась оказать радушный прием герцогу Георгу Вильгельму, прибывшему в Гейдельберг просить ее руки.

Служанка одевала ее к встрече. Платье было не новое — денег на обновки не хватало. Ее мать, скитаясь в изгнании по Европе и вечно терпя нужду, помочь не могла, а брат, Курфюрст, желанием не горел. Приют при дворе брата у нее был — и на том спасибо.

— О, спаси же меня поскорее, Георг Вильгельм! — прошептала София.

И глаза ее засияли от одной этой мысли.

Пока служанка укладывала ей волосы, она изучала свое отражение. Волосы были хороши: светло-каштановые, они рассыпались по плечам естественными локонами; когда она улыбалась, то была не лишена очарования, несмотря на следы, оставленные на лице проклятой оспой. Жаль, конечно, что ростом не вышла, зато держалась с достоинством и надменностью, подобающими принцессе, в чьих жилах течет английская кровь.

Она надеялась, что понравится Георгу Вильгельму. Впрочем, даже если нет, это ничего не меняло. Этот брак был делом решенным, и выбора у него было не больше, чем у нее. Она надеялась, что он не изменился. Он был таким очаровательным мальчиком — под стать ее кузену Карлу; и Георг Вильгельм, полагала она, хоть и имел бесчисленных любовниц, был не столь распутен, как Карл. Впрочем, его любовницы не будут иметь значения, лишь бы он проводил в ее постели достаточно времени, чтобы она могла произвести на свет необходимых наследников — и, разумеется, оказывал ей почести, подобающие ее сану.

Явился слуга и сообщил, что ее брат, Курфюрст, велит ей прийти в его покои. Она знала, что это значит: ее представят будущему мужу.

Последний взгляд в зеркало. «Если бы лицо не было изрыто оспой, — подумала она, — я была бы весьма недурна».

О ее приходе доложили, и, войдя в покои, она увидела брата с Георгом Вильгельмом. Георг Вильгельм был одним из самых красивых мужчин, каких ей доводилось встречать.

Когда он поклонился, она подняла на него глаза и почувствовала, как ее охватывает волнение. Поистине, это было лучшим из того, что могло с ней случиться, не считая брака с королем Англии.

Георг Вильгельм взял ее за руку.

— Невозможно выразить словами, сколь приятна мне эта встреча.

Он был учтив, элегантен и галантен.

Его брат, стоявший в нескольких шагах позади, был довольно приятным молодым человеком, но мерк на фоне блестящей внешности старшего.

Георг Вильгельм не подал и виду, в каком глубоком унынии пребывал.

В тот миг он решил, что брак еще более отвратителен, чем ему представлялось, — и уж точно он не желал видеть своей невестой принцессу Софию.

Курфюрст не отличался особой тонкостью. Он знал, зачем братья приехали в Гейдельберг, это знали и все остальные, так к чему притворяться? Дому Брауншвейг-Люнебург требовалась жена для герцога, а он, вне всяких сомнений, хотел найти мужа для Софии. Он устал содержать сестру; ее язык был слишком остер на его вкус, расходы на нее вызывали досаду, и он был бы счастлив переложить заботу о ней на чужие плечи.

Поэтому он устроил так, чтобы молодые люди встретились наедине в тот же день, когда прибыли герцог и его брат.

Герцог Вильгельм, смирившись с предстоящим неприятным долгом, начал без обиняков, усевшись рядом с Софией и взяв ее за руку. Голос его звучал холодно:

— Вы знаете, с какой целью я здесь?

В Софии не было ничего от кокетки.

— Мне говорили, — ответила она.

— Тогда, смею надеяться, вы не расстроены соглашением, к которому пришли наши семьи. Уверяю вас, если это дело вам противно…

— Оно мне не противно, — резко ответила она.

Он удивился, а она повернулась к нему со смехом.

— Я не собираюсь разыгрывать из себя стыдливую девицу. Не бойтесь. Мне скоро тридцать. Время уходит. Если я собираюсь подарить мужу наследников, мне не стоит больше медлить.

— Я думал…

— Что я юная девушка? Полноте, милорд герцог, ничего подобного вы не думали. Вы знали мой возраст так же хорошо, как я — ваш. Ручаюсь, как только зашла речь о нашем союзе, вы разузнали обо мне всё, что следовало знать… как и я о вас.

Он рассмеялся. Она за словом в карман не лезла.

— Что ж, — сказал он, — мне остается лишь спросить: вы выйдете за меня?

— А мне лишь ответить: да.

— Значит, дело решено?

— Надеюсь, к вашему удовольствию.

— Это успешное завершение моей миссии. Не думал, что покончу с этим так скоро.

— В таком случае, милорд герцог, вам больше нечего мне сказать?

Он взял ее руку и поцеловал. Поцелуй был холоден; помня все истории, слышанные о нем, она знала, насколько иным он мог бы быть.

Он давал ей понять, что это брак по расчету, и ей не стоит просить о большем. Конечно же, со своей венецианской любовницей он вел себя совсем не так.

И почему? Потому что он не питал страсти к рябой Софии, потому что делал предложение лишь по настоянию семьи?

Софию же очень влекло к нему. Она жаждала замужества, хотела стать матерью, обрести положение и достоинство, в которых ей было отказано при дворе брата. Если жених не был ею доволен, то она им — вполне.

Брачный контракт был подписан. С одним условием. Георг Вильгельм объяснил Курфюрсту Пфальцскому, что не может жениться немедленно, поскольку должен уладить дела, а потому желает, чтобы о его помолвке с Софией пока не объявляли публично.

Курфюрст, опасаясь, что любые разногласия могут вернуть сестру на его попечение, был сговорчив, и Георг Вильгельм простился с невестой и вместе с Эрнстом Августом покинул Гейдельберг.

Эрнсту Августу было больно видеть брата столь удрученным.

— Полно тебе, брат, — сказал он, — всё не так уж плохо. Скоро ты обрюхатишь ее, а когда она родит тебе сына, мы с тобой отправимся в небольшое путешествие.

— Она мне совсем не по сердцу, — признался Георг Вильгельм.

— Ну, это и необязательно. Выше нос. В Венеции ты должен быть в добром расположении духа.

— Венеция! — воскликнул Георг Вильгельм.

— Без пяти минут женатый человек заслужил последнюю холостяцкую гулянку.

Георг Вильгельм повернулся к Эрнсту Августу, и они рассмеялись.

— Вперед! Тогда в Венецию! — вскричал Георг Вильгельм.

— Там мы забудем о будущем, наслаждаясь настоящим.

— Да, будем наслаждаться, ибо у меня предчувствие, брат: если я женюсь на этой женщине, ничто уже не будет прежним.

Но даже в Венеции всё было уже не так.

Синьора Букколини смотрела на него с подозрением, как и он на нее. Он полагал, что в его отсутствие она принимала любовников.

Он переменился, говорила она. Стал отчужденным. Его мысли витали где-то далеко.

— Ты в кого-то влюблен, — обвиняла она его.

— Нет! — кричал он. — Нет. Видит Бог, хотел бы я, чтобы так и было.

Это загадочное замечание не облегчило положения; была попытка вернуть былую страсть, но тщетно, и в спальне прекрасной синьоры словно витал призрак принцессы Софии.

Он не мог перестать думать о ней. Она вставала между ним и его страстью. «Как я вообще смогу делить с ней ложе?» — спрашивал он себя. Другие принцы в подобных браках могли. Но он был другим. В душе он был романтиком, человеком вкуса и утонченности.

«О Боже, — думал он, — я никогда не смогу возлечь с этой женщиной!»

Женитьба! Мысль о ней преследовала его.

— Я бы сделал всё что угодно… всё что угодно, — говорил он Эрнсту Августу, — лишь бы избежать этого.

Маленький Лукас, его сын, был единственным утешением в те дни. Мальчик подрастал — гордый и красивый; он задавал вопросы о стране своего отца. Георг Вильгельм догадывался, что мать говорила с ним слишком откровенно — возможно, вкладывая эти вопросы в уста ребенка.

Вся магия покинула Венецию. Украшенные цветами гондолы казались безвкусной мишурой, а от каналов дурно пахло. Даже женщины утратили свою таинственность; они мало чем отличались от немок. К тому же он подозревал, что любовница ему неверна.

В любом случае, он больше не любил ее. Он вернулся, надеясь начать всё там, где остановился. Это была ошибка.

Однажды рано утром он проснулся и обнаружил, что любовницы нет; он ждал ее, когда она прокралась в комнату перед самым рассветом.

— Итак, — сказал он, — мои подозрения подтвердились.

— А с чего ты взял, что я должна хранить тебе верность? Разве ты был мне верен?

— Я не требовал верности, пока был в отъезде, — ответил он. — Но теперь я здесь, а ты предпочитаешь другого.

— Ох, ты и твои красивые сказки о твоем титуле и величии в Германии! Германия! Что мне Германия? И где деньги, которые ты обещал мне на сына?

— О нашем сыне позаботятся, не бойся.

— Пока что ему приходилось полагаться на мать, а не на отца… хотя она женщина без положения, а он — Принц. Кто будет содержать его, когда ты вернешься в свою Германию? Скажи мне. О, до меня дошли слухи. Грядет свадьба. Я знаю. И тогда мы больше не увидим нашего драгоценного герцога в Венеции. Он будет уютно жить со своей законной супругой в немецком замке, а я буду забыта, и Лукас вместе со мной.

— Это правда, я должен вернуться домой, но я оставлю тебе содержание.

— А мальчик?

— Я заберу его с собой.

Он сказал это не подумав. Как он мог привезти мальчика к новой жене и сказать: «Это мой сын!»? Он становился импульсивным. Он говорил не подумав. Вот к чему привело принуждение к браку.

— Уезжай, как только пожелаешь, — огрызнулась она. — Или как только назначишь содержание. И забирай мальчика. Ты ему должен.

Он был изумлен. Он ожидал страстной ссоры и еще более страстного примирения; но сомнений не оставалось: у нее появился новый любовник, и она хотела избавиться от ребенка. Это был знак, что их отношениям пришел конец.

«Я помолвлен с женщиной, которая меня не привлекает, — подумал Георг Вильгельм, — и должен вернуться в Целле со своим маленьким венецианским бастардом».

Редко он чувствовал себя таким подавленным.

Он вернулся в постель и лежал в раздумьях. Выход из его затруднительного положения был.

Когда он встал с постели тем утром, то ощущал себя человеком отчаявшимся и готовым на отчаянный шаг.

Он тщательно оделся и вышел на солнце. Пересек террасу, спустился к кромке воды и подал знак лодочнику.

По зловонным водам канала, через утративший очарование город — к дому своего брата, Эрнста Августа.

Сонный и довольный, Эрнст Август лежал на солнце на террасе своего палаццо, но вскочил, увидев брата и поняв по выражению его лица серьезность его настроения.

— Где мы можем поговорить наедине? — потребовал Георг Вильгельм.

— Здесь. А что случилось, брат?

— Здесь нам могут помешать. Нас могут подслушать. Это дело чрезвычайной секретности.

Эрнст Август провел его в комнату; заперев дверь, он опустил шторы, заслонив яркий солнечный свет.

— Я не могу пойти на этот брак, — заявил Георг Вильгельм.

Эрнст Август печально покачал головой.

— Знаю, ты думаешь, что уже слышал это раньше. Но нет. Я всё решил. Я не женюсь на Софии. На самом деле, я вообще не женюсь.

— Ты должен. Другого выхода нет.

— Есть. Об этом я и хочу с тобой поговорить. Ты женишься на Софии вместо меня.

— Я?!

— Умоляю, не стой с таким глупым видом. Я сказал, ты на ней женишься — если пожелаешь. А почему бы и нет? Пока один из нас женится, пока один из нас произведет наследника… какая разница?

— Но с Софией помолвлен ты.

— Думаю, я держал это в уме уже тогда, потому и настоял, чтобы о помолвке пока не объявляли публично. Послушай меня, брат. Ты займешь мое место у алтаря.

— Я не могу позволить себе женитьбу.

— Сможешь, если я передам тебе определенные поместья и деньги.

— И ты пойдешь на это?

— Эрнст Август, если ты только избавишь меня от этой женщины, я сделаю для тебя очень многое. Брат, ради меня… сделай это.

Эрнст Август задумался. Занять место брата. Подняться от младшего брата до главы дома — ибо именно им он станет, если произведет на свет сына, который унаследует семейные владения. У Кристиана Людвига бесплодная жена; Георг Вильгельм не женится; Иоганну Фридриху тоже не позволят… а ему, Эрнсту Августу, выпадет честь стать отцом наследника Брауншвейг-Люнебурга.

Но предположим, Георг Вильгельм когда-нибудь всё же женится?

Он покачал головой, но Георг Вильгельм схватил его за плечи и начал легонько трясти.

— Ты должен спасти меня от этой женщины.

— Слишком много сложностей.

— Чушь! Каких сложностей?

— Я самый младший.

— Наш отец был шестым из семи сыновей и всё же стал главой нашего дома.

— Об этом договорились все его братья, когда тянули жребий.

— Мы все договоримся об этом… точно так же.

— Ты поклянешься никогда не жениться?

— Клянусь.

— Иоганн Фридрих должен будет поклясться в том же.

— Он поклянется.

— И Кристиан Людвиг должен будет согласиться.

— Дорогой брат, не бойся. Всё будет сделано так, чтобы у тебя не осталось ни сомнений… ни страха за будущее. Женись на этой женщине, и у тебя будут средства, чтобы обустроиться и завести семью. Ты станешь главой нашего дома, обещаю тебе.

— В таком случае, — сказал Эрнст Август, — нам необходимо вернуться в Целле без промедления. Там мы составим документы, ибо, как я ни доверяю тебе, брат, это дело должно быть подписано и скреплено печатью, и наши братья должны присутствовать при церемонии подписания.

Георг Вильгельм хлопнул брата по спине.

— Ты уже стал деловым человеком. — Затем он обнял его. — Как мне отблагодарить тебя! Словно огромная гора свалилась с моих плеч.

Через несколько дней братья покинули Венецию и отправились на север; маленький Лукас Букколини ехал с ними. Георг Вильгельм планировал отдать его приемным родителям; о его образовании и будущем хорошо позаботятся; его фамилию изменят — возможно, на Буккоу, — потому что итальянская фамилия будет мешать мальчику в жизни. Позже он найдет место при дворе, но это будет потом. Сейчас Георг Вильгельм должен был сосредоточиться на улаживании этого небольшого дела; а как только Эрнст Август женится, он, Георг Вильгельм, снова отправится в путешествия.

Впрочем, всё будет иначе. Ему будет не хватать Эрнста Августа; и в Венецию возвращаться ему не захочется. Да, всё немного изменится, ведь Эрнст Август уже переменился. Он держал голову чуть выше; отдавал приказания слугам более властным тоном; он обрел новое достоинство еще до того, как получил невесту и новые поместья.

Кристиан Людвиг задумался.

— Не вижу в этом вреда, — сказал он. — Эрнст Август готов взять на себя твои обязанности, и если ты согласен на его условия, то, ради любви к нашему дому, давайте уладим условия без промедления. Мы уже не дети, и этот брак должен состояться, как только его удастся устроить.

— Я сейчас же подготовлю заявление, — сказал Георг Вильгельм.

— Есть один момент, который вы не учли, — добавил Кристиан Людвиг. — Как быть с дамой? Как она воспримет перемену?

Георг Вильгельм согласился, что этот вопрос требует деликатного подхода.

— Жаль, — сказал он, — что мы не пришли к этому соглашению до того, как я сделал предложение. Неважно. Ей нужен не мужчина, а замужество. Согласись, наш младший брат — видный мужчина.

— Будем надеяться, что она тоже так думает, — с улыбкой добавил Кристиан Людвиг.

— Мы уладим дело; затем ее уведомят, и Эрнст Август сможет отправиться на свадьбу.

— Ты понимаешь, от чего отказываешься?

— Понимаю абсолютно.

— Ты можешь пожалеть.

— Я всегда буду помнить, что цена, которую я заплатил за свободу, того стоила.

В своем кабинете Георг Вильгельм писал отречение от брака.

«Осознав необходимость принять во внимание, как нашему Дому этой линии лучше всего обеспечить себя наследниками и увековечить в будущем; и будучи и оставаясь по сей день неспособным и нежелающим лично вступать в какой-либо брачный контракт, я побудил моего брата, Эрнста Августа, заявить, что при условии получения от меня отречения от брака для себя, написанного и подписанного моей собственной рукой, в пользу его самого и его наследников мужского пола, он готов немедленно и без промедления вступить в священный брак и, как можно надеяться, вскоре даровать благословение наследников народу и стране, как было согласовано и решено между ним и мной; и поскольку мой брат, Эрнст Август, по причинам, упомянутым выше, заключил брачный контракт с Ее Высочеством принцессой Софией, каковой контракт он намерен вскоре исполнить, то я, со своей стороны, не только в силу данного и скрепленного мною слова, но и по собственной доброй воле и согласию, желаю ратифицировать и подтвердить вышеуказанные условия моему вышеупомянутому брату и обещаю, что до тех пор, пока упомянутая Принцесса и мой брат пребывают в живых и в узах брака, или после их кончины оставляют наследников мужского пола, я ни под каким видом не вступлю, и тем более не исполню, никакого брачного контракта ни с какой особой, и не имею иной цели, кроме как провести остаток жизни всецело...»

...в безбрачии, в той мере, в какой наследники мужского пола вышеупомянутой Принцессы и моего брата, в чью пользу совершается сие отречение, могут достичь и унаследовать верховную власть над одним или обоими нашими княжествами. Для вернейшего и истинного подтверждения всех сих условий я собственной рукой написал и подписал сие отречение, скрепил его своей печатью, а затем с надлежащей осмотрительностью передал его на попечение и хранение моему брату».

Георг Вильгельм перечитал написанное. Казалось, учтено всё. Теперь оставалось подписать бумагу и скрепить ее печатью в присутствии братьев; тогда дело будет улажено, если не считать необходимости уведомить о перемене принцессу Софию.

Трое братьев ждали в покоях Кристиана Людвига прибытия четвертого. Иоганн Фридрих понятия не имел, зачем его позвали, но, как сказал Георг Вильгельм, его это не слишком касалось, ибо как третий брат он ничего не терял от этой сделки.

— Наконец-то! — воскликнул Георг Вильгельм, когда вошел Иоганн Фридрих. — Добро пожаловать, брат. Сейчас состоится важная церемония.

— Судя по вашим с Эрнстом Августом лицам, весьма приятная, — ответил Иоганн Фридрих.

Георг Вильгельм взглянул на младшего брата. «Боже правый, — подумал он, — да он честолюбив. Он хочет произвести на свет наследника дома. Он хочет жениться на Софии».

А он-то воображал, что брат приносит жертву ради него!

Значит, Эрнст Август амбициозен! Что ж, Георг Вильгельм был человеком щедрым, и ему всегда больше нравилось давать, чем брать. Поэтому он был рад, что Эрнст Август не просто смирился, а доволен и даже счастлив.

— Я сгораю от нетерпения услышать новости, — заметил Иоганн Фридрих.

Кристиан Людвиг кивнул Георгу Вильгельму:

— Объясни ему.

— Видишь ли, брат, дело вот в чем. Я был помолвлен с принцессой Софией.

— Хочешь сказать, помолвка расторгнута?

— Больше нет. Я решил отречься в пользу брата.

В глазах Иоганна Фридриха вспыхнул жадный огонь.

— Ты понимаешь, — продолжал Георг Вильгельм, — что я не желаю жениться.

— Я всегда это знал — и потому будет правильно, если ты передашь эту возможность брату.

— Значит, мы все согласны.

— Разумеется, тебе придется передать не только невесту, но и определенные средства.

— Всё это предусмотрено. Жениху не на что будет жаловаться. Я составил необходимые документы, и мы подпишем их немедленно.

— А принцесса уже знает о перемене?

— Пока нет. Мы сочли необходимым сначала подписать и скрепить печатью соглашение, а уже потом известить ее.

— Завтра же поскачу в Гейдельберг.

— Ты, Иоганн Фридрих?

— Как будущий жених…

— Это Эрнст Август согласился принять на себя брак.

— Эрнст Август! Но он самый младший!

— Я договорился с ним, и он дал мне слово.

— Но я следующий по старшинству. Это должен быть я.

Эрнст Август сделал несколько шагов к брату и сказал:

— Слишком поздно, Иоганн Фридрих. Всё уже решено. Я женюсь на Софии.

— Я не согласен.

— Придется. Мы трое согласны, и ты будешь один против всех.

— Я согласен на смену жениха, но считаю, что мое место в семье дает мне право быть тем самым женихом.

— Поздно, поздно, — сказал Георг Вильгельм. — Я уже заключил соглашение с Эрнстом Августом.

Иоганн Фридрих схватил младшего брата за руку.

— Ты уступишь мне.

Георг Вильгельм схватил Иоганна Фридриха за плечо и, оторвав его от брата, швырнул через всю комнату.

— Хватит этого вздора, — сказал он. — Документ у меня, я его подписываю — и на этом точка.

Иоганн Фридрих мрачно смотрел исподлобья; Эрнст Август затаил дыхание, едва дожидаясь, когда бумага будет подписана. Эти несколько росчерков пера в некотором смысле сделают его главой дома. Впервые в жизни он презирал своего красивого, веселого старшего брата. Георг Вильгельм — глупец. Он продает свое первородство за чечевичную похлебку. Моли Бога, чтобы он не осознал этого, пока его имя не окажется внизу этого важного листа.

Георг Вильгельм положил бумагу на стол и взял перо.

«Георг Вильгельм, — написал он, — герцог Брауншвейгский и Люнебургский, 11 апреля 1658 года».

Он выпрямился.

— Готово! — воскликнул он. — Дело сделано. Вот, брат, твоя гарантия.

Как только Эрнст Август взял документ, Иоганн Фридрих попытался вырвать его из рук. Бумага спланировала на пол, и Георг Вильгельм подобрал ее, пока двое младших братьев, сцепившись в яростных объятиях, катались по полу.

Георг Вильгельм несколько секунд смеялся над ними. Затем крикнул:

— Я не позволю превратить торжественный момент в кабацкую драку!

Он положил бумагу на стол и пришел на помощь Эрнсту Августу; вместе им удалось вытолкать Иоганна Фридриха из комнаты.

Георг Вильгельм запер дверь и прислонился к ней.

— Что ж, брат, — сказал он, — вот твой залог. А теперь за дело.

Кристиан Людвиг выглядел серьезным.

— Да полно, выше нос, — упрекнул его Георг Вильгельм. — Для меня это радостное событие. Я хочу отпраздновать свою свободу.

— Мне не нравится, когда братья ссорятся, — пробормотал Кристиан Людвиг.

Курфюрст Пфальцский послал за сестрой.

— У меня для тебя новости, — сказал он. — Вести из Целле.

София сидела тихо, сложив руки на коленях, но сердце ее тревожно билось. Неужели он попытается увильнуть от соглашения? Он был холоден. Она это заметила. Не может быть, чтобы это оказалось очередным разочарованием. Как вынести жизнь одиночки при дворе брата без надежды когда-либо улучшить свое положение!

— Герцог Георг Вильгельм решил, что не создан для брака.

Слава Богу, она всегда умела скрывать свои чувства! Значит, он нашел ее отталкивающей. Взглянул на нее, неохотно согласился жениться, а потом уехал — вероятно, к одной из своих любовниц — и передумал, да столь решительно, что набрался наглости дать ей отставку. Это непростительно.

Она продолжала сидеть спокойно, не шелохнув руками.

— Но, — продолжал брат, возможно, наслаждаясь тем, что держит ее в неведении, — у них есть для тебя жених.

Она резко вскинула голову и спросила ледяным тоном:

— Что это значит?

— Герцог Георг Вильгельм отказывается жениться на тебе — о, не на тебе лично. Дело вовсе не в этом. Он возражает против брака как такового. Эрнст Август, однако, таких возражений не имеет.

— Как не имеет и таких перспектив.

— Это не так. Георг Вильгельм уступает ему не только тебя, сестра. Он дал обещание не жениться и передать определенные поместья брату, а наследники, рожденные тобой, станут наследниками всего владения.

— Стало быть, меняется только мужчина.

Курфюрст рассмеялся.

— Ну и хладнокровная же ты, — сказал он.

— Скажи, брат, разве не за поместья Брауншвейг-Люнебург я выхожу замуж? Разве ты дал бы согласие на мой брак с одним из твоих подданных?

— Разумеется, нет.

— Ну тогда я получу всё, что мне было обещано, — с той лишь разницей, что это будет передано мне младшим братом. Хорошее положение — вот всё, что меня заботит, и если его можно обеспечить через младшего брата, мне безразлична смена мужа.

— Ты мудрая женщина, София, и я рад. В твоем возрасте нельзя позволить себе быть иной. И заметь, думаю, с младшим братом ты поладишь лучше.

— Отчего же?

— Он показался мне более сговорчивым. Ты заставишь его плясать под свою дудку, София. Сомневаюсь, что тебе удалось бы проделать то же самое с другим.

— Значит, нет никаких препятствий для брака?

— Ровным счетом никаких. Сегодня же я напишу Эрнсту Августу, что ты будешь счастлива взять его в мужья. Не вижу причин медлить, сестра. Можешь начинать приготовления немедленно.

Он смотрел вслед сестре, покидающей комнату.

«Холодная, — подумал он. — Амбициозная. Но она станет хорошей женой для этого Эрнста Августа. К тому же она благоразумна, что избавит от множества хлопот».

София отпустила слуг и села перед зеркалом, изучая свое отражение.

«Значит, я его не привлекаю! — подумала она. — Он взглянул на меня, вяло согласился взять меня в жены, а потом уехал и передумал.

Боже правый! До чего же я, должно быть, ему противна, раз он готов пожертвовать огромной частью своих владений и шансом завести законных детей — и всё это лишь бы избавиться от меня».

Она была вовсе не так холодна, как о ней думали, а романтична, как любая молодая женщина. До оспы она была недурна собой — быть может, если бы он увидел ее тогда…

Но ведь он видел, когда они были детьми; он танцевал с ней, играл ей на гитаре, и она, как свойственно совсем юным особам, вообразила себе любовь. Узнав, что выйдет за него, она возликовала; она изменилась, стала женственнее, грезила о будущем. И даже встретившись с ним, хотя он и был холоден и не притворялся влюбленным, она продолжала мечтать.

Но он ее отверг. Более того, он готов заплатить высокую цену, лишь бы от нее откупиться.

Мало кого из женщин оскорбляли так сильно. Ей стоило благодарить судьбу, что о помолвке не объявили публично, — но, конечно, об этом узнают при всех немецких дворах и по всей Европе. Услышит и кузен Карл… в Бреде или где он там сейчас… скитаясь по континенту в ожидании шанса вернуть свое королевство. Он посочувствует Георгу Вильгельму, скажет: «Понимаю, почему бедняга воспротивился. Мне ее тоже предлагали, знаете ли».

Она никогда не забудет, как оскорбил ее Георг Вильгельм.

Но, по счастью, оставался Эрнст Август, а поскольку горевать о разочаровании было бесполезно, ей следовало брать то, что дают.

Эрнст Август! Он приезжал в Гейдельберг с братом еще мальчишкой. Он был не так уж плох, не лишен обаяния; просто Георг Вильгельм затмевал его. В то время Эрнст Август проявлял к ней интерес; он охотно пошел бы на сближение. Но она смотрела на него как на младшего брата с весьма скромными видами на будущее и не собиралась связывать с ним свое имя — это могло повредить ей, если бы рассматривались другие женихи.

Разумеется, то было в юности, пока ее кожа еще не была испорчена, а мать всё надеялась, что она заполучит принца Уэльского.

А теперь он станет ее мужем. Он чем-то похож на брата. Если не видеть их вместе, сходство покажется значительным. В любом случае, придется довольствоваться им. Она не могла больше ждать. Ей требовалось замужество, и как можно скорее, и дети, чтобы упрочить свое положение.

Она должна настоять, чтобы брат удостоверился: документы в полном порядке; а затем она примет жениха так, словно рада ему ничуть не меньше, чем его брату.

Она справится, она не боялась.

Лишь в одиночестве своей спальни она позволяла себе предаться горьким мыслям и разочарованию.

Эрнст Август поспешил в Гейдельберг, и, дабы избежать новых задержек, Курфюрст распорядился сыграть свадьбу.

Устроили балы и банкеты, чтобы отпраздновать событие, — которые, как сообщил Курфюрст сестре наедине, были ему не по карману.

— По крайней мере, — парировала она, — теперь ты от меня избавишься. Так что это последние расходы, которые тебе придется понести ради меня.

Курфюрст не ответил, но в душе понимал, что она права.

Так состоялась свадьба, и София осталась не вовсе разочарована женихом. Они были ровесниками; казалось, Эрнст Август вырос и умом, и телом с тех пор, как взял на себя обязательства брата. Он был проницателен и амбициозен — именно таким София и желала видеть своего мужа.

Он заверил ее, что считает отказ брата величайшей удачей для себя. Он оказался страстным любовником, и София, будучи женщиной амбициозной, отвечала ему взаимностью, радуясь, что фундамент ее жизни наконец заложен. Это было не совсем то, чего она желала; она всё еще много думала об Англии — но, конечно, теперь эта страна была закрыта для ее притязаний. У нее был муж-принц, молодой и полный сил; и она верила, что, родив детей — для начала сыновей, чтобы обеспечить престолонаследие, — станет довольной женщиной.

Они покинули Гейдельберг — сначала отправились в Ганновер, а затем обосновались в Оснабрюке; именно здесь София смогла сообщить мужу радостную весть о том, что она в тягости.

София лежала в постели, и те, кто прислуживал ей, полагали, что она уже не встанет. Она спокойно ждала этого события все трудные месяцы беременности; а теперь боролась не только за то, чтобы дать новую жизнь, но и за свою собственную.

В перерывах между приступами мучительной боли она думала о прошлом, о своих надеждах, о страхе, что никогда не выйдет замуж и не устроит судьбу — свою и своих детей. Всё не может так закончиться.

«Я этого не допущу», — сказала она себе, теряя сознание.

Она услышала детский плач, и радость окутала ее, унося боль, оставляя ее обессиленной, изможденной, но торжествующей.

— Ребенок? — шевельнулись ее губы, но звука не последовало.

И тогда — бесконечное счастье — кто-то произнес:

— Мальчик… здоровый мальчик.

Она лежала в легкой полудреме; потом почувствовала кого-то у постели. Это был Эрнст Август.

— София, — произнес он, и голос его казался далеким. — Он у нас есть. У нас есть сын.

— Вот как! — прошептала она. — Значит, ты доволен?

— Тебе нужно лежать смирно. Это было тяжкое испытание.

— Но он здоров… он крепок…

— Послушай. Говорят, у него отличные легкие. Он как раз пытается сообщить тебе об этом.

— Покажи мне, — прошептала она.

И его принесли и положили ей на руки.

Боль того стоила, подумала она. В высшей степени стоила. В этом и был смысл жизни. Она будет плести интриги ради этого ребенка, строить планы для него; ее первенец.

Его назвали Георг Людвиг.

РОМАН В БРЕДЕ

Георг Вильгельм не находил себе места. Возвращаться в Венецию желания не было. Он был волен ехать куда угодно, ведь Эрнст Август и София исправно исполняли долг перед Вельфами. У них было уже двое сыновей: Георг Людвиг рос здоровым, хотя и на редкость уродливым, а в детской к нему присоединился маленький Фридрих Август.

Было забавно наблюдать за Эрнстом Августом в роли отца и главы дома. Как он переменился! Он больше не смотрел на Георга Вильгельма снизу вверх, как бывало прежде. Он стал человеком амбициозным, готовым утверждать положение, которое обрел, заняв место брата, и стремившимся обеспечить маленькому Георгу Людвигу достойное наследство.

Недавно он получил Епископство Оснабрюк — ту самую кафедру, что была основана Карлом Великим. Выбор странный, но по условиям Вестфальского мира князья-епископы Оснабрюка должны были чередоваться: католик, затем лютеранин; и лютеранского епископа капитул избирал из дома Брауншвейг-Люнебург. Так пал жребий на Эрнста Августа, и поскольку эта должность приносила власть и богатство, он с радостью ее принял. Он тут же перевез семью в замок Ибург, решив сделать его своей резиденцией.

Он наслаждался жизнью. «Надо было заставить его заплатить мне за то, что было сделано, — размышлял Георг Вильгельм. — Никакой жертвы он не принес».

Они отдалялись друг от друга. Эрнст Август стал типичным семьянином, Георг Вильгельм — закоренелым холостяком. Единственной чертой, объединявшей их, была глубокая чувственность, ибо, хотя Эрнст Август и был женат, верным мужем он отнюдь не являлся. Он исполнял долг перед Софией, давая ей возможность рожать детей, но не стоило ожидать, что одна женщина сможет удовлетворить его полностью. Он был полон решимости жить своей жизнью и дал понять: хотя подданные будут оказывать Софии всяческое уважение, а сама она вольна управлять домом как полновластная хозяйка, ему должно быть позволено идти своим путем. София это понимала; она никогда не жаловалась на его любовниц; она распоряжалась детьми и хозяйством и была королевой в своих владениях. Что ж, она не станет требовать невозможного.

Итак, Эрнст Август преуспел. Ему даже удавалось немного путешествовать — хотя и не слишком далеко, и не слишком долго. Он видел, что Георг Вильгельм ничего хорошего не добивается своими постоянными отлучками. Сам он любил охоту, еду, выпивку и женщин. Пока он мог получать всё это и растить семью, он был доволен.

Иное дело Георг Вильгельм. Беспокойно порхал он по континенту, пока наконец не прибыл в Бреду, прослывшую приютом изгнанников, ибо в этом приятном городе они собирались вместе и жили безрассудно и с надеждой, как и свойственно изгнанникам.

В Бреде сложился королевский круг — там обосновались изгнанные принцы и принцессы, короли и королевы, а также знать, имевшая причины покинуть родину. Кто-то был богат, многие бедны; и те, кто не мог соперничать с богатыми хозяйками салонов при дворе Реставрации в Англии или с блестящей роскошью Версаля, обустраивали дома в Бреде. Они довольствовались тем, что оказывали гостеприимство особам, ныне пребывающим в тени, но полным надежд вернуть власть — в каковом случае те, возможно, вспомнят друзей своих скудных дней.

Мать Софии, бывшая королева Богемии, живала в Бреде; бывал здесь и принц Уэльский Карл, ныне вернувшийся в Англию, где, по его словам, его встретили так тепло, что, должно быть, он сам виноват в столь долгом отсутствии.

По улицам громыхали кареты бывших великих или почти великих; дамы, одетые по последней французской моде, отвечали на приветствия галантных кавалеров, проезжая мимо. Каждый день, казалось, давал повод для какого-нибудь блистательного бала или маскарада. Жители Бреды гордились своим иностранным населением, принесшим городу такое процветание.

Георга Вильгельма приняли радушно. Он не был изгнанником, а приехал исключительно ради удовольствия; слуги подыскали ему достойное жилье, и уже в первые дни он получил послание от принцессы Тарентской с приглашением на бал.

Георг Вильгельм был в восторге. Бреда успокаивала его; здесь царили изящество и шарм, словно прямиком из Версаля. Это отличалось от Венеции. Климат был не столь мягким; не хватало романтических каналов и прелести маскарада, завершающегося на площади Святого Марка; но в Бреде витал дух возбуждения, которого недоставало Венеции, и он чувствовал, как поднимается настроение. Пока слуги одевали его к балу, он осознал, как мудро поступил, передав всё Эрнсту Августу. Свобода стоила любой цены.

Бал был великолепен, и принцесса встретила его весьма бурно.

— Мой дорогой, дорогой герцог! — воскликнула она, протягивая обе руки для приветствия. — Какое удовольствие! Мы теперь почти родственники. Вы и впрямь поступили дурно, отвергнув мою племянницу. Вы удивлены. Разве вы не знали, что герцогиня София — моя племянница?

— Невероятно. Я полагал, вы сестры.

— Ну вот, вы мне льстите. Или замужество так состарило милую Софию? Я слышала, у нее два чудесных мальчика! Как счастлив, должно быть, дорогой епископ! А вы… о нет, вы прирожденный холостяк и, похоже, намерены им и оставаться. Надеюсь, вы не планируете скоро покинуть Бреду. Помните, мы оба немцы. В конце концов, француженка я только по мужу. Но вы встретите здесь восхитительных людей… восхитительных…

Она уже была готова приветствовать следующего гостя, и он прошел дальше. Какие чарующие женщины! Он танцевал, расточал лесть, и всё это напоминало сотню других балов, на которых он бывал, пока не встретил Элеонору.

Она была высока, и ее темные густые волосы были высоко уложены на голове, лишь один локон спадал на плечо; у нее был ослепительный цвет лица и сверкающие темные глаза; и Георга поразили ее полные достоинства манеры, редкие для столь юной особы, и скромность, которая встречалась еще реже.

Она говорила по-немецки, как иностранка, и по акценту он понял, что она француженка.

Принцесса представила его ей.

— Позаботьтесь о моей маленькой фрейлине, — сказала она, — а она проследит, чтобы позаботились о вас, ведь это ваш первый визит к нам, и мы хотим, чтобы он стал предвестником многих других.

Возможно, она немного лукавила. Возможно, думала о его репутации любителя любовных интриг и о добродетели Элеоноры; но и она, и эти двое были поражены тем, что случилось в ту ночь.

Они танцевали и разговаривали. Те, кто хорошо знал Георга Вильгельма, удивились бы, ибо манера его изменилась. В голосе появилась мягкость, какой прежде не бывало. В его замечаниях отсутствовали двусмысленности; он не планировал кратчайший путь к желанной цели. Не то чтобы она его не восхищала; напротив, он никогда еще не был так очарован; но с первого мгновения их встречи это приключение стало не похоже ни на что, что он знал ранее. Он отвел ее в альков, слегка скрытый листвой, где, как он сказал, они могли бы поговорить с удобством. Он хотел знать, почему она в Бреде, как давно она здесь, сколько намерена оставаться и что ее сюда привело.

— Я была при французском дворе, — сказала она, — но мы гугеноты.

— Значит, в изгнании? — спросил он.

Она кивнула.

— И вы мечтаете вернуться?

— Не при нынешнем положении дел. Это было бы неразумно.

— Значит, вы живете здесь, в доме принцессы.

— Она так добра к нам.

— К вам… и к другим?

— К моей семье. К моему отцу и сестре Анжелике.

— Им следовало назвать вас Анжеликой, — сказал он ей. — Это имя вам подошло бы. Хотя ваше мне нравится больше. Впрочем, пожалуй, любое имя, будь оно вашим, стало бы прекрасным просто поэтому.

— Вы любите делать комплименты.

— А вы — получать их, хотя знаю, вы, должно быть, устали от них.

— Больше всего я люблю правду, — ответила она.

— Возможно, мне позволят познакомиться с вашим отцом и сестрой.

— Уверена, они будут рады. Мой отец — Александр д'Эсмьер, маркиз д'Ольбрёз.

— Думаете, ему будет приятно принять меня?

— Он всегда рад принимать друзей принцессы Тарентской. Она была так добра к нам. Обилие друзей помогает унять… тоску по родине.

— И вы страдаете от нее?

— Немного. Хотя, пожалуй, не так сильно, как отец. Легче покидать дом, когда ты молод. Думаю, он часто видит во сне Пуату. Он хотел бы вернуться. Но как? Его поместья были конфискованы после отмены Нантского эдикта, когда правительство начало преследовать гугенотов.

— Должно быть, это печально для вашей семьи, но я могу лишь радоваться, ведь это привело вас сюда.

Она была совершенно очаровательна, и, оправившись от первого потрясения — оказаться рядом с самой красивой и привлекательной молодой женщиной, какую он когда-либо встречал, — он начал гадать, как скоро сможет сделать ее своей любовницей.

Он был слишком опытен, чтобы совершить неверный шаг; он прекрасно понимал, что придется набраться терпения. Он был готов немного подождать, но от этого кульминация, когда она наступит, покажется лишь еще более желанной.

Весь вечер он вел себя осторожно — и все же словно во сне. И, прощаясь с принцессой, он так и не назначил свидания ее прелестной фрейлине, не будучи уверен, как это сделать.

— Надеюсь, — лукаво произнесла принцесса, — мадемуазель д'Ольбрёз хорошо о вас позаботилась?

— Восхитительно, — ответил он.

— Я так рада. Вы выглядите так, словно мой скромный бал действительно доставил вам удовольствие.

— Огромное, — пылко ответил он. — Никогда прежде я не получал такого удовольствия от бала.

Она рассмеялась и легонько ударила его веером.

— Я в восторге. Значит, моя маленькая мадемуазель исполнила свой долг. Она такая добрая и добродетельная девушка. Я знала, что могу доверить вам ее… а ее — вам.

Два дня спустя он явился в дом принцессы и испросил аудиенции.

Его вновь приняли милостиво. Он огляделся в поисках Элеоноры. Ее нигде не было.

— Вы довольны пребыванием в Бреде? — спросила принцесса.

— Не уверен. Мне пришло в голову, что не стоит предаваться одним лишь удовольствиям, пока я здесь.

Принцесса подняла брови и спросила, что у него на уме.

— Боюсь, моим образованием в части языков несколько пренебрегли. Я тут подумал, что пока гощу здесь, было бы неплохо как-то это исправить.

— Вот как? И какой же язык вы желаете изучить?

— Французский. Я надеялся, вы могли бы порекомендовать учителя.

— Не сомневаюсь, что найду. Какой-нибудь старый дворянин — изгнанник из Франции, весьма нуждающийся в средствах, — был бы рад немного заработать.

— У вас здесь, в Бреде, много французских друзей.

Она лукаво посмотрела на него:

— Как вы уже заметили во время вашего прошлого визита.

— Да. Там была одна молодая француженка…

— Ах, мадемуазель д’Ольбрёз. Какая превосходная мысль! Ее отец мог бы вам помочь. Ох, хотя я не уверена. Это очень гордая семья. Вы понятия не имеете, насколько гордыми могут быть некоторые из этих эмигрантов. Гордость, кажется, растет из нищеты.

— Возможно, демонстрировать ее — единственный для них способ напомнить другим о своем былом величии.

— Уверена, вы правы. Не думаю, что маркиз согласится стать учителем французского. Кажется, я знаю одного старого профессора…

— Ну, боюсь, я не хотел бы подходить к делу столь серьезно. Он замучает меня уроками, которые окажутся выше моих способностей к сосредоточению.

— Но, мой дорогой друг, вам придется сосредоточиться, если вы хотите выучить язык.

— Я скорее имел в виду обучение через беседу… легкую, занимательную беседу.

— Такую, какую вы могли бы вести с юной леди?

— Именно.

— Скажем, с… мадемуазель д’Ольбрёз?

— Это я и имею в виду.

Она рассмеялась и кивнула.

— Что ж, я могу спросить Элеонору, как она отнесется к тому, чтобы давать вам такие уроки. Сделать это?

— Я счел бы это величайшим одолжением.

— Мне будет приятно доставить вам удовольствие, — ответила она. — В конце концов, теперь мы связаны родством через брак. Но я должна предупредить вас, кузен. Мы ведь кузены? Давайте притворимся, что так. Это такое приятное, уютное родство. Я должна предупредить вас: только мадемуазель д’Ольбрёз будет учить вас французскому языку. От вас не ожидается, как бы велико ни было искушение, что вы научите ее чему-либо.

Она рассмеялась и продолжила:

— Соглашусь, она очаровательное создание. Самая прелестная девушка, какую я когда-либо видела. Вы согласны со мной?

Он серьезно кивнул.

— Подумайте, кузен. Она никогда не станет вашей любовницей. Не лучше ли на данном этапе обратить внимание на более легкую добычу? Я бы не хотела, чтобы ваше пребывание в Бреде было чем-то омрачено.

— Вы очень добры.

— Ну, мы же… кузены, и я хочу вам помочь.

— Так вы спросите эту леди, согласится ли она наставлять меня во французском языке?

— Если вы по-прежнему уверены, что хотите его выучить?

— Никогда в жизни я не был так уверен, — ответил он.

— Тогда я спрошу ее.

Когда он ушел, она некоторое время пребывала в задумчивости. Он был красивым мужчиной, искушенным в искусстве обольщения. Интересно будет посмотреть, что теперь произойдет. Как он пойдет в атаку на неприступную добродетель Элеоноры. Она и представить себе не могла, чем всё это закончится.

Принцесса Тарентская любезно предоставила им комнату. Элеонора сидела по одну сторону стола, он — по другую; он следил за ее жестикулирующими руками, слушал ее мелодичный голос.

— Французский, несомненно, самый очаровательный язык в мире, — сказал он. — Когда на нем говорите вы, — добавил он. — Мои же попытки, кажется, вызывают лишь веселье.

Это были забавные уроки. Он говорил ей, что никогда прежде учение не доставляло ему такого удовольствия. Как всё было бы иначе, учи она его в юности; он мог бы стать ученым. Несмотря на это, как она заметила, во французском он продвигался не слишком быстро.

Каждый раз, выходя из этой комнаты, он дивился самому себе. Обычно он вел свои любовные дела совсем не так; сейчас он походил на наивного школьника. Прошло две недели, он всё еще брал уроки французского, но был ничуть не ближе к тому, чтобы сделать ее своей любовницей, чем в тот первый вечер на балу.

Но она не была к нему равнодушна. За ее сдержанностью скрывалась теплота… дружбы? Она была рада его видеть; признавалась, что ей нравится учить так же, как ему — учиться. Это было полезно им обоим, отмечала она; взаимная выгода: пока он немного продвигался во французском, она совершенствовала свой немецкий.

Неизбежное случилось, когда он спрягал глагол «любить».

— Je vous aime, — сказал он ей; а она сделала вид, что считает это частью урока.

— Правильно, — сказала она.

— Правильно и неизбежно, — ответил он. — С того момента, как мы встретились, я знал: встреча с вами — самое важное, что когда-либо случалось со мной.

Он схватил ее за руки через стол, но она спокойно улыбалась ему.

— Я не жду, что вы полюбите меня так же глубоко, так же преданно, как я люблю вас… пока, — торопливо продолжал он. — Но я должен получить возможность показать вам…

В ее глазах читалось недоумение.

— Принцесса говорит мне, что вы не в том положении, чтобы делать подобные признания, — сказала она.

— Вы поедете со мной в Германию. Мы будем жить там вместе до конца наших дней… но не всё время, конечно. Мы будем путешествовать… увидим мир. Я повезу вас в Италию, в Англию…

— Но как это возможно? — спросила она.

— Как? Мы просто поедем. Вот как.

— Разве это не правда, что вы дали клятву брату никогда не жениться?

— Жениться… — пролепетал он.

Она холодно улыбнулась.

— Вижу, о женитьбе вы и не помышляли. — Она встала. — Урок окончен. Я полагаю, вы согласитесь, что при таких обстоятельствах продолжать не стоит.

Он вскочил на ноги и оказался рядом.

— Элеонора… — Он попытался обнять ее, но она отстранилась.

— Не думаю, что вы понимаете, — сказала она. — Мы бедны… мы изгнанники… но моя семья никогда не позволит мне вступить в такие отношения, какие вы предлагаете. Прощайте, милорд герцог, мне жаль, что вы не объяснились раньше.

С этими словами она оставила его. Он стоял, глядя ей вслед, — ошеломленный, разочарованный и отчаянно несчастный.

— Что мне делать? — спросил он принцессу.

Она склонила голову набок и с нежностью посмотрела на него. Такой красавец. Такой искусный любовник. Что ж, на этот раз он и впрямь встретил достойную противницу.

— Эти французские дворяне… они так горды, — напомнила она ему.

— Я понимаю. Я и не хотел бы, чтобы она была иной… но что я могу сделать?

— Вы могли бы предложить содержание. Они очень бедны. Виды отца на будущее тревожны… если только одна из его дочерей — или обе — не заключат богатые браки.

— Если дело в деньгах…

— По сравнению с ними, мой дорогой лорд герцог, вы очень богаты, и вы отдали бы многое, чтобы завоевать мою милую маленькую Элеонору. Но, возможно, денег будет недостаточно. Однако мы можем попытаться.

— Вы поговорите с ней?

— Я готова сделать многое, чтобы вы были счастливы, — ответила она.

Маркиз д’Ольбрёз улыбнулся своей прекрасной дочери.

— Решать тебе, дитя мое, — сказал он.

— Но как я могу принять такое… бесчестье? Разве не вы всегда говорили, что наша гордость — это всё, что у нас осталось?

— Говорил, и я так считаю. Но нелегко заключить хороший брак, когда нет приданого. Мне нечего тебе предложить… ни тебе, ни Анжелике. Как всё было бы иначе, не будь мы изгнаны из родного дома!

— Вы же не предлагаете мне принять его предложение?

— Я бы не стал предлагать тебе делать то, чего ты не хочешь.

— Но, отец, он просит меня стать его любовницей!

— Верно. Но он говорил о содержании… а мужчина обычно не предлагает такого случайной любовнице. Я верю, будь это возможно, он женился бы на тебе.

— Но, mon père, это невозможно.

В комнату вошла Анжелика. Она была очень хорошенькой девушкой, но ей не хватало выдающейся красоты Элеоноры.

Маркиз перевел взгляд с одной дочери на другую и вздохнул.

Две прелестные девушки, а у него нет средств, чтобы устроить их жизнь. В этом, полагал он, и заключалась его величайшая трагедия. С годами жизнь не становилась легче. Он рисовал в воображении старость в нищете, жизнь из милости других. Не самая приятная перспектива для гордого старика.

А если Элеонора примет предложение герцога Брауншвейг-Люнебурга? Он богат; он принц — пусть и небольшого немецкого княжества. Он не глава своего дома, потому что жив старший брат и он сам подписал отказ от своих прав — но…

И всё же он не стал убеждать её, что это шанс обеспечить будущее семьи. Во Франции любовница принца была силой — часто большей, чем жена. Элеонора была достаточно француженкой, достаточно гордой, красивой и умной, чтобы сыграть роль, прославленную столькими её соотечественницами. В своём скромном масштабе она могла бы стать Дианой де Пуатье. В такой роли теряешь мало гордости, но обретаешь много почестей.

Но этот мужчина, конечно, был немцем; у них не было ни той утончённости вкуса, ни тех представлений о галантности, что у французов.

Выбор за ней. Но если она согласится, если сыграет свою роль так, как, он был уверен, она способна сыграть, сколько блага она могла бы принести семье!

Элеонора, знавшая его так хорошо, угадала мысли, промелькнувшие в его голове. Она была немного шокирована, и всё же так хорошо всё понимала.

Когда она удалилась в свою комнату, Анжелика последовала за ней.

— О тебе говорит вся Бреда, — сказала Анжелика. — Как я тебе завидую!

— Зря. Моё положение далеко от завидного.

— Говорят, герцог Георг Вильгельм безумно влюблён в тебя. По-моему, он очень привлекателен. Не понимаю, как ты можешь ему отказывать.

— Тогда жаль, что он не перенёс свои чувства на тебя.

— Ну же, Элеонора, не дуйся. Mon dieu! Так это правда?

— Что?

— Ты в него влюблена.

Элеонора сердито отвернулась.

Влюблена ли? Она не была уверена. Но Анжелика заметила что-то в её поведении, какую-то перемену.

Если он отчается и уедет, она будет совершенно несчастна. Это ли любовь?

Если бы он предложил брак, с какой радостью она бы согласилась! Но как гордая дочь гордого рода может согласиться стать любовницей?

Принцесса Тарентская с интересом наблюдала за влюблёнными. Так очаровательно, говорила она, в этом пресыщенном мире. Она была уверена, что со временем Элеонора смягчится.

Она сказала об этом Георгу Вильгельму и добавила, что, если он предложит морганатический брак, это может помочь убедить Элеонору.

— Увы, она получила строгое воспитание, и ей всегда внушали, что жить с мужчиной без брака нельзя.

— Я был глупцом! — вскричал Георг Вильгельм. — Если бы я не заключил договор с братом, как счастлив я был бы жениться на ней. Меня сдерживает только моё заявление об отречении. Я знаю, что хочу прожить с Элеонорой всю оставшуюся жизнь, и мне никогда не понадобится другая женщина. Мне будет довольно её одной. Моя дорогая принцесса, я не могу описать вам, насколько я изменился. Я другой человек. Если бы я знал, что способен испытывать эту страсть, эту нежность, это желание спокойной жизни с одной женщиной, я никогда не был бы таким глупцом и не подписал бы тот контракт. Теперь я знаю, почему отказал Софии. Должно быть, я втайне чувствовал, что меня ждёт Элеонора.

— Как это мило! — вздохнула принцесса. — Как романтично! Вы обещали содержание, которое сопутствовало бы настоящему браку… вы предложили морганатический брак… большего вы сделать не можете. Я уверена, что Элеонора любит вас.

— Вы уверены? — восторженно воскликнул он.

— Мой дорогой Георг Вильгельм, какое наслаждение быть влюблённым! О да, она обожает вас. Она стала бы вам чудесной женой, а вы были бы лучшим мужем на свете. Вы познали пустоту простой страсти, неудовлетворённость, которая неизбежно следует за похотью. Вы влюблены, и это прекрасно. Верю, со временем вы победите. Я дам бал в честь вас обоих, который в некотором роде скрепит ваши отношения. Когда она узнает, как все мы в Бреде поддерживаем наших дорогих романтических влюблённых, она может смягчиться, ибо она жаждет этого, уверяю вас. О, как она жаждет! Меня ей не обмануть. Она влюблена в вас так же сильно, как и вы в неё.

Он с жаром поцеловал руки принцессы. Она была его очень дорогим другом. Если бы он не был так беззаветно влюблён в свою Элеонору, то, несомненно, влюбился бы в неё.

— Никаких больше комплиментов такого рода, мой дорогой, — упрекнула принцесса. — Они могут дойти до ушей Элеоноры, и тогда она решит, что была права, продолжая сопротивляться вам, каким бы обворожительным вы ни были.

Но он благодарен, заверил он её. Он будет благодарен до конца своих дней.

Это был блистательный бал, и почётными гостями стали герцог Георг Вильгельм и мадемуазель Элеонора д’Ольбрёз.

Они танцевали вместе, разговаривали и не скрывали радости от общества друг друга.

Вечером принцесса подозвала их и сказала, что счастлива дать этот бал в их честь.

— Хочу, чтобы вы знали, моя драгоценная фрейлина: все мы в Бреде желаем вам добра. Примите это как память об этом счастливом вечере.

Она вложила в руки Элеоноры медальон — портрет Георга Вильгельма в обрамлении бриллиантов.

— Что я могу сказать? — воскликнула Элеонора, глубоко тронутая.

— Скажите то, что должны сказать ему, дитя моё. И это порадует меня больше всего.

Она оставила их одних, и Георг Вильгельм увлёк Элеонору в нишу бального зала, как в тот первый вечер их знакомства.

— Видите, — сказал он, — теперь вы должны сказать «да». Все желают этого.

— Я хочу, — ответила она, — но…

— Обещаю вам, вы никогда не пожалеете об этом шаге, моя дорогая.

— Не думаю, что пожалею, но я никогда не буду вашей женой и…

— Это будет брак.

— Не законный, не имеющий силы.

— Он будет иметь силу во всех отношениях.

— А наши дети, что с ними? Я не могу произвести на свет незаконнорождённых детей.

— У них будут все почести, какие я только смогу им дать.

— Не знаю. Я не могу сказать.

— Но вы любите меня.

— Да, — серьёзно ответила она. — Я люблю вас.

— Теперь я одержу победу. Вы не сможете устоять передо мной. Элеонора, душа моя, скажите «да» сейчас. Пусть этот чудесный вечер станет самым счастливым в моей жизни… пока что. Пусть он станет началом всей моей радости.

— Я дам вам ответ завтра.

— И это будет «да».

— Думаю, да… надеюсь, да… и, увы, боюсь, что да, — ответила она.

То была счастливая ночь. Он был уверен в успехе. Он уже мысленно составлял условия договора. Церемония должна быть во всех отношениях столь же торжественной, как и церковный обряд венчания. Им не о чем будет жалеть.

Жалеть придётся ему… жалеть о контракте, который он имел глупость заключить с Эрнстом Августом. Почему он тогда не понимал, что не хотел жениться лишь потому, что никогда не был влюблён, что не понимал любви, пока не встретил Элеонору!

Он злился на себя за то, что не может дать ей всего — всего, чего она желала. И всё же он возместит этот единственный недостаток. С ней будут обращаться как с королевой.

Завтра он нанесёт визит её отцу. Они поговорят… составят планы.

Он лежал без сна, думая о завтрашнем дне.

У его постели появился слуга.

— Милорд герцог, гонец.

Роковые слова. Он всегда боялся их, ибо они неизменно приносили тревожные вести из дома.

— Веди его ко мне, немедля.

Человек стоял у кровати, грязный с дороги и усталый, но с тем возбуждением на лице, которое свойственно гонцам, принесшим важные новости — добрые или дурные. По тому торжественному выражению, которое он напускал на себя, герцог почуял недоброе.

— Милорд герцог, герцог Кристиан Людвиг мёртв.

— Мёртв! — вскричал Георг Вильгельм, приподнимаясь. — Мой брат… мёртв.

— Да, милорд. И это не всё. Герцог Иоганн Фридрих захватил замок Целле и объявил, что будет удерживать его против вас.

Георг Вильгельм вскочил с постели; судьба была против него; Элеонора уже почти смягчилась; и вот пришли вести, требующие его немедленного возвращения в свою страну.

Он явился в жилище маркиза д’Ольбрёз.

— Monsieur le Marquis, я должен поговорить с вашей дочерью без промедления.

— Конечно, конечно, — ответил маркиз. — Я скажу ей, что вы здесь.

Элеонора поспешно вошла в комнату, но, едва увидев возлюбленного, поняла: стряслась беда.

Он взял её за обе руки и заглянул в лицо.

— Любовь моя, я должен вернуться в Целле сей же день. Мой старший брат умер, и старший из двух оставшихся братьев захватил мой замок и пытается править вместо меня. У меня нет выбора. Если я хочу сохранить то, что принадлежит мне, я должен ехать немедленно.

— Да, — сказала она, — вы должны ехать.

— А я всё еще не получил вашего ответа.

— Я не могу решить… не могу. Молю, дайте мне время.

Он вздохнул. Затем пылко поцеловал ее руку.

— Я вернусь, — сказал он ей. — Как только дела будут улажены, я буду с вами. Но я хочу, чтобы вы взяли эти бумаги. Тогда у вас не останется сомнений в моих чувствах к вам.

— Мне не нужны лишние доказательства. Я знаю. Если бы только я могла примирить всё то, что мне внушали как правильное, с тем, о чем просите вы и чего желаю я!

Он нежно обнял ее.

— Со временем примирите, — сказал он. — Как только я улажу это злосчастное дело, я приеду к вам, или, что еще лучше, вы должны будете приехать ко мне. А сейчас… я должен вас оставить.

Через несколько часов герцог Георг Вильгельм уже выезжал из Бреды, и когда Элеонора изучила оставленные им документы, она увидела, что в случае его смерти он отписал ей всё свое состояние.

Она рыдала в ужасе от мысли, что он, возможно, отправляется на битву с собственным братом.

Не будь у нее мыслей о детях, которые могут у них родиться, она бы тут же написала ему, что приедет по первому зову. Но из-за этих мыслей она всё еще колебалась.

Внутрисемейные распри — это зло. В этом были согласны все братья; но Иоганн Фридрих объявил, что отомстит братьям за то, что они обошли его в пользу Эрнста Августа, не посоветовавшись с семьей. В прошлом братья договаривались тянуть жребий и полагаться на удачу; но Георг Вильгельм поступил своевольно, передав Софию и всё, что с ней причиталось, самому младшему брату. По этой причине Иоганн Фридрих и взбунтовался. Более того, Георг Вильгельм навлекал на семью дурную славу. Его никогда не было дома. Сначала Венеция, теперь Бреда. Пора было преподать ему урок.

Но когда Георг Вильгельм во весь опор примчался назад в Целле, у Иоганна Фридриха пропало желание поднимать против него оружие, и он согласился, что подобные проблемы следует обсуждать за столом переговоров; но Георг Вильгельм должен понять: если ему позволено править своим маленьким княжеством, он не может просто перепоручать власть другим; он обязан присутствовать лично. С долгим проживанием на чужбине должно быть покончено.

Георг Вильгельм признал разумность этих доводов. Ему нужно остепениться. Так уж вышло, что именно этого он и хотел… с Элеонорой.

Если она приедет к нему, если они смогут зажить одним домом, он не попросит ничего, кроме как тихо доживать свои дни на родной земле.

Братья встретились. Смерть Кристиана Людвига означала передел владений; в результате совещания Георг Вильгельм стал герцогом Целльским, Иоганн Фридрих — герцогом Ганноверским, а Эрнст Август остался епископом Оснабрюкским. Все были довольны — даже Иоганн Фридрих.

Теперь, думал Георг Вильгельм, оставалось лишь вернуться в Бреду и привезти Элеонору домой, в Целле.

Его министры неодобрительно качали головами, когда он сообщил, что возвращается в Бреду.

— Милорд, — заметили ему, — если вы уедете сейчас, Иоганн Фридрих снова предъявит те же претензии, что и раньше. Вы потеряете Целле, ибо, хотя народ и предпочитает вас в качестве своего герцога, ваши вечные странствия вызывают недовольство. Они хотят, чтобы вы правили ими, но только лично.

— Уверяю вас, я ненадолго.

— Уезжать сейчас опасно. Вы должны оставаться здесь по меньшей мере год, прежде чем снова отправиться за границу.

Георг Вильгельм был в отчаянии. Элеонора всё еще не дала согласия, и, возможно, только он мог ее убедить.

Он тут же написал ей, объяснив положение дел. После небольшой задержки пришел ответ, в котором она велела ему забыть ее, ибо она перенесла оспу и лишилась красоты. Теперь он не сможет ее любить, и она молила его выбросить ее из головы, как она пытается выбросить его из своей.

Лишилась красоты! Он представил, как ее ослепительный цвет лица испорчен, как нежная кожа изрыта отметинами, уродующими столь многих, кто иначе слыл бы красавицами. Он плакал; он скорбел; но день или два спустя понял, что хочет Элеонору, красива она или нет.

О чем и написал ей.

Ему написала принцесса Тарентская. В Бреде по нему скучали, но слышали, что домашние дела больше не дают ему поводов для беспокойства. Бедняжка Элеонора была глубоко несчастна. «Она любит вас, мой дорогой герцог, не позволяйте себе думать иначе. Не верьте тому, что она говорит, ибо она пытается облегчить вам жизнь без нее. Несмотря на печаль, она так же прекрасна, как и прежде. У нее самый чудесный цвет лица во всей Бреде. У меня сердце разрывается видеть ее такой грустной, а я уверена, мой дорогой, что вы не желаете разбить мне сердце».

Читая письмо, он улыбнулся.

Значит, Элеонора лгала ему… ради него… чтобы всё упростить.

Он твердо решил добиться двух вещей: получить Элеонору и сохранить Целле.

Он решил нанести визит в Оснабрюк. В конце концов, Эрнст Август всегда был его другом, а София казалась довольной своей судьбой, так что, возможно, она не держала зла за то, что он ее бросил.

Он попросит у них совета и помощи.

София приняла его милостиво. «Как он красив! — подумала она. — То, что он немного осунулся и похудел, ничуть не умаляет его обаяния».

Он прошел в детскую и увидел детей. Георгу Людвигу было почти пять, Фридриху Августу — четыре, и оба были здоровыми мальчиками.

— Что вы думаете о моих сыновьях? — спросила София, внимательно следя, не промелькнет ли у него зависть.

— Вам повезло. Уверен, мой брат в восторге.

— Насколько я слышала, вы теперь не рады, что отреклись от своих прав. Правда ли, что в Бреде есть дама, на которой вы хотели бы жениться?

— Правда. Я хочу обстоятельно поговорить о ней с вами и Эрнстом Августом. Думаю, вы можете мне помочь.

— Помочь вам? Вам нужна помощь, чтобы уговорить даму? — Смех Софии прозвучал резковато.

«Значит, он влюблен! — думала она. — Он и помыслить не мог жениться на мне. Предпочел отказаться от прав, лишь бы сбежать от меня. А теперь, если он так увлечен этой французской особой, как твердят слухи, он чувствует, что поспешил. Жалеет, что не бросил меня просто так, не утруждаясь поисками мужа для меня!»

Она могла бы возненавидеть его — если бы он не был так красив, куда обаятельнее Эрнста Августа, и если бы она, узнав о предстоящем браке с ним, не решила в него влюбиться.

— Вы выслушаете мое предложение?

— Контракты остаются в силе, — мрачно ответила она.

— Разумеется. Я имел в виду не это. Георг Людвиг весь во внимании.

— Он умный ребенок.

— Двое умных детей! Счастливица София! Счастливчик Эрнст Август! Я уверен, вы захотите помочь мне стать счастливым.

Георг Людвиг поднял деревянный меч.

— Дядя, — сказал он, — я буду солдатом.

Георг Вильгельм подхватил мальчика на руки. Какой же он уродец, этот малыш, но глаза сияют.

— Мы отправимся на войну вместе, племянник.

— Я тоже пойду! — пропищал Фридрих Август.

— Конечно.

— Идемте, — сказала София, — скоро подадут обед. А после мы поговорим.

Они покинули детскую, и Георг Вильгельм направился в свои покои во дворце.

«Они довольны, — подумал он. — София не держит на меня зла, а Эрнст Август должен быть мне очень благодарен. Они мне помогут».

Они сытно поели сосисок и красной капусты с имбирем и луком — блюдо, от которого Георг Вильгельм отвык за время пребывания за границей.

Он с тоской вспоминал французскую кухню за столом принцессы Тарентской. Но о Бреде думать не стоило — лишь о том, как вызволить оттуда Элеонору.

Он заметил, что при каждой встрече Эрнст Август казался другим. Он тучнел от чересчур сытной жизни — жирной немецкой еды и тяжелого эля, который они пили. Он часто охотился, изредка путешествовал и выбирал себе любых женщин при дворе.

«Типичный правитель, — подумал Георг Вильгельм. — Насколько иной была бы его собственная жизнь с Элеонорой!»

А что же София? Она была полна достоинства, ни на миг не забывая о своей королевской крови, и пока все остальные помнили об этом, ее не заботило, что муж открыто ей изменяет. Она безраздельно правила домом и никогда не позволила бы ни одной из его любовниц возвыситься над собой. Она была главной женщиной в замке, его полновластной хозяйкой; и пока Эрнст Август признавал это, он мог идти своей дорогой. Теперь, разумеется, она надеялась на новых детей. Двоих было мало; по этой причине Эрнст Август должен был проводить с ней определенные ночи.

Это было полюбовное соглашение, и Эрнст Август был доволен своим браком.

София скрывала свои истинные чувства, и это было к лучшему, ибо Георг Вильгельм понятия не имел, какие эмоции вызывает в ней, и когда она сказала, что хочет помочь ему, он поверил.

Оставшись с ними наедине, он объяснил ситуацию им обоим.

— Жаль, что она француженка, — заметил Эрнст Август. — Никогда не доверял французам.

— Полно тебе, брат, мы знаем, что французы были нашими врагами. Но в этом нет вины мадемуазель д’Ольбрёз и ее семьи. Помилуй, они же изгнанники из Франции. Людовик выдворил их. Это должно расположить тебя к ним.

— Ты думаешь, мы можем тебе помочь? — спросила София.

— Да, пригласив ее сюда. Отнеситесь к ней с уважением. Если вы это сделаете, она поймет, что, несмотря на обстоятельства, ей оказывают все почести, причитающиеся моей жене.

— Но она не будет твоей женой, — поспешно вставил Эрнст Август. — Об этом не может быть и речи.

— Знаю. Знаю, — устало ответил Георг Вильгельм. — Я поклялся, что не женюсь. Но я мог бы вступить в брак… морганатический. Против этого вы возражать не можете.

— Документы должны быть составлены с особой тщательностью.

— Разумеется.

«Как же время меняет людей!» — подумал Георг Вильгельм. Перед ним сидел Эрнст Август, настороженный и подозрительный; а ведь всего несколько лет назад он сделал бы все на свете, лишь бы угодить обожаемому старшему брату.

— Ну что, пригласим ее к нам? — спросил Эрнст Август у Софии.

Ей льстило, что в подобных вопросах он подчиняется ее решению; это была плата за то, что она закрывала уши на хихиканье и прочие звуки, доносившиеся из его спальни.

— Нам нужно это обдумать, — медленно произнесла она. — Если мы возьмем ее под свое покровительство, это могут истолковать превратно.

— Каким образом? — потребовал ответа Георг Вильгельм.

— О, создать проблемы легко. Посмотри, как Иоганн Фридрих едва не отобрал у тебя Целле. Не вернись ты вовремя, кто знает, что могло бы случиться.

— Ты должна сделать это для меня, — настаивал Георг Вильгельм. Он положил руку ей на предплечье.

Она чувствовала это прикосновение — но успешно скрыла свою реакцию.

«Как он молит за нее! — с гневом подумала она. — Молит так же пылко, как отвергал меня!»

— Мы подумаем, — холодно сказала она.

— И когда ты дашь мне ответ?

— Завтра.

— Жду тебя сегодня ночью, — сказала София Эрнсту Августу. — Нужно обсудить это дело.

Он кивнул. Пришло время им снова разделить ложе, к тому же на эту ночь у него не было иных планов.

В спальне он сел на кровать, наблюдая за ней.

— Ну?

— Думаю, нам следует пригласить эту женщину.

— Ты готова пойти на это?

— Полагаю, будет лучше, если он станет жить со своей любовницей. Разумеется, никем иным она стать не сможет. Мы должны в этом убедиться.

— Естественно, это все, на что она может рассчитывать. У меня есть его подпись на документах.

— Я видела сегодня выражение его глаз. Честолюбие, сказала я себе. И я боюсь этого честолюбия.

— Но он подписал бумаги. Я держу их под замком.

— Там их и следует хранить. Но он изменился, и нам нужно быть осторожными. Когда он отписал тебе свои права, он был легкомысленным юнцом, желавшим лишь порхать от одного приключения к другому. Теперь он стал серьезным. Он хочет, чтобы эта женщина стала его женой. Как думаешь, чего он захочет потом? Детей. А когда они появятся, он захочет для них поместий.

— Которых он не может им дать.

— Которых, — согласилась София, — он не может им дать. Но это не помешает ему желать этого. И эта женщина… она тоже захочет. Наш Георг Людвиг — наследник; но что, если у Георга Вильгельма родится сын?

— Георг Людвиг все равно останется наследником.

— Георг Вильгельм богат… богаче тебя… несмотря на то, что он тебе передал. Я бы предпочла Целле Оснабрюку. И Целле должно достаться Георгу Людвигу.

— Так и будет.

— Мы должны быть осторожны. Вот почему я хочу видеть эту женщину здесь. Я хочу понять, что это за создание, сумевшее так переменить его. И я хочу, чтобы она знала: мечтать бесполезно. Она — никто, а я — принцесса Королевского дома. В моих жилах течет английская кровь.

— О, опять ты о своих англичанах!

— Так уж вышло, что я горжусь своим родством с гордым народом.

— Который убил твоего дядю!

— Это сделала горстка их вожаков. Теперь народ счастлив возвращению моего кузена Карла на трон. Я горжусь тем, что я англичанка, Эрнст Август, и мне все равно, кто об этом знает. У них, по крайней мере, есть один Король, правящий ими… они не раздроблены на все эти мелкие княжества, которые поодиночке мало чего стоят. Вот почему Георг Людвиг должен унаследовать как можно большие владения. Он должен получить Ганновер, Целле, Оснабрюк… все наследство Брауншвейг-Люнебургов. А эта женщина попытается помешать, если сможет, особенно если родит мальчиков… Ты понимаешь мою мысль? Я приглашу ее сюда. Я покажу ей, что если она и входит в эту семью, то с клеймом незаконности, и ей не стоит питать иллюзий о том, что получат ее дети или она сама. Она прибудет как метресса герцога Целльского — не как его жена. Вот что она должна уяснить, и именно поэтому я приглашаю ее сюда.

— Значит, ты собираешься помочь нашим влюбленным?

— Да, я собираюсь помочь им, потому что считаю полезным, чтобы Георг Вильгельм остепенился, наплодил несколько ублюдков и помнил, что у них нет наследства, ибо, когда он отказался от меня в твою пользу, он передал вместе со мной и свои права.

— Звучит так, будто ты хочешь наказать его за отказ от столь ценного приза.

— Наказать его? Мне нет до него дела, чтобы желать этого. Я довольна тем, как все обернулось.

— Изящный комплимент, дорогая моя.

Она подошла и встала перед ним — не обольстительная, но призывающая.

— У нас будет большая семья, — сказала она. — Двух сыновей недостаточно.

***

Когда в дом д’Ольбрёзов прибыло письмо из Оснабрюка, оно вызвало переполох.

Элеонора поспешила показать его отцу.

— Это может означать лишь одно, — сказал маркиз. — Семья принимает тебя. Это пишет сама герцогиня, и она принцесса. Письмо составлено в очень радушном тоне. Значит, все хорошо.

— Это означает брак, который не будет признан таковым.

— Дорогая моя, морганатические браки заключались и прежде.

— У моих детей не будет никаких прав.

— Уверен, тебе хватит ума позаботиться об этом.

Элеонора посмотрела на старого отца. Она прекрасно знала, что будет значить для него, если она примет это приглашение и выйдет за Георга Вильгельма. Первым делом Георг Вильгельм назначит маркизу пенсию. Он сам говорил об этом, и она верила, что он сдержит обещания.

Она взглянула на Анжелику — такую веселую и хорошенькую. Какой у нее шанс заключить выгодный брак, будучи дочерью обедневшего француза — пусть и аристократа, пусть французская знать и стоит так же высоко, как немецкие принцы, а зачастую и превосходит их в культуре и цивилизованности! Не то чтобы она хотела критиковать своего немецкого принца; его отсутствие научило ее тому, как несчастна она будет без него.

Семья подталкивала ее, но настойчивее всего были ее собственные желания.

— Я пойду к принцессе, — сказала она. — Она была так добра к нам, ее совет поможет мне решиться.

Принцесса приняла ее с радостью; она прочла письмо Софии.

— Моя дорогая Элеонора, — воскликнула она, — конечно же, ты должна ехать в Оснабрюк. Это письмо означает, что герцогиня София принимает тебя — а если так, то примет и любой немец. Тебе говорят, что, хотя ты и не можешь быть его законной супругой из-за контрактов, препятствующих его браку, во всех остальных отношениях с тобой будут обращаться как с женой.

— Вы… вы почти убедили меня.

Принцесса рассмеялась.

— Моя дорогая фрейлина. Ты же знаешь, что уже всё решила. Ты любишь этого мужчину. Не бойся любви, дитя мое.

Элеонора торжественно вернулась в жилище отца. Маркиз и Анжелика выжидающе смотрели на нее.

— Я сейчас же напишу герцогине Софии, — сказала она. — А теперь… я пойду готовиться к поездке в Оснабрюк.

Лицо маркиза смягчилось. Анжелика бросилась к сестре.

— О, Элеонора… как же мы будем скучать по тебе!

— Ты, Анжелика, не будешь. Мне окажут все почести. А значит, мне нужна собственная фрейлина. Кто лучше подойдет на эту роль, чем моя родная сестра?

Анжелика разрыдалась от счастья, и, взглянув на отца, Элеонора увидела, что и он плачет.

Слезы радости! Слезы облегчения! Элеонора и сама готова была расплакаться. Решение принято. «Я больше никогда не расстанусь с ним, пока я жива», — подумала она.

Георг Вильгельм стоял рядом с герцогиней Софией у подножия парадной лестницы в замке Ибург; глаза его сияли от удовольствия и волнения. Она казалась еще прекраснее, чем в Бреде; в ее красивых темных глазах читалась безмятежность, и, встретившись с ним взглядом, он понял без тени сомнения: она любит его по-настоящему.

«Это самый счастливый миг в моей жизни», — подумал он; и тут же добавил: «Он был бы еще счастливее, если бы я принимал ее в Целле, если бы мог предложить ей настоящий брак».

Но она наконец пришла к нему — и он был благодарен. Он поклялся себе, что посвятит остаток дней тому, чтобы сделать ее настолько счастливой, дабы она не замечала того, чего лишена.

Приятная улыбка Софии скрывала злобу. «О да, — думала она, — она красива. Пожалуй, я не видела женщины красивее. Если бы ее предложили ему с самого начала, он бы ни за что не уступил ее брату».

— Добро пожаловать в Оснабрюк, мадемуазель д'Ольбрёз, — сказала София на хорошем французском.

Элеонора грациозно присела в реверансе. «Все, что она делает, она делает безупречно», — подумал Георг Вильгельм.

«Высокомерная штучка, несмотря на хорошие манеры, — думала София. — Ну что ж, мадемуазель, теперь вы здесь, и вам придется узнать свое место. Изысканные французские манеры не произведут на меня такого впечатления, как на моего одурманенного деверя».

Георг Вильгельм взял Элеонору за руки и обнял на глазах у всех, и София заметила, что эта сцена растрогала присутствующих. Весь мир любит влюбленных — кроме Софии и Эрнста Августа. А красота и обаяние, какими обладала эта француженка, всегда вызывали интерес и симпатию — если, конечно, не имели обратного действия, пробуждая зависть.

Элеонора представила Анжелику Софии; та улыбнулась юной девушке и сказала, что рада, что она сопровождала сестру в Оснабрюк. А теперь она заберет Элеонору в свои покои, чтобы немного поговорить наедине, прежде чем проводить гостью в приготовленные для нее апартаменты.

В личных покоях Софии подали кофе и соленое печенье. Такой интимный tête-à-tête был честью, которую София оказывала лишь друзьям. Это был знак — как позже объяснил Элеоноре Георг Вильгельм, — что она пришлась Софии по душе, и герцогиня хотела, чтобы все в замке знали об этом.

Позже Элеонору проводили в ее покои, где ее уже ждала Анжелика. Оставшись наедине, Анжелика присела на кровать и рассмеялась.

— О, Элеонора, — воскликнула она, — я так рада, что мы приехали. Эти немцы… такие толстые… такие медлительные. Георг Вильгельм совсем не похож на них. Он другой. Но они мне нравятся, сестра. Я так рада, что мы здесь.

Элеонора улыбнулась восторженности сестры. Она тоже была рада, что они приехали.

То были счастливые дни. Георг Вильгельм катался с ней верхом по окрестностям, гулял в дворцовых садах, и они без умолку говорили о будущем.

С церемонией решили не медлить; Георг Вильгельм объявил, что она должна пройти как обычное венчание. Он заставлял переписывать документы снова и снова, пока они не устроили его, а затем показал их Элеоноре.

— Я хочу, чтобы весь мир знал: единственная причина, по которой этот брак не является настоящим во всех смыслах, — это моя клятва не жениться.

Ей это льстило, но она была глубоко влюблена, и порой ей хотелось покончить с документами и церемониями и просто уехать с любимым.

София очень помогала в те дни, часто приглашая Элеонору к себе на кофе с соленым печеньем. Она расспрашивала о Франции и детстве гостьи, а сама рассказывала об Англии… стране, где никогда не бывала, но к которой, как она уверяла Элеонору, принадлежала больше, чем к любой другой. Она свободно говорила по-английски. Ее французский был хорош, но английский — еще лучше.

— Моя мать была англичанкой… английской принцессой, прежде чем стать королевой Богемии. Это у меня в крови… это сродство с Англией. А когда кровь королевская…

Порой Элеонора подозревала, что София пытается подчеркнуть разницу между ними. Но потом решала, что ошибается, а преданность Георга Вильгельма заставляла ее забыть обо всем остальном.

Эрнст Август настоял на том, чтобы изучить брачные документы вместе со своим юристом.

— Смотрите, чтобы никаких лазеек, — кричал он. — Его отречение остается в силе.

— Намерений обойти его нет, ваше Высочество, — ответили ему.

— Убедитесь, что нет… убедитесь дважды. Мой брат всегда держал слово, но никогда прежде он не был так предан женщине, как этой. Ради нее он способен на все.

София присоединилась к нему. Она разделяла его мнение. Она внимательно изучила бумаги.

— Что ж, дорогой мой, — доверительно сказала она Эрнсту Августу, — выражаясь языком самой леди, я бы назвала это anti-contract de mariage!

Эрнст Август рассмеялся вместе с ней. В этом вопросе они были единодушны, как и полагалось. Георгу Вильгельму не позволят отступить от договора ни на строчку; и Георгу Людвигу суждено стать наследником Брауншвейг-Люнебурга.

Так состоялся морганатический брак, и новобрачные остались в Оснабрюке.

— Так будет лучше, — сказал Георг Вильгельм, — задержаться здесь на какое-то время. Это упрочит ваше положение.

Элеонора согласилась.

— Мадам фон Харбург! — произнесла София. — Что ж, имя не хуже любого другого для женщины, которая, как себя ни называй, все же не является его женой.

— Он хочет, чтобы у нее был титул, а у него есть имение с таким названием, — заметил Эрнст Август.

— Я знаю. Но для меня это ничего не меняет. Она — мадемуазель д'Ольбрёз.

— Надеюсь, ты не станешь называть ее так вслух. Если ты это сделаешь, у нас будут неприятности с Георгом Вильгельмом.

— Дорогой муж, у меня нет ни малейшего желания открывать Георгу Вильгельму свои истинные чувства. Это и впрямь заставило бы его насторожиться. Мы должны быть осторожны.

— А он влюблен в нее так же сильно, как и прежде.

— Дай ему время разлюбить! — фыркнула со смехом София.

— Иногда я сомневаюсь, случится ли это вообще. Он уже не тот, кем был. Я едва узнаю в нем того беззаботного парня, что сопровождал меня в путешествиях.

— Вы оба изменились, — напомнила ему София.

Это было правдой. Георг Вильгельм когда-то был лидером, теперь же он проявлял себя человеком мягким и сентиментальным. Эрнст Август тоже изменился. Молодой человек, который обожал брата и готов был следовать за ним во всем, учился презирать своего былого кумира. Эрнст Август никогда не полюбит никого настолько, чтобы пожертвовать всем. София подозревала, что Георг Вильгельм сделает именно это ради своей Элеоноры, и, как ни нелогично, приветствуя растущую проницательность Эрнста Августа, она втайне тосковала по той преданности, на которую был способен Георг Вильгельм.

Когда Георг Вильгельм подарил жене карету, запряженную шестеркой лошадей, София заявила, что должна принять решительные меры.

— Помилуй, — жаловалась она Эрнсту Августу, — когда она выезжает, то выглядит знатнее нас.

— Такова воля Георга Вильгельма.

— Я это вижу, и нам придется показать людям, что какие бы драгоценности она ни носила, пусть даже у нее будет карета с двенадцатью лошадьми, она не королевской крови — и мы не можем обращаться с ней как с равной.

Когда София выезжала, она никогда не позволяла Элеоноре ехать в своей карете; а в присутствии посторонних объясняла это так: «Видите ли, дорогая моя, вы не герцогиня Целльская, а потому люди не ожидают увидеть вас едущей вместе с нами. Уверена, вы поймете».

Элеонора, чья гордость была велика, начинала негодовать на намеки Софии и гадать, была ли та вообще когда-либо доброй подругой, какой притворялась. С течением недель Георг Вильгельм становился всё более преданным, но по-прежнему считал, что им следует некоторое время оставаться в Оснабрюке. По правде говоря, вспоминая, как враждебно его подданные отнеслись к венецианским слугам, которых он привез домой, он очень тревожился о том, как они примут его французскую жену. Он объяснял Элеоноре, что гораздо лучше оставаться под защитой Эрнста Августа так долго, как это возможно.

Элеонора жаждала завести собственный дом. Манеры этого двора казались ей грубыми; она не выносила запаха еды, которую они ели, и чувствовала тошноту, когда подавали миски с жирными сосисками на грудах красной капусты. Она отворачивалась от мутного эля, которым они так наслаждались, и в качестве компромисса устроила в своих покоях небольшую кухню, где они с Анжеликой готовили изысканные блюда.

И все же она была обязана появляться на трапезах, и, слушая чавканье челюстей и видя глаза, горящие жадностью, и жир, стекающий по подбородкам едоков, она с отвращением отворачивалась.

София милостиво указала ей, что они не могут сидеть за одним столом с ней самой, Эрнстом Августом и Георгом Вильгельмом, ибо народ, разумеется, будет возражать.

— Вы и ваша младшая сестра будете сидеть за другим столом. Уверена, вы поймете.

В душе Элеонора была разгневана, но промолчала и согласилась сесть за указанный стол.

София сделала одну особую уступку.

— Вы можете сидеть, пока мы едим, — сказала она. — Остальные присутствующие должны стоять и не есть, пока мы не закончим. Но, учитывая то глубокое уважение, которое мы все к вам питаем, мы не станем требовать, чтобы вы стояли.

Позже Элеонора часто удивлялась, как она выносила подобные унижения. Георг Вильгельм несчастно наблюдал за ней, и она знала: никогда еще он так не жалел о своей глупости, когда подписал отказ от первородства. Она не хотела делать его еще несчастнее на этот счет, поэтому делала вид, что такое обращение расстраивает ее не так сильно, как это было на самом деле.

София пришла в ее покои, отведав сосисок и красной капусты, чтобы проинспектировать блюда, которые готовила Анжелика.

Она насмешливо принюхалась.

— Полагаю, это и есть то, что вы называете французской кухней.

— Это французская кухня, мадам, — с достоинством ответила Элеонора.

— И вы собираетесь это есть!

— Нам это кажется таким же вкусным, как вам — жирные сосиски.

— Французские вкусы! — рассмеялась София; и с тех пор всякий раз, закончив трапезу, она кивала в сторону Элеоноры и восклицала:

— Ну а теперь, дорогая моя, можете идти помогать своей сестренке с кастрюлями.

Прошло несколько месяцев, и смутные оскорбления, сыпавшиеся на Элеонору, были терпимы лишь потому, что она начала узнавать своего мужа лучше, чем когда-либо, и сделанные открытия восхищали ее.

Настал день, когда она убедилась, что беременна.

Тогда для нее все изменилось. Она сносила оскорбления в свой адрес, но никогда не допустит их в отношении своего ребенка. Она переменилась; она не стала менее гордой, но стала гораздо более проницательной и знала, что эти люди — ее враги, и враги Георга Вильгельма. Они упивались своим триумфом. Они решили, что она должна оставаться женщиной без статуса, а ее ребенок — незаконнорожденным; и она собиралась сражаться изо всех сил ради этого нерожденного дитя.

— Георг Вильгельм, — сказала она, — наш ребенок не должен родиться здесь. Это было бы дурным предзнаменованием. Он должен родиться под собственной крышей. Я слышала, замок Целле очень красив. Отвези меня туда. Позволь мне быть в собственном доме в эти месяцы ожидания.

Георг Вильгельм согласился с ней, что пришло время переезжать; в любом случае, его величайшим желанием было угодить ей.

Итак, они покинули Оснабрюк ради Целле, и когда она увидела желтые стены старого замка, дух ее воспрял, а когда они въехали во двор и ручные голуби закружили вокруг них, Элеонора почувствовала себя счастливее, чем когда-либо.

— Я чувствую, — сказала она, — что вернулась домой.

Золотым сентябрьским днем родился ее ребенок.

— Самая красивая маленькая девочка в мире, — заявил Георг Вильгельм.

Ребенка принесли матери, и она жадно осмотрела его. Совершенство в каждой детали!

— Георг Вильгельм, — сказала Элеонора, — колокола должны звонить по всему Целле.

— Я прикажу сделать это.

— Ты должен одарить своих подданных. Устрой праздник… бал… банкет. Я хочу, чтобы все они знали, какое это великое событие.

— Мы сделаем это.

— Я так счастлива. Я буду лежать здесь и думать о том, как я счастлива… и как вся Германия должна узнать, какое это важное событие.

— Какое имя ты выбрала? Я бы хотел, чтобы ее назвали в честь тебя.

Элеонора улыбнулась.

— Нет, это никуда не годится. У нее должно быть немецкое имя. Я думала о Доротее — в честь жены твоего старшего брата… и Софии… потому что в семье так много Софий.

— В честь герцогини Софии, которая так долго была нашей хозяйкой. Это изящный жест.

— Да, — улыбнулась Элеонора. — Она будет София Доротея. Эти имена хорошо звучат вместе. Моя маленькая София Доротея, у которой должно быть все самое лучшее в жизни.

— София Доротея, — повторил Георг Вильгельм; и, поскольку он соглашался с Элеонорой во всем, согласился и в этом.

— Сколько шума! — воскликнула София. — Какая суматоха… и все ради рождения одного маленького ублюдка! Что они пытаются нам сказать? Что она не такая? Ха! Пусть говорят что хотят, но фактов это не изменит.

Она поехала в Целле, чтобы взглянуть на новорожденную.

Хорошенькое дитя, вынуждена была признать она.

Ей самой только что посчастливилось родить ребенка.

— Сын, — гордо сообщила она Элеоноре. — Теперь вы будете завидовать.

— Нет. Теперь, когда у нас есть наша маленькая дочь, мы не променяли бы ее ни на какого мальчика.

«Часто повторяемый протест! — мрачно подумала София. — И нелепый. Какая амбициозная женщина не предпочла бы сына дочери! Но, возможно, если ребенок — бастард…»

— Мой маленький Максимилиан Вильгельм — смышленый малый. Клянусь, он меня уже узнает.

— Я рада за вас.

— А я за вас, моя дорогая. И ребенка назовут София Доротея. Хорошее немецкое имя. В этом вы проявили мудрость. По правде говоря, я начинаю думать, что вы полны мудрости.

— Вы мне льстите.

— Это то, в чем я редко виновата. Это скорее недостаток вас, французов, чем нас, англичан. Вы удивлены. Но я англичанка, знаете ли. Моя мать была английской принцессой. Печальные вести я получаю от друзей оттуда. Пока рождалось это дитя, Лондон опустошал пожар. Мне говорят, он длился четыре дня, и тринадцать тысяч домов, а также девяносто церквей сровняли с землей… а ведь всего год назад они страдали от Великой чумы.

— Я не слышала этих новостей.

— Откуда вам? Вы не англичанка, но, как видите, я хорошо осведомлена о том, что происходит в стране моего кузена.

— Я слышала, говорили, будто чума была карой за нравы Короля.

— Нравы Короля! — произнесла София, глаза ее сверкнули гневом. Как смеет эта женщина… эта незамужняя мать… как смеет она иметь наглость критиковать Короля… да еще Короля Англии! — Моя дорогая мадам фон Харбург, не простым людям судить Королей. Король, похоже, должен иметь любовниц — как это свойственно мужчинам. Их не винят за естественные обычаи.

— Но я думала, вы захотите узнать то, что слышала я, раз уж вам всегда приятно слышать об Англии, — тихо ответила Элеонора.

После этого беседа стала несколько натянутой, и вскоре София откланялась.

Возвращаясь верхом в Оснабрюк, она пребывала в задумчивости. «Нам придется быть очень осторожными с этой женщиной, — думала она. — Она может быть опасна. Она всегда была слишком умна, притворяясь несогласной, чтобы набить себе цену. Теперь она тигрица, которой нужно сражаться за детеныша. И она будет сражаться».

София была права. Когда она ушла, Элеонора лежала в постели, глубоко размышляя о том, что она может сделать, чтобы ее маленькая София Доротея стала равной своим кузенам из Оснабрюка.

СОПЕРНИЧАЮЩИЕ ДВОРЫ

Жители Целле были довольны своим Герцогом и его женой. Поначалу они, естественно, с некоторым подозрением относились к чужестранке, особенно когда она казалась столь взыскательной и элегантной. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: она не принадлежит Целле, и это вызывало у них неприязнь.

Но она, казалось, не замечала их недовольства; проезжая через город, она улыбалась и отвечала на приветствия в манере, которая была для них в диковинку, но не могла не очаровать; и в первые месяцы после их возвращения главной темой разговоров были Герцог и его Мадам, как они ее называли; показательно, что позже они сменили это обращение на «его Госпожа».

Даже самые суровые критики француженки признавали, что она чудесным образом преобразила их Герцога. Он перестал быть беспутным скитальцем и, казалось, так заботился о своем маленьком государстве, что редко покидал его пределы; и было утешительно знать, что Герцог и его семья находятся в резиденции. Это напоминало о тех днях, когда был жив Герцог Вильгельм Благочестивый, хотя нынче трубач не возвещал с башни о трапезах дважды в день, да и дела в замке велись совсем иначе. Все офранцузилось, но, что ни говори, это означало элегантность, больший комфорт и более учтивые манеры; и жители Целле весьма счастливо приспосабливались к новым порядкам. Когда родилось дитя, начались празднования, к которым присоединились все, и очень скоро Госпожа Герцога уже ехала через город в своей карете, а с ней и маленькая девочка; матери нравилось слушать похвалы здоровью и красоте ребенка.

Она решила, что старый замок требует переделки; и Герцог, всегда готовый потакать ей, согласился. Это означало наем местных рабочих, и началась эпоха процветания. Все, кто приходил работать в замок, были очарованы Госпожой, которая, казалось, интересовалась ими и их укладом жизни; и хотя она постепенно меняла все так, что замок Целле стал походить на миниатюрный Версаль, а не на неуютный немецкий замок, люди были заинтересованы, а со временем и восхищены. Было приятно думать, что их замок, их Герцог и его Госпожа не похожи на других.

Было так приятно просто смотреть на нее в шелках и бархате; да и маленькая девочка, которая становилась все милее и очень походила на мать, была прелестным созданием. Герцог души не чаял в обеих, и было видно, что он едва выносит разлуку с ними. Как же это необычно, если вспомнить, что другие герцоги содержали любовниц и жили в состоянии расточительной грубости. Их Герцог был верным мужем — и его роман с очаровательной Элеонорой вызывал улыбки одобрения во всем княжестве.

Жители Целле наслаждались еще одним удовольствием, в котором было отказано другим. Элеонора открыла в замке театр и с помощью сестры Анжелики устроила так, что в Целле ставились пьесы и музыкальные представления — подобные тем, что играли перед Людовиком XIV. И допускались туда не только слуги замка, но и горожане.

Да, народ Целле был доволен положением дел в замке; Георгу Вильгельму простили его прежнее пренебрежение, и никто не забывал, что его исправлением они обязаны этой прелестной француженке.

За пять лет, прошедших с рождения Софии Доротеи, пока она постепенно завоевывала одобрение подданных мужа, Элеонора родила других детей, но они не выжили, и стало очевидно, что София Доротея останется единственным ребенком. Это неизбежно означало, что вся ее преданность была отдана этой девочке — а поскольку Георг Вильгельм следовал за Элеонорой во всем, он тоже обожал ребенка, доходя почти до идолопоклонства.

Был лишь один элемент несчастья в жизни Элеоноры; она знала, что так будет, и именно поэтому так долго сопротивлялась мольбам Георга Вильгельма. Как ни любили маленькую девочку, она была незаконнорожденной, и этот факт мог закрыть ей путь к блестящему браку, которого желала для нее Элеонора.

Когда они сидели на террасах или гуляли рука об руку по садам, это было постоянной темой их бесед. Снова и снова Георг Вильгельм корил себя за импульсивный поступок, когда он подписал отказ от своих прав; снова и снова Элеонора уверяла его, что он не должен винить себя.

— Сожаления бесполезны, — говорила она. — Мы должны планировать. К счастью, ты отдал не все; и теперь ты богаче любого из своих братьев. Деньги очень полезны, мой дорогой. Мы должны использовать их, чтобы купить лучшее для Софии Доротеи.

Родственник Георга Вильгельма, Антон Ульрих, герцог Вольфенбюттельский, написал им, что намерен нанести визит и везет с собой сына Августа Фридриха, которому исполнилось шестнадцать. Он полагал, что у них найдутся интересные темы для обсуждения.

— Это может означать лишь одно, — сказала Элеонора. — Он хочет помолвки между Августом Фридрихом и Софией Доротеей.

Георг Вильгельм согласился: если это так, то предложение превосходное, ибо Вольфенбюттели были старшей ветвью дома Брауншвейгов; и если герцог Антон Ульрих помышляет женить сына на их дочери, это может означать лишь то, что он игнорирует незаконнорожденность девочки.

— Ты согласишься? — спросил он.

— Это была бы отличная партия. Но я хочу, чтобы она была счастлива… как мы. Я никогда не пожелаю ей брака против воли, какой бы блестящей ни была партия.

Георг Вильгельм наклонился к ней и поцеловал. Слуги привыкли к этим жестам нежности; они считали их странными для немецкого Принца, но списывали на французское влияние, и в любом случае это были внешние признаки той гармонии, которую всем было выгодно поддерживать.

— Но, — продолжала Элеонора, — я рада, что Антон Ульрих намерен сделать это предложение. Мы рассмотрим его с удовольствием.

Он снисходительно рассмеялся. Как это похоже на Элеонору — которая по закону не имела никакого статуса, чья любимая дочь была незаконнорожденной, — говорить о рассмотрении предложения от немецкого герцога из старшей ветви семьи Брауншвейгов.

Во дворе послышался шум прибытия. Как она спокойна, как неспешна!

Когда появился Антон Ульрих, она встала поприветствовать его с грацией Королевы; и Антон Ульрих, который в данных обстоятельствах был готов обойтись без некоторых церемоний, обнаружил, что быстро возвращается к ним.

— Добро пожаловать в Целле, — произнесла Элеонора.

Антон Ульрих представил сына — приятного юношу, который был совершенно пленен прекрасной Элеонорой и не мог этого скрыть.

— Для нас честь, что вы навестили нас, — сказал Георг Вильгельм.

— Мы были так наслышаны о дворе, который вы здесь держите, что больше не могли оставаться в стороне.

«Это и впрямь маленький двор», — подумал Антон Ульрих. Банкет был не только великолепным, но и сервированным со вкусом.

Он заметил, что, хотя лакеи по-прежнему носили ливрею Целле — желтые чулки, синие камзолы, отороченные серым кружевом, и золотые или шелковые пуговицы в зависимости от ранга, — как во времена Вильгельма Благочестивого, выглядели они иначе. Он заподозрил, что ливреи могли пошить специально к этому визиту. Да, Георг Вильгельм Целльский — богатый человек; они должны как-то обойти вопрос с незаконнорожденностью дочери, ибо ребенок — бастард или нет — унаследует все это богатство, которому можно найти хорошее применение в Вольфенбюттеле. Более того, объединение княжеств всегда выгодно, и даже те владения, что остались у Георга Вильгельма, в союзе с их землями создадут весьма мощную силу.

Беседа за столом была изысканной, и хотя подавали немецкие блюда, были и другие — довольно загадочные, но куда более приятные на вид, чем зауэркраут, копченые колбаски и обычная красная капуста, имбирь и лук. Было вино — и французские вина тоже, — а также мутное пиво, которое так много пили в Германии.

После банкета состоялось театральное представление, в котором принимали участие Госпожа и ее сестра — а также очаровательная маленькая София Доротея. Не по годам развитый ребенок, отметил Антон Ульрих, какими и склонны быть дети, твердо уверенные, что в них души не чают.

— Превосходное развлечение, — сказал он. — Право, кузен, вы здесь, при дворе в Целле, настоящий маленький Король.

— Жизнь хороша, — признал Георг Вильгельм, — и другой мне не нужно.

Когда Антон Ульрих остался наедине с Георгом Вильгельмом и Элеонорой, он перешел к цели своего визита.

— Ваша дочь пока еще дитя, но вы пожелаете выдать ее замуж пораньше. Я подумал, мы могли бы обсудить преимущества союза между нашими детьми.

— Август Фридрих на десять лет старше Софии Доротеи, — заметила Элеонора.

— Сущий пустяк, моя дорогая кузина. Она смышленая и умна не по годам. Она созреет для раннего брака.

— Вы предлагаете нам рассмотреть преимущества, — продолжила Элеонора. — В этом нет ничего дурного.

Антон Ульрих взглянул на Георга Вильгельма. Неужто он позволяет жене управлять своими делами? Похоже, что так, ибо он кивал в знак согласия со всем, что говорила Элеонора.

— Мне было бы очень приятно видеть брак между нашими домами. Ваша дочь приобрела бы титул, и буду с вами откровенен, кузен, не сомневаюсь, что она принесет с собой хорошее приданое.

— Всё, что мы имеем, однажды станет ее, — торжественно подтвердил Георг Вильгельм.

— Что ж, тогда давайте обсудим эти вопросы.

Пока они говорили, на гладкой коже Элеоноры проступил румянец. Это могло означать лишь одно. Герцог Антон Ульрих не считает Софию Доротею незаконнорожденной, ведь по немецким законам принц из правящей семьи может жениться только на принцессе или графине.

Значит ли это, что так к Софии Доротее относятся во всей Германии? Значит ли это, что морганатический брак признается действительным?

Надежда была слишком смелой. Антону Ульриху нужно богатство, которое принесет София Доротея. Но помолвку нужно принять, решила Элеонора; и как можно скорее, ибо от этого зависит будущее Софии Доротеи.

Когда они остались одни в своей спальне, она заговорила с Георгом Вильгельмом о важности этого шага.

— Я полагаю, — сказала она, — что Антон Ульрих ожидает от нас каких-то действий по узакониванию нашей дочери. Август Фридрих не сможет жениться на ней, пока это не сделано. Думаю, он давал нам понять: к тому времени, как она достигнет брачного возраста, вопрос должен быть решен.

— Если бы только я не был таким глупцом… — вздохнул Георг Вильгельм, сидя на кровати и глядя на носки своих сапог.

Элеонора села рядом и просунула руку ему под локоть. Как часто она слышала от него эти слова! Он говорил искренне; но ситуация требовала большего, чем слова.

— Есть один человек, который, дай он только слово, сделал бы наш брак возможным.

— Ты имеешь в виду…

— Твоего брата Эрнста Августа.

— Но…

— Мы ничего у него не заберем. Мы могли бы даже заплатить за его согласие. Это должно его привлечь. Если он освободит тебя от обещания не жениться — это всё, о чем мы просим; и если он освободит тебя, ничто не будет стоять у нас на пути. Мы сможем пожениться, София Доротея будет узаконена… вот и всё, о чем мы просим.

— Думаешь, он согласится?

— Не сразу. Не сомневаюсь, ему придется дать большую взятку. Но твой брат Епископ весьма… доступен для подкупа.

— Ты предлагаешь мне поехать и поговорить с ним? Любовь моя, я намекал на это тысячу раз.

— Нет, давай пошлем канцлера Шютца. Он верный министр и станет хорошим послом. Пусть он прощупает твоего брата, и если мы потерпим неудачу…

— Да, — сказал он, — если мы потерпим неудачу… о, любовь моя, как я мог быть таким глупцом!

— Ты не был глупцом. Куда хуже было бы, если бы ты женился на Софии.

— Боже упаси.

— Насколько труднее было бы наше положение тогда. Нет, не кори себя, любовь моя. Что сделано, то сделано. Нас должно заботить будущее. И если этот план провалится, мы попробуем что-то иное. Даже если мне придется умолять самого Императора, я намерена добиться признания моей дочери твоей законной наследницей.

— Ты добьешься своего, любовь моя. Разве бывает иначе?

Элеонора была полна решимости, и вскоре после того, как Антон Ульрих уехал из Целле, заверенный, что София Доротея будет узаконена к моменту достижения брачного возраста и что богатство Георга Вильгельма, растущее с каждым годом, достанется ей, — уехал и Шютц, и путь его лежал в Оснабрюк.

***

София сидела со своими шестью фрейлинами, вышивая алтарный покров, ибо никогда не одобряла праздности. Одна из фрейлин читала вслух, пока они работали, так как София постановила: хотя пальцы заняты, ум тоже должен упражняться.

На самом деле она почти не слушала чтение, ибо мысли ее перескакивали с одного на другое. Не слишком ли велико жалованье в сто талеров, выплачиваемое этим фрейлинам? Счета по хозяйству, которые она проверяла лично, всегда повергали ее в шок. Камеристки, горничные и фрейлины… даже если взять лишь некоторых, обходились так дорого. А уж кавалеры двора — и того дороже. Это было заботой Эрнста Августа, но в одном они сходились: оба сетовали на дороговизну содержания двора. Однако, раз Георг вернулся в Целле и завел там свой элегантный офранцуженный двор, двор в Оснабрюке должен соответствовать определенному уровню.

Как указывала София Эрнсту Августу, совершенно ясно: Георг Вильгельм хочет, чтобы гости ехали в его замок и считали его главой дома. А поскольку они найдут Целле куда более величественным, чем Оснабрюк, то начнут вбивать себе в голову, что Целле — ведущий двор дома Брауншвейгов. Следовательно, Оснабрюк должен соперничать с Целле — а это дело затратное. Кравчие, камергеры, камер-юнкеры — и талеры тают на глазах.

Вдобавок расходы на детскую. За последние годы число обитателей этой важной части дома возросло. К Георгу Людвигу, которому теперь одиннадцать лет, и Фридриху Августу, десяти лет от роду, присоединились Максимилиан Вильгельм, которому сейчас пять, София Шарлотта трех лет и двухлетний Карл Филипп. Им всем нужны гувернеры, наставники, учителя фехтования, учителя танцев и пажи, а также слуги.

«Талеры, талеры, куда ни глянь», — думала София.

Она вздохнула и сказала:

— Достаточно.

Фрейлина, которая читала, поспешно закрыла книгу, и София, отложив рукоделие и дав знак другой фрейлине убрать его, оставила их и направилась в детскую.

Она несколько беспокоилась о своем старшем сыне. Умом он не был обделен, но до чего же непривлекателен. Его брат Фридрих Август был очарователен по сравнению с ним, и София втайне жалела, что старшим родился не он.

Она нашла Георга Людвига не за учебниками, а руководящим военной кампанией на столе в классной комнате — его брат Фридрих Август выступал в роли вражеского генерала. Маленьким Максу Вильгельму и Софии Шарлотте, очевидно, отвели другие роли в этой кампании, и, бедные крошки, похоже, вовсе не получали от этого удовольствия.

Фридрих Август вскочил на ноги, когда вошла мать, и отвесил придворный поклон, которому его обучили; но взгляд Софии был прикован к Георгу Людвигу, чье смуглое лицо слегка покраснело, когда он неуклюже поплелся к ней и неловко выказал почтение.

«Надо поговорить о нем с Платеном», — отметила она про себя.

— Где твой гувернер Платен? — спросила она.

Георг Людвиг покачал головой, давая понять, что не знает.

— Не смей качать головой передо мной, сударь. У тебя что, нет языка?

— Есть.

— Что есть? — потребовала ответа София.

— Язык.

— Разве тебе не следует использовать какой-нибудь титул, обращаясь ко мне?

— Да… мадам.

— Рада, что ты соизволил это сделать. Никогда не видела таких манер. И что это за игра, в которую вы играете?

— Я генерал, — пропищал Фридрих Август. — Видите ли, матушка, мои люди противостоят войскам Георга Людвига, но боюсь, он вывел свои силы на лучшую позицию.

— Жаль, что он не умеет маневрировать своими манерами с таким же искусством. — София громко рассмеялась. — Я хочу видеть Платена. Ступай, найди его и приведи в приемную. Я скоро там буду.

Фридрих Август удалился, и София с досадой посмотрела на старшего сына, который продолжал сверлить взглядом носки своих сапог.

— Георг Людвиг, — нетерпеливо бросила она, — почему ты стоишь столбом? Почему молчишь?

— А что вы хотите, чтобы я сказал? — пробормотал он.

К матери, таща за собой Карла Филиппа, подошла, нетвердо ступая, София Шарлотта; Макс Вильгельм с надеждой ждал своей доли внимания.

— Я хочу, чтобы ты сказал что-нибудь, что убедило бы нас: ты не такой уж законченный болван и грубиян, каким кажешься.

Она повернулась к Софии Шарлотте.

— Мама… — произнесла София; ее хорошенькое личико раскраснелось от волнения.

София подхватила ее на руки. Как она мила! И Карл Филипп тоже теребил ее за платье.

София села и усадила малышей к себе на колени, а Макс Вильгельм бочком подобрался ближе.

— Ну, сын мой, — сказала София, — а кем ты был в этой кампании?

— Я был генералом… маленьким.

— И ты покинул поле битвы?

Он потер пальцем мягкую ткань ее юбки и застенчиво улыбнулся ей снизу вверх.

— Возможно, это потому, что ты был всего лишь маленьким генералом, сын мой.

Макс Вильгельм пожал плечами и по-детски рассмеялся. София рассмеялась вместе с ним, и малыши присоединились к веселью.

Они были очаровательны, эти ее дети… все, кроме Георга Людвига, лишенного манер и изящества; он уже вернулся к столу и передвигал игрушечных солдатиков с такой сосредоточенностью, словно хотел показать, что они ему интереснее всего остального в комнате.

«Его бы выпороть», — с негодованием подумала София. Он был неотесан. Как же так вышло? Виноваты наставники и гувернеры. Но виноваты ли? Она уже говорила Эрнсту Августу, что начинает подозревать: из Георга Людвига никто ничего путного не сделает.

Когда он был младенцем, она говаривала, что любит его за то, что он такой уродливый. Может быть, для младенца быть уродливым и забавно, но когда ребенок вырастает в грубого, невоспитанного мальчика — это совсем другое дело.

Вернулся Фридрих Август и доложил, что их гувернер ожидает распоряжений герцогини и находится в приемной. София оставила детей и направилась к гувернеру.

Барон Франц Эрнст фон Платен был человеком мягким, но честолюбивым, полным решимости возвыситься при дворе. Получив должность гувернера детей правящего дома, он увидел в этом свой шанс. Будучи осторожным, он разбогател, и Эрнст Август был склонен благоволить ему.

— А, — сказала София, — вот и вы.

— К вашим услугам, мадам.

— Я хочу поговорить с вами очень серьезно о Георге Людвиге.

Платен напустил на себя мрачный вид.

— Вид у вас вполне соответствующий. Я нахожу его успехи крайне неудовлетворительными.

— Он не так плох, как кажется, мадам.

— Надеюсь, иначе мне впору отчаяться; но Принцу необходимо казаться лучше, чем он есть… а не хуже. Вы не согласны?

— Полностью согласен.

— И все же этот ваш ученик — грубиян, не имеющий понятия об элементарных хороших манерах.

— Мадам, он — Георг Людвиг. Если он решит вести себя определенным образом, он так и будет делать. Позвольте заметить: его познания в военной истории хороши; я уверен, что он обладает большой храбростью. Но есть предметы, которые ему неинтересны. И он отказывается блистать в светской беседе.

— Ему одиннадцать лет. Не думаю, что в его возрасте пристало устанавливать правила, что ему делать, а что нет.

— Он Принц, мадам. Он уже знает, чего хочет.

— Значит, ему придется узнать, не так ли, что принимать решения — не его дело?

— Он бывает очень упрям, — сказал Платен.

«И мстителен тоже, если ему перечат», — подумал он. Георг Людвиг годами помнил обиды, Платен был в этом уверен; и об этом стоило помнить, учитывая, что однажды он будет править вместо своего отца.

— Нужно что-то делать. Как его английский?

— Не могу сказать точно, мадам. Возможно, вы пожелаете поговорить с его наставником?

— Пожелаю, — сказала она.

— Тогда, мадам, если позволите, я узнаю и пришлю его к вам.

Радуясь возможности ускользнуть, Платен вышел и через несколько минут вернулся с Иоганном фон дем Буше, главным наставником принцев.

— Итак, — сказала София, — я спрашиваю, как продвигается мой старший сын в английском?

— Боюсь, никак, мадам.

— Никак! Но он должен говорить по-английски. Это почти его родной язык.

— У него нет способностей, мадам. Он сносно владеет другими языками, но английский ему, похоже, не дается.

— Он должен говорить по-английски. Будет позором, если он не сможет. Как вы знаете, он отчасти англичанин. Я желаю, чтобы он изучал не только английский язык, но и английскую историю, ибо это история моей семьи.

Мужчины переглянулись. Одержимость Софии Англией и англичанами была хорошо известна во дворце. Возможно, даже упрямый Георг Людвиг знал об этом, и именно поэтому закрывал свой разум для всего английского… и особенно для языка.

— Что ж, проследите, чтобы он выучил английский. И мне крайне отвратительна его неуклюжесть. Если хотите сохранить свои места, научите его хотя бы кланяться и двигаться с некоторой грацией. Возможно, однажды ему придется поехать в Англию, и мне будет невыразимо стыдно, если мои родственники увидят сына таким, какой он сейчас. Скажу вам так: мой кузен, Король Англии, — один из самых обаятельных мужчин в мире. Его манеры безупречны… и всегда были таковы. Я бы хотела, чтобы мой сын был как мой кузен.

— В вопросе манер? — пробормотал Иоганн фон дем Буше с дерзостью, заставившей Платена вздрогнуть.

Право же, ему следовало бы быть осторожнее, если он хочет сохранить свое место. Упоминать о вопиющей безнравственности Карла II в присутствии его кузины Софии было небезопасно.

София сочла нужным не заметить этой оплошности.

— Займитесь этим, — сказала она.

Затем она оставила их и направилась к мужу, ибо вопрос о неудачном характере сына тяжким грузом лежал у нее на душе.

Эрнст Август спал после плотного обеда; приблизившись, она почувствовала исходящий от его одежды и тела запах зауэркраута.

— Эрнст Август, — сказала она, — проснись. Я встревожена.

Он вздрогнул и удивленно посмотрел на нее.

— Дорогая, вряд ли сейчас подходящее время…

— Ты был очень занят, когда я хотела поговорить с тобой раньше.

Это был намек на его нынешнюю интрижку с Эстер, одной из горничных Софии. Она была слегка раздражена, желая, чтобы в своих амурных делах он выбирал кого-то рангом повыше.

— Ну, что тебя беспокоит?

— Георг Людвиг беспокоит меня, и тебя он тоже должен беспокоить.

— Что-то случилось? Я думал, он здоров.

— Здоровья у него хоть отбавляй — беда в том, что он невежа. Его манеры отвратительны; в английском он не делает успехов; он волочит ноги, как идиот; он разевает рот и заикается… Иными словами, он олух, неотесанный чурбан… и с этим надо что-то делать.

— Что?

— Возможно, его стоит отправить за границу, в Гран-тур.

— Что ж, это возможно. Полагаю, ты думаешь отправить его в Англию.

— В Англию! — вскричала София. — Я сгорела бы со стыда. К моему собственному народу… такого олуха! Ты же знаешь Карла с его изысканными манерами!

— Я слышал, он превосходно проявляет себя в спальне.

— Он Король, и ему нужны развлечения. Он не единственный, кто тратит много времени и сил в этой комнате.

Эрнст Август умолк. Он дивился ее терпимости. В его глазах это была одна из ее величайших добродетелей. Но злоупотреблять ею он не хотел.

София продолжала:

— Георг Людвиг еще не готов ехать в Англию, но я надеюсь, со временем будет. Похоже, жена моего кузена Карла бесплодна, и потомства от нее он не получит.

— Вне брачного ложа он преуспевает весьма неплохо. Ха-ха.

— Что доказывает: вина не в нем. Мы не бесплодная семья. Интересно, вспоминает ли он когда-нибудь, что я была ему обещана? Это дало бы ему пищу для размышлений при взгляде на мою детскую.

Она была несколько уязвлена тем, что Карл не попросил её руки, и, несмотря на гордость своим родством с ним, таила некоторую обиду. Да, она была гордой женщиной. Эрнст Август был рад обнаружить её уязвимость.

— Он кажется довольно беспечным, и у него есть брат.

— Да, — сказала София, — с двумя дочерьми. Кто знает, одна из них может подойти Георгу Людвигу.

— Это бы тебя восхитило! Английская жена для Георга Людвига!

— А приходило ли тебе в голову, что если одна из этих девиц станет Королевой, это может означать корону Англии для Георга Людвига?

— Ты слишком высоко метишь в своих амбициях, София.

— В этом и суть амбиций, мой дорогой муж. Я хочу, чтобы Георг Людвиг был готов… если фортуна улыбнется ему. Его грубые манеры глубоко меня шокируют. Нужно что-то делать. Думаю, как только это удастся устроить, он и Фридрих Август должны отправиться в путешествие по Европе. Не в Англию… нет, нет… Он должен исправиться, прежде чем ехать туда. Но, возможно, Италия… Франция… Что скажешь?

— Думаю, ты права, как и всегда. Если бы денег было побольше, если бы они были чуточку старше…

— Значит, вопрос стоит рассмотреть?

— Несомненно.

Пока они обсуждали возможности, которые это может открыть для их сыновей, прибыл гонец и сообщил, что Шютц, посол герцога Георга Вильгельма, прибыл в Оснабрюк.

Эрнст Август редко видел Софию в таком гневе, как в тот момент, когда Шютц изложил свое дело.

— Господин канцлер, — сказала она, — я уверена, мой муж герцог охотно покажет вам документы, подписанные вашим господином, в которых он клянется никогда не жениться.

— Мне известно о существовании таких документов, мадам, но мой господин просит о вашем снисхождении.

Эрнст Август вставил:

— Но освободить его от клятв невозможно. Даже если бы я сделал это, ему все равно пришлось бы отвечать перед своей совестью.

— Мой господин в ладу со своей совестью, милорд герцог. Его главная забота — ваша помощь в этом деле.

София кивнула мужу, и тот произнес:

— То, о чем вы просите, совершенно невозможно.

— Мы удивлены, герр Шютц, — добавила София, — что вы позволили себе стать передатчиком такой просьбы.

— Мадам, я следую своему долгу, который состоит в том, чтобы наилучшим образом служить моему господину.

— Советуя ему нарушить клятвы!

— Все, о чем он просит, — это признать его брак законным, а дочь — узаконенной.

— Все, о чем он просит — это нарушить священную клятву! — вскричала София. — И мы с мужем единодушны в этом: ответ — нет.

Шютц вернулся в Целле, чтобы доложить: надеяться на помощь из Оснабрюка бесполезно, ибо и герцог Эрнст Август, и герцогиня София твердо решили сделать все, чтобы помешать браку.

— Что ж, — сказала Элеонора, — по крайней мере, мы знаем, чего ожидать. По правде говоря, я очень быстро поняла, что София — враг. Она так и не простила тебе, что ты передал ее Эрнсту Августу, а мне — что я завоевала любовь, которую ты не мог дать ей.

— Значит, — вздохнул Георг Вильгельм, — бороться бесполезно.

— Тут я не могу согласиться, — возразила Элеонора. — Борьба только начинается.

— Но если Эрнст Август не освободит меня…

— Мы обратимся выше Эрнста Августа.

— Ты имеешь в виду?..

— Императора.

— Элеонора!

— Почему нет? Какой от этого вред? Уверена, он отнесется с сочувствием, если я точно изложу суть дела. В любом случае, я намерена поступить именно так.

— Дорогая моя, ты очень решительная женщина.

— Мне приходится быть такой. Я должна думать о будущем моей дочери.

К удивлению Георга Вильгельма, Элеонора получила ответ на свое письмо от Императора Леопольда.

Он понимает, писал он, и сочувствует; и то, о чем она просит, отнюдь не невозможно. Однако он очень занят. Ему грозят войны, которые должны быть его главной заботой. Ему приходится сражаться с турками и с Королем Франции — которому, как он знал, у Элеоноры, хоть она и француженка, нет причин быть благодарной. Он был уверен, что муж Элеоноры будет так же рад помочь ему, как он был бы рад помочь Элеоноре, будь у него такая возможность. Разумеется, сперва он должен уладить свои неотложные дела. Он нуждается в людях и оружии. Если герцог Целльский сможет помочь ему, он может быть уверен, что Император сделает все, что в его силах, чтобы отплатить за такую услугу.

Когда Элеонора прочла письмо, у нее перехватило дыхание от удивления. Письмо к Императору было дерзким жестом отчаявшейся женщины, и она не смела надеяться на такой ответ.

Что ж, вот он. Георг Вильгельм сперва должен послать людей на помощь Императору, а затем будет рассмотрена награда.

Она побежала к Георгу Вильгельму, который прочел письмо в изумлении.

Затем он посмотрел на Элеонору, и глаза его сияли гордостью.

— Ты удивительная женщина, — сказал он.

— И ты сделаешь это?

— Дорогая моя, Император может заключить с тобой сделку; будь уверена, я сделаю все… просто все, что в моих силах… о чем ты меня попросишь. Леопольд получит свои войска.

«Это был первый шаг, — подумала Элеонора. — И я сделаю остальные шаги к победе так же твердо».

София из Оснабрюка объявила открытую войну, более не притворяясь подругой Элеоноры.

Она винила Эрнста Августа за то, что он не заключил еще более жесткую сделку, когда у него был шанс. Ему следовало лишить Георга Вильгельма не только права на брак и части поместий, но и всего имущества.

Ибо приходилось смотреть в лицо печальной правде: Георг Вильгельм был намного богаче их, и хотя он содержал свой офранцуженный двор, у него не было полной детской, требующей дорогостоящего содержания.

Все, что у них было, — это их боготворимая, избалованная София Доротея.

— Должно быть, она избалованная дрянь! — кипятилась София. — И если у Элеоноры больше не будет детей, эта девчонка станет очень богатой, унаследовав всё, что у них есть.

И не довольствуясь тем, чтобы сделать ее богатейшей наследницей, Элеонора пыталась даровать ей еще и законнорожденность. Неудивительно, что Антон Ульрих облизывался. София готова была поклясться, что он проклинает тот факт, что прелестная крошка еще не в том возрасте, чтобы ее можно было тут же прибрать к рукам.

София написала своей племяннице, Елизавете Шарлотте, которая, выйдя замуж за брата Людовика XIV, стала теперь герцогиней Орлеанской. Та знала Элеонору, когда жила при французском дворе, и, будучи по натуре злобной и вредной, с радостью писала о ней Софии, выдумывая скандалы, чего, казалось, и желала ее тетка.

Эти письма часто курсировали между ними, и предметом их была Элеонора. Они давали выход своей ненависти, называя ее «этим куском мяса», «этим комком грязи» и замечая, как скандально то, что она пытается устроить свое положение при дворе немецкого принца — пусть даже и незначительного.

«Лучше расскажи мне все, что знаешь об этой женщине, — писала София, — ибо догадываешься ли ты, что она пытается сделать? Она пытается узаконить свой брак с моим глупым деверем, чтобы ее маленькая ублюдина получила титул и заключила блестящий брак. Мы обязаны перед нашим домом, перед нашей кровью предотвратить это».

Елизавета Шарлотта, не находя достаточно скандалов, чтобы насытить свой скабрезный и вечно алчущий ум, была не прочь их выдумать. Как София думает, каковы были обязанности Элеоноры в доме Принцессы Тарентской? Что Принцесса Тарентская делала в Бреде? Любой, кто жил в ее доме, автоматически прощался с репутацией. Знала ли об этом София? Елизавета Шарлотта могла бы рассказать истории об одном паже при дворе Людовика XIV. Элеонора сделала все, что знала — а знала она немало, — чтобы женить его на себе; она, конечно, потерпела неудачу и теперь, несомненно, рада этому, поскольку ей удалось одурачить герцога Целльского. А в доме Принцессы Тарентской — каковы были отношения между мужем Принцессы и этим комком грязи?

С наслаждением София читала эти письма Эрнсту Августу, который им не верил.

— Веришь ты им или нет, мы должны сделать все возможное, чтобы другие поверили.

— Думаешь, получится? Достаточно лишь взглянуть на нее, чтобы понять: она совершенно неспособна на подобные поступки… не только ради добродетели, но и ради собственного достоинства, которое у нее очень велико.

— Что ж, посмотрим.

Когда слухи достигли Целле, Элеонора знала, откуда дует ветер. И всё же она была огорчена, и чтобы выказать ей величайшее доверие, Георг Вильгельм решил купить еще поместий, которые, находясь за пределами его наследных владений, он был бы волен завещать кому пожелает. Их он оставит Элеоноре. Но прежде чем совершить покупку, необходимо было получить согласие Эрнста Августа на сделку.

Георгу Вильгельму было грустно видеть перемену в брате. Нанеся визит, чтобы сообщить о своих желаниях, он напомнил ему о старых днях, когда они вместе странствовали по Европе.

— Помилуй, брат, — сказал он, — тогда ты сделал бы для меня всё на свете.

— Тогда, — ответил Эрнст Август, — у нас не было никаких забот. И если я изменился, то изменился и ты. Раньше ты был искателем приключений, готовым на всё… а теперь стал тихим, старым женатым человеком.

— Ну, у меня есть обязанности.

— И у меня, брат, тоже.

— Я не думал, что ты когда-нибудь станешь таким жестким.

— А я не думал, что ты когда-нибудь станешь таким степенным.

— Это лишь показывает, что делают с нами обстоятельства. Так вот, насчет Вильгельмсбурга…

— Ты предлагаешь купить остров, чтобы завещать его мадам фон Харбург.

— Такова моя мысль.

— Это очень богатый и плодородный остров.

— Потому я и желаю его приобрести.

— Если эта сделка состоится, мне понадобится небольшая… комиссия. Я иду на огромную уступку, соглашаясь на покупку… а мне нужно содержать большую семью, Георг Вильгельм.

Георг Вильгельм вздохнул.

Да. Эрнст Август определенно изменился.

Приобретя остров, Георг Вильгельм занялся составлением родословной для своей Элеоноры. Он послал за французским генеалогом и предложил ему высокую плату, если тот сможет доказать, что Элеонора происходит от королей Франции. Это было сделано мастерски и предано огласке.

Увидев это, София громко расхохоталась и тут же отослала копию герцогине Орлеанской, которая позаботилась о том, чтобы дело стало предметом великой потехи при французском дворе. В ответ Герцогиня принялась составлять генеалогическое древо для своего повара, доказывая, как она заявила, что тот происходит от Карла Смелого. Элеонора понимала, что они с Георгом Вильгельмом выставили себя в довольно глупом свете, но пропасть между дворами Оснабрюка и Целле стала шире, чем когда-либо.

Элеонора и София перестали встречаться, если только это не было абсолютно необходимо, и тогда их поведение по отношению друг к другу было ледяным.

Шло время после неофициальной помолвки Софии Доротеи с сыном Антона Ульриха, но решимость Элеоноры не слабела.

В конце концов она добьется согласия Императора на узаконивание ее брака и рождения дочери.

Чтобы гарантировать это, Георг Вильгельм лично повел отряд своих людей сражаться под знаменами Императора, когда стало ясно, что такова воля Леопольда.

Элеонора терпела одиночество без него; даже это, думала она, стоит того ради Софии Доротеи.

АВАНТЮРИСТКА

В карете, трясшейся по дороге в Оснабрюк, сидели две молодые женщины и мужчина, явно их отец. Старшей из девушек было около двадцати трех лет, младшей — шестнадцать. Они были статными красавицами, и старшая, в частности, отличалась живым и настороженным видом; ее большие глаза были внимательны, когда она время от времени поглядывала в окно на проплывающий мимо пейзаж.

— Ты найдешь это переменой после Парижа, — сказал отец.

— Несомненно, — ответила старшая.

— Я любила Париж, — сказала младшая.

— Но Париж, моя дорогая Мария, — едко напомнила ей сестра, — не любил тебя.

— Как бы я хотела быть при дворе! Не думаю, что по эту сторону Рая найдется место, сравнимое с ним. Ты тоже так думала, Клара. Признай это.

— Для меня Раем было бы место, где со мной обращаются как с ангелом.

— А тебе довольно ясно дали понять, что ты там нежелательна. Я удивлена, Клара, что ты не осталась и не стала бороться.

— Глупенькая моя маленькая Мария, неужели ты думаешь, я бы не осталась, будь у нас хоть шанс? Папа узнал от агентов самой Монтеспан, что нам лучше убраться, иначе нам же будет хуже.

Их отец вздохнул.

— Идти против них было бесполезно, — согласился он. — Я надеялся устроить вас обеих во Франции. Я видел для вас блестящее будущее… но не сложилось.

— И совершенно справедливо, — сказала Клара, которая явно верховодила в семье. — Нас бы никогда не подпустили близко к Королю. Французский этикет — самый строгий в мире. В Оснабрюке всё будет иначе.

— Клара права, — согласился граф Карл Филипп фон Майзенбург. — Видит Бог, что бы они состряпали против нас. Во Франции мужчин и женщин устраняют быстро. Летр-де-каше… и человека увозят прочь, и больше о нем никто не слышит. Я понял, что нам нужно убираться… и быстро.

— И всё потому, — добавила Клара, — что у тебя две красивые дочери!

— Красивые девушки не такая уж редкость при дворе Франции, дорогая моя. Просто так вышло, что у меня есть дочь, которая и красива, и умна. Это расценили бы как угрозу… и расценили.

— Что ж, к черту Париж. К черту Короля-Солнце. Мы попытам счастья в Оснабрюке.

— Оснабрюк! — вздохнула Мария. — Кто вообще слышал об Оснабрюке?

— Мы позаботимся о том, чтобы о нем услышали, — напомнила ей Клара.

— О, Клара, я и вправду верю, что ты это сделаешь.

— Ты всегда должна слушать сестру, Мария, — сказал отец. — Она знает, как лучше поступить.

— Меня довольно сильно привлек Оснабрюк, когда я услышала о Князе-епископе, — призналась Клара.

— Эрнст Август — Князь-епископ Оснабрюка, — пробормотал граф Карл Филипп.

— Человек, — продолжила Клара, — который стремится стать Великим Монархом.

— Он ненавидит французов, — вставил граф. — Его главный враг — Людовик. И все же…

— И все же, — закончила Клара, — он хотел бы быть как Людовик во всем. Я слышала, он пытается создать миниатюрный Версаль в Оснабрюке, содержит любовниц и пытается внушить себе, что они так же великолепны, как мадам де Монтеспан. Я уверена, он заинтересуется двумя юными леди, недавно прибывшими из Парижа… одетыми по последней парижской моде, выглядящими как придворные дамы… причем дамы двора Людовика… умными, красивыми, сияющими французским лоском.

Граф Карл Филипп хлопнул себя по бедру.

— Ты своего не упустишь, дочь. Клянусь, ты поправишь состояние семьи.

— Его жена стареет; она родила много детей, и хотя в некоторых вопросах она поступает по-своему, в других она терпима. Ее не стоит бояться.

— Герцогиня София принимает тот факт, что мужчины — то есть правители — должны иметь любовниц.

— Она мудрая жена. Я жажду познакомиться с Эрнстом Августом.

Клара откинулась на обивку кареты и закрыла глаза.

Она была возбуждена. Мысль о приключении всегда бодрила ее. Было обескураживающе — более того, унизительно — быть изгнанными из Парижа вот так; и все же в некотором роде это льстило. Почему им приказали уехать? Потому что сикофанты, окружавшие короля Франции, боялись их, боялись, что она, Клара Елизавета фон Майзенбург, может привлечь внимание Короля и приобрести слишком большое влияние на него. Красивые женщины привлекали внимание Короля, но боялись тех, кто обладал умом в сочетании с красотой.

Они видели в ней задатки королевской фаворитки — не той женщины, с которой он забавляется несколько недель, а любовницы Короля, способной стать самой важной женщиной в стране; а все знали, что именно женщина, ставшая главной фавориткой, правит Королем, а значит, и страной.

Клара знала, что обладает всеми качествами, чтобы править. Поэтому было унизительно быть изгнанной с блистательного двора Франции, чтобы пробовать свои таланты при дворе поменьше.

И все же они поступили мудро, приехав сюда. Во Франции было слишком много врагов. В Оснабрюке никто не поймет, кто они такие, пока битва не будет выиграна.

Она уже решила, что возьмет себе Эрнста Августа; а для Марии есть сын, Кронпринц, который пока еще мальчик и, как говорят, угрюм. Вероятно, он неопытен. Если она сама будет давать советы Князю-епископу, а Мария будет держать в рабстве его старшего сына, это будет означать, что девицы Майзенбург правят, как им и предначертано.

Карета въезжала в Оснабрюк, и все семейство жадно озиралось по сторонам.

— Здесь не как в Париже, — пожаловалась Мария.

— Дура! — огрызнулась Клара. — А ты чего ждала?

— Ну-ну, девочки, — пробормотал Граф, — без ссор. Помните, семья должна держаться вместе.

Карета остановилась перед гостиницей, которая показалась девушкам маленькой и убогой.

— Наше жилье, — сказал Граф, — пока не найдем получше.

Они вышли, и хозяин вышел поприветствовать их.

Гости из Парижа! Это было важное событие. Лучшие свободные комнаты? Непременно!

Клара стояла, презрительно оглядываясь; из кухни доносился запах зауэркраута.

— Фу! — пробормотала она. — Сразу понятно, что мы не в Париже.

Завоевать Оснабрюк оказалось не так легко, как воображали Майзенбурги. Герцогиня София зорко следила за тем, кого допускают в замок, и не видела причин, почему там должны приветствовать графа фон Майзенбурга и его дочерей. Они прибыли из Франции, а французов она не жаловала. Вот приедь они из Англии, она, возможно, приняла бы их весьма любезно. Они не были богаты и вынужденно сняли скромное жилье, и в первый год их пребывания в Оснабрюке казалось, что эту крепость так же трудно взять штурмом, как и Париж. В Париже их хотя бы считали опасными; здесь же их попросту не замечали.

Клара мерила шагами спальню, которую девушки были вынуждены делить, и в ярости сжимала кулаки.

— Мы теряем время, говорю тебе. Драгоценное время.

«Клара и вправду теряет», — подумала Мария, радуясь своим семнадцати годам — возрасту, столь отличному от двадцати четырех.

— Все, что мы получаем, — это новости двора; все, что мы видим, — это проезжающего мимо Князя-епископа.

— Он и правда посмотрел на окно и улыбнулся, словно ты ему понравилась, — рискнула заметить Мария.

— Словно я ему понравилась! — вскричала Клара. — Если бы только я могла получить место фрейлины у Герцогини!

Но надежды, казалось, не было. Граф делал все возможное, но Герцогиня София не желала расширять свой штат.

Сестры видели, как Кронпринц и его брат отправились в Гран-тур со своими наставниками Платеном и Буше.

— Младший брат красивее, — заметила Мария.

— Но нам интереснее старший.

— Я бы не хотела ложиться с ним в постель!

— Значит, ты дура. Ты должна прямо сейчас планировать, как это сделать.

— Клара! Эти безумные планы! Неужели ты думаешь, что когда-нибудь появится шанс их осуществить?

— Говорю тебе, я не собираюсь всю жизнь сидеть у окна и смотреть на процессии. Я стану их частью… и буду в самом центре.

Мария вздохнула. Было время, когда она верила, что Клара добьется всего, что задумала. Только теперь она начала сомневаться.

Жизнь в Оснабрюке была скучной. Зачем они вообще приехали сюда? Клара задавала этот вопрос отцу по двадцать раз на дню. Он и сам задавался тем же вопросом. Денег у них было очень мало. Кто бы мог подумать, вопрошал он в ответ, что в таком месте, как Оснабрюк, трем талантливым людям будет так трудно добиться внимания?

Дело в том, указывала Клара, что они слишком талантливы. Люди относились к ним с подозрительностью.

На их французские манеры обращали внимание, когда они проходили по узким улочкам; над их французскими нарядами публично хихикали и тайно восхищались.

Настал день, когда Принцы вернулись из Гран-тура, и в замке должен был состояться праздник в честь их возвращения.

Раз уж они путешествовали за границей, было бы забавно показать им что-нибудь иностранное — нечто похожее на то, что они, вероятно, видели в своих странствиях. Это доказало бы, что Оснабрюку есть что предложить, и это не сильно отличается от увиденного ими на чужбине.

Посетитель из замка нанес визит графу фон Майзенбургу. Он ведь бывал во Франции, не так ли? У него две дочери — судя по всему, весьма привлекательные юные леди. Если они пожелают принять участие в празднике, им это позволено. Возможно, они могли бы спеть несколько песен на французском, что развлекло бы юных Принцев.

Пожелают ли они!

Клара едва не обезумела от радости.

Когда гость ушел, она воскликнула:

— Это возможность, которой мы ждали. Теперь… если мы не продвинемся дальше, это будет только наша вина.

В жилище Майзенбургов закипела бурная деятельность. По полу были разбросаны шелка и кружева. Им приходилось шить платья самим, ибо портниху они позволить себе не могли; и, как сказала Клара, их наряды должны оставаться в тайне. Они не хотели, чтобы кто-то их скопировал.

Понимает ли Мария важность этого события?

Мария заверила свою властную сестру, что понимает.

— Ты будешь одета в этот лиловый шелк. Смотри. Он тебе идет. Ты выглядишь так мило… милее любой здешней девицы. Ты обязана быть такой. И убедись, что улыбаешься юному Принцу. Он должен восхищаться тобой настолько, чтобы решиться сделать тебя своей любовницей.

— Он так молод и… очень уродлив.

— Будь благодарна за это. Тебе же будет легче.

Мария поморщилась, но ослушаться Клару было нельзя.

Клара, не упуская ни единой возможности, явилась в замок и добилась встречи с устроителями праздника. Она заявила, что желает знать, сколько времени ей будет отведено и будут ли они с сестрой выступать перед Герцогом и Герцогиней.

Пока она объясняла цель своего визита, заглянул Франц Эрнст фон Платен, гувернер Принцев, и, поскольку с ним, казалось, обращались с некоторым почтением, Клара приняла любезный вид и спросила, не может ли он ей помочь.

— Если я могу быть вам чем-то полезен, это доставит мне огромное удовольствие, — галантно произнес Платен.

Клара опустила свои дерзкие и красивые глаза.

— Уверена, что можете. Мы с сестрой недавно прибыли из Франции, и нас пригласили выступить на празднике.

— Вы, должно быть, дочь графа фон Майзенбурга.

— Как проницательно с вашей стороны! Поскольку мы приехали из Франции, нас пригласили выступить во французской манере для развлечения Принцев.

— Вижу, нам всем очень повезет.

— Вы добры, что говорите так, но мы с сестрой немного встревожены, так как не совсем уверены, чего от нас ожидают.

— Уверен, вам достаточно будет лишь появиться, чтобы всех очаровать.

— Увы, не все так добры, как вы… э-э…

— Платен. Франц Эрнст фон Платен, гувернер Кронпринца и его братьев.

— О! — глаза Клары сверкнули. — Тогда вы можете мне помочь. Ожидается ли, что мы будем выступать перед Герцогом и Герцогиней?

Платен задумался.

— Ну… э-э…

Дух Клары начал падать, но она собралась с силами.

— Я буду с вами откровенна. Мы не очень богаты. Вы знаете, каково это — быть благородного происхождения, но бедным. Мы приехали сюда искать места при дворе, но пока не смогли добиться даже аудиенции.

— Герцогиня София держит дела дома в жесткой хватке.

— И все же я чувствую, что если бы получила возможность показать ей, что не опозорю ее двор… то есть я и моя сестра. Моя сестра красавица.

— Охотно верю — если она похожа на вас.

— Она очень похожа на меня… но моложе.

— Уверен, ваши годы — хотя я отказываюсь верить, что их много — лишь добавили вам очарования.

— Какие приятные комплименты вы говорите! Я не знала, что это в обычае у немцев. Впрочем, это меня радует, ибо я знаю, что вы мне поможете.

— Всем, чем смогу.

— Я хочу быть уверенной, что мы с сестрой получим возможность продемонстрировать свои таланты Герцогине… и Герцогу.

— Тогда вам следует выступать в начале представления, ибо Герцог может утомиться и удалиться рано.

— Можно ли это устроить?

— Я мог бы это устроить.

— А выступать мы будем в зале замка?

— Если будет тепло и солнечно, то на открытом воздухе. Как будет называться ваше выступление?

— Пастораль.

— Фройляйн фон Майзенбург представляет Пастораль…

— Нет… нет. Pastorale Ordonnée par Mesdemoiselles von Meisenburg. Видите ли, суть в том, что мы только что прибыли из Франции, и именно по этой причине нам дали эту возможность.

— Я позабочусь о том, чтобы у вас была любая возможность, мадемуазель фон Майзенбург.

Она ослепительно улыбнулась ему.

— Мы еще встретимся, — сказал он.

— Надеюсь, что так, — ответила она.

Покидая замок, она ликовала. Наконец-то у нее появился друг внутри — и друг важный, раз уж он гувернер Кронпринца.

Подшивая свое голубое шелковое платье, она много думала о Франце Эрнсте фон Платене. Было в нем что-то, что привлекало ее. Слабость рта, возможно. Из него можно будет лепить что угодно.

В парке замка пастушки в элегантных костюмах на французский манер приковали внимание собравшегося двора. Меньшая из двух была и впрямь очень хорошенькой; ее волосы, высоко взбитые, с локоном, ниспадающим на плечо, были украшены цветами; щеки были деликатно и умело подкрашены, а глаза — самую малость подведены черным, чтобы казаться больше, чем на самом деле.

Ее сестра, столь же элегантная — а может, и более, — все же была лишена изящного очарования Марии. Ее огромные темные глаза сверкали ярко, но тревожно, обегая собравшееся общество.

«Мы должны произвести впечатление!» — думала она.

Танцуя так, как их учили в Париже, и распевая на французском, она замечала, какое впечатление Мария производит на Кронпринца, который таращился на нее, слегка приоткрыв рот, с похотью во взоре. «Бедняжка Мария! — подумала Клара, впрочем, с ликованием. — Но он такой мальчишка — ему едва ли больше тринадцати».

Готов к экспериментам, разумеется. Но от тринадцатилетнего мальчишки проку мало.

Глаза Клары были устремлены на Герцога; вот почему она заметила, как он слегка зевнул. Неужели снова провал?

Герцогиня София милостиво улыбалась. У молодых женщин была определенная грация, и это ее радовало. Они говорили на хорошем французском, но слышать такую французскую речь — это всегда напоминало ей о враге в Целле, и мысли ее уносились далеко от происходящего. Что еще выдумает мадам фон Харбург? Каким новым ходом она их поразит? Мадам фон Харбург, похоже, становилась слишком дружелюбна не только с герцогом Антоном Ульрихом Вольфенбюттельским, но и с Императором Леопольдом.

Две сестры приблизились к Кронпринцу и своими приятными голосами запели приветственную песню.

Георгу Людвигу понравилось. София видела, как он едва ли не облизывается, глядя на младшую девушку. Он будет таким же, как его отец. Она вздохнула. Что ж, у них должны быть любовницы. Пока он женится на той жене, которую она ему выберет, какая разница, какие у него любовницы? Впрочем, он еще молод. Тринадцать лет. Слишком юн, чтобы заводить постоянную любовницу. Пусть пока довольствуется служанками — чем он, как она полагала, и занимался. Необходимая часть мужского бытия.

Как же стараются эти женщины. Неужели они пытаются соблазнить Георга Людвига!

Она взглянула на Эрнста Августа. Тот почти спал.

— Ради всего святого, — пробормотала она, — постарайся выглядеть хоть немного заинтересованным.

— А, да. Весьма очаровательно. Весьма очаровательно.

Чего можно ожидать, спросила себя София. Он не так молод, как ему хотелось бы притворяться. Он по-прежнему охотится долгими часами, занимается делами, а потом полночи не спит с какой-нибудь юной девицей в постели. Он вернулся к Эстер. Что он нашел в этой потаскухе? — гадала София. Возможно, то, что она так явно потаскуха. Впрочем, какая разница. Если не Эстер, будет другая.

Пастораль закончилась. Женщины кланялись. Георг Людвиг смотрел, отвисив челюсть, а его гувернер Платен и наставник Буше дико аплодировали.

— Некоторые, очевидно, наслаждались представлением больше твоего, — шепнула София Эрнсту Августу.

— Отличная идея… эти развлечения. Делают их счастливыми.

— Нет сомнений, — ответила София, — что некоторых из них это и впрямь делает очень счастливыми.

***

Вернувшись в свое жилье, Клара сорвала с себя голубое атласное платье.

— Столько усилий впустую! — вскричала она.

— О, Клара, как ты можешь так говорить?

— Герцог спал.

— Я думала, Принца это весьма позабавило. — Мария взяла зеркало и изучила свое круглое хорошенькое личико.

Клара выбила зеркало у нее из рук.

— Дурочка, — сказала она, — какой в этом толк? Он ребенок. Какой от него прок?

— Он вырастет.

— Как и ты... и другие. Говорю тебе, в этом месте ловить нечего. Мы уезжаем. Я поговорю об этом с отцом прямо сейчас.

— Куда нам ехать?

— Туда, где наши таланты оценят выше.

— Я слышала, в Целле Герцог ценит только свою жену и дочь.

— Я думала не о Целле.

— А где же тогда?

— Мне нужно подумать. Одно я знаю точно: здесь нам ничего не светит.

В комнату вошел отец.

— Дочери мои дорогие, — сказал он, — вы были великолепны.

— Кажется, вы единственный, кто так считает.

— Ерунда. Я только и слышал разговоры о вас обеих.

— Много ли нам от этого проку.

— Вы произвели прекрасное впечатление. На что еще вы могли надеяться?

— На то, что мне удастся не дать Герцогу уснуть.

— Он очень занят государственными делами.

— Большая часть его дел вершится в его спальне.

— Ну, чего ты ожидала?

— Что он удостоит нас хотя бы взглядом. Неужели мы не отличаемся от его жирных немецких свиноматок?

— Тише, Клара.

— Я сама решу, когда мне молчать.

Граф стушевался перед гневом дочери. В семье признавали, что правит всем Клара; так повелось последние пять лет.

— Герцогине, похоже, понравилось ваше выступление, — примирительно предположил Граф. — Возможно, она предложит вам место...

— Потому что мы хорошо танцуем и поем? Сомневаюсь... очень сомневаюсь. Послушайте. Нам нужно все очень серьезно обдумать. Оснабрюк нам бесполезен. Надо двигаться дальше. Мы и так потеряли достаточно времени.

— Сомневаюсь, что у нас хватит денег расплатиться с долгами.

— Долги! Значит, уедем, не заплатив. Я не собираюсь оставаться здесь... и тратить время попусту.

Слуга у двери уже дважды поскребся, не будучи услышанным.

Клара повернулась и сердито посмотрела на женщину. Что та подслушала? Что они говорили о долгах? Это сводило с ума — сплошное разочарование.

— Это оставили посыльные из замка, мадемуазель, — сказала служанка.

Клара выхватила свертки.

Один был адресован ей, другой — Марии.

Клара открыла свой первой, все еще удерживая сверток Марии.

Внутри была брошь с мелкими камнями — милая блестящая вещица. К ней прилагалась записка. Примет ли она этот скромный знак большого восхищения? Он слушал ее выступление как завороженный. Никогда в жизни он не был так очарован. Он надеется, что сможет нанести ей визит. Подписано: Франц Эрнст фон Платен.

Смеясь, Клара открыла сверток Марии. Там была брошь, немного похожая на ту, что подарил ей Платен, с похожим посланием, полным восхищения и надежды на скорую встречу. Подписано: Иоганн фон дем Буше.

Клара бросила подарки и письма на стол. Мария и Граф подбежали взглянуть на них, а Клара молча наблюдала.

Они выжидающе повернулись к ней, и она сказала:

— Что ж, мы намеревались заполучить Герцога и Принца. Наши усилия не пропали даром совсем. У нас есть утешительные призы.

Граф спросил:

— И ты все еще планируешь покинуть Оснабрюк?

— Нет, — улыбнулась Клара. — Думаю, я бы хотела задержаться в Оснабрюке.

Это было, конечно, не то, на что она надеялась, но отчаиваться она не собиралась.

Была старая пословица, которую она выучила во Франции: Petit à petit les oiseaux font leurs nids — мало-помалу птицы вьют свои гнезда. Она должна помнить об этом. Платен одурманен. Он никогда не знал никого, подобного ей. И Буше испытывает то же к Марии. Клара была деятельна; она разузнала об этих мужчинах все, что могла. Тот факт, что они отвечают за Принцев, должен давать им влияние при дворе, а это весьма желательно, при условии, конечно, что у них хватит ума этим воспользоваться. В этом она сомневалась. Платен был слабаком, а слабость она презирала, ибо в этом пороке никто не мог обвинить ее саму. Но бывают случаи, когда слабость мужа может стать одним из его величайших достоинств, и часто для амбициозной жены нет ничего лучше, чем податливый супруг. Платен жаждал стать ее другом, а за Марией с интересом ухаживал его друг и коллега-гувернер Буше. В их намерениях ошибиться было невозможно.

Граф робко спросил дочь, что она думает о сложившемся положении.

Клара ответила:

— Я этого не планировала. Так уж вышло. Но я ни на мгновение не допускаю мысли, что замужество станет помехой моим планам… скорее подспорьем.

Граф с изумлением уставился на дочь. Значит, она по-прежнему метит на самую вершину власти.

— Платен полагает, что ему не составит труда подыскать место при дворе для своей жены.

— Понятно.

Клара рассмеялась.

— Это один из способов взять крепость штурмом.

Через несколько месяцев после того, как сестры разыграли пастораль в замковом парке, Клара вышла замуж за Платена, а Мария — за Буше.

Оттуда было рукой подать до двора герцогини Софии; и поскольку одним из заветных желаний его жены было стать фрейлиной, как только место освободилось, ее любящий муж добыл его для нее.

Так неудача, казавшаяся неизбежной, обернулась успехом; и Клара смогла приступить к настоящему делу, ради которого она и приехала в Оснабрюк.

МАЛЕНЬКИЙ СКАНДАЛ

София Доротея проснулась рано и с наслаждением потянулась в постели. Стояло золотое сентябрьское утро — день ее рождения.

Неделями в замке звучал приглушенный шепот; родители переглядывались при упоминании определенных вещей, и она знала, что они готовят приятные сюрпризы к этому дню. Слуги важно суетились; из кухонь доносились волнующие ароматы; и горожане выкрикивали поздравления, когда она выезжала на прогулку с отцом или матерью — казалось, даже они разделяли общее веселье.

Это было утешительно, это было восхитительно — по правде говоря, быть Софией Доротеей Целльской было самым большим счастьем на свете.

Ее мать была самой красивой женщиной в мире; отец — самым снисходительным из отцов; а она — их обожаемым и единственным ребенком. Иногда она жалела, что у нее нет братьев и сестер, но будь они у нее, она, конечно, утратила бы толику своей значимости. Стоило ли оно того? Это был один из вопросов мира Софии Доротеи. Случались моменты, когда в доме воцарялась тишина; когда ей казалось, что может появиться братик или сестренка; но все это ничем не кончалось, и вот она здесь — царит безраздельно — маленькая Королева Целле, как ее называли в городе.

Весь день в замке будут развлечения. Все должны знать, какой сегодня важный день. День, когда празднуется рождение Софии Доротеи.

София Доротея рассмеялась; она посмотрела на каминную полку, поддерживаемую четырьмя купидонами; когда она была совсем маленькой, то верила, что они и вправду держат ее; она лежала в постели и ждала, когда они пошевелятся, гадая, рухнет ли полка на пол. Маман объяснила, что купидоны приносят любовь. В замке определенно царила любовь. Они так нежно любили друг друга — Папа, Маман и София Доротея. Никогда еще не было такой любви, как у них, — так говорила Маман; и благодаря ей они будут счастливы во веки веков.

— Во веки веков, — пропела София Доротея.

Она выскользнула из кровати в алькове и прошлепала через комнату, через открытую дверь в классную. Ее покои состояли из трех комнат, переходящих одна в другую: спальни, классной и гостиной. В классной были два больших окна, и она любила, стоя на коленях, смотреть на липы и ров. Ров нужен для их безопасности, говорила Маман, безопасности от злых дяди и тети из Оснабрюка, которые их не любят.

Софии Доротее нравилось дрожать при мысли о злых дяде и тете из Оснабрюка; это придавало настоящий смысл безопасности Целле и делало любовь родителей еще драгоценнее.

Сегодня будет бал; она знала это по приготовлениям в бальном зале. Возможно, за рвом, в деревянных домах города, люди просыпаются и говорят: «Знаете, какой сегодня день? Седьмой день рождения Софии Доротеи, маленькой Королевы Целле».

Они наденут свои лучшие одежды и придут в замок, а она будет с Папой и Маман, и все будут улыбаться и выкрикивать поздравления по-немецки. Ей больше нравился французский, потому что на нем она всегда говорила с Маман, когда они были одни; но, конечно, иногда нужно говорить и по-немецки.

Голоса снаружи. Еще слишком рано. Но дверь отворилась, и вошла Маман с охапкой свертков, а за ней Папа, у которого руки были заняты так же.

Они вошли в покои.

— Так она уже встала!

Она спряталась за шторы, а потом выскочила на них. Они бросили свертки на кровать, и Маман подхватила ее на руки.

— С днем рождения, моя дорогая.

— С днем рождения, моя дорогая Маман, — ответила София Доротея; ведь Маман говорила, что они всегда будут делить все — радости и печали, так что это был и ее день рождения тоже.

Элеоноре пришлось сдерживать чувства, глядя на ребенка, который с каждым днем становился все прекраснее. Ее волосы были черными, глаза — большими и сияющими; лицо — идеальный овал, кожа такая гладкая и свежая; но дело было не только в этом — грация, шарм, изящество, которые, как уверяла себя Элеонора, были целиком французскими.

Она любила это дитя так неистово, что ее привязанность к Георгу Вильгельму казалась почти незначительной в сравнении с этим чувством.

— Я тоже здесь, — сказал Георг Вильгельм. — С днем рождения, моя дорогая.

— Спасибо, Папа.

Она очень любила его, но не делила с ним все так, как с Маман. Любить больше всех можно только одного.

— А почему ты не в постели? — спросил Георг Вильгельм с притворной строгостью.

— Я хотела взглянуть на утро дня рождения.

Они рассмеялись и сели на кровать, открывая подарки.

Вечером был бал в честь праздника, и София Доротея должна была открыть его со своим партнером.

Она помнила все па, которым учил ее танцмейстер, наблюдавший сейчас с опаской; но ему не стоило волноваться. Она любила танцевать.

Ее партнером был высокий мальчик — самый красивый мальчик, какого она когда-либо видела, решила она.

Он легко держал ее руку, и глаза его улыбались. Она была рада, что он ее партнер.

Остальные тоже вступали в круг — Папа танцевал с Маман; и тетя Анжелика с мужем, графом де Рёйссом. София Доротея не слишком любила тетю Анжелику; та была не так красива, как Маман, и склонна немного обижаться на всю ту преданность, которой осыпали ее юную племянницу. София Доротея слышала, как тетя Анжелика называла ее une enfant gâtée — избалованным ребенком.

Она не была избалована. Маман так не считала — и Папа тоже, — а София Доротея была уверена, что они знают гораздо лучше тети Анжелики. Интересно, подумал ли так ее кавалер.

— А ты? — спросила она, забыв, что произнесла свои мысли вслух.

— Я не совсем расслышал…

— Ты думаешь, я избалованный ребенок?

— Я знаю тебя недостаточно хорошо, но надеюсь исправить это. Если нет, в чем я уверен, то это потому, что у тебя слишком добрый нрав и ты слишком разумна; а если да — что ж, значит, это вина других.

Смех Софии Доротеи прозвенел колокольчиком.

— Какие смешные вещи ты говоришь.

— Я рад, что они тебя забавляют.

— Ты не живешь в Целле?

— Я поживу здесь некоторое время.

— Что значит «время»?

— Год… два… может быть, три.

— Это я называю «жить в Целле». Я рада.

— Почему?

— Потому что ты мне нравишься. Ты всегда будешь танцевать со мной, когда будет бал.

— Спасибо.

— Я хорошо танцую?

— Просто превосходно.

— Кто ты, кроме того, что танцор?

— Солдат.

— Ты приехал сюда сражаться?

— Учиться сражаться и… другим вещам.

— Почему?

— О, потому что в благородных домах есть обычай воспитывать сыновей вдали от дома.

— Значит, ты будешь жить здесь? Ты будешь мне как брат.

Она склонила голову набок и улыбнулась ему. Еще один человек, который будет ее любить, баловать? Она была довольна.

— Это самый счастливый день рождения в моей жизни, — объявила она.

Танец закончился, и она должна была подвести партнера к матери; ей хотелось, чтобы Элеонора знала, как она счастлива.

— Но сперва, — сказала она, — я должна узнать твое имя, ведь как я скажу маме, кто ты, если сама не знаю?

— Кёнигсмарк, — ответил он. — Филипп Кристоф Кёнигсмарк.

— Идем, — сказала она и вложила свою руку в его. — Я покажу тебя маме.

Элеонора искала ее, и девочка крикнула:

— Маман, смотри. Это мой новый друг.

Дни стали более захватывающими. Едва проснувшись, София Доротея бежала к окну, чтобы посмотреть, нет ли в замковом парке Филиппа Кёнигсмарка. Если он был там, то махал ей рукой. Они вместе ездили верхом; он рассказывал ей о Швеции, и было интересно слушать о странах, отличных от Франции, о которой так часто говорила мать, и Италии, постоянно всплывавшей в беседах отца.

Филипп рассказывал ей о великом роде Кёнигсмарков и о том, как они прославились по всей Европе в качестве великих воинов.

Жизнь стала куда интереснее с того седьмого дня рождения, когда она впервые встретила Филиппа.

Именно Анжелика была виновницей того, что случилось. София Доротея не знала об этом, иначе ее неприязнь к тетке переросла бы в ненависть.

Однажды Анжелика пришла в покои сестры и сказала:

— Элеонора, я хотела бы поговорить с тобой наедине.

Элеонора с удивлением посмотрела на сестру и спросила, что ее тревожит.

— София Доротея, — ответила Анжелика.

Элеонора побледнела.

— Что ты имеешь в виду?

— О, не расстраивайся. Она здорова… возможно, даже слишком. Несколько минут назад я прошла мимо нее в конюшне, она была с этим мальчишкой Кёнигсмарком. Именно это заставило меня решить, что я должна поговорить с тобой.

— О чем ты говоришь, Анжелика?

— Приходило ли тебе в голову, что София Доротея развита не по годам, а Кёнигсмарку шестнадцать лет… почти семнадцать?

— Ты же не намекаешь…

— На свой детский лад София Доротея влюблена в этого мальчика.

— Пока это по-детски…

— Но он-то уже не дитя, не так ли?

— Дорогая моя Анжелика!

— О, ты как все матери. Твое дитя не такое, как все остальные. Неужели тебе не приходило в голову, что эти двое могут, по крайней мере, захотеть поэкспериментировать?

— На что ты намекаешь?

— Только на то, что я видела, как София Доротея бросилась ему на шею и заявила, что он никогда, никогда не должен уезжать.

— Она еще ребенок.

— Что ж, прекрасно, если ты готова позволить ей рисковать…

— Ты знаешь, я никогда не позволю ей подвергаться риску.

— Более того, как ты думаешь, каков мотив графа Кёнигсмарка, приславшего сюда своего сына? София Доротея будет богатой наследницей.

Элеоноре стало не по себе.

— Спасибо, Анжелика, — сказала она. — Я подумаю об этом.

Когда сестра ушла, Элеонора подошла к окну и посмотрела на ров.

«Она развита не по годам, — подумала она. — Может случиться беда. Она так прелестна, а он удивительно красивый юноша. Шестнадцать. Скоро семнадцать. Уже едва ли мальчик».

Элеонора отправилась искать Георга Вильгельма, который сидел на солнце у открытого окна; он поднял голову и улыбнулся, когда она вошла.

— В этом году таких дней будет немного, — сказал он, словно оправдывая свою лень.

— И ты решил насладиться ими сполна?

Он потянулся к ее руке и с нежностью посмотрел на нее снизу вверх.

— Тебя что-то тревожит, дорогая?

— То, что Анжелика только что сказала о Софии Доротее и Филиппе Кёнигсмарке.

— И что она могла сказать?

— Что Кёнигсмарки прислали его с определенной целью… женить на нашей дочери. И что София Доротея слишком привязана к нему, а он уже не просто мальчик.

— И это тебя беспокоит?

— Ты же знаешь, что София Доротея предназначена Августу Фридриху Вольфенбюттельскому.

— Это случится не раньше, чем через год или два.

— Она очень привязана к этому мальчику, Георг Вильгельм. А что, если она привяжется к нему слишком сильно?

— Любовь моя, ты говоришь о ребенке. Их привязанности меняются каждую неделю.

— Я не замечала такого за Софией Доротеей.

«Нет, — подумала Элеонора, — София Доротея любила мать неизменно с тех пор, как начала осознавать себя. Она была не из тех, кто меняет свои привязанности».

— Ну, и что ты хочешь сделать, моя дорогая?

— Думаю, было бы разумно найти предлог и отослать мальчика. Я не вынесу, если нашему ребенку причинят боль. Будет ужасно, если она почувствует склонность к этому мальчику, а потом будет вынуждена принять Августа Фридриха. Я хочу, чтобы Филипп Кёнигсмарк уехал… и мы должны чаще приглашать сюда Вольфенбюттелей. Я хочу, чтобы наша дочь знала человека, за которого выйдет замуж, хочу, чтобы она научилась любить его до того, как ее заберут у нас. Ну, что скажешь, Георг Вильгельм?

— Ты все сказала, дорогая. Мы дипломатично отошлем юного Кёнигсмарка, и его место в сердце нашей дочери займет Август Фридрих.

Элеонора наклонилась и поцеловала его.

— Спасибо, — сказала она. — С тобой я чувствую себя в такой… безопасности. Я знаю, что пока мы вместе, ничто не может причинить нам вреда.

Годы начали утекать. София Доротея была так глубоко огорчена, когда Филипп Кёнигсмарк покинул Целле, что Элеонора поняла, насколько она была права, отослав мальчика. Но София Доротея все еще была ребенком, и Элеонора решительно взялась за то, чтобы заставить ее забыть о потере. Ей не вполне это удалось, и долгое время после отъезда Филиппа София Доротея с грустью упоминала о нем: «Филипп сказал бы так», «Филипп сделал бы это так».

Анжелика была права. София Доротея, проводя столько времени среди взрослых, была развита не по годам.

Август Фридрих часто приезжал в Целле, и они с Софией Доротеей стали хорошими друзьями. В его обществе она не находила того оживления, что в обществе Филиппа Кёнигсмарка, но, по крайней мере, он ей нравился, и Элеонора была довольна, что ее любимое дитя будет избавлено от ужаса, который приходилось терпеть стольким принцессам и наследницам — быть выданной замуж за незнакомца.

Георг Вильгельм покинул Целле, чтобы вновь сражаться за Императора, который намекнул, что оценил бы такую помощь, и Элеоноре всегда было не по себе, когда он был в отъезде; она вечно боялась какого-нибудь нападения со стороны Оснабрюка и того, что не сможет защитить себя. Ей часто снился Оснабрюк — безумные сны, где царила София в образе великанши, а Эрнст Август был людоедом; они штурмовали Целле в отсутствие Георга Вильгельма, пытаясь отнять у нее драгоценное дитя. При свете дня эти сны казались нелепыми, конечно; но она всегда немного тревожилась, когда в замок прибывали гости, пока не убеждалась, что они не от деверя и его жены.

Она и София Доротея постоянно были вместе. Она сама учила девочку — это был предлог, чтобы не расставаться. София Доротея превращалась в живую, умную и необычайно очаровательную девушку. С каждым днем она становилась все краше; и не только мать так считала. Она всегда была милостива к горожанам, и было легко заметить, как она их очаровывает. Элеонора мечтала о большой семье, но верила, что в этом единственном ребенке обрела все, чего желала.

Она хотела для нее всего — богатства, почестей, счастья. Но прежде всего, уверяла она себя, счастья. Она сама обрела его; должна обрести и ее любимая дочь.

Ей и в голову не приходило, что Георг Вильгельм немного ревнует ее к дочери; ей не приходило в голову, что он вообще способен на это. Она верила, что он так же предан Софии Доротее, как и она сама. Это было не так; Георг Вильгельм гордился дочерью, баловал ее, но он не мог любить ребенка так сильно, как любил женщину; и в последние годы к нему приходила мысль: чем старше становилась их дочь, тем меньше времени Элеонора уделяла ему.

У него было доказательство того, что она любит Софию Доротею больше, чем его, ибо когда Император пожелал, чтобы он отправился на войну, Элеонора захотела, чтобы он поехал. Она не сказала этого прямо; она плакала при его отъезде; но она верила, что ехать — его долг, из-за абсолютной необходимости угодить Императору и получить награду, коей было узаконивание Софии Доротеи.

Значит, ради этого он должен отправиться на войну; и Элеонора хотела, чтобы он уехал.

Он скрыл свою досаду; разве он сам не любил свою дочь? Он доблестно сражался; он сделал все, что было в его силах, чтобы завоевать одобрение Императора; и он знал, что преуспел.

Когда он вернулся в Целле, Элеонора сияла от счастья, встречая его, и вся его обида улетучилась. Его прекрасная дочь ждала, чтобы броситься ему на шею, подпрыгнуть, расцеловать и сказать, какой он красивый солдат и как они счастливы, что он вернулся домой.

Он удивлялся тогда, как мог допустить такие глупые мысли даже на мгновение. Они были одной семьей, и благо одного было благом для всех; и каждый раз, глядя на жену и дочь, он заново поражался их красоте, которая в его глазах превосходила красоту всех других женщин.

У него были новости для Элеоноры, и он едва мог дождаться, когда они останутся одни.

— Я видел Императора, — сказал он ей.

Было чудесно видеть, как широко распахнулись ее глаза и как краска залила ее лицо.

— Да, — продолжил он, — я так отличился в битве, что удостоился личной аудиенции.

Элеонора бросилась в его объятия.

Он поцеловал ее в лоб и в шею, а затем произнес:

— Но ты, кажется, не интересуешься тем, что он сказал?

Она высвободилась из его объятий и уставилась на него.

— Он сказал: «Передайте мое почтение вашей Герцогине. Надеюсь, она здорова».

— Он… он назвал меня твоей… Герцогиней?

Георг Вильгельм кивнул.

— Значит, он считает меня твоей женой.

— Думаю, это был намек. Он давал мне понять, что доволен мной и что я заслужил свою награду.

— Ты самый чудесный отец на свете.

— Я бы предпочел, чтобы ты считала меня самым чудесным мужем.

— И то, и другое! — восторженно воскликнула она. — И то, и другое!

Георг Вильгельм был прав в своей оценке намерений Императора. Вскоре после его возвращения пришли письма, дарующие Элеоноре титул графини Вильгельмсбург и узаконивающие Софию Доротею.

Эрнст Август и София пришли в ярость, услышав эти новости, но ничего не могли поделать против решения Императора, хотя София и сказала мужу, что теперь им придется быть бдительнее, чем когда-либо, иначе эта хитрая французская Мадам еще перехитрит их. Оказывается, она писала Императору. Какая дерзость! И ей удалось околдовать его своим пером так же, как она околдовала бедного Георга Вильгельма своей красотой.

Им действительно нужно быть начеку.

София Доротея сидела перед зеркалом, разглядывая, как смотрится красная роза в ее темных волосах. Было очень к лицу. Она не могла не осознавать своей красоты; люди глазели на нее, когда она проезжала по улицам с родителями; а служанки говорили, что она станет такой же прелестной, как ее мать.

Один из пажей даже сказал ей, что охотно умрет за нее; он был таким красивым пажом, что она подарила ему один из цветов, которые несла, и он ответил, что сохранит его до самой смерти.

Иногда она вспоминала Филиппа Кёнигсмарка — только теперь не могла точно вспомнить, как он выглядел. Когда она читала о древних богах и героях Севера, то думала о нем. Она помнила его как воплощение храбрости и благородства. Он был подобен Сигурду, скачущему сквозь пламя, чтобы разбудить Брюнхильду, или Бальдру Прекрасному, жалко погибающему от веточки омелы, брошенной злобной рукой Локи. «Я никогда его не забуду», — говорила она, чтобы вызвать у себя грусть. Иногда было приятно погрустить в замке Целле, ибо это чувство было здесь таким редким.

Пока она предавалась мечтам, одна из служанок принесла ей еще цветов, но не сказала, от кого они.

— Они собраны в саду, — сказала София Доротея.

Она знала, что это от пажа. Как смело! Как дерзко! Но ведь Сигурд и Филипп Кёнигсмарк были дерзкими.

Из цветов выпала записка; она рассмеялась и прочла ее. В ней говорилось, что писавший готов умереть за нее.

— Он уже говорил мне это, — сказала она.

Она была самым прекрасным созданием на свете, и он жил лишь для того, чтобы служить ей. Он дерзко подписался своим именем.

— Что ж, — сказала София Доротея. — Он очень смелый молодой человек.

Но она поцеловала записку и сунула ее в ящик стола. Затем она спустилась к родителям.

Когда Император даровал узаконивание Софии, Эрнст Август согласился с герцогиней Софией, что они должны внимательнее следить за происходящим в Целле.

— Можешь быть уверен, — заметила София, — французская Мадам на этом не остановится.

Эрнст Август согласился, и в результате они внедрили шпионов в замок Целле. Служанка здесь, паж там — все заняты довольно незначительной работой, чтобы привлекать к себе поменьше внимания. Одна из них — горничная, приставленная к покоям Софии Доротеи, — быстро заметила преданность романтичного пажа; женщина видела, как доставили цветы, видела Софию Доротею с запиской — ибо девушке и в голову не приходило, что в замке отца у нее могут быть враги, и она была очень беспечна, — и как только София Доротея вышла из комнаты, горничная полезла в ящик, куда та бросила письмо. Она прочла его, положила обратно, а затем отправилась к человеку, который мог причинить больше всего неприятностей: к графине Рёйсс.

Анжелика с торжеством набросилась на записку и поспешила к сестре.

— Вот, видишь. Вот что происходит.

— Где ты это нашла?

— В покоях твоей дочери.

— Ты хочешь сказать, что ты…

— Я нашла. Оставим это. Тебе следует радоваться, что я это сделала, ибо теперь ты больше не можешь оставаться слепой.

Элеонора призвала дочь и показала ей записку.

— О, это от одного из пажей, — объяснила София Доротея.

— Но он пишет тебе, что влюблен в тебя!

— О да, — сказала София Доротея.

Элеонора с ужасом смотрела на эту прекрасную девушку.

— Но, дорогая моя, разве ты не понимаешь, что это значит?

— Это значит, что он умер бы ради меня. Он так говорит.

«Невинность! — подумала Элеонора. — Совершенная невинность! Но ее нужно защитить».

— Если кто-нибудь из домочадцев — или кто угодно другой — напишет тебе подобную записку, ты должна немедленно принести ее мне.

— Да, Маман.

— Вот и хорошо! Не смотри так тревожно. Все кончено. Но впредь помни: ты должна рассказывать мне о том, что происходит. Разве мы не всегда делились всем?

София Доротея обняла мать.

— О да, Маман; и всегда будем.

— Ну вот, моя драгоценная, и славно. Больше не думай об этом.

— А если он пришлет еще записки, ты хочешь, чтобы я принесла их тебе? Надеюсь, ты не будешь его бранить, Маман, потому что он на самом деле очень хороший паж.

— Он больше ничего тебе не пришлет, — сказала Элеонора.

Она приказала посадить пажа в одну из темниц замка, пока не будет решено, что с ним делать.

Через несколько дней он был изгнан из Целле.

— Лучше, — сказала Элеонора, — чтобы эта интрижка была забыта как можно скорее.

Но тем временем шпионка доложила о происшествии в Оснабрюк.

Герцогиня София была в восторге, услышав о скандале.

— Но разве не именно этого нам следовало от них ожидать? — вопрошала она у Эрнста Августа.

Тот лишь пожал плечами.

— Я ожидал бы этого от кого угодно. Такова жизнь.

Язвительные ответы вертелись на языке у Софии, но она промолчала. Эрнст Август был готов относиться к ней с уважением до тех пор, пока она признавала его главой дома; она была готова на это, покуда получала желаемое; но для достижения этого ей приходилось в некоторой степени действовать скрытно. Ему нравилось предаваться мужским занятиям — охоте, небольшим путешествиям, еде, питью, распутству; но, по крайней мере, с годами он становился все более проницательным; и все же он никогда не мог испытать той злобы к жене брата, какую испытывала она. Он считал, что Георг Вильгельм был и остается глупцом из-за этой женщины; но у него не было желания заниматься очернением репутации Элеоноры и ее дочери.

Элеонора была умна; ребенок, судя по всему, хорошенький, и нет ничего естественнее на свете, чем то, что паж влюбился в нее. До тех пор, пока этот дурак, его брат, не попытается вернуть то, от чего отказался, Эрнст Август был готов жить в мире и без вражды.

Но София не намеревалась забывать об этом происшествии. Она полагала, что это может навредить семье в Целле, ибо, когда люди находятся в шатком положении, очернить их всегда легче, чем тех, кто живет обычной, благопристойной жизнью.

София заявила: раз уж мать Софии Доротеи всего лишь «Мадам» при Герцоге, не приходится удивляться, что девчонка выказывает такую неосмотрительную распущенность.

Она дала выход своему раздражению, написав герцогине Орлеанской: «Какая жалость, что мы вообще пригласили этот ком грязи к нашему двору. Если бы мы этого не сделали, Георг Вильгельм не смог бы привезти ее в Целле. Мы бы подыскали ему другую потаскушку, которая знала бы свое место. Но не бойтесь. Дайте мадемуазель Софии Доротее немного времени, и она даст нам повод для пересудов. Она маленькая мерзавка. Вот увидите».

София могла положиться на то, что герцогиня Орлеанская разнесет историю о паже, приукрасив и приправив ее пикантными подробностями, чтобы придать ей более скандальный душок.

И так история, которую Элеонора с таким трудом пыталась сохранить в тайне, достигла ушей Антона Ульриха.

— Пора выдавать Софию Доротею замуж, — был его комментарий.

Но тут возникла дилемма. София Доротея была узаконена, но ее родители все еще не состояли в надлежащем браке. Это казалось серьезным препятствием в глазах Антона Ульриха, и он поскакал в Целле, чтобы обсудить этот вопрос.

Сидя в покоях Георга Вильгельма и Элеоноры, Антон Ульрих смотрел поверх лип на ров и говорил:

— Не думаю, что Император откажет в разрешении. Он уже выказал свое дружеское расположение к вам обоим.

— Нужно считаться с Эрнстом Августом, — заметил Георг Вильгельм.

— Но если таково будет желание Императора и он ничего не потеряет от этого брака, не вижу, как он сможет возразить.

— Мы могли бы попробовать, — предложила Элеонора.

— И, — сказал герцог Антон Ульрих, — если я присоединю свои мольбы к вашим и объясню ему обстоятельства, не думаю, что он откажет нам в желаемом.

— А мой брат… — с беспокойством начал Георг Вильгельм.

— Что ж, мы можем сначала попытать счастья у Императора; и если получим его согласие, тогда начнем думать, как быть с вашим братом.

— Давайте попробуем! — воскликнула Элеонора с сияющими глазами.

Герцог Антон Ульрих повернулся к ней; он уважал ее энергию и решимость куда больше, чем характер ее мужа. Георг Вильгельм, решил он, с годами размяк. Он был влюблен в покой и тишину больше, чем это, пожалуй, полезно для мужчины.

Предложение Антона Ульриха оказалось дельным. Император не желал чинить препятствий браку, при условии, что два брата смогут прийти к полюбовному соглашению.

Эрнст Август долго совещался со своими юристами. Противиться браку было трудно, раз уж Император дал согласие; но он собирался проследить за тем, чтобы его интересы были соблюдены должным образом.

Гонцы сновали между Оснабрюком и Целле, и, наконец, был составлен документ, в котором Эрнст Август соглашался на то, чтобы Георг Вильгельм сочетался священными узами брака с Элеонорой фон Харбург, графиней Вильгельмсбург, и чтобы их дочь носила герб принцессы Брауншвейг-Люнебургской.

Но беспокойство в Оснабрюке было столь же велико, сколь и ликование в Целле, где велись самые пышные приготовления к празднованию свадьбы.

И там, в церкви в Целле, посреди блистательной церемонии, Георг Вильгельм повел Элеонору к алтарю; и они торжественно обвенчались.

Присутствовал герцог Антон Ульрих с важной свитой своего двора; была там и несколько сбитая с толку София Доротея, переживающая опыт, недоступный многим — присутствие на свадьбе собственных родителей.

Все были счастливы, а Элеонора сияла; наконец-то она добилась успеха. Ее дочь — Принцесса; сама она — законная жена.

Видя детей вместе — свою любимую дочь и сына Антона Ульриха, — она ликовала. Антон Ульрих доказал, что он ей добрый друг, и когда дома Целле и Вольфенбюттеля соединятся, они станут куда могущественнее двора в Оснабрюке.

Даже в такой день она не могла не вспоминать о врагах, и, думая о них, она страшилась не Эрнста Августа, а Софию.

Но это был день для радости. День триумфа и совершенного счастья.

Ее триумф стал еще полнее, когда Император Леопольд прибыл в их окрестности и Элеонора была ему представлена. Он был очарован ею; он был восхищен ее успехом и даровал ей титул герцогини Целльской.

Теперь у нее было всё. Больше нечего бояться. Она неуязвима; никто больше не посмеет выказывать ей пренебрежение.

Но герцогиня София не собиралась упускать ни единой возможности указать новоиспеченной герцогине Целльской то место, которое, по мнению Софии, ей и подобало.

ТРИУМФ КЛАРЫ

Клара фон Платен ждала своего часа; она не сомневалась, что, когда он настанет, она займет именно то место, которое выбрала для себя еще до приезда в Оснабрюк. Выйдя замуж за Платена, она связала себя с Оснабрюком; теперь нельзя было просто собрать чемоданы и отправиться искать счастья дальше. Да и зачем? Хотя ей пришлось ждать дольше, чем она поначалу рассчитывала, теперь она была очень близка к исполнению своей мечты.

Двор в Оснабрюке пришелся ей по вкусу. Казалось, каждый мелкий Герцог и Князек воображал себя Великим Монархом. Людовику за многое пришлось бы ответить! Повсюду пытались превратить немецкие замки в подобия Версаля, и блеск и очарование французского двора — хотя Людовик и был врагом — рабски копировались. Устраивались фейерверки, маскарады, банкеты, пьесы в садах и больших залах. Когда просачивались новости, что в Версале сделали то-то и то-то, можно было не сомневаться: вскоре последует попытка воспроизвести это в Оснабрюке или Ганновере, где теперь правил третий брат, герцог Иоганн Фридрих. По сути, Иоганн Фридрих был величайшим франкофилом из всех них. Он даже стал католиком, расставил статуи в садах дворца в Ганновере, повелел петь мессу в церквях и приглашал французских певцов и танцоров в качестве гостей.

Эрнст Август не заходил так далеко, но и ему была присуща любовь к показной роскоши. Он не мог позволить себе тратить так щедро, как Иоганн Фридрих, ибо у него была большая семья из шести сыновей и одной дочери, тогда как у Иоганна Фридриха сыновей не было, а из четырех дочерей выжили только две. Георг Вильгельм был единственным братом, который не стремился превратить свой замок в маленький Версаль; и это было странно, учитывая, что жена у него была француженка. В Целле царили хороший вкус и шарм, в отличие от зачастую вульгарной пышности Оснабрюка и Ганновера.

Но Клара была довольна тем, как велись дела при дворе Оснабрюка. Она сама любила блеск; и она не забывала, что именно благодаря недавнему прибытию из Франции они с сестрой получили возможность продемонстрировать свои таланты.

Теперь, будучи фрейлиной герцогини Софии, она имела возможность время от времени изучать свою жертву. Эрнст Август нравился ей. Он был мужчиной с сильными аппетитами, и она знала, как их удовлетворить. Ее чувственность уступала лишь ее амбициям; и она не видела причин, почему бы не потешить первую, служа вторым. Как только Эрнст Август попробует ее, ее судьба будет решена; ибо она позаботится о том, чтобы он счел ее уникальной. Это должно быть переживание, какого он никогда не испытывал прежде. Но как это обеспечить? Если его взгляд упадет на нее лишь мимолетно, как на несчастную Эстер — несчастную, потому что Клара решила, что ее правление скоро закончится, — он решит, что перед ним очередная интрижка, и это будет все, на что она сможет надеяться. Мужчину нужно заставить осознать, что он получает нечто особенное, прежде чем он сам в это поверит.

«Как?» — спрашивала она себя.

Она наденет какой-нибудь совершенно французский и волнующий наряд. Да, это — но одежды недостаточно. Она должна соблазнить его ум, прежде чем соблазнить его тело.

Ради этого в первые недели своей службы у герцогини Софии она намеренно избегала встреч с Эрнстом Августом, стараясь вместо этого снискать расположение самой герцогини.

«Умная женщина», — подумала София. Сдержанная и на удивление скромная. Она поздравила Платена с женитьбой и заметила Эрнсту Августу, что гувернер Георга Людвига оказался умнее, чем она полагала.

Эрнст Август, заметив, что тот не слишком преуспел с Георгом Людвигом, справедливо признал: вряд ли это кому-то вообще под силу. Он был рад, что жена высокого мнения о Платене, так как подумывал сделать его министром. Тихий, исполнительный малый — именно таких людей он любил держать при себе.

Это был триумф, решила Клара, а также знак двигаться дальше; и когда Платен получил повышение, она потребовала, чтобы он пересказывал ей всё, что происходит. Она была проницательна, хитра и целеустремленна; она стремилась к единственной цели — привлечь Эрнста Августа и учредить в Оснабрюке тот институт, что был неотъемлемой частью обожаемого французского двора: maîtresse en titre. Клара жаждала этой роли — роли женщины, которая умом, обаянием и красотой правит Королем, а значит, и страной.

Здесь это, разумеется, было проще, чем в Версале. Во-первых, никаких соперниц. Глупые девчонки, хихикающие над тем, что происходило с ними в спальне Епископа, пусть наслаждаются своим кратким триумфом.

Она видела, что поступила мудро, выйдя замуж. Франц Платен был не дураком, а всего лишь трусом. Он хотел спокойного существования, свободного от конфликтов. За несколько недель она полностью подчинила его себе; и хотя он был несколько разочарован, обнаружив, что брак оказался не таким, как он надеялся, проницательность жены не переставала его изумлять.

— Мы действуем заодно, — сказала она ему. — Я сделаю тебя главным министром. Я добуду тебе звучный титул. Граф, полагаю. Да, я бы хотела стать графиней.

Он рассмеялся:

— Что ты такое говоришь, Клара.

— Я говорю то, что имею в виду, — отрезала она яростно.

Она выслушивала его отчеты о заседаниях; говорила ему, что следует сказать; она даже формулировала за него речи — метко, остроумно.

Его начали замечать; его, маленького Франца Платена, который доселе не имел никакого веса, стали выделять и коллеги-министры, и сам Епископ.

— Если Епископ спросит тебя, кому пришла в голову эта мысль, скажи: твоей жене.

Он посмотрел на нее с изумлением.

— У меня есть свои причины, — сказала она.

— И что это за причины?

— Увидишь.

Он повиновался; повиноваться Кларе вошло у него в привычку.

— Похоже, ваша жена — необыкновенная женщина, Платен, — сказал однажды Эрнст Август.

— Так и есть, милорд.

— Она состоит при герцогине?

— Да, милорд.

— Полагаю, герцогиня ею довольна.

— Думаю, что так.

— Что ж, вы выглядите довольным собой. Я должен как-нибудь с ней встретиться.

Платен передал этот разговор Кларе.

Она рассмеялась.

— Встретится, — сказала она.

Эрнст Август дремал в своем личном кабинете. Он съел лишнего и удалился сюда под предлогом изучения государственных бумаг, но на самом деле — чтобы поспать.

«Я старею», — подумал он, зевая.

До него доносилась музыка из большого зала. Теперь во время трапез играли музыку. Он всегда любил музыку — хорошую, бодрую немецкую музыку; но сейчас, конечно, в моде было всё французское.

«Слишком много красной капусты, — подумал он, — слишком много пива. Французы пьют вино».

«Что ж, — решил он, — нам незачем становиться французами до такой степени».

Он улыбнулся, вспоминая, как часто бывало, о Георге Вильгельме в Целле. Чем тот сейчас занят? Сидит с женой и ребенком, как какой-нибудь крестьянин. Нет, конечно, не как крестьянин. В величайшей роскоши, ибо Георг Вильгельм был самым богатым из братьев — и немалая часть этого состояния достанется его маленькому французскому ублюдку, если они с Софией не придумают, как этому помешать. Они сидят в комнате, которой придала изящество мадам Элеонора; она, должно быть, сидит в кресле, работая тонкими белыми пальцами над гобеленом, а девчонка устроилась на табурете у ног отца или матери; и они беседуют о делах замка. Очаровательная семейная сцена… если кому-то по вкусу семейные сцены. Он не мог представить себя и Софию предающимися подобному. Их брак был иного рода — не идиллическая любовь без конца, а хороший союз двух людей, которые понимали друг друга. Она поступала по-своему во всем, что не мешало его комфорту и нуждам, — и то же касалось его.

Пусть Георг Вильгельм наслаждается своим семейным блаженством — своей прекрасной женой, своей хорошенькой и — если слухи верны — кокетливой дочерью.

В дверь тихо поскреблись. Он нахмурился, не желая, чтобы его тревожили. Кто посмел открыть дверь без приглашения?

На пороге стояла женщина. Он видел ее раньше; она была одной из дам Софии. Хорошая фигура, годная для постели; он приметил ее для будущих утех. Но когда он хотел женщину, он посылал за ней; он не ожидал, что его побеспокоят вот так.

— Милорд…

Голос ее был низким, волнующим каким-то новым для него образом.

— Чего вам нужно?

— Я слышала, что Ваше Высочество желали меня видеть.

— И кто же принес такую весть?

— Это был мой муж, Франц фон Платен.

— А! Так вы жена Платена?

Она подошла к его креслу и склонилась перед ним, позаботившись о том, чтобы вырез платья при этом открыл вид на ее полную грудь.

«Приглашение?» — удивился Эрнст Август, вспоминая, какой скромной она казалась раньше.

— Сейчас я за вами не посылал, — сказал он.

— Мой муж сказал, что вы хотели бы как-нибудь встретиться со мной.

Он рассмеялся.

— В более подходящее время, — ответил он.

— Милорд, я сочла, что это… самое подходящее время.

— Большинство ждут, пока за ними пошлют.

— Вы обнаружите, что я не похожа… на большинство.

Глаза ее сверкали; она умело подкрасила их, чтобы они казались больше. «Какое тело! — подумал он. — У нее наверняка есть опыт». И она прибыла из Франции, вспомнил он, хотя и была немкой. Это означало, что у нее есть манеры и изящество, но нет гордыни его невестки Элеоноры. «Вот женщина, которую я бы никогда не пожелал», — подумал он. И осознал, что жену Платена он уже вполне желает.

— Ваш муж часто упоминает о вас, — сказал Эрнст Август. — Похоже, он ценит ваши суждения.

— По крайней мере, их ценит один из министров Вашего Высочества.

В ее словах был скрытый смысл. Он был заинтригован, и его досада от того, что его побеспокоили, быстро исчезала.

— Вижу, у вас есть и другие дары для мужа… помимо советов.

— Приятно отдавать то, что ценят по достоинству.

— И вы находите его… достаточно ценящим? — Он лениво разглядывал ее.

— Разве признательности бывает достаточно?

Конечно, в ее намерениях невозможно было ошибиться. Женщины, разумеется, жаждали угодить самому важному мужчине в княжестве, но он чувствовал: эта — иная. Позже он выяснит, чего она хочет. В данный момент не было нужды идти дальше очевидного шага.

Он протянул руку, и она приняла ее. Он потянул ее вниз, заставив опуститься перед ним на колени.

— Вы пришли предложить мне… совет? — спросил он с улыбкой.

— Если он вам нужен… он ваш.

— А если нет?

Она пожала плечами.

— Всем нужна помощь друзей.

— Епископ нуждается в ней от жены своего министра? — спросил он.

— Может настать время, когда будет нуждаться. Ему могут понадобиться и другие вещи, которые она может предложить.

— Считаю это весьма вероятным. И они будут предложены безвозмездно.

Она склонила голову.

— Но следует помнить, что она любит… когда ее ценят? — спросил он.

— Она достаточно мудра, чтобы знать: глупо просить о том, что не будет дано по доброй воле.

Он приблизил свое лицо к ее лицу и заглянул ей в глаза.

— Вы странная женщина, — сказал он.

— Вы быстро это обнаружили.

— Я хотел бы узнать вас поближе.

— А я — Ваше Высочество.

Он положил руку ей на плечо; пальцы его, касаясь кожи, слегка сжались; но, несмотря на легкость прикосновения, он не мог скрыть того факта, что возбужден.

— Ну? — спросил она, как ему показалось, слегка насмехаясь над ним.

Он ответил вопросом на вопрос:

— Когда?

— Вы господин и повелитель. — Снова этот оттенок насмешки.

— Сегодня ночью. Я буду у себя в спальне… один.

— Мой долг… мой приятный долг… позаботиться о том, чтобы Ваше Высочество… оставались в одиночестве недолго.

Когда Клара вышла из покоев Епископа, в небе уже занималась заря; она легко прошла мимо спящих гвардейцев; те заметили проходящую фигуру, но не придали этому значения. Женщина, выходящая из спальни Епископа, — явление не столь уж редкое. Разумнее не приглядываться; ей это может не понравиться; однажды ночью она может шепнуть словечко на ухо Епископу — это проще простого — и прощай надежда на повышение.

Клара была довольна собой. Теперь пути назад нет. Она ошеломила его. Ее чувственность ничуть не уступала его собственной, и она дала ей полную волю. Это было забавно. Она не станет тратить силы на такого мужчину, как Платен — Эрнст Август совсем другое дело. Она занималась любовью с Властью, и это разожгло в ней невиданный пыл.

Он неохотно отпустил ее, но она настояла. Да, настояла. Лучше сразу задать тон. Конечно, она не настолько глупа, чтобы воображать, будто сможет высокомерно повелевать им. Он слишком привык поступать по-своему, чтобы принять такое. Но она будет управлять — своим тонким способом; и вполне возможно, что он будет знать об этом и ему будет просто все равно.

Какая ночь! Ей хотелось расхохотаться в голос. Она удивила саму себя не меньше, чем Эрнста Августа. Она рождена быть куртизанкой. Она знала это. Все уловки ремесла были у нее в крови. Людовик не знал, что потерял. Бедный Людовик со своими жеманными французскими потаскушками, которые никогда не познают живости и вульгарности немецкой шлюхи.

Она открыла дверь комнаты, которую делила с Платеном. Бедный никчемный Платен! Его время прошло. Она больше никогда не ляжет с ним в постель; и пусть он знает это.

— Клара!

Он не спал, ждал ее. Дурак! Ему могло бы хватить такта притвориться спящим. Как нелепо он выглядел: жидкие волосы торчат во все стороны из-под ночного колпака, глаза блеклые и выпученные, лицо одутловатое, рот разинут.

— Так я разбудила тебя?

— Где ты была?

— Занималась полезным делом, — бросила она легкомысленно.

— Клара, я настаиваю…

— Ты настаиваешь. Ну же, Франц, не будь глупцом. Ты ни на чем не настаиваешь — и никогда не будешь, когда дело касается меня.

— Я хочу знать, где ты провела ночь.

— И узнаешь. Я не собираюсь делать из этого тайну. Скоро об этом узнает весь двор. Скоро каждый, кто захочет получить хоть малейшую милость, будет знать, что просить нужно через меня.

— Я не понимаю.

— О, прекрасно понимаешь. Мы ведь намекали на это, не так ли? Ты хотел этого не меньше, чем я… а если нет, то ты больший дурак, чем я о тебе думаю.

— Ты хочешь сказать, что ты была с…

— С Его Высочеством, да.

— Ты…

— Да, я.

— Клара!

— Мой дорогой маленький шокированный муж, теперь ты рогоносец. Не смотри так возмущенно. Быть им приятно, как ты скоро узнаешь. Самое лучшее, кем можно быть, если ты не благородный Герцог, Принц или Король, — это рогоносец, как поняли многие мужчины по всему свету.

— Клара, я в ужасе.

— Не похоже. Я вижу алчный блеск в твоих глазах, и это неудивительно. Зачем, по-твоему, я вышла за тебя замуж? Я вышла за тебя ради этого. А теперь слушай меня, Платен. Мы сколотим состояние. Я сделаю тебя самым богатым человеком при этом дворе. Я сделаю тебя главным министром Епископа. Сделаю, говорю тебе. Ты должен упасть на колени и благодарить меня за эту ночную работу.

Он уставился на нее, и она рассмеялась.

«Слаб! Слаб! — подумала она. — И возбужден». Наконец-то он обнаруживает в себе амбиции. Раньше он их боялся — но теперь у него есть кому их взращивать… он и вправду весьма возбужден.

«Презренный!» — подумала она.

А затем: «Слава богу. Это значит, что нас не будут донимать мелкие дрязги».

***

В классной комнате, чьи окна выходили на ров, София Доротея сидела со своей компаньонкой, Элеонорой фон Кнезебек, лениво просматривая книги перед ними.

Элеонора фон Кнезебек стала ее лучшей подругой; и хотя она была на несколько лет старше Софии Доротеи, она была не так развита не по годам; у нее было приятное лицо, лишенное красоты; и она и ее семья были очень счастливы, что юная Принцесса так к ней привязалась. София Доротея испытывала потребность в подруге близкого возраста, и Элеонора фон Кнезебек идеально восполнила эту нужду. Поскольку ее отец был одним из советников Георга Вильгельма, было решено, что Элеонора будет присутствовать на уроках Софии Доротеи и что дружбу между двумя девушками следует поощрять.

С тех пор как маленькая Кнезебек появилась в ее покоях, жизнь Софии Доротеи стала куда интереснее, ибо ее подруга знала о мире за пределами замка больше, чем она сама, и ничто не доставляло ей такого удовольствия, как возможность поразить Софию Доротею новостями. Именно от Элеоноры фон Кнезебек София Доротея так много узнала о дворе Оснабрюка, и этот заколдованный замок, где правила людоедка, стал более реальным, но оттого не менее зловещим. София Доротея теперь знала, что Клара фон Платен стала главной любовницей Епископа и что все при дворе ее немного побаиваются; она знала, что Георг Людвиг, Кронпринц, — маленький монстр, похожий на отца только одним — и он потакал этой черте со служанками в доме своего отца. Она знала, что герцогиня София была тираном на свой лад, правя отдельно от Эрнста Августа.

Софии Доротее нравилось слушать и в восторге дрожать; и благодарить судьбу за своих любимых родителей и мирный Целле.

Девушки лениво болтали о дворе в Оснабрюке, ибо эта тема завораживала их обеих.

— Мои дядя и тетя никогда не навещают нас здесь, — сказала София Доротея. — Иногда мне бы хотелось, чтобы навестили. Я бы с удовольствием на них посмотрела.

— На самом деле они завидуют, — вставила Элеонора. — Целле богаче, культурнее и красивее Оснабрюка; а ты образованнее и красивее любого из их детей.

— У них много детей, а у бедных Маман и Папы только я.

— Качество лучше количества, — заявила Элеонора; и обе девушки рассмеялись.

— Конечно, я не буду здесь вечно, — вздохнула София Доротея. Она нахмурилась; она не могла представить себе дом, который не был бы этим замком. Мысль о том, чтобы проснуться в кровати не в алькове, откуда не видно каминной полки с четырьмя купидонами, казалась невозможной. Но это должно случиться, ведь о ее помолвке ходило много разговоров.

— Ты уедешь недалеко, — успокоила ее Элеонора.

— Ты поедешь со мной, когда я выйду замуж.

— Я поеду. Мы же говорили, что никогда не разлучимся, правда?

— И все же я буду ненавидеть отъезд. Интересно, может ли Август Фридрих приехать сюда и жить здесь?

— Ну, он будет наследником Вольфенбюттеля. Наследники обычно живут в собственных замках. Но это близко. Ты сможешь добраться домой за день.

— Я всегда буду помнить об этом; и если мне там не понравится, я просто вернусь домой.

— Но Август Фридрих тебе нравится?

— Хм. Он ничего. — София Доротея мечтательно уставилась в окно. — Элеонора, ты помнишь Филиппа Кёнигсмарка?

— Кого?

— Это мальчик, который приезжал сюда однажды. Мы были большими друзьями. Но он уехал. И не попрощался как следует. Интересно почему.

— Люди приходят и уходят.

— Я думала, он бы попрощался со мной.

— Когда это было?

— Давно-давно. Я верю, что он был на самом деле Сигурдом. Он уехал так таинственно. Он был красивым, очень красивым; он скакал на белом боевом коне…

— И спас тебя из огненного кольца?

— Ты смеешься надо мной, Элеонора. Но я никогда его не забывала.

— Тебе это приснилось. Не думаю, что на самом деле он был чем-то лучше Августа Фридриха.

— Думаешь, мне и правда приснилось?

— Ты ведь немного меняешь вещи… по сравнению с тем, какими они были, сама знаешь.

— Да, наверно, меняю. — София Доротея вздохнула. — Дело в том, Элеонора, что я никогда, никогда не хочу уезжать из Целле.

— Но ты же хочешь вырасти, завести собственную семью. Ты не хочешь вечно быть ребенком.

— Не знаю. Я не хочу, чтобы что-то менялось. Раньше я думала, что так и будет всегда. Утро дня рождения, когда я просыпаюсь и думаю обо всех тайных угощениях, которые они готовят, и Маман с Папой входят с подарками… Я хочу, чтобы так продолжалось вечно.

— Но это невозможно, — практично заметила Элеонора. — О, смотри, к замку приближаются всадники.

Девушки стояли у окна и смотрели.

— Это ливреи Вольфенбюттеля, — сказала София Доротея. — Как думаешь, с какой вестью они едут?

— Они едут сообщить Герцогу и Герцогине, что герцог Антон Ульрих собирается нанести визит вместе с Августом Фридрихом.

София Доротея слегка поморщилась.

— Их ливреи не так очаровательны, как наши.

— Ничто за пределами Целле не сравнится с тем, что внутри, — ответила Элеонора фон Кнезебек.

— Это правда.

— Разве что в Версале, где все еще чудеснее, чем даже в Целле.

— Маман была при французском дворе; ее изгнали оттуда, и в Целле она счастливее, чем где-либо еще. — София Доротея повернулась к Элеоноре фон Кнезебек и внезапно обняла ее.

— Что с тобой?

— Я просто подумала, что я так похожа на Маман, что никогда не буду счастлива нигде, кроме Целле.

— Ты дрожишь.

— Да… и правда. Глупо с моей стороны, да? Знаешь, Элеонора, я всегда так себя чувствую, когда в замок прибывают гонцы. Я всегда боюсь вестей, которые они привезут.

— Тебе нечего бояться, пока ты в Целле.

— Нет, конечно, нет. Бояться нужно только старого людоеда и людоедку из Оснабрюка.

— Но они не могут тебя тронуть.

София Доротея рассмеялась и вернулась к столу; они с Элеонорой фон Кнезебек сидели там, когда дверь отворилась и в комнату вошла Герцогиня. София Доротея, вскочив поприветствовать мать, сразу увидела, как та взволнована.

— Маман, — воскликнула она. — Что случилось?

— Дурные вести, моя дорогая.

София Доротея бросилась в объятия матери; Герцогиня гладила дочь по волосам, а Элеонора фон Кнезебек стояла в стороне, не зная, что делать.

— Дорогой Август Фридрих мертв. Он убит в битве при Филипсбурге, сражаясь за Императора. Моя драгоценная, это ужасный удар для нас всех.

София Доротея спрятала лицо на груди матери. Она была в смятении. Август Фридрих… такой молодой, такой полный жизни… мертв. Это сбивало с толку. Никогда больше его не увидеть… никогда не услышать его голос.

— Это такое потрясение, — сказала мать, гладя ее по волосам.

Лишь некоторое время спустя София Доротея подумала: «Теперь свадьбы не будет. Я останусь в Целле, где все безопасно и счастливо».

***

Герцог Целльский находился со своим главным министром, графом Бернсторфом, в тех небольших, сугубо личных покоях, где они обычно занимались государственными делами, обсуждая недавнюю смерть Августа Фридриха и то, как это может повлиять на отношения между Целле и Вольфенбюттелем.

— Полагаю, герцог Антон Ульрих надеется, что это ничего не изменит, — сказал Бернсторф.

— Не понимаю, как мы можем быть столь же близки, сколь сделал бы нас брак его сына и моей дочери.

— Он все еще надеется, милорд, объединить Целле с Вольфенбюттелем. Осмелюсь предположить, что в Вольфенбюттеле уже есть планы на приданое принцессы Софии Доротеи.

— Не сомневаюсь, — криво усмехнулся Герцог.

— Герцогиня весьма высокого мнения о герцоге Антоне Ульрихе. — Бернсторф легко рассмеялся. — Они заклятые союзники.

— Мы все добрые друзья, — ответил Герцог.

Бернсторф опустил глаза; он не хотел выдать себя выражением лица. Он был чрезмерно тщеславен, уверен в собственных силах и жаждал играть большую роль в управлении Целле; и хотя он был главным министром Герцога, он снова и снова вступал в конфликт с Герцогиней.

Герцог был покладист и любил роскошь; все, чего он хотел, — чтобы его оставили в покое. Какое приятное положение дел это было бы — если бы не Герцогиня. Она была непохожа на мужа; именно она решила, что этот союз с Вольфенбюттелем необходим. Не то чтобы Бернсторф сомневался в пользе этого союза для Целле; но его заботило не столько благо Целле, сколько благо Бернсторфа. Ему не нравилось постоянно подчиняться воле Герцогини. Необходимость подчиняться женщине оскорбляла его тщеславие — главную страсть его жизни.

И беда в Целле заключалась в том, что Герцог так обожал свою жену, что был готов следовать ее советам во всем.

Бернсторф хотел сколотить состояние, стать землевладельцем, быть полновластным хозяином в своем маленьком мирке. В Целле нажить состояние было непросто, хотя, если бы не Герцогиня, это было бы возможно. Взятка здесь… взятка там… и на раздаче должностей можно было бы сколотить неплохой капитал; беспечный и легкомысленный Герцог никогда бы ничего не узнал. Но Герцогиня была в курсе всего, что происходило, — и потому он ее ненавидел. Если бы он мог навредить ей, если бы он мог заставить Герцога хоть немного отступиться от своей преданности ей, он почувствовал бы, что продвигается вперед. Это казалось невозможным — но теперь он не был так уверен.

— Очень добрые друзья, — сказал он теперь и осторожно добавил: — И я не сомневаюсь, милорд, что очень скоро найдется другой жених взамен того, которого мы потеряли.

— О каком женихе речь?

— У герцога Антона Ульриха есть еще один сын, милорд. Я слышал, как Герцогиня говорила, что он ближе по возрасту к Софии Доротее, — так что я с часу на час ожидаю объявления.

— Никакой договоренности не было.

Бернсторф позволил себе легкий смешок.

— О нет, милорд, но раз Герцогиня так явно все решила…

Он не закончил фразу; он сказал достаточно. Герцог слегка нахмурился.

Наконец-то до него начал доходить смысл того, что Бернсторф пытался донести последние месяцы с помощью тонких намеков и инсинуаций.

Герцог начинал понимать, что, по мнению его министра, он был человеком, подавленным властной женой. Подкаблучником. Мадам отдавала приказы; муж подчинялся.

Это было не очень приятно, и было ясно, что Герцогу это не по душе.

Эту маленькую искру обиды нужно лелеять. Она может разгореться в пожар.

***

Иоганн Фридрих, герцог Ганноверский, был пьян. В этом не было ничего необычного; его слуги часто видели, как он, шатаясь, вставал из-за стола, подходил к окну дворца и с восхищением смотрел на свои владения.

— Людовик восхитился бы этим… — часто бормотал он.

У Людовика XIV не было во всей Германии более преданного поклонника, чем Иоганн Фридрих Ганноверский. Ганновер и вправду был маленьким Версалем, ибо он подражал ему совершенно рабски.

В своих садах он воздвиг статуи и фонтаны; двор был полон иностранных гостей; он даже стал католиком, что так восхитило Людовика, что тот назначил ему пенсию.

Когда Иоганн Фридрих напивался, он говорил о «моем друге короле Франции» со слезливой нежностью.

Его подданные принимали такое отношение флегматично. Развлечения были забавными; и пива всегда было вдоволь. По сути, единственной немецкой чертой, которой, казалось, обладал Иоганн Фридрих, была любовь к пиву; и только напившись, он возвращался к старым привычкам, отбрасывал свои французские манеры, и тогда окружающие чувствовали, что он — один из них.

Однажды вечером он сидел за ужином, выпивая, как обычно, рассказывая о своих приключениях в Италии и о том, как то-то и то-то делалось при французском дворе; внезапно он устал и сказал, что пойдет спать.

Слуги бросились ему на помощь, ибо было ясно, что он все еще в том состоянии, когда без помощи не обойтись; и когда он встал, все еще сжимая в руке бокал, он рухнул, распластавшись на столе.

Прежде чем его успели донести до кровати, он умер.

— Итак, — сказала герцогиня София, — Иоганн Фридрих мертв. По крайней мере, он умер как добрый немец — с бокалом в руке. А раз он мертв, Ганновер наш.

Это была правда. Иоганн Фридрих не оставил наследников мужского пола, и поскольку Георг Вильгельм отрекся от своего права первородства, Ганновер со всеми его богатствами достался Эрнсту Августу.

София была в восторге. Теперь не было смысла оставаться в маленьком Оснабрюке. Двор перебрался в Ганноверский дворец без малейшего промедления.

— Ганновер твой, — сказала Клара, легко пробегая пальцами по телу любовника. — Теперь у тебя будет оправа, достойная твоего положения.

— Должен признать, — сказал ей Эрнст Август, — что он подойдет нам лучше, чем Оснабрюк.

— Герцог Ганноверский! — проворковала Клара. — Полагаю, этот титул понравится тебе больше, чем Епископ Оснабрюкский.

— Я никогда не был создан для того, чтобы быть Епископом.

— Похоже, так оно и есть, дорогой.

— Чепуха, у Пап тоже были дамы.

— Они были мудрыми людьми.

— И потакающими своим слабостям.

— Разве мы не все такие?

Некоторое время он молчал, наслаждаясь ее ласками. Он становился все более предан Кларе. Она отличалась от любой другой женщины, которую он знал.

— Георгу Людвигу теперь придется оставить армию, — сказал Эрнст Август.

— О да, он непременно должен присутствовать, когда ты будешь коронован как Герцог Ганноверский.

— Он взрослеет. Едва ли уже мальчик.

— Через год ему будет двадцать один. — Клара задумалась. Когда Георг Людвиг вернется домой, он станет влиятельной силой в стране.

Когда Клара навестила сестру в ее покоях, Мария тепло поприветствовала ее; ее муж получал множество милостей благодаря тому, что Клара стала любовницей Эрнста Августа; и Мария, всегда повиновавшаяся сестре, знала, что теперь должна делать это еще усерднее, чем прежде.

— Вижу, у тебя все хорошо, — сказала Клара, — и ты наслаждаешься замужеством.

Мария кивнула, и Клара самодовольно посмотрела на нее. Она была очень хорошенькой. «Куда милее, — подумала Клара, — чем я когда-либо смогу быть. Но у меня есть кое-что полезнее. Мозги, способность видеть наперед и хватать преимущество, пока не стало слишком поздно, и кто-то другой не увидел и не забрал его».

— Иоганн — хороший муж? — спросила Клара.

— Очень хороший. Нам повезло, что мы пошли на тот праздник и встретили наших мужей… — Мария замолчала, гадая, каковы сейчас отношения между Кларой и ее супругом, ведь все знали, что она любовница Эрнста Августа.

— Очень повезло, — согласилась Клара. — Но удача — это умение использовать возможности, и она не остается с тобой только потому, что ты особая любимица. О нет. Ради нее нужно трудиться.

— Ты очень много трудилась, Клара.

— Нельзя успокаиваться. С каждым днем Эрнст Август полагается на меня все больше и больше.

— А Франц?

— Франц! Не будь нелепой. Он получает от этого столько же, сколько и все остальные, так что, конечно, он доволен.

Мария широко раскрыла свои голубые глаза. «После всех лет, что мы были вместе, и я пыталась вложить в нее хоть немного здравого смысла, — подумала Клара с раздражением, — она все еще наивна».

— Теперь твоя очередь, дорогая, — продолжила Клара.

— Моя?

— Я так и сказала. Кронпринц приезжает в Ганновер на коронацию.

— Я так и думала, что он приедет.

— Можешь не сомневаться, какая-нибудь хитрая женщина при дворе найдет способ запустить в него свои когти.

— Он любит женщин, так что…

— Да, это верно. Он будет важен. Ему почти двадцать один; а это значит, что у него будет право голоса в управлении. Его воспитывали, чтобы править. Сейчас самое время. Он должен быть с нами. Я бы не хотела, чтобы кто-то действовал против меня в Ганновере.

— Ты думаешь, он будет?

— Нет, потому что его остановят.

— Ты его остановишь?

— Не будь тупицей. Как я могу, когда Эрнст Август — моя забота. Георг Людвиг будет твоей.

— Моей! Я не понимаю.

— Не веди себя как дитя. Ты очень хорошенькая, так что трудностей не возникнет… Он будет достаточно охоч до этого. И это не должна быть интрижка на одну-две ночи. Ты должна об этом позаботиться.

— Но Клара!..

— Не строй из себя невинную. Ты знала, что мы приехали в Оснабрюк, чтобы быть любезными.

— Но ведь есть Иоганн…

— Он поймет, как понял Франц. Поверь мне, Франц сначала думал, что ему следует протестовать. Я быстро заставила его замолчать, и он увидел, в чем его выгода. Я разберусь с твоим Иоганном, если ты сама не сможешь. Но ни слова, пока это не станет несомненным. Сейчас, когда Кронпринц прибудет в Ганновер, ты должна быть готова. Ты не должна дать ему шанса увлечься кем-то еще. Он молод и потому может быть впечатлительным. Будь готова.

— Клара…

Клара взяла сестру за запястье и довольно мягко выкрутила ей руку, но это было напоминание о наказаниях, которые она применяла, когда Мария была ребенком, и означало, что та должна продолжать повиноваться Кларе, как и всегда, ибо непослушание могло повлечь за собой неприятные последствия.

Мария была слаба и лишена моральных устоев. В предложенном приключении был свой интерес, и если ей не нужно беспокоиться о реакции мужа, и если она может насладиться интрижкой и чувствовать, что помогает семье, то она, по сути, не была против этой идеи.

Георг Людвиг угрюмо ехал верхом в Ганновер. У него не было желания возвращаться туда. Он знал, что возненавидит придворную жизнь, а двор Ганновера неизбежно будет куда более пышным, чем двор Оснабрюка. Танцы, жеманство на приемах, роль придворного!

Георг Людвиг выругался грубым словом. Долгое пребывание в армии сделало его грубым. Но со своими солдатами он чувствовал себя как дома и был достаточно популярен среди них, ибо лучше всего он проявлял себя в лагере, где люди привыкли уважать его; он был неустрашим и никогда не требовал от солдат того, чего не сделал бы сам; по сути, он всегда первым шел на самый большой риск. На него можно было положиться, несмотря на молодость, и он слыл справедливым. Это была жизнь для него. Даже отец похвалил его, когда он сражался при Концер-Брюкке. А его участие в битвах при Маастрихте и Шарлеруа запомнили многие.

На поле боя он был предводителем мужчин; он знал это, и они знали это; и его тщеславие было удовлетворено. Только при дворе, среди людей, сражающихся словами, он терялся, и храбрый солдат превращался в неотесанного мужлана.

К черту их умные фразы, их каверзные шутки. Ему ничего этого не нужно. Ему нравилось сидеть на валу в окружении мужчин, есть сосиски и черный хлеб и говорить о битве: как она прошла, как могла бы пройти; где проявили хитрость; где дрогнули; говорить также и о женщинах, которые у них будут. Это была мужская жизнь. Никаких танцев на французский манер; никаких возбуждающих разговоров, никакого прятанья за веерами с притворным удивлением, словно не известно, к чему все идет. Пустая трата времени, думал Георг Людвиг. Зачем предаваться этому? Есть женщина и мужчина. Они оба знают, с какой целью они вместе. Поэтому приступайте к делу без прелюдий. В самом действе он не сомневался в своих способностях; все эти глупые ужимки, все авансы и намеки, все эти шаги вперед и назад, все красивые манеры — вот в чем он терпел неудачу.

И зачем беспокоиться об этом, какой в них прок? Все они направлены к одной цели, и если ее можно достичь без хлопот, зачем проходить через это, словно дрессированные животные?

Так говорил себе Георг Людвиг, пока ехал в Ганновер. Женщин будет предостаточно, и это все, что имело значение.

Но когда у него приняли лошадь, и он вошел во Дворец, ощутив эту офранцуженную атмосферу, он дрогнул, и выражение его лица стало еще более угрюмым, чем прежде. Он споткнулся о табурет, которого в раздражении не заметил, и, выругавшись по-солдатски, пнул его через всю комнату.

К счастью, тот остановился прежде, чем появились родители. Он поплелся к ним, с красным от напряжения лицом.

«Как он неуклюж! — подумала София. — Что о нем подумают, когда он поедет в Англию? Карл так грациозен».

«Неотесан как всегда! — подумал Эрнст Август. — Его место в лагере, и так будет всегда».

— Добро пожаловать, сын мой, — сказала София.

Георг преклонил колени перед родителями.

София думала: «Поскорее бы покончить с этим церемониальным приветствием. Жаль, что Кронпринц не Фридрих Август. Он показал бы себя лучше. Откуда у нас взялся такой, как этот?»

Георг Людвиг поднялся.

— Ты, должно быть, захочешь пройти к себе в покои перед ужином.

Георг Людвиг ответил, что так и сделает.

— А потом я хочу послушать, как дела в армии.

Лицо молодого человека просветлело.

«По крайней мере, — подумал Эрнст Август, — он хороший солдат».

Герцогиня София последовала за Эрнстом Августом в его покои и закрыла дверь, знаком показав слугам Герцога, что желает остаться с мужем наедине.

— Ну? — спросил Эрнст Август.

— Его манеры ничуть не улучшились.

— А ты думаешь, хоть что-то на свете способно их улучшить?

— Я всегда надеялась.

— Дорогая, ты слишком оптимистична. Георг Людвиг всегда будет тем, кто он есть, — занудой и грубияном.

— Что мы можем с этим поделать?

Эрнст Август пожал плечами.

— Он будет хорошим солдатом. Будем благодарны и за это. Полезное занятие, когда нужно защищать княжество.

— А как он будет вести сношения с другими государствами?

— Будем надеяться, у него найдутся хорошие советники.

— По крайней мере, — заметила Герцогиня, — в отношении женщин он довольно безопасен, ибо ни одна культурная и образованная женщина его не привлечет. Ему подавай служанок.

— Не будь так уверена. Однажды он станет Герцогом Ганноверским. Полагаю, это с лихвой искупит его неотесанные манеры.

— Я имела в виду, что женщины, которые привлекут его, не будут интересоваться государственными делами; и это только к лучшему.

Герцог посмотрел поверх головы жены. Был ли это намек на Клару? Если так, он его проигнорирует. София знала: единственное, чего он не потерпит, — это вмешательства в его дела.

— В любом случае, — продолжила София, — ему пора жениться.

— Тут я с тобой согласен.

— У короля Англии нет законных наследников, и я не верю, что они когда-либо появятся. Эта его жена бесплодна, уж поверь мне. Столько времени — и ни одного сына. А если вспомнить, скольких крепких сыновей Король подарил другим женщинам...

Эрнст Август кивнул в знак согласия.

— А что насчет Якова? — продолжала София.

— У Якова есть дети.

— Две дочери — Мария и Анна. Похоже, он не способен произвести на свет сына, который бы выжил.

— И что?

— Мария замужем за сыном моей кузины, Вильгельмом Оранским. И... пока что там тоже нет сыновей.

— Еще рано.

— И все же сыновей нет.

— К чему ты клонишь?

— Принцесса Анна не замужем.

— Ты хочешь сказать, что желаешь заполучить ее для Георга Людвига?

— Это была бы отличная партия. Вполне может случиться так, что Георг Людвиг взойдет на трон Англии.

Эрнст Август с усмешкой посмотрел на нее.

— И именно там, — сказал он, — ты хотела бы видеть его больше, чем где-либо еще на свете.

— Не забывай, что в его жилах течет английская кровь — благодаря мне.

— Ты, дорогая моя, никогда не позволишь мне об этом забыть.

— Я хочу, чтобы он попытал счастья с Анной.

— И ты думаешь, Карл и Яков примут его?

— Почему бы и нет. Он их родственник.

— Возможно, они метят выше, чем мелкий Герцог Ганноверский.

— Попытка не пытка.

Эрнст Август покачал головой.

— Ехать туда, чтобы его выставляли напоказ, как племенного быка? Как, по-твоему, он будет выглядеть? Представь, как Карл будет оттачивать на нем свое остроумие! Я не в восторге от англичан.

— Дорогой муж, ты сошел с ума? Ты же не сравниваешь Герцогство Ганноверское с короной Англии.

— Ты заглядываешь слишком далеко вперед, София. Карл должен умереть без законных наследников. Признаю, вероятность этого велика. Яков должен умереть без сына. Это уже менее вероятно. А если и так, у него две дочери. Мария уже замужем за Оранским. Она тоже должна умереть без наследников; тогда наступит очередь Анны; и если Георг будет ее супругом, признаю, он мог бы разделить корону, в конце концов, он и вправду в линии наследования — хоть и далеко позади.

— Благодаря мне, — напомнила ему София с довольной улыбкой.

— Благодаря тебе, дорогая. Но забыла ли ты, что не так давно эти англичане позволили убить своего короля?

— Это был тот злодей Кромвель. С тех пор они глубоко раскаялись. Посмотри, как они обожают Карла!

— Что ж, Карл — фигура исключительная. У него есть обаяние, остроумие и сераль, который англичане находят красочным — особенно после лет пуританского правления. Если они когда-нибудь получат нашего Георга Людвига, то быстро обнаружат, что он не Карл.

— Он хороший солдат. К тому же он еще молод. Его манеры могут улучшиться. Особенно если он поедет в Англию.

— Если он поедет в Англию. Ты предлагаешь, чтобы он поехал?

София кивнула.

— Ты говорила с ним об этом?

— Разумеется, нет. Он только что вернулся домой, и, естественно, сначала я должна была поговорить с тобой.

— Попытать счастья с Анной... — задумчиво произнес Эрнст Август.

— Ну?

— Я не горю желанием.

— Но почему?

— Не думаю, что они его примут. Он выставит себя дураком.

— О, полно, почему бы Принцу не посетить двор родственника?

Эрнст Август промолчал.

— Я подумаю об этом.

Глаза Софии сузились. «Обсудить это с Кларой?» — подумала она; она представила, как они лежат рядом в его большой кровати, занимаясь любовью, а потом говорят о политике. То, что скажет Клара, будет для него важно. Ну уж нет, этого София не допустит. Она не возражала против того, что он тащит эту женщину в постель, но это должно быть ради одной цели, и в нее не входит решение вопроса о будущем браке Кронпринца, который, как София хотела бы напомнить мужу, был ее сыном не в меньшей степени, чем его.

— Я полагаю, — сказала София, — что, пока мы не придем к какому-то соглашению по этому вопросу, это должно оставаться нашей с тобой тайной; и даже когда мы решим действовать, мы должны посвятить в это лишь одного человека — Георга Людвига.

Эрнст Август вгляделся в лицо жены. Он восхищался ею. Ему повезло с браком. И она, конечно, права. Если они решат, что Георг Людвиг должен ехать в Англию, и если Король Англии не примет его в качестве мужа своей племянницы, они не хотели бы, чтобы над Кронпринцем Ганновера смеялся весь мир.

Более того, он еще не окончательно решил, стоит ли Георгу Людвигу ехать в Англию.

— Ты права, — сказал он. — Мы обсудим это более подробно — и это останется делом между нами двоими.

София склонила голову. Так же, как Эрнст Август был доволен ею, она была довольна им.

Георгу Людвигу наскучили танцы. Он никогда не умел танцевать грациозно и был отчаянием всех учителей танцев, пытавшихся его наставить.

Он хорошо поел; отец расспросил его об армии, и это было интересно; но больше при дворе его ничего не привлекало, кроме женщин; он присматривался к некоторым из них, выбирая тех, кто мог бы прийтись ему по вкусу.

Мать, как обычно, говорила об Англии — о том, что все, что делается там, намного лучше, чем где-либо еще. Он помнил, что она всегда так говорила. Это наводило на него скуку, как и на многих других людей, несмотря на то, что она считалась остроумной и весьма ученой. Само по себе это, конечно, не представляло для него интереса.

Рядом с отцом находилась женщина, о которой он был наслышан, — Клара фон Платен. Он видел, что отец увлечен ею больше, чем любой другой любовницей прежде; это было понятно: в ней чувствовалась личность. Ее блестящие глаза были настороже, словно она ничего не упускала из виду, и в то же время она излучала глубокую чувственность, которая не ускользнула от внимания Георга Людвига.

Она была не из тех, кто пришелся бы ему по вкусу. Но рядом с ней сидела очень хорошенькая девушка. Ее платье было умело скроено, чтобы подчеркнуть соблазнительную фигуру; ее большие глаза были мягкими и, как всегда казалось Георгу Людвигу, полными обещания. Это и вправду была красотка.

Он спросил, кто она.

— Это сестра Платен.

— Сестра отцовской шлюхи?

— Да, сир. Она замужем за Иоганном фон дем Буше. Вы помните его?

— Помню. Он пытался учить меня языкам, среди прочего. И не преуспел.

— Его жена, сир, могла бы добиться большего успеха, если бы попыталась вас поучить.

— Она не научит меня ничему, чего бы я не знал.

— Она знает, что мы говорим о ней.

Это была правда. Прекрасные глаза смотрели на них; и взгляд их задержался на Георге Людвиге. Он тут же почувствовал возбуждение. Она не была умна, как сестра; она была хорошенькой; и, о да, он с удовольствием ее поучит. Весьма забавно. Он подумал, что старина Иоганн фон дем Буше лучше смотрится в классной комнате, чем в спальне; да и в первой, бедняга, он не особо преуспел.

Бедняга! Но не стоило ему жениться на такой хорошенькой девице.

— Приказать передать ей, что Ваше Высочество желает с ней говорить?

— Нет, — отрезал Георг Людвиг. — Я сам все устрою.

Вечер приобрел некий интерес. Он скоро заговорит с ней; он даст ей понять, что не намерен произносить множество красивых речей; он был мужчиной, который предпочитал кратчайший путь в спальню.

После трапезы начались танцы. Ему было нелегко действовать скрытно, поскольку все взгляды были прикованы к нему, поэтому он и не пытался.

— Танцы мне не по вкусу, — сказал он, и его глаза, скользнувшие по пышным изгибам ее юного тела, объяснили лучше всяких слов, что именно было ему по вкусу.

Она опустила взор и ответила:

— Мне тоже, Ваше Высочество.

— Я наблюдал за вами.

— Я видела вас. Я… я надеюсь, вы не были разочарованы.

— О, я был доволен. И надеюсь получить еще большее удовольствие.

Она хихикнула, все поняв.

— Прогуляемся в саду? Здесь слишком много глаз.

Она охотно согласилась.

— Идемте, — бросил он, и они вышли.

Клара пришла в покои сестры.

— Ну? — спросила она.

— Все хорошо, — ответила Мария.

— Уже?

— Он не из тех, кто любит ждать. Я боялась, что он потеряет терпение и пойдет в другое место. Ты говорила, что этого нельзя допустить.

— И все же… Но, возможно, ты права. Смотри только, не упусти его теперь.

— Не думаю.

Клара рассмеялась и легонько подтолкнула сестру.

— Знаю, я могу тебе доверять.

— А как же Иоганн?

— Оставь Иоганна мне. Я велю Францу поговорить с ним. В конце концов, это дело семейное.

Мария была совсем не против. Она устала от Иоганна, а Георг Людвиг, грубый и прямолинейный любовник, был достаточно мужественен, чтобы искупить отсутствие манер; к тому же Клара теперь была в восторге. Удовлетворение сексуальных потребностей дома Ганноверов — а они были немалыми — находилось в руках сестер Майзенбург, что, собственно, и было причиной их появления при этом дворе, так что можно сказать: миссия выполнена. Только, разумеется, важная часть такой операции заключалась не только в достижении цели, но и в удержании позиций вопреки всем соперницам.

Это была задача на будущее.

Клара признавала власть герцогини Софии и не желала бросать ей вызов. Теперь, когда Мария прочно утвердилась в роли любовницы Георга Людвига, а она сама еще прочнее — в роли любовницы Эрнста Августа, ее глубоко заботило сохранение этого положения; и она понимала, что наиболее вероятная угроза может исходить именно от герцогини Софии.

С Софией она держалась почти скромно; стоило ей оказаться в присутствии Герцогини, как она превращалась в сдержанную фрейлину и ни взглядом, ни жестом не выдавала той власти, которой обладала.

«Умная женщина!» — думала София и уважала ее за это.

Клара пошла дальше. Она давала Герцогине понять, что, когда она и использует свое влияние на Герцога, то делает это в интересах его жены.

Восхищение Софии Англией было общеизвестно; обратной стороной медали была ее неприязнь к Целле. О последнем она говорила не так часто, как о первом, но оттого ее чувства были не менее яростными.

Поэтому Клара присоединилась к Герцогине в ее нелюбви к Целле и, стремясь показать Софии, что они заодно, решила действовать.

Измены Эрнста Августа становились все реже. Время от времени он находил хорошенькую девицу — обычно среди служанок жены — и тащил ее в постель. Его старая любовница Эстер не была забыта окончательно. В такие ночи Клара мерила шагами свою комнату, проклиная объект интереса Герцога, но утром встречала любовника с той же нежностью, какую выказывала ему всегда.

Она знала, что малейшее проявление обиды с ее стороны станет началом разлада между ней и Эрнстом Августом, а она хотела, чтобы он думал о ней как о женщине, к которой всегда можно вернуться; она хотела войти у него в привычку… как жена. Клара твердо решила укрепить свое положение, и ничто не должно было этому помешать.

На самом деле, Эрнст Август, казалось, любил ее еще больше после временных загулов; и она начинала верить, что это даже неплохо — пусть он пробует других и осознает ее превосходство. Эти его маленькие полеты на сторону уже не тревожили ее так сильно, как раньше. Но она всегда была начеку, полная решимости никогда не становиться для него обузой.

По этой причине она вступила в союз с Герцогиней в вопросе Целле. Зная цену шпионажу, она уже расставила своих людей там, где они могли быть наиболее полезны; и когда ей донесли, что министр Бернсторф в Целле недоволен влиянием герцогини Целльской на мужа и не раз пытался его подорвать, она очень заинтересовалась.

Постель была самым безопасным местом для обсуждения тайных дел, и именно там однажды ночью Клара затронула эту тему.

— Я слышала, гармония в Целле рушится. Разлад в раю… так мне сказали.

— Ты как Господь Бог, Клара, — рассмеялся Эрнст Август. — Всеведуща!

— Ну, у меня есть друзья, которые рассказывают мне о том, что происходит в местах, важных для моего господина.

— И что же они тебе говорят?

Клара прижалась к нему.

— Что Бернсторф ненавидит Герцогиню… ненавидит то влияние, которое она имеет на Герцога. Что все должно быть одобрено ею, прежде чем будет исполнено. Он ее ненавидит.

— Он ревнует.

— Полагаю, ты к ней неравнодушен.

— Она очень красивая женщина.

— Ха! И это извиняет ее высокомерие.

— Я замечал, что красивые женщины часто бывают высокомерны.

— Находясь на службе у своих господ и повелителей.

— Мне кажется, некоторые сами не прочь стать госпожой и повелительницей.

— Именно так обстоит дело с Мадам Целльской. Она правит, и именно это возмущает Бернсторфа.

— Почему же он тогда не уйдет?

— Он предпочитает остаться и бороться. Да и куда ему идти? Я слышала, он делает успехи. Герцог наконец-то начинает спрашивать себя, не слишком ли он оказался под каблуком у своей прекрасной Герцогини.

— Ты в этом уверена?

— Безусловно, мой лорд. Я знаю это из нескольких источников. Герцог — человек гордый… хоть и ленивый.

— Но он глубоко влюблен в эту женщину.

— Глубоко влюблен, да. Но… в то же время он начинает понимать, что она управляет Целле вместо него. У него нет желания заменить ее другой женщиной; он просто хочет, чтобы она позволила ему занять свое место.

— Это вызвало разлад между ними?

— Не совсем. Но он проявляет некоторую твердость то тут, то там; он не всегда соглашается с ее желаниями. За этим стоит Бернсторф. Амбициозный человек, этот Бернсторф. Он будет на стороне тех, кто лучше платит.

— Ты уверена?

— Почти. Мы должны заплатить ему, чтобы он работал на нас. Тогда мы будем знать все, что происходит в Целле. Ты же понимаешь, что она добивается союза с Вольфенбюттелем. Союз между ними и Целле — и они станут могущественнее Ганновера. Герцогиня обеими руками за это. Она нам не доверяет. Георг Вильгельм мягок… и ленив. К тому же сентиментален. Герцогиня — умная женщина. Куда умнее своего мужа. Она хочет этого союза и добьется его, если мы не будем осторожны, выдав свою драгоценную Софию Доротею за сына Антона Ульриха. Старший умер, но какое это имеет значение? Есть другой. Думаю, нам нужно быть бдительными.

— Клара, — сказал он, — ты все подмечаешь.

— На службе у тебя.

— На нашей службе. Мы ведь вместе, а?

Она легко поцеловала его.

— Во веки веков, аминь, — добавила она, и хотя тон ее был легким, она подразумевала, что это пакт между ними.

Он притянул ее к себе и крепко обнял. Она была чудесной женщиной, его Клара. Она могла предложить ему все, что только можно пожелать; и вдобавок к этим роскошным и столь удовлетворяющим его прелестям она была политиком.

— Что ты предлагаешь?

— Прощупать Бернсторфа. Предложить ему взятку.

— Например?

— Он хочет стать землевладельцем. Значит, захочет денег. Но для начала… чтобы показать, что деньги последуют, пусть это будет богатый подарок. У тебя есть золотая табакерка, усыпанная бриллиантами. Если ее продать, можно купить немало земли. Давай испытаем его этим; и я не сомневаюсь, что в обмен мы получим место в первом ряду — мысленно, конечно — в зале совета Целле.

— Тогда давай испытаем его этой табакеркой. Будет лучше, если я не буду в этом замешан.

— Разумеется, ты не должен быть замешан. Я все устрою.

— Что бы я без тебя делал?

— Это проблема, о которой в данный момент тебе не нужно беспокоиться.

Он рассмеялся.

— Мой маленький министр! — прошептал он.

— И еще одно, — сказала она. — Когда мы уладим это дельце… удовлетворительно, герцогиню Софию следует посвятить в наши планы. Уверена, она одобрит эту затею.

Эрнст Август блаженно вздохнул. Ему повезло. У него была любовница, сочетающая чрезмерную чувственность с мудростью, и в довершение всего она не ревновала к его жене.

МИССИЯ В ЛОНДОН

Георг Людвиг был вызван в покои отца и застал там мать вместе с Герцогом. Они были одни, и он догадался, что разговор предстоит тайный.

Оба родителя внутренне содрогнулись, когда он, тяжело ступая, ввалился в комнату.

«Что о нем подумают?» — спросила себя София.

«Пожалуй, ему пора немного попутешествовать», — мысленно заметил Эрнст Август.

— Итак, Георг Людвиг, — сказал отец, — мы с матерью должны тебе кое-что сказать. Тебе пора жениться.

— Я так и думал, что к этому идет, — ответил Георг Людвиг с медленной усмешкой.

— Ты понимаешь, что твоя жена должна принести тебе хорошее приданое, и что мы с отцом ищем наилучшую партию.

— Так всегда и бывает, — ответил Георг Людвиг.

— Это дело касается только нас троих, — сказал Герцог. — Пока это не должно выйти за пределы этой комнаты. Твоя мать полагает, что принцесса Анна Английская была бы очень подходящей женой.

Георг Людвиг присвистнул. «Словно конюх», — с отвращением подумала мать.

— Отнюдь не факт, что тебя примут, — строго сказала она. — Но ты понимаешь, что это была бы очень желательная партия.

— Партия с Англией, — ответил Георг Людвиг, хитро поглядывая на мать. — Ничего на свете не может быть желаннее… для вас.

— Есть вероятность — если ты женишься на принцессе Анне, — что ты можешь унаследовать трон Англии, — сказал отец.

— Есть даже вероятность — отдаленная, признаю, — что я могу сделать это, даже если не женюсь на ней.

— Значит, ты в курсе, — вставила София с мрачным удовлетворением.

— Мадам, вы бессчетное количество раз говорили нам, в каком близком родстве мы состоим с королевской семьей Англии, и, как видите, мы вряд ли забудем об этом.

— Этим стоит гордиться. Когда ты увидишь Лондон и сравнишь его с Ганновером, ты поймешь, о чем я говорю.

— Когда я отправляюсь? — спросил Георг Людвиг.

— Погоди минуту, — предостерег Эрнст Август. — Как я сказал в начале, об этом не должны знать за пределами этой комнаты. Будет объявлено, что ты отправляешься в путешествие по Европе. Это то, что любой молодой человек твоего происхождения и звания предпринял бы естественным образом, и я бы сказал, что в твоем случае это нужнее, чем во многих других. Тот факт, что ты едешь в Англию как жених принцессы Анны, пока должен оставаться тайной. Вполне возможно, что тебя сочтут неподходящим. В таком случае ты же не хочешь стать посмешищем. Храни это в секрете. Ты отправляешься в Гран-тур по Европе и, естественно, навестишь родственников в Англии. Но когда доберешься до Англии, ты должен сразу же начать ухаживать за принцессой Анной.

Георг Людвиг хмыкнул.

— Я никому не скажу истинной причины.

— Тогда ты должен готовиться. — София самодовольно улыбалась. — Я поговорю с тобой и сама осмотрю твои вещи. Какая жалость, что ты не попытался хоть немного преуспеть в английском языке. Они склонны не любить тех, кто не говорит на их языке.

— Если я женюсь на англичанке, — заявил Георг Людвиг, — ей придется говорить на моем языке.

— Такое отношение, — укорила мать, — не поможет тебе далеко пойти с англичанами.

Георг Людвиг улыбнулся ей. Все знали, как она боготворит эту нацию. Георг Людвиг не питал к ним подобных чувств.

Тут он вспомнил, что ему придется оставить Марию. Неважно. Он скоро найдет кого-нибудь ей на замену. Он не должен говорить ей, зачем едет. Опасаться этого не стоило: Георг Людвиг редко баловал ее долгими разговорами, когда они были вместе.

Он уже задавался вопросом, какова из себя принцесса Анна.

Клара была огорчена. Не успела она устроить так, чтобы Георг Людвиг удобно устроился с Марией, как он должен уехать. Что ж, тут ничего не поделаешь; таков обычай для молодых людей его положения — путешествовать по Европе. Она лишь надеялась, что он не слишком пристрастится к Франции и Италии, как это случилось с его отцом и дядей.

Она предупредила Марию, чтобы та не дулась и ничем не досаждала любовнику; она должна заставить его понять, что, куда бы он ни поехал, он не найдет такой любовницы, как она.

— Когда он вернется, то должен вернуться к тебе, — сказала Клара.

Тем временем приготовления к отъезду Георга Людвига шли полным ходом, и София была довольна, получив послание от своего родственника Вильгельма Оранского.

Он слышал, писал он, что Георг Людвиг собирается отправиться в путешествие по Европе, и, поскольку он полагал, что тот посетит Англию, несомненно, его путь будет пролегать недалеко от Голландии. Вильгельм будет очень разочарован, если его родственник, Георг Людвиг, не навестит его. Он надеялся, что у Георга Людвига найдется время хотя бы для недельного визита. Он и его жена, принцесса Мария, с нетерпением ждали знакомства с ним.

— Ты должен поехать, — сказала София. — Друзей много не бывает.

Так Георг Людвиг распрощался с опечаленной Марией, которая была не настолько глупа, чтобы омрачать прощание слезами, и пообещала ему, что будет считать дни до его возвращения и молиться, чтобы он не забыл ее, ибо она знала: нет другого любовника в мире, который мог бы сравниться с Георгом Людвигом.

Георг Людвиг пробормотал, что не забудет ее и скоро вернется.

Затем он покинул Ганновер и отправился в странствие.

Когда Георг Людвиг прибыл в Гаагу, его ждал очень теплый прием. Это было необычнее, чем он осознавал, ибо Вильгельм Оранский был человеком холодным и никогда не отличался радушием; однако он приказал своей жене Марии всячески обхаживать Кронпринца Ганновера, и хотя она плакала несколько дней, когда ее заставили выйти за него замуж, теперь она повиновалась ему абсолютно во всем.

Более того, она была очень рада поводу для веселья. При дворе в Гааге, где тон задавал Вильгельм, его было маловато, и Мария, которая не так давно прибыла со двора своего веселого дяди Карла II, скучала по балам, банкетам и всеобщим увеселениям, снова вошедшим в моду с Реставрацией монархии.

Георг Людвиг остался доволен приемом. Вильгельм в каком-то смысле ему подходил. Молчаливый, горбатый, бледнолицый и далеко не привлекательный, он заставлял Георга Людвига чувствовать себя в его присутствии романтическим героем; и поскольку, будучи холодным с другими, с гостем он был любезен, Георг Людвиг пришел в восторг от хозяина. Что касается Марии, она была весьма очаровательна. Если ее сестра Анна хоть немного на нее похожа, Георг Людвиг будет готов начать ухаживания без промедления.

Марии доставило удовольствие показать ему Дворец в Гааге и сады, которые спланировал сам Вильгельм. Вильгельм очень интересуется архитектурой, объяснила она. А Георг Людвиг? Он покачал головой. Нет, он солдат.

Это очень хорошо, ответила Мария, раз уж ему предстоит защищать княжество. Он найдет много общего с Вильгельмом, который тоже великий солдат. Несомненно, Георг Людвиг слышал о его подвигах.

— Как и мы слышали о ваших, — поспешила добавить Мария. — Мы все помним, как вы вели себя в битве при Концер-Брюкке. Об этом говорила вся армия. Кажется, вам тогда было всего пятнадцать.

Георг отвернулся и пробормотал что-то невразумительное, но был доволен.

Он хорошо проявил себя в той битве, где доказал, что рожден солдатом.

— Ну а теперь... вы, конечно, здесь с иной миссией. Если у вас вообще есть миссия. Или вы просто совершаете Гран-тур ради удовольствия?

— Это Гран-тур ради удовольствия, — пробормотал Георг Людвиг.

— И вы едете в Англию. Вам понравится встреча с родственниками.

— О да.

Она выглядела задумчивой.

— Англия! — сказала она. — Она все еще кажется мне домом. Вас это удивляет? Думаете, я должна считать Голландию своим домом теперь, когда я замужем?

— Ну, моя мать никогда не была в Англии, но все равно считает ее домом, потому что ее мать была англичанкой.

— Моя двоюродная бабушка Елизавета. Мы всегда слышали, что она была так прекрасна. Было очень приятно слушать семейные предания. Разве не жаль, что нам всем приходится жить в разлуке?

— Так было всегда.

— Ах, я так плакала, когда покидала дом… плакала и плакала… а моя дорогая сестра Анна была слишком больна, чтобы знать, что я уехала. Если вы увидите мою сестру Анну, скажите ей, как я жажду ее видеть? Передадите ей мой самый горячий привет?

— Если увижу, — ответил он осторожно; но она была настороже, наблюдая за ним.

Он пожал плечами. Он держал слово не упоминать об истинной цели своего визита.

— Она очаровательная девушка, — сказала Мария.

Он снова кивнул.

— Веселая, ласковая — и хорошенькая.

Она пристально наблюдала за ним, но он поздравил себя с тем, что ничем себя не выдал.

Позже Мария сказала мужу:

— Я говорила с ним, и хотя он так неуклюж, он ничего не выдал.

— Можешь не сомневаться, — серьезно ответил Вильгельм, — его посылают на смотрины. Если он понравится твоему дяде, Анна достанется ему. Кто еще есть для нее?

— Бедная Анна! — вздохнула Мария; затем она опустила глаза, вспыхнув, вспомнив, как много людей совсем недавно говорили: «Бедная Мария».

— Жених он незавидный, — признал Вильгельм. — Но эта его мамаша охотится за Анной. Я в этом уверен. Мы не должны этого допустить.

— Не думаю, что он понравится Анне.

Вильгельм одарил жену презрительным взглядом. Будто чувства Анны имели хоть какое-то значение!

— Мы должны сделать все возможное, чтобы помешать этому, — сказал он.

— Да, Вильгельм.

Он посмотрел на нее прищурившись. Он не собирался ничего объяснять. Он еще не укротил ее и даже был в ней немного не уверен. Он не скоро забудет — и не простит — то зрелище, которое она устроила, рыдая у всех на виду, когда его представили как ее будущего мужа.

Он женился на ней, потому что была надежда, что однажды она станет королевой Англии, и хотя она была старшей сестрой, она еще не произвела на свет наследника. Это означало, что если она умрет раньше него, а Анна выйдет замуж и родит детей, они будут стоять перед ним в очереди на престол. Поэтому он хотел оттянуть замужество Анны как можно дольше; и, конечно, он предпочел бы, чтобы она не выходила за человека, который — как и он сам — находился в линии наследования.

Прежде всего ему нужно было выяснить, верна ли его догадка, что Георг едет в Англию свататься к Анне; и если так, он должен был это остановить.

Он холодно сказал, что у него есть государственные дела, требующие внимания, и оставил жену, растерянную и несчастную, как всегда; но он забыл о ней, едва выйдя из комнаты. Он обдумывал, как заставить Георга Людвига выдать свою тайну.

Ответом стал голландский джин, ибо, как истинный немец, Георг Людвиг находил его неотразимым.

Вот он сидит бок о бок с Вильгельмом, пока специально отобранные друзья Вильгельма поддерживают беседу.

Они говорили об Англии и принцессе Анне, сестре жены их статхаудера.

— Можете быть уверены, король Англии и герцог Йоркский считают, что ей пора замуж.

— Ей семнадцать — самый возраст для брака.

— Разве не ходили слухи о графе Малгрейве?

— О да, госпожа Анна настроилась весьма романтично по отношению к этому малому, и его отослали в путешествие в Танжер.

— Полагаю, Кронпринц мог бы открыть нам тайну.

Георг Людвиг пребывал в блаженном расположении духа. Он заприметил одну из фрейлин принцессы Марии, которая пришлась ему по вкусу, — милую пухленькую голландку. Казалось, она не будет против.

Голландский джин. Сговорчивые девицы. Хорошая жизнь.

Кто-то наклонился вперед, улыбаясь ему, давая понять, что считает его парнем, который умеет веселиться. Он отлично проведет время, прежде чем остепенится.

— Остепенится!

— Принцесса Анна стала бы такой же хорошей женой, как и ее сестра, принцесса Мария.

— Уж я бы об этом позаботился, — похвастался он.

— Ха-ха. — Они подобострастно смеялись. — Она узнает, кто в доме хозяин, в этом можно поклясться. Вы быстро ей покажете.

— Я ей покажу, — сказал он.

— А она знает, зачем вы едете?

— Не знаю. Мой дядя или ее отец могли ей сказать.

— Что ж, что ж. Удачи вам. Удачи жениху.

— Удачи, — повторил Георг Людвиг, глупо улыбаясь и хихикая в кружку с голландским джином.

Вильгельм мрачно посмотрел на своего друга и главного советника Уильяма Бентинка.

— Ну что, теперь ты согласен?

— Он признался. Ваше Высочество были правы. Он едет свататься к принцессе Анне.

— И он ее получит, если мы не предпримем что-нибудь, чтобы остановить это. Нам придется задействовать наших друзей в Ганновере. Ты выяснил, кто там открыт для взяток?

— Есть в Ганновере одна женщина, Клара фон Платен. Она может быть очень полезна. Она главный советник Эрнста Августа под одеялом, а с таким человеком, как Эрнст Август, это имеет больший вес, чем зал совета. Она будет работать на нас, если ее достойно вознаградить. Еще есть Бернсторф в Целле. Он недоволен, в основном Герцогиней. Он уже на жалованье у Эрнста Августа, так что наверняка будет готов получать и наше.

— Займись ими немедленно.

— Чтобы они помогли предотвратить этот брак, да.

— Есть ли кто-то, кто мог бы стать хорошей партией для Георга Людвига?

— Ну, есть кузина. Дочь Герцога Целльского. Полагаю, это была бы привлекательная партия для обоих отцов. Видите ли, это объединило бы Ганновер и Целле, а вы знаете, как эти мелкие немецкие князьки любят сшивать свои земли воедино. Это старинный немецкий обычай.

— Звучит неплохо.

— Отправляй наших агентов в Ганновер и Целле немедленно, и пусть передадут, чтобы те без промедления работали над браком между Ганновером и Целле. Затем... нужно повидать наших людей в Лондоне. Мы должны убедиться, что никакой милый романчик не расцветет между моей толстой невесткой и этим красивым молодым князьком.

Бентинк рассмеялся.

— Будет исполнено, — сказал он.

Георгу Людвигу было жаль покидать гостеприимных голландцев; но он полагал, что английские родственники будут так же рады его видеть.

Стоял мрачный день, когда корабль, доставивший его, бросил якорь у Гринвича, и он удивился, что кузен его матери, король Англии, не прислал никого встречать его. Это сильно отличалось от прибытия в Голландию. Мать предупреждала его: первое, что он должен сделать по прибытии в Англию, — связаться с дядей, принцем Рупертом, который при необходимости представит его английскому двору; и поскольку, похоже, представление ему требовалось, Георг Людвиг послал одного из своих людей на берег с письмом для дяди.

Руперт вернулся вместе с посланцем. «Так вот он каков, — подумал Георг Людвиг, — Принц с легендарной репутацией: Руперт Пфальцский, сражавшийся за своего дядю Карла I и кузена Карла II и известный как один из величайших солдат своего времени!» Как солдат солдата, Георг Людвиг оценил его по достоинству.

Принцу Руперту перевалило за шестьдесят, и дни его славы тоже остались позади. Впрочем, следы былой красоты сохранились, а его одеяния были столь элегантны, что Георг Людвиг мог лишь таращить глаза, дивясь, что великие воины предпочитают рядиться в такие наряды. Его камзол был из алого бархата, богато отделанный серебряным кружевом — то же кружево украшало атласные бриджи; но лицо его было огрубевшим от времени и непогоды и плохо вязалось с такой роскошью.

Но он все еще оставался одним из величайших солдат своего времени и теперь был одним из тайных советников Короля. Человек влиятельный и именно тот, кто нужен, чтобы представить довольно застенчивого молодого человека иностранному двору.

— Итак… — сказал он, окинув его холодным оценивающим взглядом. — Ты Георг Людвиг. Твоя мать много писала мне о тебе.

Но она не сказала ему, какой он деревенский увалень, иначе Руперт предложил бы обучить его хоть каким-то приличным манерам, прежде чем отправлять в Англию.

— Она постоянно говорит о тебе… и об Англии.

— Этого и следовало ожидать, — ответил Руперт. — Что ж, молва опережает тебя. Мы слышали, ты любишь войну и женщин.

— А кто ж не любит? — пробормотал Георг Людвиг с глуповатой ухмылкой.

— Большинство придворных Короля весьма неравнодушны ко вторым, хотя и не питают склонности к первой.

— Что ж, — сказал Георг Людвиг, — они не знают, что теряют.

Руперт нетерпеливо махнул рукой.

— Тебе повезло, что ты приехал именно сейчас. Народ Англии благосклонно отнесется к твоему сватовству.

— О… почему?

— Потому что, мой дорогой племянник, Яков, герцог Йоркский, весьма ясно дает понять, что принял католическую веру, — а народ этой страны не потерпит короля-католика. Поэтому тот факт, что ты протестант, сыграет тебе на руку.

— Ну, мне еще предстоит увидеть Принцессу.

«Каков невежа! — подумал принц Руперт. — Грубые манеры. Грубая речь».

— Не знаю, понравится ли она мне, — продолжил Георг Людвиг.

— Не понравится! Не будь дураком, племянник. Это лучшая партия, какая только может тебе подвернуться.

— Ну, нам ведь тоже есть что предложить, знаете ли.

«Нахальный мальчишка! — подумал Руперт. — Ганновер! Разве можно его сравнивать с возможностью получить корону Англии!»

— Ходят слухи, что у Марии может никогда не быть детей. И в таком случае…

— Анна станет Королевой, а я — принцем-консортом. Но я не знаю, не приятнее ли быть полноправным Герцогом в Ганновере, чем супругом Королевы в Англии.

— Тебя могут сделать Королем, поскольку ты находишься в линии наследования, а у Вильгельма и Марии детей нет, и твой сын от Анны может стать наследником престола. Что ты об этом думаешь?

— Я бы хотел немного посмотреть страну, прежде чем высказывать свое мнение.

— Ты очень уверен в себе, племянник.

— Если я не буду в себе уверен, то и никто другой не будет.

«Высокомерен! Тщеславен! И совершенно не осознает, насколько он неотесан. Карл будет исподтишка подшучивать над ним. Весь двор будет смеяться у него за спиной. А он будет слишком глуп, чтобы это понять. Каковы его шансы жениться на Анне?»

— Думаю, — сказал Руперт, — мне лучше подготовить Короля к твоему приезду. Затем я представлю тебя ко двору. А пока тебе лучше остановиться в моем доме в Спринг-Гарденс.

Так Георг Людвиг высадился в Англии.

Георг Людвиг планировал подыскать себе дом в Англии, но как только Король услышал о его прибытии, он тут же отправил гонца в дом в Спринг-Гарденс с вестью, что Георг Людвиг ни в коем случае не должен искать жилье. Покои уже ждали его в Уайтхолле, где Карл примет его сразу по прибытии, и Его Величество желает, чтобы во время пребывания в Англии он жил в Уайтхолле en cousin, как он выразился.

Георг Людвиг был рад это слышать, но Руперт наблюдал за происходящим с довольно сардонической усмешкой, ибо чем больше он видел Георга Людвига, тем больше гадал, как тот будет чувствовать себя в Уайтхолле.

Итак, в сопровождении принца Руперта Георг Людвиг отправился в Уайтхолл, и сразу по прибытии его проводили в приемный зал Короля. Там, окружая Короля, стояли его министры и придворные — все усыпанные драгоценностями, в лентах, париках и перьях. Изготовители лент, перьев и кружев, должно быть, наживают в Англии целые состояния, подумал Георг Людвиг; как и изготовители румян, мушек и прочих средств для наведения красоты, если судить по внешнему виду женщин — да и некоторых мужчин, — мимо которых он проходил по пути ко Двору. Народ Англии решил вырядиться в яркие перья после серых лет пуританского правления, и даже спустя двадцать с лишним лет они, казалось, все еще наслаждались этой показухой.

Георг Людвиг чувствовал на себе строгий взгляд Руперта, когда приближался к Королю, и посмотрел в самые веселые черные глаза, какие ему когда-либо доводилось видеть; они сияли на смуглом лице, отмеченном печатью жизнелюбия и смеха. Рот был циничным, но причудливым, искушенным, но добрым. Это было самое характерное лицо, какое Георг Людвиг когда-либо видел.

— Добро пожаловать в Англию, — сказал Карл. — Теперь вы должны сообщить мне новости о моей кузине, герцогине Софии. Как она поживает в далеком Ганновере? С ее стороны было весьма щедро уступить вас нам ради нашего удовольствия.

Георг Людвиг пробормотал по-французски — на языке, на котором к нему обратился Карл, — что его матушка здорова и передала с ним письмо, которое он должен вручить лично Королю и никому иному.

Карл протянул унизанную кольцами белую руку.

— Я заберу его в свои личные покои, где смогу прочесть в уединении.

Георг Людвиг, вытаращив глаза, пялился на женщин. Он слышал об этих женщинах. Луиза де Керуаль, французская шпионка; Манчини, которую называли самой красивой женщиной в мире; и Нелл Гвин, дерзкая лицедейка. Все разные, но все поразительно привлекательные, они создавали фон для этого Короля, печально известного своей любовью к остроумию и женщинам.

Черные глаза оценивали Георга Людвига; Король думал: «Бедняжка Анна. Печально будет дитяти, если ей достанется этот. Он будет так же плох на свой лад, как Вильгельм на свой. Груб, как конюх. Неотесанные манеры, похотлив, как… Король Англии, но без его тонкости, без его обожания прекрасного пола. Нет, я не могу позволить моей милой малютке Анне достаться этому типу».

— А теперь вы расскажете нам новости о ваших родителях и о Ганновере. Мы все жаждем услышать.

Георг Людвиг начал рассказывать о Ганновере, сухо перечисляя подробности, которые могли вызвать лишь зевоту у слушателей, пока Карл не сказал:

— Я вижу, вы такой затейник, что очаруете моих друзей на всю ночь, если я не прерву ваше повествование. — И добавил по-английски: — И я также вижу, что вы ввели некоторых из них в заблуждение, будто ночь уже наступила. Бекингем, прошу вас, перестаньте храпеть; это не слишком элегантно.

— Ваше милостивое Величество, я открыл средство от бессонницы.

— Его Светлость делает комплимент вашей речи, — сказал Карл Георгу Людвигу.

— Я не понимаю языка, на котором вы говорите, — пробормотал Георг Людвиг.

Бекингем продолжил:

— Его Высочеству следует рассказывать о Ганновере. Это послужило бы страждущему от бессонницы миру лучше, чем опиум.

— Я провожу вас к Королеве, — сказал Карл Георгу Людвигу. — Она пожелает поприветствовать вас.

Так, в обществе Карла, Георг Людвиг прошел через залы Уайтхолла, пока они не добрались до покоев Королевы; и там была черноглазая португалка — Королева Англии. «Бесплодная», — подумал Георг Людвиг, и в его глазах это было самой интересной ее чертой, поскольку именно это делало его визит столь важным. Она была мягкой и любезной, и когда он попытался поцеловать край ее платья, она грациозно воспротивилась этому, словно желая помешать ему, и вместо этого протянула для поцелуя руку. Все это показалось Георгу Людвигу довольно глупым; он в любом случае считал недостойным для мужчины целовать подол женского платья, но, похоже, здесь так было принято, и черноглазый Король, к которому он начинал испытывать недоверие, потому что не мог его понять, казалось, ожидал этого.

Карл взял Георга Людвига под руку, после того как тот попытался немного поговорить с Королевой и ее дамами, и сказал: он догадывается, что гость жаждет встретиться с принцессой Анной. Но, возможно, он встретил достаточно членов семьи на сегодня, так что, если он явится в королевские покои на следующий день, его племянница будет очень счастлива поприветствовать родственника.

Лондон был привлекателен, подумал Георг Людвиг. Ему нравились блеск и оживление улиц. Ему нравились женщины с выставленной напоказ грудью, с накрашенными лицами и мушками, и их приветливые глаза. Они выставляли себя в окнах, в то время как толстые, уютного вида женщины внизу призывали его войти в их дома, когда он проходил мимо. Он не понимал их языка, но в такого рода сделках слова были излишни. Его дядя Руперт предупреждал его, чтобы он не попал в беду из-за женщин, потому что именно это случилось с Вильгельмом Оранским, когда тот приезжал к этому двору. Был большой скандал, когда Вильгельм, напоенный озорными друзьями Короля, разбил окна в покоях фрейлин и пытался добраться до них. И это был Вильгельм Оранский — человек, не слишком жаловавший женщин. Что же может случиться с похотливым конюхом из Ганновера!

— Эти люди, — предостерег принц Руперт со своей постели (в последнее время, как он сказал Георгу Людвигу, он проводил там много времени, так как его беспокоили ноги), — любят шутить; и особенно охотно они подшучивают над наивными молодыми иностранцами. Так что будь начеку.

Георг Людвиг решил быть осмотрительным. Поэтому улицы привлекали его больше, чем двор, особенно модный Мэлл, где по утрам появлялся Король — либо демонстрируя свое мастерство в игре в пэлл-мэлл, либо прогуливаясь среди людей, которые обращались к нему без церемоний, пока разносчики выкрикивали свои товары. Цветочницы, молочницы и торговки апельсинами бродили в толпе; и все, казалось, были заняты какой-то игрой во флирт и тайные свидания.

Это был завораживающий город, решил Георг Людвиг. Лавки с выставленными на продажу товарами, среди которых, естественно, было изобилие лент, кружев и мушек для лица; продавцы баллад, распевающие свои песни, пока печатные листы трепетали на ветру; театры и царящий вокруг них ажиотаж; кареты, которые с грохотом пробирались сквозь толпу, а их набеленные седоки с мушками на лицах часто опускали окна, чтобы крикнуть что-то другу или бросить платок тому в толпе, с кем желали завести знакомство.

Все это было пестрым, чужеземным, волнующим — и в Ганновере не было ничего похожего.

И все же Георг Людвиг был настороже. Он не желал быть выставленным на посмешище, как это случилось с его родственником Вильгельмом Оранским.

Он жаждал увидеть принцессу Анну, ибо уже начал задумываться, каково это — жить в этом городе, и полагал, что это пришлось бы ему по вкусу.

Карл приветствовал его с любовью.

— А, — сказал он, — теперь к принцессе Анне. Я покажу свое расположение к вам, позволив поцеловать ее.

— Поцеловать ее в щеку? — спросил Георг Людвиг.

Смуглое лицо озарилось ослепительной улыбкой.

— В губы. Это английский обычай. Вы обнаружите, что у нас есть весьма приятные английские обычаи. Но, без сомнения, у вас в Ганновере есть столь же приятные.

Георг Людвиг почувствовал себя неловко, не зная наверняка, не смеется ли над ним Король.

А вот и принцесса Анна — пухлая, румяная, с подслеповатыми глазами, довольно миловидная, но все же склонная смотреть на него с подозрением. Она помнила, как поспешно выдали замуж ее сестру, и гадала, не собираются ли они проделать то же самое с ней. Она слышала неблагоприятные отзывы об этом молодом человеке, сыне кузины ее отца Софии. Он ей решительно не нравился; она сравнивала его с графом Малгрейвом, к которому питала весьма романтические чувства и которого из-за этого недавно отослали в Танжер.

— Ну же, — воскликнул Карл. — Приветствуйте даму.

Георг Людвиг, холодно оглядывая Анну, заметил критику в ее глазах. Если он не нравился ей, то и она не нравилась ему. Ей следовало бы знать, что их встреча была устроена по политическим причинам.

Холодно он коснулся ее губ своими, остро чувствуя насмешливый взгляд Короля.

— Отличная встреча! — сказал Карл. — А теперь, возможно, вы не откажетесь проводить Принцессу вон в тот альков и рассказать ей о добродетелях Ганновера.

Георг угрюмо посмотрел на Принцессу, которая ответила ему холодным взглядом.

Они сели там, где было указано, и он заговорил по-французски.

Она ответила, что не владеет этим языком свободно, и не мог бы он говорить по-английски.

Английского он не знает, ответил он; и она посмотрела на него высокомерно, словно желая сказать, что те, кто не умеет говорить на английском языке, достойны лишь глубокого сожаления.

Разговор был вялым и сбивчивым, пока Король не прислал одного из придворных им на выручку.

***

Бернсторф, главный министр Целле, смотрел в пылающий огонь в своих личных покоях и думал о будущем.

Он будет богат. Эрнст Август дал понять, что щедро вознаградит его. В ящике его кабинета была заперта золотая табакерка с бриллиантами, за которую дадут огромную цену, когда он ее продаст; а сделает он это, как только найдет подходящего покупателя, и это лишь предвкушение того, что грядет, как намекнула Клара фон Платен; а всем было известно, в какие тайны посвящает ее любовник.

У него будет своя земля; он не будет зависеть ни от кого — сам себе господин, устанавливающий свои правила. И ждать осталось недолго, ибо теперь открывались возможности обогащения из других источников.

Посланник из Голландии ясно дал ему понять: если он сможет убедить герцога Целльского согласиться на брак дочери с кузеном Георгом Людвигом, он будет вознагражден поистине великолепно.

А почему бы и нет? Он заслужил награду, учитывая, что Герцогиня ненавидит Ганновер и всех, кто с ним связан, и никогда не позволит, чтобы ее обожаемую дочь, ее драгоценную овечку, принесли в жертву чужим прихотям. Это была грандиозная задача: настроить Герцога против Герцогини, разорвать союз с Вольфенбюттелем и заключить новый с Ганновером! Большинство сказало бы, что он пытается совершить невозможное. И так оно, пожалуй, и было — несколько лет назад, даже несколько месяцев назад.

Герцог любил свою Герцогиню так же преданно, как и прежде — как жену и женщину. Но раньше он смотрел на нее как на богиню. Бернсторф полагал, что ему удалось умерить обожание Герцога. Мало-помалу, в течение нескольких лет, он постепенно подтачивал тот пьедестал, на который Герцог возвел свою жену. Она все еще была красива; преданная жена и мать, этого не изменить. Но была ли она тем всеведущим существом, каким Герцог когда-то ее считал? Он определенно испытывал некоторое недовольство из-за нее; именно она диктовала политику Целле. Нелепо, чтобы такое положение дел продолжалось — так указывал Бернсторф. «Нелепо» было верным словом — ибо человек, позволяющий женщине управлять собой, всегда будет мишенью для насмешек. Своим отношением Герцогиня превращала Герцога в пустое место; ей следовало бы знать, что управлять своим государством — долг и привилегия Герцога.

Герцог начал понимать это. Время от времени он настаивал на своем, что порой шло вразрез с желаниями Герцогини. Не то чтобы он непременно жаждал этого решения; но это было дело принципа, как указывал Бернсторф; что до самого Бернсторфа, он всегда выступал на стороне Герцога против Герцогини.

А теперь это дело со свадьбой. О чем думали его голландские друзья? Разве они не знали, что Георг Людвиг находится в Лондоне с целью встречи с принцессой Анной? Поэтому было безопасно предложить возможность этого брака, ведь крайне маловероятно, что он когда-либо состоится.

Он произвел несколько поспешных подсчетов, пытаясь выяснить, сколько времени пройдет, прежде чем у него будет достаточно денег, чтобы стать землевладельцем. Если удастся устроить брак между Целле и Ганновером, этот момент станет значительно ближе.

Почему его голландские друзья просили об этом? Обладали ли они какими-то особыми сведениями о делах? Неужели все шло не так, как надеялись София и Эрнст Август, отправляя сына в Лондон?

Он встал от камина и направился в личные покои Герцога, где, к своему облегчению, застал господина одного.

— Входите, Бернсторф, — сказал Герцог, оторвавшись от книги, которую читал.

«Как же он любит легкую, удобную жизнь! — подумал его министр. — Вот почему Герцогине было так легко доминировать над ним. С другой стороны, именно поэтому любой твердой личности будет нетрудно сделать то же самое».

— У вас что-то на уме? — спросил Герцог.

— Я уже некоторое время думаю о том, как жаль, что невозможен союз между Ганновером и Целле.

— Между Ганновером и Целле! Как это возможно?

— Если бы Кронпринц женился на нашей Принцессе, семейные распри закончились бы, два княжества соединились в одно, и все земли Брауншвейг-Люнебурга вновь были бы собраны вместе, как того всегда желала семья.

— Невозможно, — улыбнулся Георг Вильгельм.

— Вовсе не невозможно… если бы молодые люди поженились.

— Вы догадываетесь, зачем Георг Людвиг сейчас в Англии.

— Надеется заполучить принцессу Анну.

— Думаете, Карл согласится?

— Надеюсь, что нет.

— Что, Бернсторф?

— Мне пришло в голову, что Вы были бы рады положить конец распрям в Вашем доме, что Вы хотели бы вернуть те отношения, которые когда-то связывали Вас с братом.

— Что ж… это мечты, Бернсторф.

— Великие и благословенные события часто начинаются с мечты.

— Ты сегодня настроен весьма романтически, Бернсторф.

— Я не могу перестать думать о том, как приятно было бы видеть два Дома в гармонии.

— Признаю, это было бы приятно, но Герцогиня никогда не согласится. Герцогиня София слишком унизила ее, и так, что она никогда этого не забудет. Она твердо намерена заключить союз с Вольфенбюттелем. Антон Ульрих всегда был ее добрым другом. Более того, сама Принцесса начинает привыкать к молодому человеку, а ее мать никогда не позволит выдать ее замуж против воли.

— Она могла бы со временем полюбить кузена.

— Георг Людвиг едва ли привлекателен. Но что за чепуху мы несем, Бернсторф. Скоро мы услышим победное объявление от Софии о том, что ее первенец станет мужем английской принцессы. Разве это не сделает ее счастливой?

Бернсторф рассмеялся. Он видел, что посеял семена сомнения в уме Герцога. Георг Вильгельм был бы рад союзу с Ганновером, ибо разве не желал каждый немецкий князек сохранить родовые земли в целости? К тому же он был человеком покладистым; он ненавидел враждовать с братом и приветствовал бы возможность вернуть старую дружбу.

— Думаю, как бы сильно она ни любила англичан, она была бы не менее счастлива видеть Целле и Ганновер объединенными.

— Никогда, ты не знаешь Софию. Да и мы были в очень плохих отношениях.

— Только... из-за Герцогини.

Это было дерзко; это подчеркивало правду. Герцог нахмурился, и Бернсторф засомневался, не зашел ли он слишком далеко.

— У Герцогини, разумеется, были веские причины для обиды, — поспешно добавил Бернсторф. Он немного смущенно рассмеялся. — Она была бы недовольна мной, узнай она, что я высказал подобное предложение. Молю, не выдавайте меня, милорд.

Георг Вильгельм рассмеялся.

— Будь спокоен. Я ничего не скажу.

***

Клара дождалась уединения в спальне, прежде чем начать атаку.

— Ты слышал новости из Англии? — спросила она.

— Новости? Какие новости?

— В Палате общин приняли Билль об отводе, но Лорды его отвергли, и Король распустил Парламент. Никакого Билля об отводе, и Яков наследует Карлу как король Англии — пусть он и католик.

— Далекая политика меня не касается.

— Даже когда Георг Людвиг пытается поймать удачу с принцессой Анной?

— И что, по-твоему, это означает?

— Что Георг Людвиг станет неприемлемым мужем для Анны. По правде говоря, до меня дошли слухи...

— Полно, Клара, у тебя повсюду шпионы?

— На твоей службе, милорд.

— Ах, Клара, что бы я без тебя делал? Что я делал до того, как ты навязала мне свое внимание?

— Зачем волноваться о прискорбном прошлом? Я здесь, к твоим услугам, и вот что я скажу тебе: Георг Людвиг не произвел благоприятного впечатления.

— А кто ожидал иного? Если бы он произвел, это было бы впервые в жизни.

— Они его не примут. Его отправят восвояси, поджав хвост.

— Карл не нанесет такого оскорбления своей дорогой кузине Софии.

— Давай позаботимся о том, чтобы у него не было такой возможности.

— Ты имеешь в виду, мы должны отозвать его?

Клара кивнула.

— Под каким предлогом?

Она помолчала некоторое время, а затем решилась:

— Есть один план, который очень дорог тебе, я знаю. Есть одна вещь в твоей жизни, о которой ты горько сожалеешь.

— Мы говорили о Георге Людвиге.

— Это касается Георга Людвига. Ты глубоко сожалеешь о ссоре с братом, герцогом Целльским. По правде говоря, теперь, когда я так хорошо тебя знаю, я верю, что ты сожалеешь об этом больше, чем о чем-либо другом, случившемся в твоей жизни.

— Ты говоришь это, Клара, когда я твержу тебе, как жалею, что не встретил тебя раньше.

— Это в прошлом и исправлено, но ссора все еще существует. Я хотела бы положить ей конец; я хотела бы видеть Целле и Ганновер едиными. Я хотела бы видеть дружбу там, где когда-то была вражда, и возвращение к старой традиции — один правитель для одной семьи.

— Клара, о чем ты говоришь?

— О том, что в Целле есть Принцесса, которая унаследует огромные богатства и земли; а в Ганновере есть Принц, который мог бы на ней жениться.

— Георг Людвиг женится на Софии Доротее! Клара... ты серьезно?

— Совершенно серьезно.

— И ты думаешь, герцогиня София согласится на это?

— Нет. Она всем сердцем стремится в этот рай... в Англию. Но Англия не для Георга Людвига. Мне это совершенно ясно. Мы должны вытащить его оттуда, пока это можно сделать с достоинством, и этот союз между Целле и Ганновером следует, по крайней мере, рассмотреть.

— Это так... неожиданно.

— Хорошие планы часто таковы.

Эрнст Август тихо присвистнул.

— Клара, — сказал он, — ты блестящая женщина.

— Мой блеск в распоряжении Вашего Высочества, — ответила она.

— Но... — добавил он.

— Но это сумасбродная затея, — закончила она за него. — Возможно. Но, по крайней мере, стоит над ней поразмыслить. Прошу тебя, ничего не говори герцогине Софии. Она никогда не простит меня, если подумает, что я предложила такой брак.

— Я, конечно, ничего не скажу. В любом случае она никогда не согласится.

— Мы обсудим это вместе... только мы вдвоем. Мы взвесим преимущества и недостатки. Это будет, по крайней мере, забавно.

***

Принцесса Анна сидела перед зеркалом, пока одна из ее дам помогала ей надеть перчатки. Это была одна из девиц Вильерс, с которыми она воспитывалась; старшая из них уехала в Голландию с Марией и, как говорили, стала любовницей Вильгельма — хотя трудно было поверить, что Вильгельм вообще мог кого-то желать.

— Мой веер? — спросила Принцесса.

— Вот, Ваше Высочество.

— Благодарю.

— Как Вам идет голубой, Ваше Высочество.

Анна улыбнулась; она всегда была дружелюбна со своими фрейлинами и редко соблюдала церемонии.

— Даже этот молодой человек из Ганновера наверняка восхитился бы.

— Вы думаете, он не восхищается... часто?

Девушка выглядела смущенной.

— Я... я предпочла бы не говорить, Ваше Высочество.

— Почему, что это за тайна?

— Скорее всего, это просто сплетни.

— Я желаю это услышать.

— Это глупые разговоры, Ваше Высочество.

Анна вдруг стала властной:

— Я сказала, что желаю это услышать.

Девушка прикусила губу.

— Говорят, Ваше Высочество, что этот молодой олух... простите меня, Ваше Высочество, но его манеры приводят в бешенство меня и всех Ваших друзей... говорят, что он нашел Вас... отталкивающей, и именно поэтому был так груб при встрече.

— Он нашел меня отталкивающей! — вскричала Анна, поднимаясь; ее розовые щеки залились багрянцем. — Говорю тебе, это он вызывает у меня тошноту. Я бы не вышла за этого человека, будь он хоть самим королем Франции.

— Ах, Ваше Высочество, его никогда нельзя принять за короля Франции, который, как я слышала, столь же учтив и галантен, как само Его Величество... или почти.

— Я пойду к Его Величеству. Я скажу ему, что ничто на земле не заставит меня выйти замуж за этого немецкого мужлана. Я скажу ему, что лучше умру. Я лучше покину Дворец и буду жить швеей... или прачкой.

— Уверена, Его Величество никогда не позволит Вам этого сделать, Ваше Высочество. Но я слышала, что и он не в восторге от этого парня. — Она начала дрожать. — Вы никому не скажете, что это я...

— Будь спокойна, — сказала Анна. — Я никому не скажу ничего, кроме того, что отказываюсь выходить за этого немца.

Анна взяла веер и вышла из покоев, а ее фрейлина села писать письмо сестре Елизавете в Голландию, чтобы сообщить: она сделала так, как ей было велено, и верит, что весьма преуспела с Принцессой.

***

Из окна кабинета мужа Элеонора наблюдала за дочерью, ехавшей верхом в компании Элеоноры фон Кнезебек. Они спешились, конюх принял лошадей у девушек, и они, под руку, вошли в замок.

— Чему ты улыбаешься? — спросил Георг Вильгельм, подходя и становясь рядом с ней.

— Нашей дочери, — сказала она. — Мне кажется, она с каждым днем становится всё прелестнее.

— Все больше похожа на мать, — сказал Георг Вильгельм, нежно беря жену под руку.

— В сентябре ей исполнится шестнадцать, — продолжила Элеонора. — Думаю, ей пора замуж.

— Шестнадцать… неужели?

— Неужели! Это факт. Я думаю, София Доротея готова к браку. Возможно, мы слишком ее опекали, но она захочет любви. Я чувствую это в ней; и я хотела бы видеть ее счастливой в браке.

Вспомнив тайные разговоры с Бернсторфом, Георг Вильгельм почувствовал беспокойство. Он не осмелился упомянуть Герцогине о предложении брака с Ганновером.

— О, она еще молода, — парировал он.

— Ты как все отцы. Они хотят вечно считать дочерей детьми.

— Нет, я бы так не сказал.

Элеонора повернулась и улыбнулась мужу.

— А я бы сказала. Впрочем, думаю, нужно что-то предпринять в ближайшее время. Окончательная помолвка. Антон Ульрих начинает проявлять нетерпение.

— Пятнадцать… это так мало!

— Я не имею в виду немедленную свадьбу. Нам понадобится несколько месяцев на подготовку.

Георг Вильгельм начал: «Э-э…» Но это было слишком трудно. Он догадывался, какова будет ее реакция. Ужас. Он любил ее; он не мог вынести мысли о том, что расстроит ее. И все же часть его помнила выражение глаз Бернсторфа. Неужели весь его двор и двор Ганновера смеются над ним за спиной, называя подкаблучником? Если бы это было лишь тайной, ему было бы все равно. Он понимал, что он слабый человек. Он всегда искал удовольствий; теперь же он хотел покоя и комфорта. Соединив жизнь с Элеонорой, он был счастлив и хотел, чтобы так и оставалось.

Элеонора повернулась и посмотрела на него.

— Мне кажется, ты не горишь желанием устраивать этот брак.

Тогда он решился.

— Мне это кажется почему-то неправильным. Она была помолвлена с братом, а потом он умер. Кажется…

— О, но это было всего лишь обещание.

— Да, но в каком-то смысле это создает некое родство.

— Это абсурд.

Он слегка нахмурился. Да, она действительно пыталась давить на него. Но почти сразу его мелкое раздражение угасло, ибо она обняла его за шею и прижалась щекой к его лицу.

— О, мой дорогой, иногда мне кажется, что мы оба слишком сильно ее любим. Мы оба хотим, чтобы для нее все было абсолютно идеально, и оттого чрезмерно тревожимся.

Он крепко обнял ее.

— Это правда, — сказал он.

«Сейчас, — сказал он себе. — Самое время. Упомяни о преимуществах союза с Ганновером». Он попытался, но слова застряли в горле.

Тянуть время! Выгадывать время! Таково было правило его жизни.

— Я не хочу ничего торопить, — услышал он собственный голос. — Давай немного подождем. Давай подождем… — он подсчитал. Шесть месяцев? За шесть месяцев он может многое сделать. Может, даже поговорит с ней, склонит к своей точке зрения. — Давай подождем до сентября, — сказал он.

— Сентябрь, — сказала Герцогиня. — Ее день рождения. Да, это хорошая мысль. Мы объявим о союзе с Вольфенбюттелем в ее день рождения.

Георг Вильгельм отогнал неприятные мысли. Сентябрь наступит через шесть месяцев. Он всегда был человеком, живущим настоящим.

***

Бернсторф встретил Клару фон Платен где-то на двадцатимильном отрезке пути, разделявшем Целле и Ганновер.

— Ну что, — спросила Клара, — у вас есть новости?

— Антон Ульрих теряет терпение, и Герцогиня тоже. Она добивается окончательной помолвки.

— А Георг Вильгельм?

— Он тянет время, но так и не набрался смелости поговорить с ней.

— Если мы не будем осторожны, она обручит девицу с Вольфенбюттелем, и тогда будет слишком поздно.

— Знаю.

— Разве вы не можете что-нибудь сделать, чтобы это остановить?

— Если бы вы знали Георга Вильгельма, вы бы поняли мои трудности. Он не может заставить себя возражать ей лицом к лицу — хотя, будьте уверены, если бы нам удалось застать его одного… если бы она уехала… тогда мы получили бы согласие.

— Нет надежды, что она уедет?

— Они никогда не разлучаются. Кроме того, ее не убедить оставить любимое дитя.

— И вы не думаете, что ее можно убедить? В конце концов, брак с Ганновером и возможность — пусть смутная, признаю — того, что девушка станет Королевой, если Георг Людвиг когда-нибудь займет трон Англии, наверняка лучшее предложение, чем брак с Вольфенбюттелем.

— Но девушка весьма привязана к вольфенбюттельскому мальчику, и это имеет значение для Герцогини. О Георге Людвиге мы слышим не самые лестные отзывы.

— Что вы имеете в виду?

— Грубые, неотесанные манеры и слишком много любовниц. София Доротея воспитывалась в любви, среди французских манер и тому подобного. Герцогиня хочет, чтобы с ней обращались как с драгоценным фарфором, когда она покинет родительский дом.

— Девице лучше бы вылезти из своей скорлупы и начать жить.

— И я так говорю. Но попробуйте сказать это Герцогине.

— Значит, вы думаете, он согласится на этот вольфенбюттельский брак?

— Он бы хотел ради спокойствия. Но у него есть огромное желание помириться с братом, ведь, судя по всему, в юности они были очень близки.

— Да, я слышала об этом. Эрнст Август тоже хотел бы возобновить дружбу.

— А Георг Людвиг?

— Да что он! Он готов поработать племенным жеребцом, когда требуется, при условии, что в остальное время ему позволят бродить вокруг в поисках телок по своему выбору. Он в расчет не идет. Как и девица.

— Для матери она идет в расчет.

— Вы должны держать нас в курсе. Если дело не выгорит, вы станете намного беднее, чем могли бы быть.

— Знаю.

— Сообщайте мне о малейшем событии.

— Будет исполнено.

Они попрощались; и Бернсторф, возвращаясь в Целле, был весьма встревожен.

***

Эрнст Август вошел в покои жены, размахивая пачкой бумаг и сильно хмурясь. Он знаком показал ее фрейлинам, что желает остаться с Герцогиней наедине.

— Я вижу, что-то не так, — тихо сказала София.

— Не так! Еще бы. Эта маленькая увеселительная поездка нашего сына в Англию обойдется очень дорого, и платить придется мне.

— Но если…

Эрнст Август поднял руку.

— Не обманывай себя. Боюсь, тут ты просчиталась. Никакой английской свадьбы для Георга Людвига не будет; и выяснение того, что я и так чувствовал еще до того, как он отправился с этим дурацким поручением, влетело мне в копеечку.

— Дурацкое поручение! Отказываюсь в это верить. А ты считал, что это отличная идея — отправить его туда.

— Я уступил тебе, это правда.

— Но что случилось? Его приняли при дворе Карла. Ему даже отвели покои в Уайтхолле.

— Да, и я слышал, что принцесса Анна и слышать об этом не хочет. Герцог Йоркский вернулся ко двору из ссылки в Шотландии; Билль об отводе не стал законом. Ходят даже слухи, что Карл втайне не против католичества. Он отдал Марию протестанту Оранскому и не склонен отдавать Анну немецкому герцогу, даже если тот протестант. Вот как я это вижу.

— Но как ты можешь быть уверен?

— Ему дали утешительный приз — степень доктора права в Кембридже. И это при том, что он ни слова не говорит по-английски! Словно они насмехаются над ним. Если бы он учился немного усерднее и выучил английский, он мог бы хоть как-то себя проявить. Но он не может. На что ему надеяться? Он должен вернуться домой, пока его не выставили еще большим дураком, чем он уже выглядит.

— Ты хочешь сказать, что намерен отозвать его?

— Я уже это сделал.

Лицо Софии вспыхнуло от гнева, но Эрнст Август сунул бумаги ей в руку.

— Взгляни на это. Тогда увидишь, во что мне обошлось это бесплодное путешествие. И поймешь, что Георг Людвиг должен вернуться в Ганновер и найти невесту поближе к дому.

Герцогиня София уставилась на цифры. Она готова была заплакать от ярости. Для нее они означали конец мечты. Теперь она это осознала; с тех пор как ее уродливый маленький Георг Людвиг был младенцем, она мечтала о его восшествии на престол Англии.

А Эрнст Август был в гневе. Она втянула его в ненужные расходы. Он не скоро об этом забудет. Если бы он не послушал ее, Георг Людвиг никогда бы не поехал в Англию, чтобы пробить брешь в отцовском кошельке и выставить себя дураком.

Хорошо снова оказаться в Ганновере, думал Георг Людвиг. Лондон ему понравился, но людей он так и не понял. Они слишком много смеялись, и, как ему казалось, над ним. Неужели их забавлял всякий, кто не говорит на их языке и не следует их обычаям?

Однако был один обычай, которому Георг Людвиг мог следовать весьма охотно.

Подъезжая к дворцу, он увидел в окне Марию. Она с явным нетерпением высунулась наружу, а позади нее стояла ее сестра, эта женщина Платен, которая становилась все более важной для его отца. Она наблюдала за ним и Марией, но он почти не обратил на нее внимания.

Отец встретил его мрачно; он все еще подсчитывал расходы на поездку. Мать была торжественно-печальна, воспринимая его возвращение с пустыми руками как трагедию.

Георг Людвиг слушал их приветствия вполуха. Мать желала знать все, что произошло с ним при английском дворе; отца интересовало, сколько денег он потратил.

Унылое возвращение домой, подумал Георг Людвиг, если не считать того факта, что Мария выставила себя напоказ, ясно давая понять, с каким нетерпением она его ждала.

Герцогиня София заперлась у себя, чтобы скорее забыть о трагедии; она много читала и писала письма ученым друзьям по всей Европе. Она так рассчитывала на брак сына с английской принцессой и не могла вообразить, что же заставило планы пойти прахом. Причиной могли быть только неотесанные манеры Георга Людвига. Как же она жалела, что старшим сыном не родился кто-то другой!

Эрнст Август в присутствии Клары фон Платен говорил с сыном о визите в Англию.

— Пф! — бросил он. — Пусть оставляют девку себе. В море полно другой рыбы.

Георг Людвиг ухмыльнулся.

— Красавицей ее точно не назовешь, да и избалована она сверх меры.

— Да, обе эти девицы избалованы. Что ж, Вильгельм знает, как укротить старшую.

— Я бы укротил младшую.

— Не будем расстраиваться из-за этого.

— Его Высочество прав, — сказала Клара. — Он бы знал, как управиться с этой… Анной.

Георг Людвиг одарил ее сальной, но дружеской ухмылкой. Он догадывался, что Мария обсуждала с ней его мужскую удаль. Что ему нравилось в Марии, так это отсутствие ханжества не только в делах, но и в словах. Он полагал, что ее сестра такая же — а может, и еще хлеще.

— Придется поискать невесту поближе, — сказал Эрнст Август.

Георг кивнул.

— Как насчет твоей кузины из Целле?

У Георга Людвига отвисла челюсть.

— Только не…

— Да, — нетерпеливо вставил Эрнст Август. — А кто еще может быть в Целле, кроме твоей кузины Софии Доротеи?

— О нет…!

— Почему нет? Она наследница. Было бы хорошо положить конец нашим ссорам.

— Мы и так наследуем от моего дяди.

— Она сама по себе богатая наследница. И не забывай обо всем имуществе, которое умудрилась скопить ее мать.

— Я не хочу эту девицу.

— Почему нет? Она красавица.

— Эти жеманные французские манеры.

— Вы быстро это исправите, — рассмеялась Клара.

Он подарил ей свою медленную улыбку, но покачал головой.

— Я не хочу эту девицу.

— Ты должен думать о Ганновере, сын мой, а не о своих пристрастиях. Эта английская прогулка стоила мне больше талеров, чем мне хотелось бы думать.

— София Доротея! — выдохнул Георг Людвиг.

— Да, подумай об этом. Но запомни одно. Мать не должна знать об этом ни слова. Не забывай, как сильно она настроена на английскую жену для тебя.

— Она все еще оплакивает принцессу Анну, — сказала Клара. — Дайте ей время прийти в себя.

— София Доротея! — выдохнул Георг Людвиг и медленно покачал головой.

РОКОВОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Элеонора тревожилась все лето. В Георге Вильгельме произошла перемена. Временами она замечала, как упрямо сжимаются его челюсти; он начинал спорить с ней по пустякам, словно стремясь показать, что она не может вечно поступать по-своему. Ее это ранило, ведь она никогда не стремилась доминировать. Теперь ее главным желанием было счастье дочери. По этой причине она часто приглашала герцога Антона Ульриха в Целле, и с ним приезжал Август Вильгельм, мальчик, который теперь стал его старшим сыном. Единственной идеей Элеоноры было сделать молодых людей лучшими друзьями, чтобы брак не стал для них шоком, как это бывает со многими в их положении. Она часто рассказывала дочери о собственном романе и великой любви, возникшей между ней и Герцогом; она хотела такого же романтичного и прочного союза для своей любимой дочери. И она думала, что Георг Вильгельм хочет того же.

Но он стал уклончив; он уже отложил помолвку; в последнее время он проводил все больше времени, запершись с Бернсторфом — человеком, которого она никогда не могла уважать. Возможно, Георг Вильгельм старел и не всегда чувствовал себя таким здоровым, как раньше. Это могло изменить его, сделать немного угрюмым.

Но лето проходило, и близился день рождения Софии Доротеи; Элеонора твердо решила, что помолвка должна состояться именно в этот день.

Сентябрь был прекрасным месяцем — самым красивым в году для Элеоноры; а пятнадцатое число, эту важную дату, всегда праздновали пышнее, чем любую другую в календаре.

Этот сентябрь должен стать самым роскошным из всех, решила Элеонора. Она пригласит семейство Вольфенбюттель на праздник, и горожане заполонят замок и его окрестности, чтобы насладиться торжествами и услышать благую весть: Целле и Вольфенбюттель навеки соединятся в дружбе благодаря союзу Кронпринца Вольфенбюттельского и принцессы Целльской.

Она направилась в покои дочери, где Элеонора фон Кнезебек и София Доротея смеялись над какой-то тайной шуткой.

Фрейлейн фон Кнезебек тут же стала серьезной и присела в реверансе при появлении Герцогини. Элеонора сказала:

— Принцесса пошлет за вами, когда можно будет вернуться.

София Доротея улыбнулась матери.

— Вы звучите немного серьезно, Маман.

— Совсем немного, — согласилась Элеонора.

«Как прелестно это дитя! — подумала она. — Но уже не дитя». Юное тело Софии Доротеи было подобно бутону, готовому распуститься. Какой красивой женщиной она станет! Принцесса, прекрасно образованная, с изысканными манерами, она превратит Вольфенбюттель в маленький Версаль — не в жалкую пародию, какие устраивали себе некоторые из этих немецких князьков, а в такой двор, который не вызвал бы неодобрения у самого Людовика. Она была больше француженкой, чем немкой — разносторонней, очаровательной, грациозной и любезной. «Пусть она будет счастлива», — молилась Элеонора.

— Скоро тебе шестнадцать, дорогая моя, — сказала она.

— Но вы бы не смотрели так сурово, если бы пришли спросить, что я предпочту — бал или спектакль.

— Нет, это не повод для суровости; и это мы решим скоро. Дело вот в чем, родная: ты больше не дитя.

— Рада, что вы это понимаете, Маман. Вы были склонны обращаться со мной как с маленькой.

Элеонора в порыве внезапной нежности прижала девушку к себе.

— Это потому, что ты мне так дорога.

— Я знаю. Я знаю. Вы хотите обсудить этот брак?

Элеонора кивнула.

— Я так и думала. Это случится скоро?

— Ну, как мы и говорили, ты больше не ребенок. Мы должны объявить о твоей помолвке в твой день рождения, и вскоре после этого состоится свадьба.

— И мне придется покинуть Целле?

— Дорогая моя, Вольфенбюттель всего в нескольких милях отсюда. Ты будешь постоянно бывать здесь, а я — там. Ты же не думаешь, что я позволю кому-либо — даже твоему мужу — разлучить нас.

— Нет, Маман. Не думаю. Но муж… — София Доротея вздрогнула. — Мне не нравится это слово.

— Родная, но тебе нравится Август Вильгельм?

— Да, он мне нравится. Он очень милый. Он очень добр и говорит, что обожает меня.

— Значит, ты находишь его приемлемым?

— Я бы предпочла, чтобы все оставалось как есть, но я знаю, что должна выйти замуж, а раз так, то уж лучше Август Вильгельм, чем кто-либо еще. — Она вдруг рассмеялась. — Знаете, когда говорили о принцессе Анне и Георге Людвиге… Маман, мне было так жаль ее, и от этого я почти полюбила Августа Вильгельма.

Элеонора рассмеялась.

— Я рада всему, что заставляет тебя любить его. Он хороший, и ты будешь с ним счастлива. Девушки не могут вечно оставаться юными и жить с матерями.

— Тем хуже.

— Ты заговоришь иначе, когда у тебя появятся свои малыши.

— Ах… малыши! — прошептала София Доротея.

Элеонора взяла дочь за руку и мягко произнесла:

— Видишь ли, любовь моя, я хочу поговорить с тобой об этом. Я собираюсь убедить твоего отца согласиться объявить о помолвке в твой день рождения. Мне немного не по себе… не знаю почему… разве что оттого, что мне невыносимо терять тебя. Но, конечно, я тебя не потеряю, когда ты выйдешь за Августа Вильгельма. Он мне и сейчас уже как сын, а его отец всегда был моим добрым другом.

— Значит, это случится вскоре после моего дня рождения.

— Да, но пока никому ни слова, даже малютке Кнезебек.

— Почему?

— Просто чувствую, что лучше не стоит.

— Маман, когда я выйду замуж, Элеонора фон Кнезебек поедет со мной, правда?

— Разумеется, если ты этого желаешь.

— Желаю. Было бы хорошо, если бы и вы поехали.

Элеонора рассмеялась.

— Дорогая моя, твой муж скажет, что женится не только на тебе, но и на твоей матери. Кроме того, как же твой отец?

— Он никогда не сможет без вас обойтись.

— Я буду молиться, — торжественно произнесла Элеонора, — чтобы ты была так же счастлива в браке, как была счастлива я.

Отчего ей было не по себе? Она не знала наверняка. София Доротея не выглядела несчастной из-за предстоящего замужества; она смирилась с тем, что должна выйти замуж, а Кронпринц Вольфенбюттельский был ее ровесником, красивым юношей, влюбленным в свою будущую невесту. Двое таких молодых людей будут счастливы; а когда пойдут дети, София Доротея удивится, как она вообще могла думать, что жизнь в Целле давала ей всё, чего она желала.

Она решила поговорить с Георгом Вильгельмом без промедления. Она направилась в его кабинет и вошла без церемоний, как делала всегда. Георг Вильгельм был погружен в беседу с Бернсторфом, который взглянул на нее с изумлением. Почему? Неужели он ожидал, что она будет испрашивать аудиенции у собственного мужа? Она привыкла к тому, что Георг Вильгельм с радостью встает ей навстречу и, кто бы с ним ни был, приглашает ее принять участие в обсуждении, учтиво выслушивая всё, что она скажет.

Георг Вильгельм поднялся; он взял ее руку и поцеловал — нежно, как всегда.

— Нам нужно закончить одно дельце, дорогая.

Она была слегка удивлена. Это был способ сказать ей, что в ее присутствии дело обсуждаться не может.

— Увидимся позже, — серьезно сказала она и, выходя, заметила самодовольное выражение на лице Бернсторфа, который стоял и ждал, пока она уйдет, чтобы снова сесть в кресло.

Она вышла из кабинета, нахмурившись.

Да, перемена была налицо; и ей стало тревожно.

Что за дела обсуждали ее муж и его министр, из которых ее нужно было исключить?

Она выбрала время затронуть эту тему, когда Бернсторф не мог им помешать. В супружеской постели она была в безопасности; здесь Георг Вильгельм был тем же любовником, что и всегда.

— Я хочу уладить этот вопрос, — сказала она ему. — Срок близится.

— Срок? — переспросил он мягко, сонно.

— Скоро день рождения.

— Ах, день рождения.

— Я пригласила герцога Антона Ульриха с семьей на торжества… разумеется.

— Разумеется.

— Милая София Доротея, она примирилась с мыслью об Августе Вильгельме, хотя и не горит желанием покидать дом. Нам следует считать это величайшим комплиментом, какой она могла нам сделать. Мое драгоценное дитя! Я всегда беспокоилась о том времени, когда она нас покинет. Я знала, каким ударом это станет для нее. Мы были так счастливы вместе, не правда ли?

— Очень счастливы, — согласился Георг Вильгельм.

— И я молюсь, чтобы она тоже была счастлива. Я доверяю Антону Ульриху так, как очень немногим людям; я так люблю Августа Вильгельма, а он — Софию Доротею. Разве может быть иначе? Я испытываю такое облегчение от того, что она выходит замуж так близко от нас. Мы сможем присматривать за ней… мы словно и не потеряем ее.

Георг Вильгельм беспокойно заворочался; он был рад темноте. Как, черт возьми, подступиться к вопросу о браке с Ганновером? Он подумал о Георге Людвиге, этом неотесанном молодом чудовище — грубом и вульгарном… и их изящная маленькая София Доротея в таких руках. Здесь, рядом с Элеонорой, эта затея казалась невозможной. И девочка смирилась с браком с Августом Вильгельмом. Как он мог сказать Элеоноре: «Но брак с Ганновером был бы куда выгоднее»? Конечно, был бы, но не для Софии Доротеи. Элеонора никогда этого не рассмотрит.

Он почти пообещал Бернсторфу. Но кто такой Бернсторф? Всего лишь его министр, его слуга. С чего ему бояться Бернсторфа?

— Итак, — продолжила Элеонора, — я хочу объявить о помолвке в день рождения.

Георг Вильгельм молчал, сердце его билось часто и тревожно.

Она обняла его за шею.

— Я хочу, чтобы это был счастливый день. Ты помнишь, как она всегда любила свои дни рождения? Помнишь, когда ей было четыре года, и мы наперебой объясняли ей, что такое день рождения? Я и сейчас вижу ее… как она сидит там, и эти прекрасные темные глаза смотрят так серьезно, пока она слушает, и как доверчиво она глядит на нас.

Да, он помнил. Он был глупцом. Счастье Софии Доротеи и счастье Элеоноры — ибо эти два понятия были неразделимы — вот всё, что имело значение. Конечно, он никогда всерьез не согласится отдать их любимое дитя Георгу Людвигу, чудовищу из Ганновера.

— И она сидела между нами на своей маленькой кровати… — добавил он, — крепко сжимая твою руку и мою.

— Это была чудесная жизнь с тех пор, как мы приехали в Целле, — сказала Элеонора. — Я хочу, чтобы она познала такое же счастье.

Он согласился, конечно, он согласился. Но он думал обо всех тайных разговорах с Бернсторфом, обо всех преимуществах союза с Ганновером.

— Я знала, ты согласишься, что объявление должно быть сделано в ее день рождения, — сказала Элеонора.

Внутренне он кричал: «Но я не могу! Я наполовину согласился на брак с Ганновером». Но как он мог произнести слова, которые разрушат счастье его любимой Элеоноры и его дражайшей Софии Доротеи? И все же…

Но Элеонора тихо смеялась, не подозревая о конфликте в его душе.

— Мы продолжим приготовления, — сказала она. — Мне будет тяжело отпускать ее, но Антон Ульрих и дорогой Август Вильгельм смягчат удар… не только для нас, но и для нашего любимого ребенка.

Что он мог сказать? Ничего. Поэтому он промолчал.

Празднования в честь дня рождения уже начались, и возбуждение перекинулось на город Целле, где жители украшали улицы. Колокольный звон слышался в любое время суток: звонари репетировали особый перезвон, который должен был прозвучать в честь их Принцессы.

Это должен был быть самый важный день рождения, и, хотя официального объявления не последовало, шептались, что для этого есть особая причина. Экипаж из Вольфенбюттеля часто видели направляющимся к замку, а герцог Антон Ульрих был популярен в Целле; его обаятельный юный сын нравился людям даже больше, чем старший брат, потому что по возрасту был ближе к их любимой Принцессе.

Бернсторф становился все более тревожным. Герцог Георг Вильгельм отмахивался от темы ганноверского союза каждый раз, когда министр ее затрагивал; герцогиня Элеонора сияла взволнованным довольством; она обращалась с Бернсторфом как всегда, с уважением, подобающим его положению в правительстве, и была, пожалуй, даже чуть более сердечна с ним. Он счел это дурным знаком.

За два дня до дня рождения он вновь завел разговор о ганноверском браке с Георгом Вильгельмом. До этого ему с трудом удавалось добиться приватной аудиенции, и он подозревал, что Георг Вильгельм избегает его, что, естественно, заставляло его нервничать еще сильнее.

По счастливой случайности он застал Герцога одного и попросил уделить ему пару слов.

— Милорд, — сказал он, — еще не поздно отправить приглашение вашему брату в Ганновер.

— Слишком поздно, — ответил Георг Вильгельм.

— По крайней мере, можно пригласить Георга Людвига. У него не может быть ссоры с Герцогиней.

— Она никогда не согласится пригласить его.

— Я уверен, они ждут первого шага.

— По какой причине?

— В нашем маленьком деле, милорд. Ганновер приветствовал бы этот союз. Георг Людвиг… он согласился бы, если бы родители его убедили… а теперь, когда Принцессе исполнится шестнадцать…

— Послушайте, Бернсторф. Это дело отменяется.

Бернсторф побледнел. Он видел, как богатые земли — мечта его алчного воображения — ускользают от него. Он останется в кабале до конца своих дней. Если бы он устроил этот брак, Эрнст Август наградил бы его, а Вильгельм Оранский — и того щедрее. И все это вырывали у него из рук, потому что Герцогиня снова взяла верх над своим слабым мужем.

— Но, милорд… — пролепетал он.

— Да, это была бы хорошая партия, но моя дочь обещана наследнику Вольфенбюттеля, и она привязана к мальчику, так что Герцогиня считает, что в таких обстоятельствах для ребенка важнее быть счастливой.

— Герцогиня! — Бернсторф не смог сдержаться. — А ваше мнение, милорд?..

Герцог пожал плечами.

— Признаюсь, я бы предпочел союз с Ганновером, а не с Вольфенбюттелем. Я был бы рад примирению с моим братом Эрнстом Августом. В юности мы были так дружны.

«О Господи! — подумал Бернсторф. — Только не воспоминания! Сейчас не время для них».

— Решать, разумеется, вам, милорд.

Он снова заметил, как изменилось лицо Герцога. Тот понял, на что намекает министр. Государственные дела решаются женскими сентиментальными прихотями. В этот миг Георг Вильгельм осознал все преимущества брака с Ганновером; он вспомнил, что все Принцы и Принцессы должны принимать браки по расчету. Он собирался поступить так же — но снова уступил. Ему стало стыдно. У него не было собственной воли. Герцогством Целле управляла Элеонора, и все это знали.

— Теперь уже слишком поздно, — пробормотал он. — О помолвке с Августом Вильгельмом будет объявлено в день рождения.

Ошеломленный, бледный от ярости и разочарования, Бернсторф откланялся.

Он должен бороться. На карту поставлено слишком многое, чтобы позволить всему пропасть. Бернсторф заперся в своих личных покоях; он мерил шагами комнату. Что можно сделать в этот поздний час? Антон Ульрих и его семья готовились покинуть Вольфенбюттель; через два дня будет поздно, ибо, стоит Георгу Вильгельму объявить о помолвке, он никогда не возьмет свои слова обратно; да и Эрнст Август не примет девицу, обрученную с другим. Два дня, чтобы спасти план — целое состояние для себя… и для Клары фон Платен!

А, вот и ответ. Клара теряла не меньше, чем он. Она тоже была на жалованье у Вильгельма Оранского; она тоже хотела держать Георга Людвига под рукой, чтобы управлять его делами через сестру, как сама управляла делами Эрнста Августа.

Нужно срочно отправить послание в Ганновер, ибо он знал: Клара будет действовать так же ревностно, как и он сам.

Он сел за стол, набросал записку, объясняющую происходящее в Целле, и послал за слугой.

Он стоял у окна, глядя, как тот скачет в Ганновер.

***

Клара ворвалась к Эрнсту Августу, распугав всех слуг, что были при нем.

— Моя дорогая Клара, ты выглядишь расстроенной, — сказал ее любовник. — Что это у тебя в руке?

— Расстроенной! Ты тоже расстроишься, когда услышишь. Это весть из Целле. Ты знаешь, что происходит? Пятнадцатого числа их маленькой любимице исполнится шестнадцать, и ее преданная Маман устраивает в этот день объявление помолвки.

Улыбка сошла с лица Эрнста Августа. Теперь он жаждал союза с Целле не меньше, чем Клара и Бернсторф.

— С…

— Именно! — бушевала Клара. — С вольфенбюттельским мальчишкой. Они такие хорошие друзья, и крошка-душка не будет возражать против того, чтобы оставить дорогого Папа и дражайшую Маман ради такого славного паренька.

— Клара, успокойся.

— Да, дорогой. Мы оба должны быть спокойны. Нужно придумать, как сорвать этот план.

— Но Георг Вильгельм согласился.

— Она его убедила. Бернсторф сделал все возможное, чтобы твой бедный безвольный брат понял, что он всего лишь пешка в руках этой женщины, и в какой-то мере ему это удалось, но стоило ей остаться с ним наедине, как он заплясал под ее дудку.

— И тем не менее, Георг Вильгельм дал согласие на помолвку.

— Однако он предпочел бы видеть зятем Георга Людвига. Он очень жаждет этого союза. Просто она пересилила его… как обычно.

— Ну и что нам теперь делать?

— Мы должны предотвратить объявление.

— Как?

— Ты поедешь в Целле и предложишь Георга Людвига для Софии Доротеи.

— А Герцогиня?

— Нам не нужно ее убеждать. В любом случае это невозможно. Георг Вильгельм отчаянно хочет быть с тобой в хороших отношениях. Он мечтает видеть единое правление для Целле и Ганновера.

— Это произойдет само собой после его смерти, когда Целле перейдет к Георгу Людвигу.

— Но он хочет быть уверен, что его дочь ничего не потеряет. Во всех отношениях союз между Целле и Ганновером идеален; и Георг Вильгельм это понимает.

— Но Герцогиня…

— Сентиментальная женщина. Она воображает, что ее дочь любит этого вольфенбюттельского мальчика. И ты должен признать, что Георг Людвиг вряд ли способен привлечь девушку, воспитанную так, как София Доротея.

— Он мог бы приложить больше усилий, чтобы понравиться.

— Ты требуешь невозможного. Он не смог бы понравиться, как бы ни старался… по крайней мере, такой девушке, как принцесса Целльская. Я верю, что в некоторых кругах он показывает себя неплохо. Но мы теряем время. Что делать? Кто-то должен поехать в Целле.

— Кто?

— Кто-то достаточно сильный, чтобы заставить Георга Вильгельма понять, насколько важен этот брак. Кто-то достаточно сильный, чтобы заставить его забыть о сентиментальном желании угодить жене и нянчиться с дочерью.

Эрнст Август смотрел на нее. Он считал ее великолепной: живой ум, деловая хватка, и в сочетании с этим — всепоглощающая чувственность, мастерство и опыт, делавшие ее для такого мужчины, как он, столь же глубокой радостью в спальне, как и на совете.

Она была единственной, кто мог бы изложить дело Георгу Вильгельму, — но как он мог послать свою любовницу? Георг Вильгельм, верный женатый человек, воспротивился бы еще до того, как увидел ее; он мог даже отказать ей в приеме. Нет, при всем ее блеске, у Клары не было шансов.

Клара смотрела на него оценивающе. Он был очевидным выбором. Клара прищурилась, представляя, как Эрнст Август приказывает готовить карету для поездки в Целле. Весть о его прибытии вполне могла достичь замка раньше него, и Элеонора ни на миг не усомнилась бы в причине его визита. Она была бы готова, и если бы у нее появилась возможность взять с мужа слово не уступать, она бы наверняка преуспела.

Клара сказала:

— Должна поехать герцогиня София.

— Ты с ума сошла? Она ничего об этом не знает. Она ненавидит герцогиню Целльскую. Она так и не забыла, что Герцог отказался жениться на ней, спихнул ее мне, даже отдал мне свое первородство, лишь бы избежать брака, а потом влюбился в Элеонору и приложил столько усилий, чтобы жениться на ней. Ты знаешь женщин. Думаешь, София когда-нибудь это простит? Кроме того, она хочет английскую невесту для Георга Людвига.

— Она уже поняла, что не сможет ее заполучить.

— Но этот предполагаемый брак между Георгом Людвигом и Софией Доротеей всегда держался от нее в тайне. Она не имеет ни малейшего понятия.

— Тогда она должна получить понятие… и быстро. Ибо только она справится. Если она поедет в Целле, если она поговорит с Георгом Вильгельмом, он не сможет перед ней устоять.

— Она никогда этого не сделает.

— Сделает, если заставить ее увидеть важность этого брака для Ганновера.

— И кто сможет заставить ее это увидеть?

— Ты… ее муж.

— Ты думаешь?..

— Дорогой мой, ты не Георг Вильгельм. София — дочь Королевы и не забывает об этом. Более того, ее матерью была дочь короля Англии — что для нее высшая честь в мире. Ее убеждения придают ей непревзойденное достоинство. Она и только она сможет склонить Георга Вильгельма на нашу сторону… даже сейчас… при условии, что успеет сделать это до того, как Элеонора узнает о происходящем.

— Мне придется объяснить ей, что мы планировали все эти последние месяцы.

— Не бери в голову. Она признает в тебе господина. В этом ты оказался мудрее брата. Она… великая София… никогда не пыталась чрезмерно вмешиваться в твои дела. Она вмешалась лишь с этим визитом в Англию, и гляди, какой вышел провал! Об этом стоит помнить, когда будешь с ней говорить. Сейчас она присмирела из-за этого. Ты можешь объяснить ей, сколь желателен этот брак; заставить ее увидеть свою роль. Сейчас самый момент, пока она помнит катастрофу с Англией и то, во сколько это тебе обошлось. Редко она бывала так покорна, как сейчас, — и больше не будет. Ты должен пойти к ней. Нельзя терять время. Ты должен перетянуть ее на нашу сторону, и пусть она не теряет ни минуты. Чем скорее мы усадим ее в карету до Целле, полную решимости заключить этот брак, тем лучше.

Эрнст Август посмотрел на любовницу. Клара была гениальна; никогда прежде он не был в этом так уверен, как сейчас.

София с изумлением посмотрела на мужа.

— Брак с Целле! Ты лишился рассудка? Целле! Наши враги. — Она вдруг улыбнулась. — Эта женщина, которая именует себя Герцогиней, ни за что не согласится.

— Ее придется заставить.

— Это абсурд. Я не желаю иметь ничего общего с подобным планом.

София плотно сжала губы и высоко вскинула голову. Всем видом она давала понять: хотя она и не жалуется на его аморальную жизнь и даже позволяет себе поддерживать сносно добрые отношения с его правящей фавориткой, он никогда не должен забывать об уважении, подобающем внучке короля Англии.

Она поднялась и хотела было уйти, но он преградил ей путь.

— Ты выслушаешь меня, — сказал он; и, уловив твердость в его голосе, она заколебалась.

Несмотря на свое происхождение, она не имела никакой власти, кроме той, что исходила от него; к тому же недавнее оскорбление со стороны Англии все еще саднило. Они не захотели ее сына; они не сочли его достойным брака с Анной. Для ее гордости было горьким ударом осознавать, что они не считают ее важным членом семьи. Эрнст Август всегда относился к ней с уважением; он выдвигал лишь одно требование: чтобы она не вмешивалась в его сексуальную жизнь. Это ее устраивало, ибо она желала его в своей постели лишь ради продолжения рода, и в этом отношении он ее не подвел — у нее была семья.

Ей следовало быть осторожной, чтобы не оттолкнуть Эрнста Августа. Она должна помнить, что, хотя Клара фон Платен никогда не забывала свое место в присутствии госпожи, реальная власть принадлежала Кларе. Эрнст Август пришел от Клары. Это был их заговор; и теперь они нуждались в ней.

Она медленно произнесла:

— Этого никогда не случится.

— Случится, если ты поможешь.

— Я? Что я могу сделать?

— Всё. Ты недооцениваешь свою власть, если не соглашаешься. У тебя есть титул и достоинство. Ты могла бы поговорить с Георгом Вильгельмом, и он вынужден был бы тебя выслушать.

— Ты предлагаешь, чтобы я смиренно отправилась к твоему брату и умоляла его рассмотреть кандидатуру нашего сына для его дочери?

— Не смиренно, а с величайшей гордостью. Позволь мне объяснить, что я чувствую по поводу этого брака. Георг Людвиг должен скоро жениться, и где нам найти ему невесту? Английский проект провалился, — София поморщилась, — с треском. Это принесло лишь расходы и потерю достоинства в придачу. Все смеются, можешь не сомневаться, над попыткой Георга Людвига завоевать принцессу Анну. Говорят, он вернулся домой не таким высокомерным, каким уезжал. Это неприятное положение дел. Что ж, мы должны показать: даже если англичане отвергли его, есть другие, кто жаждет принять его.

— И ты думаешь, в Целле будут жаждать этого?

— Георг Вильгельм будет, когда ты с ним поговоришь.

— Я… говорить с ним?

— Да, и скоро. Ибо если мы этого не сделаем, девчонка достанется Вольфенбюттелю. А это уже другая проблема. Каково, по-твоему, будет наше положение, если Целле и Вольфенбюттель заключат союз против нас? Мы должны предотвратить хотя бы это.

София молчала. Это правда: союз между Вольфенбюттелем и Целле не сулил ничего хорошего Ганноверу. Им нужны были деньги — казна опустела; а София Доротея была богатой наследницей. София представила брачный контракт, который можно было бы составить, — он мог бы стать для Эрнста Августа столь же выгодным, как и тот, давний, что дал ему положение старшего брата, хотя он был младшим. А Элеонора? Элеонора хотела брака с Вольфенбюттелем, и устроить союз с Ганновером стало бы самым крупным поражением, которое эта женщина когда-либо терпела. Это привело бы дочь, в которой та души не чаяла, в Ганновер; это отдало бы Софию Доротею полностью в их власть.

Возможность унизить женщину, ради женитьбы на которой Георг Вильгельм умолял и просил, интриговал и боролся, — руками той женщины, избегать брака с которой он поклялся своим будущим.

София резко рассмеялась.

— Я понимаю, — сказала она, — что этот брак с Вольфенбюттелем следует предотвратить. Я прикажу готовить карету и немедленно выезжаю в Целле. Времени очень мало.

Эрнст Август схватил ее руки и горячо поцеловал их.

— Я знал, что могу на тебя положиться.

Менее чем через полчаса он и Клара стояли рядом, наблюдая, как карета выезжает со двора и движется по дороге к Целле.

Был уже полдень четырнадцатого числа, и, возможно, к утру пятнадцатого Антон Ульрих с семьей и свитой будет в Целле. Как только он окажется там и объявление будет сделано, станет слишком поздно.

София нетерпеливо откинулась на обивку кареты и репетировала, что скажет… если прибудет вовремя. Она увидит Георга Вильгельма… одного. Если там будет эта женщина, ничего не выйдет. Она представила Элеонору такой, какой видела ее в последний раз — элегантной, красивой и такой уверенной в преданности мужа. Не только женился на ней, с горечью подумала София, но и хранил ей верность. Как непохоже на Эрнста Августа! Эта бесстыдная Платен была его главным министром (ибо ее муж делал то, что велела жена), а также его главной фавориткой. И даже она не могла удовлетворить его полностью. Как унизительно, что многие служанки с хитрыми глазами в ее собственном доме, многие камеристки побывали любовницами Эрнста Августа — пусть даже на ночь или две. Элеоноре не приходилось терпеть подобного унижения. Она безраздельно властвовала в своем доме, с любящим мужем, слишком готовым подчиняться ей, так что пришлось платить умелому шпиону, чтобы попытаться пошатнуть ее положение.

Но Георг Вильгельм колебался — если верить Бернсторфу; а верить ему стоило, ибо Георг Вильгельм проявил некоторый интерес к ганноверскому союзу, которому его Герцогиня так яростно противилась.

О да, София получит удовольствие от своей миссии; и она твердо решила, что добьется успеха.

Карета с грохотом остановилась, и ее едва не сбросило с сиденья.

— Что случилось? — крикнула она, опуская окно и высовываясь наружу.

Несколько лакеев стояли на дороге.

— Дорога непроходима, Ваше Высочество. Недавние дожди превратили ее в болото.

«Я опоздаю», — подумала она. День уже близится к концу, а завтра день рождения.

Целле всего в двадцати милях от Ганновера, но если дорога заблокирована, это все равно что сто миль.

— Мы должны ехать, — настояла она.

— Да, Ваше Высочество, но не по этой дороге.

— Ну, а есть другая?

— Если сделаем крюк.

— Мы доберемся до темноты?

— Ваше Высочество, это невозможно… и мы не знаем, в каком состоянии другие дороги.

— Говорю вам, вы должны доставить меня туда сегодня вечером.

— Да, Ваше Высочество. Прошу простить меня, Ваше Высочество…

Она откинулась на мягкое сиденье. Возможность задержки сводила ее с ума — ее, которую еще совсем недавно пришлось уговаривать сделать этот шаг! Теперь, увидев способ победить своего врага, она жаждала успеха. Брак между Целле и Ганновером состоится. Только бы ей добраться до Целле.

Карета дернулась. Она сидела в ожидании. Один из людей появился у окна.

— Мы выбрались из грязи, Ваше Высочество. Поворачиваем назад и поедем в другом направлении.

— Передай им, чтобы не теряли ни мгновения.

— Да, Ваше Высочество.

— Их щедро наградят, если они доставят меня в Целле до утра. Если нет…

— Да, Ваше Высочество.

Карета неслась, громыхая на хорошей скорости. Она планировала, что скажет. Говорить нужно только с Георгом Вильгельмом наедине; она найдет способ выставить Герцогиню. Язык, конечно! Она будет говорить не по-французски и не по-немецки, а на нижненемецком диалекте, в котором Герцогиня не смыслит ни слова.

Стемнело, но она не остановила карету, чтобы спросить, далеко ли еще. Она сидела прямо, все сильнее сжимая губы, и репетировала свою роль… на нижненемецком.

Ночь была долгой, тряска — невыносимой; и когда она увидела слабый проблеск света в небе, то впала в отчаяние. Затем она услышала крик и, выглянув в окно, увидела замок, выплывающий из тумана; в этот момент карета уже ехала по узким улицам города, мимо спящих домов — хотя кое-где в окнах появлялись головы любопытных, желающих узнать, что это за ранние гости.

Часовые замка увидели ганноверскую карету, которую узнали по гербу и ливреям. Подъемный мост был опущен, опускная решетку поднята; и герцогиня София въехала в замок Целле.

Герцогиня София вышла из кареты и вошла в замок. Гвардия взирала на нее с изумлением. Они, конечно, знали ее и трепетали. Но в такое время и без доклада! Что бы это могло значить?

София безапелляционно потребовала:

— Где Герцог?

— Ваше Высочество, он еще не встал.

— Ведите меня к нему.

— Мадам, он в своей спальне.

— Ведите меня к нему, — настояла София.

— Но…

София изобразила удивление.

— Ведите меня немедленно в его покои, — приказала она, и дрожащий паж не посмел ничего, кроме как повиноваться.

В герцогских покоях Герцог, который был ранней пташкой, уже встал и находился у туалетного столика. Когда паж поскребся в дверь, один из слуг открыл ее и уже собирался отчитать мальчика, но увидел герцогиню Софию. Он застыл, словно окаменев.

— В чем дело? — спросил Герцог.

Но София уже входила в гардеробную, и теперь пришел черед Георга Вильгельма таращить глаза.

— Ваше Высочество, — пролепетал он, — чему обязан такой честью…

— Это значит, — живо сказала София, — что я должна поговорить с вами. Я приехала поздравить вас с днем рождения дочери.

— Это великая честь, но так неожиданно… и…

— И в такое время, — мрачно закончила София. — Я скакала всю ночь.

— Тогда вы, должно быть, измучены. Вам нужно предоставить покои, где вы сможете отдохнуть и освежиться.

— Дорога была непроходима. Оттого я и прибыла в такой час. Я должна была быть здесь вчера.

— Мы можем лишь радоваться, что вы приехали, — сказал он. Он уже собирался позвать слугу, но София положила руку ему на локоть.

— Одну минуту. Я должна поговорить с вами о деле огромной важности. Где ваша жена?

— Она еще не встала. — Георг Вильгельм махнул рукой в сторону открытой двери.

София посмотрела туда, и ее наполнила ярость. Они всегда пользовались этими покоями как преданная супружеская пара, коей они и являлись. Он только что покинул большую кровать, которую делил с ней семнадцать лет… с тех самых пор, как покинул Оснабрюк — верный муж, который когда-то был таким же отчаянным повесой, как Эрнст Август. Что ж, мадам Элеонору сейчас ждет потрясение.

— Георг Вильгельм, — позвала Элеонора, — кто приехал?

София подошла к двери и заглянула в спальню. Она была великолепна — обставлена во французском стиле; и там, в постели, была Элеонора: густые темные волосы рассыпались по подушкам, великолепные плечи и руки обнажены, сияющие глаза испуганы. Было шоком обнаружить, насколько она красива; казалось, даже красивее, чем во дни юности, — так показалось Софии. Теперь она была величава и безмятежна. Годы супружеского счастья даровали ей это — любовь, радость, уверенность в том, что мужчина, за которого она вышла, предан ей.

«Я могла бы быть на ее месте!» — подумала София.

Возможно, она была проницательнее Элеоноры. Она знала, что Эрнст Август — более прозорливый правитель, что он умственно превосходит старшего брата. Георг Вильгельм был слаб в сравнении с ним — храбр на поле боя, но слаб в своих чувствах. Но София не сомневалась, кого бы она выбрала в мужья, будь у нее такой выбор.

И потому она ненавидела красивую женщину в постели — ненавидела эту вычурную комнату с ее изящной мебелью и потолком, украшенным легендой о Леде и лебеде; если она была полна решимости, когда терпела тяготы пути между Целле и Ганновером, то теперь ее решимость удвоилась.

— Я приехала поздравить вас с днем рождения дочери, — сказала она и, не дав Элеоноре возможности ответить, повернулась к Георгу Вильгельму и сказала на нижненемецком диалекте: — Я должна поговорить с вами немедленно… и наедине. Это в высшей степени важно.

— Моя жена… — начал он.

— Наедине, — настояла София.

— Но…

— Умоляю вас, выслушайте. — Она бросила взгляд на полуоткрытую дверь, а затем на туалетный столик. Она направилась к нему и села; он последовал за ней.

— Это дело высшей важности, — быстро заговорила она, — для вас и для вашего брата. Сначала я хочу получить ваше обещание: если вы не согласитесь со мной, то не скажете ни слова о том, что я собираюсь предложить.

— Обещаю, — ответил Георг Вильгельм.

София продолжила:

— Нас всегда ослабляла вражда между нашими домами. Я хочу положить ей конец, и именно по этой причине я здесь. Я знаю, что вы тоже сожалеете о ней. Как и Эрнст Август. Так зачем же ей существовать?

— Я всегда хотел дружбы с Ганновером!

— Этого можно достичь, немедленно и навсегда, с помощью брака.

Георг Вильгельм отпрянул от нее, но ее было не так-то легко победить. Тогда она начала расписывать все преимущества, которые получат Целле и Ганновер. Всегда казалось несправедливым, что он отказался от своего первородства. Но Целле и Ганновер станут единым целым — одно правительство, — и София Доротея станет герцогиней Ганноверской, так что она ничего не потеряет от того давнего соглашения. Георг Вильгельм должен видеть преимущества. Она скакала всю ночь, чтобы сказать ему это; она умоляла его не совершать ошибки. Он так легко может совершить ее сейчас. Она верила, что если он отдаст дочь Вольфенбюттелю, это станет концом его власти. Эрнст Август, который так хотел эту девушку для своего сына, никогда не примирится с этим.

Был и еще один момент. И Георг Вильгельм, и Эрнст Август хорошо сражались за Императора, и тот был ими доволен. Совместно им могут даровать Курфюршество. Какая слава для Дома Брауншвейг-Люнебург! Они не могут получить Курфюршество оба, и это возможно лишь в том случае, если их наградят одновременно. А как это может произойти, если не через брак между Целле и Ганновером?

Она торжествовала, видя, что он колеблется. Он жаждал воссоединения с Ганновером. Он был предан Эрнсту Августу и хотел возвращения старых отношений. София заметила, продолжая говорить, что хотя поначалу он бросал тревожные взгляды на смежную дверь, теперь он перестал это делать.

Он сдавался.

Она снова пошла в атаку, подчеркивая выгоды. Он видел их очень хорошо, ибо кто бы их не увидел, раз они существовали. Его всегда привлекал союз с Ганновером. Он позволил переубедить себя лишь потому, что его Герцогиня решила иначе.

— Вы знаете, Георг Вильгельм, в глубине души вы знаете: если вы не согласитесь на это, то будете жалеть до конца своих дней.

Он заколебался.

— Почему вы медлите? Это Герцогиня. Я знаю, она дружна с Антоном Ульрихом. Он был почтителен с ней до вашего официального брака, и она не может этого забыть. Но мы не должны позволять таким мелочам губить шансы наших детей. Решать вам… вам…

— Да, — ответил Герцог. — Решать мне.

Дверь открылась, и на пороге возник Бернсторф, глаза которого горели предвкушением.

— Милорд…

— Пусть войдет, — быстро сказала София. — Он человек здравого смысла, и мы выслушаем, что он скажет.

— Войдите, — сказал Герцог.

Бернсторф изобразил величайшее удивление, низко кланяясь, но не смог скрыть торжества в глазах. Георг Вильгельм быстро объяснил, почему София здесь.

— Хвала Господу! — воскликнул Бернсторф.

— Значит, вы присоединитесь ко мне, чтобы убедить Его Высочество? — спросила София.

— Ваше Высочество, я вечно буду благодарить Бога и вас за этот день.

«Да, — подумал он, — когда я буду объезжать свои земли, когда буду любоваться своими владениями, я буду благодарить герцогиню Софию, ибо мы почти все потеряли, а теперь преуспеем».

— Значит, вы разделяете мнение Герцога и Герцогини Ганноверских?

— Я убежден, Ваше Высочество, что этот предполагаемый брак стал бы величайшим благом, которое когда-либо выпадало на долю Целле.

Они оба украдкой наблюдали за Георгом Вильгельмом; его взгляд блуждал в сторону смежной двери.

— Решать Вашему Высочеству… Только Вашему Высочеству, — настаивал Бернсторф.

— Именно поэтому, — сказала София, — я знаю, что нас ждет успех.

— Да, — сказал Георг Вильгельм, поворачиваясь к ним лицом, чтобы больше не видеть ту дверь. — Решать мне одному. И я принял решение.

— Да?

— Этому союзу с Ганновером быть.

София глубоко вздохнула; слабый румянец проступил на ее бледной коже, глаза заблестели.

— Герцог сказал свое слово, — произнес Бернсторф.

— И мы знаем, что он человек, который держит слово, — добавила София. — О, это счастливый день для меня и для Эрнста Августа.

Георг Вильгельм слегка нахмурился.

— Молодые люди… — начал он.

— О, молодые люди! Они научатся любить. В конце концов, это то, что приходится делать всем нам. В грядущие годы они еще поблагодарят нас за то, что мы устроили такой брак.

— Да, все образуется… со временем, — сказал Георг Вильгельм.

«Уже жалеет? — гадала София. — Но он дал слово. Бернсторф тому свидетель. Честь не позволит ему теперь пойти на попятную».

— Теперь, — сказала София, — я могла бы немного отдохнуть с легким сердцем. Еще рано.

— Покои для вас готовы, — сказал Георг Вильгельм. — Вы должны освежиться и немного отдохнуть. Позвольте мне проводить вас.

София вложила свою руку в его.

— Идемте, — сказал он; и, не взглянув на дверь, за которой с величайшим трепетом, должно быть, ждала Элеонора, он вывел герцогиню Софию из своей гардеробной.

***

Проводив герцогиню Софию в ее покои, где она могла немного отдохнуть, прежде чем присоединиться к Георгу Вильгельму за завтраком, последний вернулся к себе, где нашел Элеонору, уже одетую и ожидающую его.

— Что случилось? — воскликнула она. — Что говорила тебе герцогиня София?

Воодушевление Георга Вильгельма угасло, ибо ему было больно ранить жену, но теперь он окончательно убедил себя, что слишком долго подчинялся ее желаниям, и, как бы сильно ни любил ее, твердо решил поступить по-своему.

— Она пришла с предложением, — сказал он ей, — на которое я согласился. София Доротея выйдет замуж за Георга Людвига.

Элеонора уставилась на него в шоке и неверии.

— Да, — продолжал он, — это правда. Я всегда был сторонником такого брака, и что может быть лучше союза с Ганновером?

— Георг Людвиг! — прошептала Элеонора, словно во сне. — Это… чудовище!

— Ну полно, дорогая моя. Он всего лишь молодой человек.

— Но мы все наслышаны о его распутстве и манерах конюха.

— Преувеличение! Чего ты ожидала от сына Эрнста Августа?

— Хоть какой-то культуры! — сказала она. — Хоть какой-то учтивости!

— Все это есть. Просто сейчас он наслаждается свободой молодости. Ему нравятся женщины. Он перерастет это.

— Не могу поверить, что ты обещал ему наше дитя. Скажи, что это неправда.

— Это правда.

— Но не посоветовавшись со мной!

— Любимая, ты мудра, как я успел убедиться, но когда дело касается нашей дочери, ты теряешь рассудок от любви. Ты до сих пор обращаешься с ней как с младенцем. Она сама о себе позаботится.

— Ей придется, если она когда-нибудь попадет к этому… этому…

— Прошу, успокойся.

Она никогда не слышала, чтобы он говорил с ней так сурово и с чем-то похожим на холодную неприязнь. Что случилось в это сентябрьское утро, спрашивала она себя, что разрушило все, что было ей дороже всего?

Она подумала: «Я, должно быть, сплю. Такого не может случиться со мной… с нами».

— Спокойна! — вскричала она. — Я спокойна. Это ты, по-моему, на грани безумия.

— Дорогая Элеонора, приготовься приветствовать герцогиню Софию. Вскоре она отдохнет достаточно, чтобы позавтракать с нами. Тогда она будет готова, я уверен, поговорить с тобой об этом браке.

— Какой толк говорить, если дело уже сделано.

— Я думал, ты захочешь услышать, какие преимущества получит наша дочь, став женой Георга Людвига.

— Я не вижу ничего, кроме трагедии.

— Ты рассуждаешь как дура.

— Это ты дурак… бессердечный дурак. Как мы будем смотреть в глаза нашей дочери?

— Ей придется научиться принимать то, что выбрали для нее родители, как приходилось многим из нас до нее.

— Не оба родителя! — сказала она. — Только один из них. И я полагаю, этот родитель был полон решимости жениться там, где желал сам.

Она смотрела на него с мольбой. Неужели он забыл страстные ухаживания, годы любви? Как он мог поступить так с плодом этой любви — с дочерью, которую он любил, пусть и менее страстно, менее безраздельно, чем она? Безраздельно! Глядя на него, она чувствовала, что сможет возненавидеть его, если обещанное им действительно сбудется. Их прекрасная, образованная дочь в этих грубых, неотесанных руках!

Георг Вильгельм не поддался искушению. Он боялся. Он должен быть твердым, сказал он себе, особенно сейчас. Если нет — он станет посмешищем для всего Ганновера. Он дал слово. Он должен его сдержать — и все же, видя горе, которое причинил жене, как же близок он был к тому, чтобы дрогнуть! Зная свою слабость, он мог бороться с ней только гневом.

Он сказал:

— Ты слишком долго правила в Целле, моя дорогая. Настал мой черед показать тебе, кто здесь хозяин.

— Георг Вильгельм… не верится, что это ты…

— Я давно осознал: ты считаешь, что можешь водить меня за нос.

— Что происходит с тобой… с нами? — спросила она, и слезы в ее голосе так выбили его из колеи, что он резко отвернулся и уставился в окно.

Зачем он это сделал? Его увлекла красноречием герцогиня София, ее снисхождение — скачка сквозь ночь; он знал о преимуществах союза с Ганновером; все доводы Софии были верны… но если это причиняет его жене такое горе, он от всего сердца желал бы никогда не соглашаться.

Но он должен показать всем, что не идет на поводу у жены, что у него есть собственная воля, что когда он желает показать, что он господин, все — даже Элеонора — должны это принять.

Он сказал холодно:

— Тебе следует пойти к дочери. Тебе следует сообщить ей о моих распоряжениях относительно ее будущего. Она должна быть готова немедленно встретиться с дядей и кузеном.

Повисла гнетущая тишина. Он полагал, что она плачет о дочери. Он произнес ее имя так тихо, что оно застряло в горле. Затем он обернулся, но ее уже не было.

***

София Доротея, проснувшись в день своего рождения рано, лежала в постели, прислушиваясь к звукам замка. Они отличались от обычных, что указывало: это утро не такое, как другие. Великий день года; день рождения избалованной и заласканной принцессы Целльской. Так называла ее Элеонора фон Кнезебек. «Это правда, — говорила Кнезебек. — В истории еще не было принцессы, в которой бы так души не чаяли».

— Что ж, — парировала София Доротея, — разве я не достойна такого обожания?

Она танцевала перед зеркалом, кланяясь и приседая в реверансах, любуясь собой. Она была очень хорошенькой — больше чем хорошенькой, красивой; ей говорили об этом не только словами. Она видела это во взгляде Августа Вильгельма, который скоро должен стать ее мужем.

Она предвкушала все свадебные церемонии. Август Вильгельм будет ее добровольным рабом, и мать заверила ее, что они не разлучатся. Избалованная и заласканная принцесса Целльская станет такой же и в Вольфенбюттеле. Дражайший дядюшка Антон Ульрих заявлял, что завидует сыну; он и сам был готов баловать ее.

— И мы будем недалеко от Целле, — говорила она Элеоноре фон Кнезебек. — Будем часто приезжать. — Она улыбнулась, думая о празднествах, которые будут сопровождать такие визиты. — И ты будешь со мной.

Такой брак не станет тяжким испытанием — просто переменой; и, став замужней женщиной, она обретет свободу, которой ей недоставало даже в любимом Целле.

И вот наступило шестнадцатилетие; она улыбнулась четырем купидонам, вспоминая другие дни рождения. Ритуал всегда был одним и тем же. Родители входили с подарками, садились к ней на кровать, и они вместе их открывали; звонили церковные колокола, и весь город Целле ликовал; а позже, когда она ехала в карете с родителями по украшенным улицам, все приветствовали свою Принцессу; горожане танцевали и пели для нее, выражая свою преданность сотней разных способов.

Дверь открылась; она села в постели.

— Маман…

Руки матери были пусты; она выглядела так, как София Доротея никогда ее прежде не видела — словно была больна, словно ходила во сне. Это могло означать только одно: в Целле пришла какая-то ужасная трагедия, и, пока мысли проносились в голове, она уверилась, что отец умер, ибо только величайшее горе в мире могло заставить ее мать выглядеть так.

— Моя дорогая!

Она оказалась в материнских объятиях. Элеонора прижимала ее к себе так, словно за ней гнались все фурии ада. Она целовала ее снова и снова, душа в объятиях от переполнявших чувств.

— Маман… Маман… это отец?

Тело Элеоноры сотрясали рыдания. Она кивнула.

— Он умер?.. Мы потеряли его?

— Нет… нет…

— Тогда это не так уж страшно.

Элеонора отпустила ее и, взяв за плечи, заглянула ей в лицо; затем она сказала:

— Родная моя, твой отец согласился выдать тебя замуж… за… твоего кузена Георга Людвига Ганноверского.

Ужас охватил Софию Доротею, лишив ее дара речи. Она увидела чудовище с глазами навыкате и огромной слюнявой челюстью… таким она всегда представляла кузена, которого не видела много лет. Однако она слышала о его поведении; в замке Целле ходило много историй о Георге Людвиге. Слуги хихикали, когда упоминалось его имя. Она представляла его обезьяной — способной лишь отправлять определенные омерзительные потребности и мало на что еще.

Георг Людвиг, которого в пятнадцать лет застали со служанкой на месте преступления. Георг Людвиг, который уже содержал любовниц, который ездил в Англию и был вынужден вернуться, потому что оказался неприемлем для принцессы Анны. И они хотят отдать ее Георгу Людвигу.

Это ошибка. Она не верила. Это какая-то шутка — пьеса, шарада.

— Август Вильгельм спасет меня, — сказала она.

— О Боже! Что мы будем делать, когда они приедут? — в ужасе воскликнула Элеонора. — Они могут быть здесь с минуты на минуту. Что мы им скажем?

— Маман, это ведь неправда, да?

— Что бы я отдала, если бы это было так.

— Только не Георг Людвиг!

— Моя дорогая, ты должна быть храброй. Сегодня утром из Ганновера прибыла герцогиня София с… предложениями. Со мной не советовались. Твой отец дал согласие на этот брак.

Теперь София Доротея осознавала правду; истина окутала ее, словно злой детский сон. Словно она заблудилась в лесу, где деревья приняли облик чудовищ, а их ветви превратились в длинные руки, чтобы схватить ее и заточить… для каких мучений, она могла только гадать.

— Я не хочу, — сказала она. — Не хочу.

— О, моя дорогая…

Они крепко обнимали друг друга. Они плакали.

— Маман! Маман!.. Никогда не отпускайте меня, — рыдала София Доротея.

***

Георг Вильгельм завтракал с герцогиней Софией, которая отдохнула после путешествия.

— А ваша Герцогиня? — спросила она.

— Она с нашей дочерью.

— Сообщает благую весть?

— Объясняет ей преимущества партии.

— Какой великолепный подарок на день рождения.

— Конечно, — сказал Георг Вильгельм, — это несколько внезапная смена планов.

— Но оттого не менее желанная.

Георг Вильгельм почти не ел. Он беспокойно ерзал на стуле.

— Возможно… — начал он.

Но герцогиня София перебила его:

— Я отправила одного из моих людей обратно в Ганновер с хорошими новостями. Надеюсь, его путешествие не будет таким скверным, как мое. И хотя дороги развезло, верхом проехать легче, чем в карете. Скоро он будет там с добрыми вестями. Ручаюсь, сегодня в Ганновере зазвонят колокола. И Эрнст Август скоро будет здесь с Георгом Людвигом. Какое удовольствие для вас, Георг Вильгельм, вновь принимать брата.

— Я буду рад снова быть с ним.

— Радость для вас и радость для молодых. У меня есть подарок для невесты. Я хочу, чтобы вы вручили его ей с моими поздравлениями. Это миниатюра ее жениха в обрамлении бриллиантов, и бриллианты изысканны. Уверена, она оценит их. Боюсь, добродетели Георга Людвига кроются не в его внешности. Но я не сомневаюсь, что такая красавица, каковой, по слухам, является ваша дочь, скоро очарует его.

Внезапно раздался звук труб.

— Смотритель на башне заметил приближение кавалькады. Это наше приветствие.

— Кавалькада! Едва ли это жених и ваш брат. Мой гонец еще не добрался до Ганновера.

— Это герцог Антон Ульрих с сыном и свитой. Они едут праздновать день рождения моей дочери.

— Вы должны пойти и встретить их. Я понимаю. Я останусь здесь. Они не захотят меня видеть.

Она сардонически улыбалась, пока Георг Вильгельм, полный тревоги, вставал и спускался к лестнице.

В холле он нашел Элеонору; она казалась настолько изменившейся, что ему захотелось сказать ей, что это утро — ночной кошмар, и вместе они выберутся из него. Но она не смотрела на него; он заметил следы слез на ее лице, необычайную бледность и то, что ее прекрасные волосы были слегка растрепаны. Она казалась чужой.

А вот и герцог Антон Ульрих с красивым юным Августом Вильгельмом подле него.

— Рад встрече! — воскликнул он; и тут же замер, уставившись на Элеонору, ибо было совершенно очевидно, что стряслась беда.

— Милорд. — Заговорила Элеонора. — У нас гибельные новости.

У Антона Ульриха перехватило дыхание, а Август Вильгельм вскрикнул:

— София Доротея… она… больна?

— Больна от горя, — ответила Элеонора.

И тогда Георг Вильгельм, вспомнив о своей новой решимости, холодно взял командование на себя.

— Сегодня было решено, что моя дочь будет обручена с Георгом Людвигом Ганноверским.

Август Вильгельм побледнел и пошатнулся, словно от удара, а рука Антона Ульриха легла на эфес шпаги, и он воскликнул:

— Я желал бы получить объяснения.

— Все просто, — сказал Георг Вильгельм. — Герцогиня София Ганноверская прибыла сюда сегодня утром с предложениями от Ганновера, и я их принял ради своей дочери.

— Она была обещана моему сыну! — вскричал Антон Ульрих.

— Верно, мы обсуждали такую возможность, но ничего определенного решено не было.

— Мой сын здесь… я здесь… чтобы отпраздновать помолвку вашей дочери с ним!

— Этого не может быть, ибо она обещана Георгу Людвигу.

— Значит, вы обманули нас… водили за нос… Вы…

— Я принял решение, — сказал Георг Вильгельм. — Часто случается, что родители обсуждают браки, но из этого ничего не выходит.

Антон Ульрих в растерянности повернулся к Элеоноре.

— А вы… вы согласны?

Она покачала головой.

— Я страдаю больше, чем вы можете понять. Она моя дочь… моя нежная, взлелеянная дочь… И ее отдают этому…

Георг Вильгельм холодно произнес:

— Больше нечего сказать по этому поводу. Если вы войдете…

— Я, безусловно, не войду, — горячо воскликнул Антон Ульрих. — Нас достаточно оскорбили. Это не будет забыто.

Он повернулся и, дав знак сыну, направился к лошадям.

Трубач на башне с изумлением взирал на то, как кавалькада, которую он так бурно приветствовал совсем недавно, теперь уносится прочь.

Странные события происходили в замке Целле этим утром.

София Доротея лежала на кровати, беспомощно глядя в потолок.

Она плакала, пока совсем не выбилась из сил. То, что это случилось именно в ее день рождения, было так непостижимо. Те дни, на которые она теперь оглядывалась как на грезы восторга, привели к этому мрачному кошмару.

Всё переменилось. Ее мать, казавшаяся благой богиней, всемогущей и вселюбящей, оставалась вселюбящей, но лишилась своей силы, и потому стала другим существом. Где ее отец, который всегда так баловал ее, который любил смотреть, как она скачет верхом или танцует, и глаза его были полны гордости и любви? Где он теперь? Он изменился; должно быть, так, ведь мать плакала и умоляла его не отдавать ее Георгу Людвигу, а он не слушал.

Мать вошла в комнату и опустилась на колени у ее кровати.

— Дражайшая Маман… что нам делать?

— Мы должны сохранять спокойствие, родная, может быть, это нам поможет.

— Может быть, нам сбежать?

— Нет, мой птенчик, это не поможет.

— Ты всегда будешь со мной…

— Всегда… всегда!

— Тогда, может быть, мне не так страшно.

— Тебе не должно быть страшно.

— Где отец?

— Он с герцогиней Софией.

София Доротея вздрогнула.

— И… и…

— Нет, его самого здесь еще нет, но, несомненно, он скоро будет.

— Я не смею взглянуть ему в лицо.

— Истории, что мы о нем слышали, преувеличены. Так часто бывает.

— Я не могу, Маман. Не могу.

— Ну, ну, родная моя. Постарайся не плакать. Давай попробуем мыслить ясно… планировать вместе.

— Единственный план, который приходит мне в голову, — это сбежать. Может быть, Август Вильгельм спасет меня. Он приезжает сегодня.

— Он был здесь. Он приезжал с отцом. Им объявили, и они уехали.

— Значит, мы брошены!

Дверь отворилась, и на пороге возник Георг Вильгельм, глядя на них. София Доротея обвила руками шею матери и со страхом посмотрела на него.

— Что за глупости? — сказал он, подходя к кровати. — У меня для тебя подарки ко дню рождения.

— Я хочу лишь одного, — вскричала София Доротея. — Никогда не видеть Георга Людвига.

— Каким вздором ты забила ей голову? — потребовал ответа Герцог у жены.

— Она слышала слухи об этом женихе, которого ты для нее выбрал.

— Слухи! Что такое слухи? Ложь… все ложь. Дитя мое, это великая удача. Со временем ты станешь герцогиней Ганноверской. Ты будешь богатой и могущественной…

— Хватит! Хватит! — закричала София Доротея. — Я не вынесу этого.

— Прекрати визжать, — скомандовал отец.

— Неужели я не могу даже поплакать в своем горе?

— С меня довольно этого комедиантства. Вы, Мадам, несете ответственность. Вы набили девчонке голову абсурдными историями. Можно подумать, я отдаю ее чудовищу.

— Он и есть злобное чудовище! — крикнула София Доротея. — Я ненавижу Георга Людвига. Я люблю Августа Вильгельма. О, Отец, пожалуйста, позвольте мне выйти за Августа Вильгельма.

Это был возврат к старым уловкам, которые всегда были так успешны в прошлом. Он никогда не мог устоять и дарил ей все глупые безделушки, которые она жаждала. И только теперь, когда она хотела чего-то действительно важного, ей отказали.

Только изменившийся человек мог отказать ей. Но он изменился. Как и ее мать. О да, опустошительные перемены пришли в замок Целле тем сентябрьским утром.

— Покончим с этим вздором, — сказал Георг Вильгельм. — У меня подарок от герцогини Софии. Ты должна счесть это за честь. Она великая дама, и она скакала всю ночь, чтобы пожелать тебе счастливого дня рождения и вручить этот дар. Смотри. Он великолепен.

— Миниатюра? — воскликнула София Доротея; ее внимание привлекло сверкающее украшение в руке отца.

Он протянул его ей, улыбаясь.

— Вот! Разве не великолепно? Портрет твоего жениха в золоте и бриллиантах. Разве может быть подарок восхитительнее?

София Доротея взглянула на него — тяжелое, угрюмое лицо, которое даже льстивая кисть художника не смогла сделать приятным. Сами бриллианты казались жесткими и жестокими. Она швырнула украшение в стену с такой силой, что несколько камней вылетели из оправы.

На мгновение повисла тишина; все в комнате уставились на поврежденную миниатюру.

«Так, — подумала Элеонора, — разбилось счастье этой семьи в то мрачное утро».

С помощью матери София Доротея оделась в роскошное платье, сшитое к ее дню рождения. Она была спокойнее, но бледна, и на лице ее лежала печать явного горя.

Она должна спуститься в холл и принять гостей, главной из которых была герцогиня София. «Холодная, жесткая и гордая», — подумала она о ней; как же она непохожа на ее собственную прекрасную мать! «Что я буду делать, — спрашивала она себя, — когда уеду отсюда в Ганновер?»

Элеонора была рядом — сдержанная, элегантная и внешне смирившаяся. Осознав невозможность отменить решение, она полностью посвятила себя утешению и наставлению дочери. Они должны достойно держаться на людях; если им приходится принять эту судьбу, они должны постараться сделать это с величайшим изяществом и не упустить ни одной выгоды, которую можно из этого извлечь. «По крайней мере, — сказала Элеонора, — мы будем недалеко друг от друга; и будь уверена, ничто не разлучит нас. Некоторых Принцесс заставляют покидать свои страны ради других, за морем, и они никогда больше не видят родных. По крайней мере, мы не расстанемся так». София Доротея черпала мужество в доводах матери; на протяжении всей этой утомительной церемонии — прежде всегда такой радостной — она чувствовала ее присутствие; но она чувствовала и присутствие отца, человека, который в одночасье переменился и стал ее врагом.

Рядом с отцом стоял его главный министр Бернсторф, улыбающийся и самодовольный, ибо чудом — сотворенным неутомимой герцогиней Софией — его будущее процветание было обеспечено.

Герцогиня София скрывала свое удовольствие под маской чрезмерного достоинства.

Гордая Элеонора! Такая красивая. Королева Целле. Теперь ее власть была смещена женщиной, которую отверг ее муж. Это было похоже на уплату старого просроченного долга; и поскольку поражение врага было столь личным триумфом, оно не могло не принести величайшего удовлетворения.

Герцогиня София с трудом отрывала взгляд от Элеоноры, чтобы изучить будущую невестку. Несомненная красавица; повзрослев, она, возможно, даже сравнится с матерью. Избалована, заласкана. В Ганновере это исправят.

София Доротея думала: «Когда же закончится этот ненавистный день?» Она была измучена переживаниями, и ей казалось, прошла вечность, прежде чем она смогла вернуться в тишину своей комнаты.

Мать пришла помочь ей раздеться, и они молчали. Элеонора сидела у ее кровати, когда та легла, держа ее за руку.

— Это последний день рождения в Целле, — печально сказала София Доротея. — Полагаю, остальные будут праздноваться в Ганновере.

В этих словах звучала обреченность; она приняла свою судьбу; с этого момента она знала, что надеяться на освобождение бесполезно.

Элеонора почувствовала облегчение, ибо и она видела безнадежность борьбы с неизбежным.

Последний день рождения! София Доротея, обессилев, уснула; Элеонора нежно поцеловала ее и тихонько вышла.

СВАДЬБА

Трубач на башне протрубил приветствие. В замке царила суматоха. Впервые за многие годы Эрнст Август, герцог Ганноверский, был гостем своего брата Георга Вильгельма Целльского.

Георг Вильгельм забыл свои угрызения совести, так он был рад приветствовать брата. Они обнялись; они хлопали друг друга по спине; оба были растроганы этим воссоединением.

Рядом с отцом стоял этот важный молодой человек, Кронпринц Ганновера, Георг Людвиг, будущий жених. Ни высокий, ни низкий, он стоял, неэлегантный и сутулый, руки висели по швам; его манеры были столь же неловкими, как и его фигура; черты лица тяжелые, глаза тусклые, рот одновременно чувственный и угрюмый.

Когда Георг Вильгельм повернулся к нему, он почувствовал прилив дурного предчувствия; но видеть брата было таким удовольствием, что он был уверен: его сын, должно быть, унаследовал хоть немного отцовского шарма. Георг Людвиг еще молод, немного застенчив, немного смущен. Так бывает в молодости.

— Прошу в замок, — воскликнул Георг Вильгельм. — Мы жаждем показать вам, как счастливы видеть вас здесь.

«Герцогиня и ее дочь этого не подтверждают», — цинично подумал Эрнст Август. «Видит Бог, — подумал он, — какая она красивая женщина! И даже сейчас, в своем горе и горьком разочаровании, полна изящества. Неудивительно, что Георг Вильгельм находился под таким сильным ее влиянием; но хорошо, что теперь он осознал свою ошибку».

А девушка — она была очаровательна, несмотря на отчаяние. Эрнст Август счел ее самым изящным, самым хорошеньким созданием, какое он когда-либо видел. Она напомнила ему девушек, которые восхищали его во время путешествий своей тонкой красотой и прелестными иностранными манерами — такими непохожими на фройляйн его собственной страны.

И выйти за этого остолопа, Георга Людвига, бедное дитя!

А вот и София, торжествующая, уже считающая этот план — ради которого ему пришлось так потрудиться, чтобы примирить ее с ним, — своим собственным. Великолепная София! Самая величественная из них, так твердо верящая, что английская кровь ставит ее выше всех по рангу, что казалось, так оно и есть.

Глаза Софии были устремлены на сына. «Неужели он не может быть любезным даже в таком случае?» — думала она. После всех хлопот, на которые мы пошли! Ему достается девушка, которая, хоть и избалована, должно быть, одна из самых хорошеньких в Европе и с одним из самых больших состояний. Он был самым упрямым, твердолобым мальчишкой на свете, окружившим свой мозг такой толстой коркой, что она бросила бы вызов любому мужчине или женщине, кто попытался бы узнать, что под ней скрывается. Иногда ей казалось, что он совсем туп, таким он был вялым; в другие моменты он бывал удивительно проницателен. По крайней мере, у него было преимущество — он умел удивлять. А сейчас он был угрюм, желая жениться на кузине из Целле не больше, чем она — выйти за него. Впрочем, ему хватит ума принять этот брак, ибо он понимает, какие выгоды тот принесет.

Настал момент представить несчастную пару друг другу.

Они прямо посмотрели друг на друга. Георг увидел ребенка — глупую маленькую девочку. Ее изящество ничего для него не значило; ее красота не тронула его; ее стройная грация не имела для него очарования. Он подумал о своей большегрудой Марии с похотливыми глазами.

София Доротея увидела грубые брыли, угрюмые глаза и подумала: «Он именно такой, каким я боялась его увидеть».

Комната, казалось, пьяно накренилась; лица окружающих отдалились, а затем ринулись на нее; лицо будущего мужа исказилось так, что стало похоже на морду обезьяны; она покачнулась, и если бы мать не подхватила ее на руки, она бы упала на пол.

София Доротея лишилась чувств.

***

Платен, муж Клары, прибыл в Целле, чтобы помочь своему господину разработать брачный контракт; и два брата — каждый со своим главным министром — заперлись вместе, чтобы уладить это дело. Шансы были явно в пользу Ганновера, ибо Платен ревностно трудился вместе с Эрнстом Августом, чтобы извлечь максимальную выгоду; а Бернсторф работал с ними, чтобы продвинуть свою; что до Георга Вильгельма, он был так рад вернуться к прежней дружбе с братом, что с радостью уступал всему, о чем его просили.

— Скажем, приданое в сто тысяч талеров? — предложил Платен.

Три пары глаз следили за реакцией Георга Вильгельма на это предложение. Удивительно, но он даже глазом не моргнул.

— Кажется вполне справедливым, — сказал он.

Эрнст Август опустил глаза. Платен — славный малый. Он наградит его за это; и это порадует Клару. Титул, пожалуй. Барон. Кларе понравится быть баронессой.

Сто тысяч талеров и поместья, которые уже были записаны на девушку. Эта партия радовала Эрнста Августа куда больше, чем английская. Он сомневался, что принцесса Анна получила бы такое приданое.

Бернсторфу пришлось сделать вид, что он радеет за Целле. Он предложил, чтобы в случае вдовства принцесса София Доротея имела право на вдовью долю в двенадцать тысяч талеров.

Двенадцать тысяч талеров. Ничтожная сумма по сравнению со ста тысячами; и все же Бернсторфу удалось преподнести это как немалое достижение.

Георг Вильгельм в любом случае жаждал быть, как он выразился, разумным. Это был контракт между родственниками; они не желали гнусно торговаться друг с другом.

Он знал, что передает дочь в самые лучшие руки.

Тогда, предложил Платен, нет причин откладывать составление брачного контракта, и два Герцога могли бы поставить свои подписи вместе с двумя счастливыми молодыми людьми.

Никаких причин, согласился Бернсторф, потирая руки и улыбаясь своему господину так, словно пытался внушить ему, что они вышли из дела с прибылью.

Когда Элеонора услышала условия брачного контракта, она была поражена.

— Мне кажется, — сказала она Георгу Вильгельму, — что ты околдован.

— Вздор, — парировал Георг Вильгельм. — Ты довела себя до такой ярости из-за этого брака, что осуждаешь каждую его деталь.

— Ты отдаешь сто тысяч талеров, а всё, что она получит, если овдовеет, — это двенадцать!

— Естественно, она всегда будет жить в соответствии со своим рангом.

— В соответствии со своим рангом! — с горечью повторила Элеонора. — У него есть любовница в Ганновере. По крайней мере, ее следует удалить из Ганновера до того, как София Доротея войдет в тамошний дворец.

Георг Вильгельм молчал.

— Ну? — спросила Элеонора. — Ты согласен со мной?

— Естественно, теперь, когда у него есть жена, любовница ему не понадобится.

— У твоего брата есть жена, но это не мешает ему иметь множество любовниц во главе с этой женщиной Платен.

— Дорогая, ты впадаешь в истерику.

Элеонора топнула ногой.

— Я настаиваю, чтобы Марию фон дем Буше удалили из Ганновера до того, как моя дочь приедет туда.

— Я упомяну об этом, — сказал Георг Вильгельм.

— Я буду присутствовать при этом, чтобы присоединить свой голос к твоему, — твердо ответила она.

Герцогиня София издала резкий смешок.

— Дорогая Герцогиня, — сказала она, — эта женщина не имеет никакого значения.

— Она любовница Георга Людвига и преуспела в том, чтобы сделать свое имя скандальным.

— У вас странные представления, — ответила София. — У мужчин будут любовницы. Пока их жены ничего от этого не теряют, какая разница?

— Как могут их жены не терять любви… общения?

— Какие странные фантазии! Как вы знаете, у Герцога Ганноверского есть любовницы, но я никогда не позволяю им мешать мне.

— Моя дочь воспитана в уважении к святости брака.

— Странное же воспитание! Право, пока она видит мужа достаточно часто, чтобы зачать детей, на что ей жаловаться? Ей скорее следует радоваться, что есть те, кто может время от времени развлечь его. Это даст ей небольшую передышку.

— У вас циничные представления о браке.

— Житейские, если угодно. Возможно, в Ганновере мы смотрим на вещи более приземленно, чем вы в Целле. Но уверяю вас, вашей дочери нечего бояться любовниц мужа.

— Она еще не подписала брачный контракт и не дала письменного согласия на брак. Я многое приняла, но против этого я восстану. Она не поедет в Ганновер женой Георга Людвига, пока он держит там любовницу.

— Думаю, вы немного… неразумны.

— Есть много вопросов, в которых мы не сходимся, — ответила Элеонора.

Какая утомительная женщина! — сказала София Платену и Бернсторфу. Они обо всем договорились, а теперь мадам Элеонора создает трудности из-за Марии фон дем Буше.

Эрнст Август сказал:

— Что ж, это понятно. Она достойная женщина, и я восхищаюсь тем, как она держится. Что до девушки… она хорошенькая, и ее должно хватить Георгу Людвигу до тех пор, пока она не понесет. Думаю, мы должны уступить этой просьбе.

Бернсторф добавил, что герцогиня Целльская долго спорила с мужем по этому поводу и что Георг Вильгельм по чистой привычке склоняется к ее образу мыслей.

— Возможно, — предположил Бернсторф, — было бы мудро уступить в этом пункте.

— Георг Людвиг придет в ярость, если мы так поступим, — вставил Платен.

— Полагаю, — сказал Эрнст Август, — что в данном случае желаниями Георга Людвига следует пренебречь. Если мы уступим — а нам лучше уступить, ибо иначе Герцогиня может начать подогревать сопротивление мужа, — то будет казаться, что мы сделали большую уступку. Мы скажем, что готовы удовлетворить любую разумную просьбу. Более того, я согласен, что Георгу Людвигу не стоит ожидать, что жена примет любовницу прямо сейчас. Любовницы будут позже. Пока же он должен довольствоваться женой.

— Тогда, — сказал Бернсторф, — давайте уступим просьбе Герцогини, и бумаги можно будет отправлять на подпись без промедления.

Пока Георг Людвиг в своих покоях кипел от злости на глупую девчонку, которую он должен взять вместо своей роскошной Марии, София Доротея писала письмо, откладывать которое, теперь, когда мать добилась удаления любовницы жениха, было больше нельзя.

Оно было адресовано герцогине Софии Ганноверской и гласило:

«Мадам,

Я испытываю столь глубокое уважение к милорду Герцогу, вашему супругу, и к милорду моему отцу, что, как бы они ни поступили в моем отношении, я всегда буду премного довольна. Ваше Высочество, я знаю, отдаст мне должное и поверит, что никто не может осознавать многочисленные знаки вашей доброты глубже, чем я. Всю свою жизнь я буду старательно стремиться заслужить их и доказать Вашему Высочеству своим уважением и весьма смиренным служением, что вы не могли бы выбрать в дочери ту, кто лучше меня знал бы, как воздать вам должное. Исполнение сего долга доставит мне великое удовольствие, равно как и возможность показать вам своей покорностью, что я есть,

Мадам,

Вашего Высочества весьма смиренная и послушная слуга

София Доротея

Из Целле, 21 октября 1682 года».

— Это ложь, сплошная ложь! — вскричала София Доротея; но она написала и подписала это.

Письмо у нее забрали и доставили; и после этого нужды в дальнейших отсрочках не было. Планы на свадьбу воплощались с предельной скоростью.

Весь день трубач на башне возвещал о прибытии важных гостей. Горожане выбегали из домов или высовывались из окон, чтобы посмотреть на громыхающие мимо кареты. Каждое знатное семейство ехало на свадьбу, за заметным исключением Вольфенбюттелей.

В замке царили танцы и пиры, и веселье контрастировало с туманной сыростью снаружи. София Доротея подолгу сидела одна в своих покоях, глядя на деревья и серую воду рва. Она напоминала себе, что времени осталось мало; стремительно приближался день, когда этот милый замок перестанет быть ее домом. Вместо замка она будет жить в Альте Пале в Ганновере, где все будет иначе; ее мать, теперь притихшая и смирившаяся, пыталась узнать все возможное о жизни при ганноверском дворе, чтобы подготовить дочь. «Сохраняй достоинство. Помни, что ты Принцесса, и никто не посмеет относиться к тебе иначе как с уважением. Возможно, ты научишься испытывать привязанность к мужу». София Доротея кивала, потому что не могла вынести мысли о том, чтобы огорчить мать, показав ей всю глубину своего несчастья. Они обе играли друг для друга; и София Доротея знала, что за последние недели ее навсегда вырвали из детства.

Элеонора фон Кнезебек была с ней — великое утешение, ибо с этой подругой ее не разлучат. Малютка Кнезебек была полна яростной решимости сражаться в битвах своей госпожи.

Нужно начинать считать преимущества. «Я буду женой наследника Ганновера, — говорила себе София Доротея. — Я буду недалеко от дома. Герцог ласково улыбается мне. Думаю, он будет моим другом».

Только так она могла пережить эти дни.

Ей сшили самое красивое платье, какое у нее когда-либо было; принесли драгоценности на выбор. Она осматривала их вместе с матерью, и они притворялись заинтересованными.

«Если мы не будем притворяться, — думала София Доротея, — то возникнет искушение пойти ко рву или реке и лечь там вместе, пока воды не сомкнутся над нашими головами».

Эти мысли приносили странное утешение; но в глубине души все время знаешь, что никогда не дойдешь до этого предела. Жизнь была здесь — и за нее держались, отчаянно цепляясь, что бы ни случилось.

21 ноября — спустя два месяца после того кошмарного дня, когда в замке Целле все переменилось, — стало днем ее свадьбы.

Звонили колокола; улицы города были украшены, и звуки смеха и музыки наполняли замок; но то был смех не невесты и не жениха.

В своих покоях жених угрюмо пинал табурет, думая о Марии, которую эти люди заставили его бросить. Как они смеют воображать, что могут управлять им! Он покажет им и их драгоценной Софии Доротее, что это ненадолго. Брак — мучительная необходимость. Ну что ж, он быстро сделает ей ребенка, и его долг будет исполнен.

В своих покоях София Доротея была облачена в свадебное платье — прекрасная фигура, сверкающая драгоценностями, подаренными отцом и дядей, который скоро станет ее свекром. Но, глядя на свое сияющее отражение, она видела лишь убитое горем лицо. Свечи все еще горели, хотя было утро — так темен был этот день, и погода, по крайней мере, соответствовала ее настроению.

Ей хотелось удержать время, сказать: «Сейчас я в Целле. Сейчас я просто принцесса София Доротея. Что-то случится, и это ужасное событие все-таки не произойдет».

Но часы ускользали, и чудо не пришло в Целле тем утром.

Она вошла в часовню как раз в тот момент, когда вдалеке послышался первый раскат грома, и дождь начал хлестать по стенам замка; мрак был снаружи, и мрак был в сердцах невесты и ее матери.

София Доротея посмотрела на Элеонору — спокойную, сдержанную, но трагичную. Их глаза встретились, и мать улыбнулась, словно говоря: «Я всегда буду любить тебя, родная. Ты всегда будешь самой дорогой в моей жизни; и мы никогда не будем далеко друг от друга. Ты выходишь замуж за этого человека, но его дом всего в двадцати милях от Целле. Помни об этом». «О, Маман, Маман, — прошептала про себя София Доротея, — я буду помнить. Это все, о чем я хочу сейчас думать».

Ее угрюмый жених едва смотрел на нее. Он пробормотал требуемые от него слова; рука его была липкой и вялой. Ему это нравилось не больше, чем ей.

Она вздрогнула, и тут молния осветила часовню, а полсекунды спустя грянул гром, словно собираясь сокрушить фундамент замка. Гости переглянулись, глаза Элеоноры были прикованы к дочери. Знамение?

Но замок устоял перед бурей. Церемония продолжилась, и София Доротея Целльская стала женой Георга Людвига Ганноверского.

Гроза над головой утихла; но дождь лил безжалостно, и на улице было темно, как ночью.

София Доротея сидела на пиру, муж рядом с ней. Он взглянул на нее, оценивая. Она хорошенькая, этого он отрицать не мог. Слишком худощава на его вкус, и, он догадывался, будет привередлива и ничего не смыслит в жизни. И все же она хорошенькая.

Он улыбнулся ей, и, хотя она вздрогнула, она была рада, что он, наконец, показался немного дружелюбным.

Она отвернулась от него и наблюдала за танцами и весельем тех, кто мог им наслаждаться, ведь, в конце концов, это не их выдавали замуж.

В парадной карете, запряженной шестеркой великолепных лошадей кремовой масти, сидели жених и невеста. Они преодолели мили от Целле и были уже на окраине Ганновера; и теперь они осознали, какой прием готовит им этот город.

Люди заполнили улицы; из окон свешивались знамена, и воздух наполняла сладкая музыка.

— Да здравствует невеста! — кричали люди. — О, как она прелестна!

София Доротея не могла не тронуться их приемом; их явное восхищение напомнило ей подданных отца в Целле, и впервые с тех пор, как она узнала, что должна выйти замуж, у нее немного поднялось настроение.

Она улыбалась и махала рукой, совсем как дома, и люди были очарованы ею.

Это был хороший брак, говорили они, ибо он объединял Целле и Ганновер, а эта прелестная девушка приносила Ганноверу столь необходимый достаток.

— Да здравствует прекрасная Принцесса! — кричали в толпе.

Клара наблюдала за прибытием из окна Альте Пале.

Она была в ярости, потому что ее сестра Мария получила приказ уехать. И хотя ее муж должен был стать бароном, а она, разумеется, наслаждалась бы титулом баронессы, планы ее рухнули: сестра не сможет управлять Георгом Людвигом.

Какое-то время у него не будет любовницы! Это означало, конечно, что не будет влиятельной любовницы. И Мария — сестра Клары — получила отставку.

— Не уезжай, — сказала она Марии. — С чего бы тебе уезжать? Как только это отродье из Целле окажется здесь, мы поймем, как с ней быть. Не вижу причин позволять ей диктовать нам условия. Я поговорю с Эрнстом Августом, как только представится случай, и ты останешься, будь уверена.

Мария ослушалась приказа и теперь стояла у окна рядом с сестрой, наблюдая за приездом.

Вот и они — в парадной карете, запряженной кремовыми лошадьми: ее любовник Георг Людвиг и его невеста. Мария отдернула портьеру и высунулась из окна в тот момент, когда София Доротея выходила из кареты, а Георг Людвиг неуклюже помогал ей. Они повернулись, чтобы войти во дворец, Георг Людвиг поднял взгляд и увидел Марию. Увидела ее и София Доротея. И в тот же миг инстинктивно все поняла.

Она повернулась к одной из придворных дам и спросила:

— Кто эти дамы у окна?

Ей ответили, что это мадам фон Платен и ее сестра, мадам фон дем Буше.

Совершенно спокойная, она вошла в замок.

— Добро пожаловать в Ганновер, — произнесла герцогиня София, которая вернулась в Ганновер немного раньше новобрачных, чтобы встретить их по прибытии.

— Благодарю вас, — надменно ответила София Доротея, — но я вижу, что обещанное не было исполнено.

Герцогиня София опешила. Юная невеста, казалось, обрела новую властность.

— Сожалею, что у вас появился повод для жалоб, — сказала Герцогиня, — но прошу, скажите, о чем речь?

— Мне сообщили, что мадам фон дем Буше находится во дворце, хотя было условлено, что она уедет до моего прибытия.

— Так она все еще здесь! — Герцогиня София выглядела рассерженной. — Я сожалею об этом. Но ее ноги здесь не будет, не пройдет и часа.

София Доротея склонила голову и попросила проводить ее в покои, куда герцогиня София отвела ее лично.

В своей комнате Мария фон дем Буше лихорадочно собиралась.

— Это катастрофа! — кричала она, всхлипывая от злости. — Я думала, ты сказала…

— У меня не было возможности поговорить с Эрнстом Августом, — ответила Клара. — Тебе не следовало торчать у окна. Тогда никто бы не узнал, что ты здесь.

— Она бы все равно со временем прознала. Я думала, ты говорила, что она глупая девчонка, которой ты сможешь вертеть.

— Она просто оказалась не так глупа, но я сумею ее обуздать! — мрачно ответила Клара.

— А потом?..

— Ты вернешься и займешь свое прежнее место при нем. Не волнуйся. Она его не удовлетворит. Ему не нужна французская кукла, какой бы хорошенькой она ни была. Ему нужна женщина крепкая и страстная.

— Так ты думаешь, все будет… как раньше?..

— Дай ему немного времени с невестой. А потом ты вернешься. Я прослежу за этим. Мадам Софии Доротее придется выучить, кто правит этим двором.

Клара попрощалась с сестрой и спустилась в банкетный зал, где должна была быть представлена новой невесте — разумеется, не как любовница свекра, а как жена его первого министра.

София Доротея слушала стук колес кареты, увозившей любовницу ее мужа прочь. Это была ее первая маленькая победа.

А Георг Людвиг? Он был далеко не привлекателен; он не подходил на роль романтического героя; но в своей неуклюжей манере он не был злым; и уж точно он был далек от образа людоеда из ее детства.

Она должна принять свою новую жизнь. Счастливое детство кончилось. Но когда она сидела у окна и смотрела в сторону Целле, она думала о матери, которая, несомненно, думала о ней в этот миг; их разделяло всего несколько миль; и, возможно, скоро у нее будет собственный ребенок.

Это не был тот счастливый брак, о котором она мечтала; жизнь переменилась резко и жестоко; но с каждым новым этапом боль становилась не такой острой.

«Когда у меня будет ребенок, — подумала София Доротея, — возможно, мне будет не так тяжело».

«СВЕТ МОЙ, ЗЕРКАЛЬЦЕ, СКАЖИ»

София Доротея удивлялась, как быстро она смирилась со своей новой жизнью. Не то чтобы она романтически влюбилась в мужа — вовсе нет. Она находила его довольно грубым и неотесанным; но суровое осознание того, что она не может получить всё, чего хочет, закалило ее, заставило открыть в своем характере твердость, которой никто — и менее всего она сама — не ожидал.

Ганновер сильно отличался от Целле — менее элегантный, но более расточительный. Нравы в Целле определялись Герцогом и его Герцогиней — верными супругами, жившими в совершенной гармонии, пока Георг Вильгельм внезапно не решил, что пора проявить власть в важном вопросе замужества дочери. Супружеская верность была там обычаем. Естественно, что двор Ганновера точно так же отражал мораль своего правителя. Эрнст Август, сластолюбец со своей официальной фавориткой и младшими наложницами сераля, задавал тон в Ганновере, как Георг Вильгельм и его Герцогиня — в Целле. С этим потрясением Софии Доротее пришлось столкнуться лицом к лицу.

Ее поражало, с каким равнодушием герцогиня София терпела неверность мужа; она не скрывала этого изумления, что, естественно, раздражало Герцогиню, которая всегда была рада указать на неосведомленность Софии Доротеи в обычаях ганноверского двора. Жизнь в Целле была простой, Георг Вильгельм и Элеонора постоянно жили en famille. В Ганновере все было иначе: здесь строго соблюдали старшинство, и Софии Доротее казалось, что поклониться кому-то, кто достоин лишь кивка, считалось большим преступлением, чем соблазнить чью-то жену или мужа.

Герцогиня София не могла забыть, что эта юная девушка — дочь ее старой соперницы, и делала всё возможное, чтобы уязвить ее.

Но, несмотря на эту враждебность, были и утешения, главным из которых стала молодежь — ее кузены и кузины.

Был Фридрих Август, года на четыре старше ее, который сказал ей, что жалеет, что не родился старшим сыном, чтобы жениться на ней; у него определенно было больше изящества в манерах, чем у его брата Георга Людвига — впрочем, меньше иметь было бы трудно. Был Максимилиан Вильгельм, примерно ее ровесник — юноша обаятельный и озорной, который с самого начала ясно дал понять, что готов быть ей другом. Кузина София Шарлотта была года на два младше и очень интересовалась нарядами, которые привезла с собой новая невестка. Карл Филипп тоже был дружелюбен, как и младшие — Кристиан и Эрнст.

Так, будучи единственным ребенком, София Доротея получила опыт жизни в большой семье — и это было приятно.

Впрочем, бывали времена, когда она тосковала по дому и готова была плакать, пока не уснет — и плакала бы, если бы не присутствие Георга Людвига. Иногда, оставшись наедине с Элеонорой фон Кнезебек, она проливала слезы, и они говорили о Целле, где все было так просто и при этом куда прекраснее; тогда София Доротея писала письмо матери, рассказывая, что справляется лучше, чем ожидала, и все же — как она мечтает быть с ней!

Но каждая неделя притупляла боль, и жизнь Ганновера накладывалась на воспоминания о Целле. Она ловила себя на том, что смеется над проделками Максимилиана или наслаждается завистью Софии Шарлотты.

Бывали дни, когда не происходило ничего особенного. Тогда она писала письма или делала записи в дневнике, ибо двумя ее любимыми развлечениями были сочинительство и наряды. Она подолгу не вставала с постели, и после того, как Георг Людвиг уходил, к ней являлась Элеонора фон Кнезебек; они часто беседовали о Целле, вместе занимались вышиванием, немного читали. И, разумеется, процедура одевания Софии Доротеи занимала немало времени. Она училась вписываться в рамки придворного этикета; к обеду она спускалась в сопровождении Элеоноры фон Кнезебек и пажа, указывающего путь, и занимала место во главе стола в соответствии со своим рангом, нередко удостаиваясь суровых взглядов свекрови за то, что улыбнулась кому-то, чей чин был недостаточно высок, чтобы заслужить улыбку супруги Принца Ганноверского.

Но маленькие оплошности, которые она совершала — обычно из-за чрезмерного дружелюбия к людям низкого звания, — располагали к ней большинство придворных. А после большой полуденной трапезы, когда она часто выезжала на прогулку в карете, она мило улыбалась людям, выходящим из домов, чтобы посмотреть, как она проезжает мимо; и если герцогиню Софию шокировала ее приветливость, то народ — нисколько.

Они приветствовали ее и проникались к ней любовью. Она была самым прелестным созданием, когда-либо появлявшимся при дворе, и никакие румяна и белила, столь щедро используемые так называемыми красавицами, не могли сравниться с ее естественным очарованием. Она была юна и свежа; она была элегантна и обворожительна. Дух ее укрепляло осознание того, что она может очаровывать этих людей так же, как подданных своего отца в Целле.

Когда она присоединялась к обществу в большом зале к ужину, она вела себя так безупречно, что даже герцогиня София не могла найти изъяна; она восхитительно танцевала и даже садилась играть в карты, что было здесь так популярно.

Все говорили, что Георг Людвиг не мог бы найти более очаровательной и подходящей жены.

Иногда двор переезжал в Херренхаузен — небольшой замок в сельской местности, расположенный посреди чудесного парка. Герцогиня София любила Херренхаузен и отправлялась туда при любой возможности; здесь был в моде французский обычай устраивать пасторали и фет-шампетр — праздничные сборища; и когда зима миновала, София Доротея стала принимать участие в этих увеселениях.

Напротив Альте Пале находился Лайнешлосс, где проводились самые важные церемонии, поскольку этот старый замок был более внушительным, чем Пале. Здесь у Софии Доротеи были свои покои, и именно здесь, с наступлением нового года, через несколько месяцев после свадьбы, она поняла, что ждет ребенка.

Глядя на липы и акации, которые весной делали берега реки Лайне столь прекрасными, она думала, что ее дитя наберет почки и расцветет вместе с ними, и что когда ребенок родится, она снова сможет стать счастливой.

Так София Доротея начала примиряться со своей новой жизнью.

Был человек, который наблюдал за успехами Софии Доротеи со сдавленной яростью. Клара, ныне баронесса фон Платен, испытала потрясение. Вначале она полагала, что у нее не возникнет трудностей с новобрачной. Глупая, легкомысленная девчонка — так она ее называла; несмышленое дитя, которое не думает ни о чем, кроме красивых тряпок и восхищения; у которой не хватит ума ублажить мужа, наследника Ганновера.

«Я скоро поставлю ее на место, — обещала себе Клара. — Мария вернется, и все будет как прежде».

Но девушка оказалась не такой, какой виделась. Во-первых, она получила прекрасное образование под надзором матери и была куда более сведуща в языках и искусствах, чем Клара могла когда-либо надеяться стать.

«И какой от них толк? — спрашивала Клара. — Я могла бы показать ей вещи, о существовании которых она и не мечтала».

Клара смеялась над собственными мыслями. Она ведьма, говорил Эрнст Август. Она была так искусна в науке любви, как ни одна другая женщина, которую он знал, — ни во Франции, ни в Италии. Она всегда могла его удивить. Так она удерживала его.

Если он обвинял ее в неверности, она парировала:

— Ну, а как мне практиковаться, чтобы быть совершенной для тебя, если я не могу использовать других?

И это его забавляло. Эрнст Август мог простить любого, кто его забавлял. Кроме того, он был слишком светским человеком, чтобы ожидать верности от такой искусной женщины, как Клара.

Клара держала двор в своих руках. Клара могла приказывать и править. По крайней мере, так она полагала.

Она сказала:

— Мария чахнет от желания вернуться ко двору. Несправедливо держать ее вдали.

— В договоре было прописано, что она должна быть изгнана.

— Ну, она и была изгнана. Пусть теперь вернется.

— Невозможно, дорогая. Кроме того, это было бы едва ли справедливо по отношению к Принцессе.

Справедливо по отношению к Принцессе! При чем тут это! Она хотела этого, а ей отказывали, потому что это будет несправедливо к Принцессе!

— Она и сама за себя постоит.

— Позже — да, но она прелестное создание, и, кажется, начинает привыкать.

— Бедный Георг Людвиг. Он хочет вернуть Марию. В конце концов, у тебя есть сестра Марии. Неужели ты лишишь его забавы?

— По правде говоря, Клара, мне кажется, ему начинает нравиться жена.

— Но Мария развлекала его! Мария знает, как угодить мужчине. Неужто ты думаешь, что дочь Мадам Святоши была воспитана для этого?

— Нет, не думаю. Но мне нравится видеть ее более счастливой. Она хорошенькая.

Он улыбался почти нежно. Вот что зажгло сигналы тревоги.

Значит, он тоже немного увлекся свежим очарованием юной невесты! Кларе придется быть очень осторожной. Она знала, что пока бесполезно заводить разговоры о возвращении Марии.

Теперь она была богатой женщиной, ибо ее новый титул принес с собой поместья, а Эрнст Август был щедр к той, кто помог устроить брак с Целле. Барон фон Платен был полезным человеком; он был не только абсолютно покладистым мужем, но и умел делать то, что ему велят — то есть то, что велели ему Клара и Эрнст Август. Такого министра стоило беречь. Кроме того, было удобно вознаграждать Клару столь респектабельным образом через ее мужа. Естественно, новообретенным состоянием распоряжалась Клара, и она купила дом между Ганновером и Херренхаузеном, который назвала Монплезир. Она расширила его и устраивала там столь пышные приемы, что переманивала многих светских людей из самого двора.

Эрнст Август наблюдал за этим с веселостью и часто бывал гостем в Монплезире.

Именно во время пребывания в Монплезире она впервые осознала, каких успехов добилась София Доротея. Она поощряла свою служанку в Монплезире, девушку по имени Ильза, говорить с ней свободно, ибо так узнавала настроения и секреты, которые нелегко было бы выведать иначе, хотя шпионы у нее были повсюду.

Сама Ильза была миловидной молодой особой, наслаждалась своим положением и часто получала награду за откровенность.

Но Ильза совершила ошибку.

В Лайнешлоссе состоялся бал, на котором присутствовали и Клара, и София Доротея. София Доротея, изображавшая на этом балу Весну, была одета в простое облегающее платье из зеленого шелка, с цветами в волосах вместо драгоценностей. Клара была великолепна в образе богини Изобилия: сверкающие камни, жемчуг, расшитый по платью невероятной роскоши.

Она хотела услышать, что говорили о бале и какие комментарии вызвала пышность ее наряда.

Ильза рассказала ей, что слышала, будто такого платья в Ганновере еще не видывали. Это был самый роскошный наряд на балу.

— А что говорили о Софии Доротее?

О, о ней говорили, что она была прелестнейшей из всех женщин и что это просто чудо — как она может быть такой красивой, имея на себе лишь цветы и кусок зеленого шелка.

Клара поняла скрытый смысл этих слов. Она замахнулась и нанесла изумленной Ильзе хлесткую пощечину, от которой та пошатнулась.

— Но, баронесса, вы же велели... говорить правду...

— Правду. Ты хочешь сказать мне, что эта девчонка в своем дурацком зеленом шелке была красивее меня в моем платье? Ты хоть знаешь, сколько стоило это платье, девка?

— Да, баронесса, я знаю… но вы сами спросили, что они говорили, и они сказали, что она такая свежая и юная, и что Весна была красивее, чем… чем…

— Чем что?

— Я не помню, баронесса… только то, что Весна была красивее.

— Убирайся прочь, пока я не спустила с тебя шкуру! — вскричала Клара.

Когда девчонка ушла, она встала перед зеркалом, кусая губы. Какой толк притворяться? Посмотри на этот поплывший овал… посмотри на эти «гусиные лапки» вокруг глаз — посмотри, какая она желтая без румян! Нельзя прожить такую жизнь, как она, и остаться свежей, как весна. В любом случае, девчонке всего семнадцать. Как она может надеяться соперничать?

Прищурившись, она увидела лицо Эрнста Августа, расслабленное, почти нежное. «Мне нравится видеть ее более счастливой. Она хорошенькая…»

И он не позволил Кларе вернуть Марию.

Было время, когда на придворном балу ни у кого не было глаз ни для кого, кроме нее. В те дни она была королевой — и она никому не уступит свое место. Подумать только, эта девчонка… этот ребенок… ничего не знающий об отношениях мужчин и женщин, приходит и узурпирует ее место только потому, что у нее свежее хорошенькое личико и она нахваталась французских манер!

Ну, она еще посмотрит.

В данный момент София Доротея была беременна. Скоро она не сможет танцевать на балах. Ей придется сидеть в своих покоях и думать о ребенке. Тогда баронесса Клара вернет себе прежнее положение. Но это может быть лишь временной победой.

Ей нужно быть начеку; придется строить планы насчет мадам Софии Доротеи, если та продолжит и после рождения ребенка пытаться стать королевой Ганновера.

Пока же можно немного расслабиться. Но нужно быть осторожной. Никто не должен знать, как она ненавидит эту молодую женщину.

Теперь навязчивой идеей Клары стало затмить Софию Доротею. Приемы, которые она давала в Монплезире, стали еще более роскошными; если она обнаруживала, что некие люди сильно восхищаются Софией Доротеей, она старалась пригласить их в Монплезир именно тогда, когда знала, что София Доротея устраивает прием у себя. Многие усвоили, что обижать Клару неразумно, а София Доротея не станет их винить, если у них уже есть приглашение; София Доротея, как они заметили, обладала мягким нравом; она не пыталась постоянно напоминать им о своей важности; ее ранг сидел на ней с изяществом. Не то что на Кларе.

Платья Клары становились все более вызывающими. Она часами просиживала со своими женщинами перед зеркалом и появлялась при дворе по меньшей мере самой ярко одетой женщиной.

Она изучала себя в поисках признаков старения. Ее тело всегда было большим козырем, чем лицо. Оно все еще было прекрасно, даже после родов; а у нее было двое детей. Втайне она не была уверена, кто их отец. Это мог быть Эрнст Август или один из пажей, которого она возжелала как-то днем и призвала в свою спальню. Это не имело особого значения, ибо барон фон Платен, этот покладистейший из мужей, услужливо признал отцовство. Но суть в том, что роды не улучшают фигуру, а Клара всегда была склонна к желтизне лица.

Она ежедневно принимала ванны из молока, и поскольку желала прослыть в народе щедрой и добродетельной, позволяла раздавать молоко, в котором купалась, беднякам — вместе с хлебом.

Она любила подолгу нежиться в молочной ванне, ибо чувствовала: чем дольше она там остается, тем белее станет ее кожа; и однажды, лежа и планируя, какое платье надеть, чтобы затмить Софию Доротею, она позвала Ильзу, но девушка не пришла. Клара встала, накинула пеньюар и прошла в смежную комнату. Дверь в сад была открыта, и то, что она увидела, привело ее в ужас. Эрнст Август склонился над Ильзой, сидевшей под деревом, и говорил с ней весьма доверительно, положив руку ей на плечо; он улыбался — и Ильза тоже.

«Видит Бог! — подумала Клара. — Моя собственная горничная!»

Она шагнула в сад, сдерживая ярость на ходу.

— Надеюсь, я не заставила Ваше Высочество ждать?

Эрнст Август обернулся и улыбнулся ей. Но недостаточно быстро. Она увидела похоть в его глазах. К Ильзе! Что могла предложить эта маленькая потаскушка? Молодость! Вот ответ. Молодость! Она была одержима молодостью с тех пор, как о ней столь вопиюще напомнило это создание из Целле.

Неудивительно, что Ильза в последнее время так дерзила, рассказывая ей, как люди сочли просто одетую Софию Доротею красивее великолепной Платен.

Так… значит, Ильза пыталась занять ее место? Она ей покажет!

Холодно она велела девчонке пойти и принести освежающие напитки для Его Высочества; Ильза повиновалась словно во сне. Затем Клара повела Эрнста Августа в спальню и занялась с ним дикой любовью, чтобы напомнить ему: он никогда не найдет никого столь же искусного, как она.

Она позаботилась о том, чтобы Ильза принесла им напитки, пока они были в постели — это было предупреждением для Ильзы.

Когда он ушел, она послала за девчонкой, которая, возможно, обманывала себя тем, что госпожа не заметила ее двуличия.

— Иди сюда, потаскуха, — сказала Клара.

Затем она схватила дрожащую Ильзу за волосы, швырнула поперек кровати и била до тех пор, пока девушка не взмолилась о пощаде.

— Пощады! — вскричала Клара. — Какой пощады ты ждешь? Как далеко все зашло? Тебе лучше сказать правду.

— Ничего не было, баронесса. Ничего. Он заметил меня впервые сегодня днем и заговорил. Это потому что он ждал вас.

— И ты не пришла сказать мне, что он здесь?

— Он велел мне немного подождать.

— Понимаю, и за это время…

— Вы вышли, баронесса.

— Вовремя! — рассмеялась Клара. — Ступай в свою комнату, девка, и сиди там. Не смей выходить, пока я не разрешу.

Ильза не стала мешкать и убежала. Она пыталась уверить себя, что случай не важен. Просто вспышки гнева баронессы стали чаще и яростнее теперь, когда ее больше не считали первой красавицей двора. Эрнст Август дал понять, что она ему понравилась. Это хорошо. Несомненно, это ненадолго, но даже так — очень неплохо. Посмотрите на Эстер! Хоть та и возвращалась снова и снова. Почему не Ильза?

Гнев баронессы пройдет. Но она прекрасно знала, что Эрнст Август то и дело берет себе девушек; это не меняло его отношений с баронессой.

Пока Ильза размышляла таким образом, в дверях появился гвардеец.

— В чем дело? — вскрикнула она.

— Фройляйн, — сказал он ей, — у меня приказ арестовать вас. Следуйте за мной.

По приказу баронессы Ильзу препроводили в тюрьму.

Гвардейцу было жаль такую хорошенькую девушку, как Ильза. Бедняжка казалась совершенно ошеломленной; это был такой резкий переход от великолепия Монплезира к прядильному дому тюрьмы.

Она все повторяла: «Я невиновна… невиновна…» И ему захотелось сделать что-нибудь, чтобы утешить ее.

Он воспользовался случаем заговорить с ней на следующий день после того, как ее доставили, пока охранял женщин за пряжей.

— Что ты натворила? — спросил он.

— Я ничего не сделала… ничего… Герцог остановился и заговорил со мной в саду, вот и все. А она нас увидела…

Гвардеец кивнул. Он слышал истории о безжалостной баронессе фон Платен.

— Ты ему приглянулась, а? Что ж, ты могла бы послать ему весточку, рассказав, куда тебя привела его небольшая болтовня. Его нет в Ганновере пару недель… но когда он вернется…

— Пару недель! — вскричала Ильза. — Неужели я должна терпеть это пару недель… когда я ничего не сделала… когда не было суда… просто потому, что баронесса ненавидит всех, кто моложе ее?

— Не думаю, что она хотела бы, чтобы он узнал, что она упекла тебя сюда.

Он посмотрел на нее; хорошенькая девчонка; но долго она такой не останется, если задержится здесь, а он хотел бы оказать ей услугу.

— Предоставь это мне, — сказал он и подмигнул. Он удалился с важным видом; ему нравилось чувствовать, что он замешан в интриге.

До Клары дошли слухи, что ее служанка Ильза собирается подать прошение Эрнсту Августу, объясняя, что была заключена в тюрьму несправедливо.

Клара погрузилась в раздумья. До сих пор ей удавалось вертеть Эрнстом Августом как угодно, но он отказался позволить Марии вернуться и проявлял определенную симпатию к Софии Доротее. Несомненно, с возрастом он все больше тяготел к молодым женщинам — привычка, полагала она, вполне естественная; но это означало, что ей следует быть осторожнее. Что касается Ильзы, Клара поняла, что погорячилась. Ей следовало сдержать гнев и тихо избавиться от девчонки, отослав ее туда, где Эрнст Август никогда бы ее больше не увидел, и на этом дело бы кончилось. Во всем виновата София Доротея, чей приезд все изменил и породил это поклонение молодости в восприимчивом Эрнсте Августе. Что ж, теперь нужно покончить с делом Ильзы окончательно; она не хотела, чтобы девица подавала прошения Эрнсту Августу, который должен как можно скорее забыть, что вообще видел это создание.

Действовать нужно было немедленно.

В тот же день она приказала, чтобы Ильзу, как женщину непотребного поведения, с позором выставили из Ганновера. В итоге несчастную девушку забрали из тюрьмы и под звуки нестройной, режущей слух музыки провели маршем по улицам прочь из города — чтобы она никогда более не вернулась, согласно обычаю, существовавшему долгие годы.

Ильза не могла поверить, что это происходит с ней; сбитая с толку и испуганная, она не знала, куда идти. Спотыкаясь на ходу, она осознавала, какой дурой была, навлекая на себя гнев баронессы фон Платен.

Измученная, разочарованная и почти желающая смерти, она наконец добралась до какого-то крестьянского дома, где вымолила еду и ночлег. Их предоставили в обмен на работу; там она и осталась на время, размышляя, что делать дальше.

Наступил октябрь, и Доротея в своих покоях ждала рождения ребенка; прошел год и месяц с того дня рождения, когда ее жизнь так круто переменилась, и теперь, если у нее родится дитя — здоровое дитя, которому она сможет посвятить себя, — она мало о чем будет жалеть.

Элеонора фон Кнезебек была с ней; герцогиня Целльская уже ехала в Ганновер; герцог Эрнст Август прислал подарки и передал, что ожидает счастливого события с огромным нетерпением; даже суровая герцогиня София, возвращаясь в Ганновер из Херренхаузена, выразила одобрение столь скорому обещанию появления наследника.

— О, Кнезебек, — сказала она, — к Ганноверу привыкаешь.

— Значит, можно привыкнуть ко всему.

— Моя матушка скоро должна быть здесь.

— Будь ее воля, она была бы здесь постоянно.

— Кроме тех случаев, когда я наношу визиты в Целле. О, Элеонора, мне немного страшно. Как думаешь, это очень больно?

— Но все скоро закончится, и только представьте... у вас будет свой малыш.

Они вместе рассмеялись, и София Доротея подошла к зеркалу, опираясь на фройляйн фон Кнезебек; они сравнили ее нынешнее состояние с тем сильфидным образом, что предстал перед ними в то утро дня рождения, когда она узнала, что станет невестой Ганновера.

Это больше не казалось трагедией, и они говорили об этом до тех пор, пока Софии Доротее не показалось, что начались схватки, и всполошившаяся фройляйн фон Кнезебек не поспешила созвать женщин.

София Доротея откинулась на подушки без сил, но сознавала царившее в спальне волнение.

— Мальчик, — говорили вокруг. — Здоровый мальчик.

— Родная моя! — Это была мать у ее постели.

— Маман, так вы здесь?

— Да, моя дорогая. Я все время была здесь. Ты молодец, все прошло хорошо, и у тебя чудесный мальчик.

— Я хочу его видеть.

— И ты его увидишь.

София Доротея держала его на руках, и герцогине Элеоноре она казалась ребенком с куклой — ее драгоценная дочь, сама ставшая матерью. Это казалось невероятным и все же делало ее такой счастливой. Партия с Ганновером оказалась не столь уж трагичной; Георг Вильгельм постоянно твердил ей об этом; они примирились, но она никогда не забудет его суровости к дочери и не сможет полностью вернуться к прежней счастливой жизни. Вся ее жизнь теперь была сосредоточена вокруг дочери.

В спальню входили и другие. Эрнст Август был здесь с герцогиней Софией и, конечно же, первым министром Платеном и его женой. В истории, которые рассказывали об этой женщине, было трудно поверить в такие моменты, когда Баронесса держалась на почтительном расстоянии от герцогини Софии и вела себя так, словно была всего лишь ее исполнительной фрейлиной. Умная женщина. Элеонора была бы крайне встревожена, будь та любовницей Георга Людвига, а не его отца. Но Георг Людвиг вел себя как хороший муж. Несомненно, были мелкие измены — служанка тут и там (они, безусловно, весьма в его вкусе), — но, по крайней мере, от Софии Доротеи не требовали сносить унижение, видя, как другую женщину возвышают над ней. Впрочем, Георг Людвиг оставался таким же грубым, как и прежде; манеры его были ужасающи, и, не считая любви к музыке — что, казалось, было присуще всем немцам, — он не ценил прекрасных сторон жизни. И все же он вел себя так, как они и не смели надеяться; и, конечно, это возымело действие на Софию Доротею.

Эрнст Август, казалось, искренне полюбил невестку, а Георг Людвиг расхаживал с важным видом, гордый своей новой значимостью.

Георг Вильгельм был в восторге от такого положения дел, и его ласковые глаза постоянно говорили жене: «Я же тебе говорил».

Крестины стали пышным событием, и выбор имени для младенца казался удачным — Георг Август, в честь Георга Вильгельма и Эрнста Августа, двух его дедов.

Герцогиня Элеонора оставалась с дочерью до окончания крестин, и перед ее отъездом было условлено о визите в Целле.

***

Эрнст Август удивился, когда один из слуг попросил разрешения передать ему бумагу лично в руки. Документы обычно попадали к нему иным путем, и, прежде чем прикоснуться к листку, он спросил, откуда тот взялся.

— Его передала одному из слуг бедная женщина, Ваше Высочество. Она сказала, что вы вспомните ее и поможете, если узнаете о ее беде.

— Я посмотрю как-нибудь на досуге.

Открыв письмо, он обнаружил, что оно от женщины, которая когда-то была служанкой Клары. Он с трудом мог вспомнить, как она выглядела, но в памяти что-то смутно шевельнулось. Он видел ее в саду Клары в Монплезире однажды и говорил с ней. Да, у него были на нее виды, ибо она была хорошеньким созданием. Потом вышла Клара и застала их вместе. Он припоминал это весьма смутно.

Значит, Клара уволила девушку со службы из-за этого; более того, она заключила ее в тюрьму на какое-то время, а позже приказала с позором изгнать из Ганновера. Довольно крутые меры за небольшую многообещающую беседу. Что стряслось с Кларой? Раньше она никогда не возражала против его маленьких шалостей, потому что знала: он прекрасно понимает, что другой такой женщины, как она, нет в Ганновере — а возможно, и в мире. Однако с этой девушкой она обошлась довольно скверно. Интересно почему? Было ли в ней что-то особенное?

Он обдумал прошение. Она молила о помощи. Она была без гроша; сейчас она работала батрачкой на каком-то хуторе. Не даст ли он ей позволения вернуться в Ганновер и, возможно, подыщет ей какое-нибудь скромное место во дворце?

Он размышлял.

Должно быть, она была хорошенькой, иначе он бы ее не заметил, но как он ни старался, он не мог вспомнить ее лица. Вокруг было полно привлекательных девушек — и что скажет Клара, если он вернет эту обратно? Будут неприятности.

Ему не нужны были неприятности — как не нужна была и девица, чьего лица он не мог вспомнить.

Он принял решение: ей следует выделить небольшую сумму денег.

Он распорядился отправить ей деньги с предупреждением, что ей благоразумнее не возвращаться в Ганновер.

***

После рождения ребенка Георг Людвиг сблизился с женой. Дитя стало узами между ними; они оба так гордились им. Эрнст Август тоже был частым гостем в детской; заставая там невестку, он останавливался и болтал с ней о будущем ребенка.

Он проникался к ней все большей и большей симпатией. Ее красота была так притягательна. Его жена могла сколько угодно распинаться по поводу «этого куска грязи», как она называла герцогиню Элеонору, но жена Георга Вильгельма знала, как воспитать девушку, и, более того, та унаследовала красоту матери. Как ценитель женских прелестей, Эрнст Август не мог не впечатлиться прелестями Софии Доротеи; а тот факт, что родство с ней делало ее недосягаемой для любовных приключений, скорее усиливал, нежели умалял его восхищение.

Растущее уважение и привязанность Герцога к невестке не остались незамеченными — и, разумеется, Клара знала об этом.

Принимая ежедневные молочные ванны, сидя за туалетным столиком, она оценивала свои прелести, и страх, что они увядают, отнюдь не улучшал ее нрава; она строила злобные козни, мечтая о падении Софии Доротеи, но не могла воплотить их в жизнь. Самым возмутительным в этой ситуации было не столько отношение Эрнста Августа к девушке, сколько отношение Георга Людвига, а также ее собственная неспособность вернуть Марию ко двору. Если бы она могла подсунуть Георгу Людвигу любовницу, которой могла бы управлять, София Доротея была бы так унижена, что в кратчайшие сроки сбежала бы назад в Целле к мамочке.

Но Георг Людвиг оставался почти верным мужем, чьи мелкие интрижки не имели значения; а Эрнст Август с каждым днем все больше привязывался к своей очаровательной невестке. До нее дошли слухи, что эта тварь, Ильза, писала ему, и хотя он послал ей какой-то мелкий подарок, он посоветовал ей не возвращаться в Ганновер. Победа, пусть и маленькая. Но достаточная, чтобы показать: Эрнст Август все еще питает к ней уважение, и если она будет осторожна, то удержит свое место. Но осторожность необходима.

Она делала все возможное, чтобы отравить ум Софии Шарлотты, единственной сестры Георга Людвига, настроив ее против Софии Доротеи. Это было нетрудно, ибо для юной девицы столь же мучительно, как и для взрослой женщины, видеть, что ее постоянно сравнивают с другой не в ее пользу. София Шарлотта была готова вести себя с невесткой весьма неприятно, поскольку сильно ревновала к ней. София Доротея, которая была весьма импульсивна — что Клара отмечала с ликованием, — совершенно ясно выказывала неприязнь к золовке; и вражда между ними росла.

«Еще один враг, — думала Клара. — Очень скоро я верну Марию, и тогда посмотрим. Один за другим они отвернутся от нее, а потом она совершит какую-нибудь неосторожность — ибо она неосторожна. Это было видно невооруженным глазом».

Но затем София Шарлотта вышла замуж за Курфюрста Бранденбургского — блестящая партия, которая обрадовала ее родителей больше, чем саму Софию Шарлотту; и это означало, что после пышных празднеств она покинула Ганновер.

Одним врагом меньше. Георг Людвиг отправился в армию, и в Ганновере установился новый порядок. София Доротея проводила много времени с сыном, жила тихо, изредка навещая Целле или принимая родителей у себя.

Эрнст Август, который всегда любил путешествовать — и, получив после свадьбы с Целле доступ к огромному состоянию Софии Доротеи, мог себе это позволить, — решил снова посетить Италию. Герцогиня София была вполне способна управлять в его отсутствие; и она была очень рада такой возможности.

Итак, Эрнст Август отбыл из Ганновера в Венецию в сопровождении четы Платенов, других друзей и нескольких министров, в то время как герцогиня София осталась в Херренхаузене, чтобы править оттуда. София Доротея безраздельно царила в Альте Пале или, когда давала приемы, в Лайнешлоссе. Визиты в Целле стали частыми как никогда; и жизнь была воистину весьма сносной.

Однажды София Доротея сидела в своих покоях и писала матери, когда в комнату вбежала Элеонора фон Кнезебек, чтобы сообщить о прибытии гонцов из Венеции.

— Что ж, — безмятежно отозвалась София Доротея, — сомневаюсь, что это касается нас.

— Полагаю, среди них есть какая-то важная персона.

— Кто? — с тревогой спросила София Доротея.

— Не Герцог... и не эта женщина, Платен. Можете быть уверены: один без другого здесь не появится.

— Герцогиня принимает их?

— Да, но она будет ждать, что вы тоже появитесь.

В этот момент в дверь поскреблись, и один из пажей объявил, что в Ганновер из Венеции прибыли генерал и мадам Ильтен, и герцогиня София знает, что Кронпринцесса пожелает их поприветствовать.

— Что ж, — сказала София Доротея, когда паж удалился, — теперь, возможно, у нас будет немного веселья в Лайнешлоссе или даже в Херренхаузене.

И она спустилась поприветствовать генерала и его супругу.

Услышав новости, которые они привезли, она сначала изумилась, а затем пришла в восторг.

Герцог Эрнст Август полагал, что ей, должно быть, одиноко в Ганновере в отсутствие большей части двора и что она нуждается в небольшом отдыхе. Он желал, чтобы она немедленно приготовилась покинуть Ганновер в компании генерала и его жены и приехала в Италию, где он будет счастлив ее видеть. Была и другая причина, по которой он хотел ее присутствия: Георг Людвиг прибыл из армии и, естественно, будет жаждать увидеть жену.

Она никогда прежде не уезжала далеко от Целле или Ганновера, и перспектива посетить чужой город, к тому же слывущий таким прекрасным и романтичным, как Венеция, волновала ее.

Она обернулась и обняла Элеонору фон Кнезебек.

— Что ты смотришь так мрачно? Конечно же, ты поедешь со мной!

Она бросилась в лихорадку сборов. Какие платья ей понадобятся! Какие драгоценности!

Но когда первое возбуждение немного улеглось, она подумала о менее приятной стороне этого приключения. Ей придется оставить ребенка в Ганновере, она будет далеко от матери, и предстоит воссоединение с Георгом Людвигом; она вспомнила, что прошел почти год с тех пор, как она видела его в последний раз.

София Доротея открывала для себя не только Венецию, но и саму себя. Она была создана для веселья. Как же отличался этот город — группа островов, восстающих из моря, — от Ганновера. Погода стояла мягкая; каждый день она просыпалась и видела солнце, купающее здания в золотом свете — обычно это случалось в полдень, ибо она ложилась поздно после балов и банкетов, которые свекор давал в своем палаццо на Гранд-канале.

Как волновали ее все эти экзотические виды! Она с восторгом взирала на мраморные дворцы у кромки воды, на гондолы, скользящие по Гранд-каналу, на Риальто, где не раз, в масках и скрывающих фигуру плащах, они с Элеонорой фон Кнезебек бродили вдвоем.

Эрнст Август был в восторге от ее оживления.

— Дорогая моя, — говорил он, — мне кажется, я вижу все это впервые твоими свежими юными глазами. Я и не знал, насколько пресытился.

Он хотел, чтобы она была с ним как можно чаще — его почетная маленькая гостья.

Клара внимательно наблюдала. Ей скоро придется действовать против мадам Софии Доротеи. Она наслаждалась Венецией, пока не приехала девчонка, ведь Венеция — город приключений. У нее были венецианские любовники, и будут еще. Каждый день сулил новые волнения; и вот теперь эта девчонка восхищает Эрнста Августа своим наивным удовольствием от чужеземных мест!

Она со злорадством заметила, что возобновившиеся отношения между мужем и женой были натянутыми. Они никогда не отличались страстной преданностью, скорее — компромиссом; но теперь они оба стали старше (Софии Доротее, должно быть, девятнадцать), и компромисса было недостаточно. Георг Людвиг вернулся из армии, где, несомненно, предавался множеству скабрезных похождений, и стал еще грубее, чем до отъезда; что до Софии Доротеи, она провела год, свободная от его нежеланных объятий, и теперь выказывала к ним еще меньше склонности, чем прежде. Она стала не менее, а более разборчивой.

Георг Людвиг часто выглядел угрюмым, когда его взгляд останавливался на жене. Она, несомненно, была прелестна, но он не ценил красоту такого рода. Прекрасные полотна во дворцах и архитектура мало что значили для него. Это были просто картинки и здания; а очарование площади Сан-Марко заключалось исключительно в возможности найти там доступную женщину.

София Доротея была иной. Чего еще можно было ожидать от той, кого воспитала культурная герцогиня Целльская? Она глубоко чувствовала красоту Венеции, но в то же время была готова броситься со всем своим недавно пробудившимся юношеским задором в наслаждение жизнью, доселе ей неведомой.

Карнавал был в самом разгаре. София Доротея расцвела от охватившего её восторга. Эрнст Август накупил ей венецианских платьев и украшений, ибо хотел, чтобы все оценили красоту его невестки. «Почему бы и нет, — думала Клара, — ведь тратил он её же деньги, хотя никто бы этого не подумал, столь великодушно он одаривал её и столь очаровательно и с такой благодарностью принимала дары София Доротея».

Клара заметила, что София Доротея отчасти кокетка. И почему бы нет? Венецианцы были искушены в искусстве лести — о чем Георг Людвиг никогда и не слыхивал. Эта сложная прелюдия флирта и заигрывания была ему неведома, и София Доротея, естественно, находила её столь же волнующей, как и все остальные новинки, что она познавала.

«Возможно, — размышляла Клара, — удастся привести Софию Доротею к падению с помощью любовника».

Пока она обдумывала это, Георгу Людвигу пришлось отбыть в Неаполь, а Эрнст Август решил, что прежде чем сам вернется в Ганновер, чего вскоре требовали государственные дела, он хотел бы показать невестке Рим.

Так, пока Георг Людвиг ехал в Неаполь, Эрнст Август со своей свитой отправился в Рим.

София Доротея нашла Рим столь же увлекательным, как и Венецию, и Эрнст Август с огромным удовольствием показывал ей этот город. Клара взирала на это с отвращением. Он был словно мальчишка, разъезжая в своей великолепной карете по улицам с взволнованной невесткой подле себя. Разумеется, эта роль была второстепенной в нынешней жизни Эрнста Августа. Он должен был устраивать пышные приемы, где бы ни находился — а после свадьбы с Целле у него были на это деньги. Он прибыл в Италию по государственным делам, естественно, и договорился, что отряды его солдат будут служить венецианцам; он заломил высокую цену, ибо ганноверская армия имела хорошую репутацию; теперь он чувствовал себя при деньгах, а он всегда был человеком, который, имея средства, любил их тратить.

Так что приемы, которые он давал в Риме, были ничуть не менее пышными, чем в Венеции, и у Клары была масса возможностей опробовать небольшой эксперимент, который она задумала ради падения девицы, занимавшей её мысли слишком часто, чтобы она могла спать спокойно.

Не было сомнений, что самой обожаемой женщиной в свите из Ганновера была Кронпринцесса София Доротея, и никакие роскошные, усыпанные драгоценностями платья и притирания Клары не могли этого изменить.

В Риме в то время находился один мужчина — не особенно молодой, ибо ему, должно быть, приближалось к сорока, — известный своей разгульной жизнью; он был невероятно богат и проводил время, переходя от одного приключения — по большей части любовного — к другому. Но в то же время его остроумие и храбрость стали легендой.

Клара, танцуя с ним на одном из балов Эрнста Августа, с внутренней злобой заметила, что, хотя он и расточал ей изысканные комплименты и, возможно, был бы готов провести с ней несколько ночных часов, если бы она настояла, внимание его было не с ней. Он мог бы обмануть других своими пылкими взглядами и льстивыми речами, но она была столь же искусна в этом ремесле, как и он, и её нельзя было провести.

Внимание было приковано к другой, и она могла догадаться, к кому именно.

— Вы заметили нашу маленькую красавицу, — сказала она.

Он ответил:

— Как вы, должно быть, счастливы иметь столь очаровательное создание при своем дворе.

— Естественно, — ответила Клара. — Нам всем доставляет огромное удовольствие просто смотреть на это прелестное создание.

— Такая свежая… настоящая весталка.

— О, она мать, так что едва ли подходит под это описание. Видели ли вы когда-нибудь кого-то столь самозабвенно радостного?

— Редко.

— Вы еще не знакомы с ней?

— Это удовольствие я приберегаю для себя.

— Вам не следует откладывать это надолго. Герцог может решить, что нам пора возвращаться в Ганновер.

— Это было бы катастрофой. Лишиться вашего общества…

— И так и не открыть для себя прелестей общества Принцессы.

— Вы меня пугаете. Никогда еще я так остро не ощущал бег времени.

— Пойдемте, я представлю вас ей.

— Почему вы так добры ко мне?

Его глаза, привлекательно окруженные морщинками — первыми признаками чересчур веселой жизни, — улыбались ей. Они поняли друг друга. Та, что была прекраснейшей, больше таковой не являлась; она не могла скрыть от него тот факт, что ненавидит соперницу. Чего она хотела? Чтобы свежая юная красота была осквернена! Он был уверен — его бесконечный опыт помогал в этом умозаключении, — что у Софии Доротеи никогда прежде не было любовника. Мужа едва ли можно было так назвать. Очаровательная Принцесса была не пробуждена… физически; а когда проснется, станет еще более чарующей.

Ревнивая Клара предлагала ему изысканную задачу — открыть этому восхитительному созданию тайны любви. А он всегда был готов принять вызов.

— Как восхитительно вы танцуете! Я мог бы поклясться, что вы учились во Франции.

— Моя матушка была француженкой.

— Значит, вы отчасти француженка. Неудивительно, что меня потянуло к вам.

— Возможно, моя матушка знает вас. Она знала большинство знатных семей своей страны.

— Боже упаси.

Он возвел очи к потолку, и София Доротея рассмеялась, делая несколько танцевальных па от него и возвращаясь, как того требовал танец, чтобы вложить свою руку в его.

— Неужто у вас столь ужасная репутация?

— Совершенно ужасная. Если бы ваша матушка знала, что ваша рука сейчас в моей, она выслала бы гвардию Целле, чтобы арестовать меня.

— Она бы ничего подобного не сделала. Она пригласила бы вас в Целле, чтобы проверить, так ли вы порочны, как ваша репутация.

— Тогда я смог бы сказать ей, что, встретив её прекрасную дочь, я вступил на путь исправления.

— Так я оказываю на вас такое влияние?

— Самым тонким образом.

— Прошу, объяснитесь.

— Всю жизнь я порхал от одного приключения к другому, в поисках… теперь я знаю, в вечных поисках.

— В поисках чего?

— Того, что было целью странствий каждого рыцаря: Святого Грааля.

Она снова рассмеялась, весело, по-юношески — невинно, подумал он; а невинность была качеством столь притягательным именно потому, что её так хотелось разрушить.

— Месье де Лассе, — сказала она, — меня удивляет, что вы ищете Святой Грааль.

— Это символ, — ответил он. — Он означает Совершенство. Вот что я ищу, и, mon Dieu, мне кажется, я нашел его. Я никогда не слышал, чтобы кто-то смеялся так, как вы, и не видел такой красоты в лице.

— А я слышала о ваших приключениях… в любви и на войне.

— Это были приключения искателя.

— Какая скучная у него будет жизнь, когда он достигнет цели!

— Мадам Принцесса, уверяю вас, его жизнь тогда только начнется.

Никто никогда прежде не говорил с ней так; она была взволнована; бал, карнавалы, восхищение в глазах мужчин и особенно этот человек, который привлекал её, немного пугали её. От него веяло тысячью пережитых приключений, о которых она, с её ограниченным опытом, могла лишь догадываться.

— Я… я не знаю, как вы можете быть в этом уверены, — сказала она.

— Я мог бы уверить вас… доказав вам это.

— Но, месье маркиз, какое отношение я имею к этому?

— Самое прямое, Мадам Принцесса, самое прямое!

Она была слегка встревожена; он подошел слишком близко; ей показалось, что глаза у него, как у сатира, и она ощутила сильное желание узнать его поближе, понять что-то о мире романтики и страсти, завсегдатаем которого он был. Похоть в исполнении Георга Людвига шокировала её; маркиз де Лассе дал бы ей иное имя, иной облик. Она чувствовала себя так, словно стояла на краю манящего озера, воды которого плескались у её ног. Она жаждала окунуться и плыть без усилий, легко поддерживаемая волнующим маркизом; но очень боялась, что такая неопытная, как она, быстро пойдет ко дну.

Но пока она стояла на краю, осторожно пробуя воду пальцами, она была в безопасности.

Так она слушала его речи, и чем больше слушала, тем сильнее волновалась; и той ночью, лежа в постели, она не могла уснуть, думая о нем и о возможности разделить его приключения.

Он был всегда подле неё. Его беседы будоражили её чувства и ум. Он рассказывал ей о своих поместьях во Франции и жизни при дворе Версаля. В мире не было другого такого места. Ей следует приехать в Париж. Он был уверен, что Людовик будет от неё в восторге; Король питал слабость к красоте, а такая, как у неё, поразила бы даже двор Франции.

Слушать всё это было так приятно. Её мать часто говорила о Франции, и никогда ещё ей не встречался человек, знавший эту страну так хорошо; даже сама мать давно была изгнана оттуда. Но вся эта беседа вела к неизбежному финалу. Она думала об этом и трепетала, ибо, достигнув его, пути назад уже не будет. Она вспоминала мать, которая верила, что муж и жена должны хранить верность друг другу, и воспитала её в той же вере. Но ведь её мать вышла замуж за доброго и обаятельного человека, который глубоко любил её; их история была романтичнее любой другой. Матери было легко. А как бы она повела себя, будучи замужем за таким человеком, как Георг Людвиг, который в Неаполе, несомненно, играет привычную роль неверного мужа?

Но его интрижки не имели отношения к её собственным. Этот мужчина волновал её; и хотя она отступала перед тем, чтобы сделать решительный шаг в пучину, стоять на краю и размышлять об этом было весьма приятно.

— Письмо, — хихикнула от счастья Элеонора фон Кнезебек. — Нет нужды спрашивать, откуда оно.

— Он осмелился написать мне!

— Он осмелится на что угодно, — вздохнула Элеонора.

— Полагаю, ты влюблена в него.

— В такого мужчину легко влюбиться.

— Если бы моя матушка могла слышать тебя, фройляйн фон Кнезебек.

— Если бы она могла видеть вас, Мадам Принцесса…

Они рассмеялись вместе. Элеонора фон Кнезебек была хорошей компаньонкой, доброй подругой, они выросли вместе, и София Доротея не представляла жизни без неё, но была ли она мудра, была ли благоразумна? Она была из тех, кто поддержал бы госпожу в подобной интрижке, подталкивая её к безрассудству. Эта мысль отрезвила Софию Доротею.

— Иногда, — сказала она, слегка задыхаясь, — мне немного страшно. Куда это ведет?

— Почему бы вам не наслаждаться жизнью? Другие наслаждаются. Посмотрите на баронессу фон Платен. Она отлично проводит время.

— Я бы не хотела быть на неё похожей, — сказала София Доротея.

— О, говорят, она порочна. Знаете, как её называют в Ганновере? Die Böse Platen — Злая Платен. Они всё знают. Вспомните ту бедную девушку, Ильзу.

— Да, я слышала об Ильзе. Нет, я не хотела бы быть похожей на баронессу фон Платен.

— Вы собираетесь прочесть это письмо?

София Доротея взяла его. Оно было написано витиеватым слогом, полным страсти и надежды.

Она подумала: «Если мы пойдем такими темпами, через неделю он станет моим любовником».

На глазах изумленной фройляйн фон Кнезебек она разорвала письмо.

Она знала, что Клара наблюдает за ней… с надеждой. Неужели Клара хочет, чтобы она стала любовницей маркиза де Лассе? Почему? Потому что хочет опустить её до своего уровня? Или потому что так сильно ненавидит её, что желает навлечь беду?

София Доротея испугалась. Воистину, Злая Платен! Разве не Клара представила ей Маркиза?

Она была холодна с ним, когда он подошел. Он был уязвлен, но она не могла объясниться с ним — да и не желала. Ей захотелось покинуть Рим, и внезапно её охватило желание увидеть сына.

Возможно, она отсутствовала слишком долго.

Маркиз был не просто уязвлен; он был разгневан. Он не привык к такому пренебрежению, к тому же он поспорил с Кларой, что Принцесса станет его любовницей через несколько недель.

«Эта девчонка хитра, — подумала Клара. — Слишком осторожна, чтобы завести любовника. Что ж, посмотрим, что будет, когда появится тот, кто нужно».

Тем временем Эрнст Август начал беспокоиться. Государственные дела призывали его обратно в Ганновер, и он не мог отсутствовать бесконечно.

Он велел Кларе готовиться к отъезду домой и извинился перед Софией Доротеей за то, что отрывает её от удовольствий.

— Я люблю Ганновер, — сказала она ему, — и жажду увидеть маленького Георга Августа.

Не Георга Людвига, заметил Эрнст Август; ибо его сын должен был вернуться в Ганновер к моменту их приезда. Что ж, кто осудит её за это? Теперь, увидев, как очаровательно и изящно ведут себя некоторые люди, она будет ещё больше недовольна мужем.

Но у неё есть сын. Он надеялся, что скоро у неё появятся и другие дети. Он сказал ей, что это было приятное путешествие и её общество доставило ему удовольствие.

Его радовало, что у него такая красивая невестка, чье приданое сделало его столь богатым.

Так они вернулись в Ганновер, и жизнь потекла своим чередом, словно и не прерывалась.

Вскоре София Доротея забеременела, и в положенный срок родилась дочь.

Рождение дочери стало большим разочарованием, и церемонии были не столь пышными, как при рождении Георга Августа, но София Доротея была в восторге от ребенка.

Девочку назвали в честь матери, которая полностью посвятила себя заботе о маленьком Георге Августе и Софии Доротее.

Георг Людвиг не находил удовольствия в обществе жены, как и она в его. После разлуки она казалась еще более отчужденной, а он ей — еще более грубым.

Она стала менее покорной, чем прежде, и часто не скрывала отвращения, которое он в ней вызывал. Она дала понять, что находит его грубым и необразованным. Клара следила за тем, чтобы эти комментарии всегда доходили до него.

Так, в месяцы, последовавшие за рождением маленькой Софии Доротеи, отношения между Кронпринцем и Принцессой Ганноверскими стали крайне напряженными.

ВЫБОР ШУЛЕНБУРГ

Элеонора, герцогиня Целльская, писала письмо дочери, когда один из слуг пришел сообщить, что в замок пришла женщина и молит об аудиенции.

— Мадам, она так настойчива и отказывается уходить.

— В любом случае, её нельзя прогонять, — сказала Герцогиня. — Приведите её ко мне.

Молодую женщину привели к ней, и Элеонора сразу увидела, что, хотя та выглядела худой и явно несчастной, когда-то она была хороша собой.

Едва оказавшись перед Элеонорой, она упала на колени и замерла.

— Вы нуждаетесь? — мягко спросила Элеонора.

— В крайней нужде, Мадам.

— Что ж, вас накормят.

— Мадам, мне нужно больше, чем еда. Я хочу возможности рассказать вам, как я оказалась в таком положении. Я могла бы рассказать вам так много о… Ганновере, и о Принцессе, и…

— О чем ты говоришь? — спросила Герцогиня.

— О том, что я была на службе у баронессы фон Платен и узнала кое-что об интригах, которые плетутся вокруг Кронпринцессы, вашей дочери.

— Твое имя? — спросила Элеонора.

— Ильза, Мадам. Я была ложно заключена в тюрьму Баронессой, потому что Герцог Ганноверский обратил на меня внимание. С тех пор меня преследуют.

— Сначала ты поешь, — сказала Элеонора. — А потом расскажешь мне свою историю.

Так Элеонора узнала, как Ильзу бросили в темницу и с позором изгнали из Ганновера из-за злобы баронессы фон Платен. Но что заинтересовало её больше, так это уверенность Ильзы в том, что Баронесса действует против её дочери и ревнует к дружбе Герцога с ней.

София Доротея так невинна, что может не распознать зло, даже увидев его. Её нужно предостеречь против этой женщины.

Элеонора выведала у Ильзы все, что могла, и предложила девушке место в своем хозяйстве, которое Ильза с благодарностью приняла.

Новости между Целле и Ганновером путешествовали быстро, а у Клары были шпионы во всех уголках двора Целле; поэтому вскоре она узнала, что Ильза обосновалась там и, более того, выдает герцогине Целльской подробности частной жизни Клары фон Платен.

***

Из Херренхаузена герцогиня София взирала на мировые дела, и центром их для неё была Англия. С тех пор как в детстве она слушала рассказы матери об Англии, она мечтала стать Королевой этой страны. Хотя она никогда её не видела, она могла представить все так ясно. Уайтхолл в солнечном свете или в густом тумане от близкой реки; Хэмптон, который Вулси сначала сделал роскошным, а потом передал своему Королю; Кенсингтон; людные улицы, которые во времена правления Карла были полны веселья, молочниц, майских шестов, дам и кавалеров. Она читала по-английски, чтобы поддерживать беглость языка; беседовала с английскими послами; и гостям из этой страны оказывался особо радушный прием.

В последние годы её волнение возросло, потому что Карл умер, а его брата Якова изгнали с трона Вильгельм Оранский и собственная дочь Якова, Мария, ибо народ Англии отказался иметь монарха-католика. Сама София была благодарна судьбе, что была протестанткой. К религии как таковой она не питала особых чувств. Она была полезна, чтобы держать в узде тех, кто менее разумен, чем она сама; следовательно, она служила благой цели. Но она, подобно Елизавете Английской, была готова приспособиться, или подобно Генриху IV Французскому, который объявил, что Париж стоит мессы. Вот они были мудры. И какой правитель послужил Англии лучше, чем Елизавета? Какой Король послужил Франции лучше, чем Генрих IV? Людовик — Король-Солнце — не мог сравниться со своим великим предком, несмотря на всё свое великолепие и грандиозные завоевательные планы.

Англия, эта Мекка, за последние годы стала не такой далекой. София чувствовала, что приближается к тому моменту, когда она сможет протянуть руку и взять ее. Ибо Вильгельм и Мария, казалось, не были способны произвести наследника. Оба не отличались здоровьем, а принцесса Анна была совсем немощна. Всё, что требовалось — чтобы эти люди умерли без наследников, и, поскольку англичане не потерпели бы монарха-католика, герцогиня София стала бы следующей в очереди на престол.

Однажды в Ганновер могут прибыть гонцы, преклонить перед ней колени и сказать: «Ваше Величество…»

Королева Англии. Правительница того острова, что наполнял её грезы с раннего детства!

Но был один страх: наступающая старость. Какая ирония судьбы, если этот зов раздастся, когда она будет слишком стара и немощна, чтобы покинуть Ганновер! Тогда честь достанется тому, кто совершенно не сможет её оценить: Георгу Людвигу.

И как Георг Людвиг справится в Англии? Он уже показал себя, когда ездил свататься к принцессе Анне и вернулся столь бесславно.

Этот немецкий обычай делать старшего сына единственным наследником порой приводил в бешенство. Конечно, было бы невозможно передать честь английского престола кому-либо из других ее сыновей, если до этого когда-нибудь дойдет. Линию престолонаследия нельзя нарушать. Но как бы она хотела, чтобы Георг Людвиг не был старшим. Фридрих Август был привлекательнее; Максимилиан — очарователен и забавен, хоть и озорник; а Карл Филипп, следующий за ним по возрасту, был восхитительным мальчиком. У него было больше чувства долга; его манеры были хороши. Она любила своих детей — за исключением Георга Людвига, и видит Бог, она достаточно пыталась полюбить его, но он сам все усложнял, — однако из всех них Карл Филипп был любимцем. Сейчас он был в подростковом возрасте, красивый мальчик, который мог быть как серьезным, так и веселым.

Почему, о почему Карл не родился первенцем! Она верила, что могла бы со спокойствием встретить перспективу стать слишком старой для восшествия на престол Англии, если бы могла думать о том, что ее место займет Карл.

Когда мальчики с презрением говорили ей о старшем брате, когда сетовали на то, что львиная доля владений отца достанется ему, они были очень недовольны, и как она могла не сочувствовать им?

Если София Доротея находила, что муж становится ей все более неприятен, то по крайней мере она находила удовольствие в обществе его братьев. Двумя ее особыми друзьями были Карл, самый очаровательный, и Макс, который был забавен; и ей нравилось принимать их в своих покоях.

Было бесполезно пытаться скрыть от них, что она страдает от грубого обращения мужа. Они знали и осуждали его поведение.

— Где он набрался таких манер, ума не приложу, — сказал Карл.

— В армии, — ответил Максимилиан, вскакивая на ноги, отдавая честь и маршируя по комнате, умудряясь выглядеть так похоже на Георга Людвига, что они все покатывались со смеху.

— Макс… не надо! — укорила София Доротея, ибо, конечно, они были не совсем одни; они никогда не бывали одни, и в прихожей собирались некоторые из ее женщин и слуги Принца. Элеонора фон Кнезебек тоже была с ними, хотя очень часто она сидела со своей госпожой, будучи не простой служанкой, а, как называла ее София Доротея, «Конфиданткой». Никто так не возмущался поведением Георга Людвига, как фройляйн фон Кнезебек, и она была склонна жаловаться — не всегда осмотрительно — на это людям, которые с радостью разносили сплетни шпионам Клары фон Платен или друзьям Георга Людвига.

— По крайней мере, я вас рассмешил, — парировал Максимилиан, устраиваясь на табурете и глядя на нее снизу вверх. — И подумать только, что однажды он станет правителем всех нас. Мы будем ничем и будем вынуждены подчиняться ему… Георгу Людвигу!

— Ты слишком много болтаешь, Макс, — предостерег его Карл.

— Такова уж моя открытая натура. Вокруг нас плетутся интриги. Почему бы нам не говорить о них? Обиды нужно вытаскивать из темных углов и рассматривать. Иначе как у нас появится хоть малейший шанс исправить их?

— Как можно исправить закон страны? — спросила София Доротея.

— Милая сестрица, — воскликнул Максимилиан, целуя ей руку, — такое бывало.

— Полагаю, моя матушка была бы с нами, — сказал Карл.

— Будь уверен! — ответил Максимилиан. — Куда пойдет ее милый Карл, там будет и она.

— Вовсе нет — если бы сочла, что он неправ.

— Стала бы она сражаться за свои права? — спросил Максимилиан. — Она принимает Злую Платен почти как подругу.

— Она бдительна, — предположил Карл.

— Да, но видеть, как эта женщина управляет нашим отцом, привело бы в ярость большинство жен.

— Наша мать — не просто жена нашего отца.

— Нет, нет! Говори шепотом. Она, возможно, будущая Королева Англии!

— Тише. Ты и вправду слишком много болтаешь, Макс.

— Хорошо, оставим нашу матушку и поговорим о Платен. Я хотел бы, чтобы ее убрали. А кто бы не хотел? Она умна. Иногда мне кажется, что есть женщины, которые намного превосходят наш пол в уме. Моя мать — образованная, проницательная, отстраненная. Я уверен, ей редко не удается добиться своего. И Платен, эта размалеванная вавилонская блудница… эта…

— Тише!

— Я не буду молчать, брат. Разве она не размалевана? Разве она не блудница? И разве она не превратила Ганновер в Вавилон? Дело даже не в том, что она «верная» любовница нашего отца. Вот за кем надо следить. Она цветет как юная дева. Вы заметили, как румянец на ее лице становится все ярче и ярче… и с каждым днем все больше напоминает розу?

— Она становится потасканной, — сказал Карл.

— И все же она хочет заставить нас поверить, что это лишь сияние молодости. Говорят, однако, что хороший способ проверить, накрашена дама или нет — это брызнуть на ее щеки водой, в которой варился горох. Водой прыскают жертве в лицо, и румяна тут же становятся зелеными или приобретают какой-то подобный оттенок.

— Какая чепуха! — воскликнула София Доротея, смеясь. — И зачем проверять то, что мы и так знаем как истину?

— Чтобы смутить дьяволицу, которая сделала все возможное, чтобы навредить милой принцессе, — воскликнул Макс, низко кланяясь и целуя руку невестки.

— Советую вам не навлекать на себя гнев мадам Платен. Разве вы не слышали, что случилось с одной ее служанкой по имени Ильза?

— Милая сестрица, я не служанка. Я Принц Ганноверский, которого вот-вот лишат прав из-за какого-то старого обычая нашей земли. Если бы я уступал наследство нашему красавцу Карлу, возможно, я не был бы так взбешен… или был бы? Кто знает, ведь этого не происходит. Я уступаю его Георгу Людвигу… которого, Мадам, хоть он и ваш муж — честь, которой он ничем не заслужил, — я нахожу самой омерзительной жабой в Ганновере.

— Хватит произносить речи, Макс, — скомандовал Карл. — Я позову кого-нибудь, чтобы составить партию в карты.

В большом зале собралось много народу. Ужин закончился, и предстояли танцы и игры в ломбер или кадриль. Клара была в великолепном платье и вела себя так, словно была Герцогиней, ибо ни Эрнст Август, ни герцогиня София не присутствовали. Что касается Кронпринца и Принцессы, Клара мало считалась с ними, и так как все уже знали, что если они желают каких-либо уступок, лучше всего добиваться их через Платенов — что означало, естественно, через Баронессу, — все были готовы оказывать ей почтение.

Ее платье из бархата и атласа было глубокого алого оттенка, благодаря чему ее темные волосы выглядели великолепно; она, безусловно, была самой яркой женщиной в зале: щеки пылали, глаза подведены черным, губы алые.

Георг Людвиг прибыл с женой, но вскоре уже сутулился в углу, не имея желания ни танцевать, ни играть в карты.

София Доротея решила играть и усаживалась за стол с фройляйн фон Кнезебек и Карлом Филиппом, когда Максимилиан приблизился к Кларе. Клара не была уверена насчет Максимилиана. Она подозревала в нем врага, и ей доносили о его непочтительных отзывах о ней.

Он склонился над ее рукой и, подняв полные озорства глаза, воскликнул:

— Как вы прекрасны сегодня, баронесса!

— Благодарю вас, — осторожно ответила она.

— Такое цветущее здоровье. Скажите, как вы его добились? Мне бы ужасно хотелось узнать.

Затем, подняв правую руку, в которой он держал флакон, он брызнул ей в лицо жидкостью, которую она приняла за воду.

В зале повисла напряженная тишина. София Доротея привстала со стула и прошептала:

— О нет, Макс…

— Небольшая проверка, — приговаривал Максимилиан. — Вода из-под гороха, мадам, которую я нашел на кухне.

Клара прижала ладонь к лицу и поспешно удалилась. Уходя, она слышала неудержимые хихиканья; она бежала в свои покои, желая отгородиться от грохота смеха, который, как она знала, сейчас наполнял зал.

Она предстала перед Эрнстом Августом.

— Этот мальчишка оскорбил меня. Я этого не потерплю. Гороховая вода! И прямо мне в лицо! Мое платье испорчено. Он должен быть сурово наказан за это.

— С Максом одни проблемы, — пробормотал Эрнст Август.

— Так и есть, и я узнаю об этом молодом человеке много нового. Но пока я хочу, чтобы весь двор знал: никто не может оскорбить меня и избежать наказания.

— Что можно сделать с таким мальчишкой?

— Мальчишкой, как же! Он достаточно взрослый, чтобы понимать, что делает. Но пусть с ним обращаются как с ребенком. Это уязвит его достоинство сильнее всего. Запри его в комнате, и пусть живет как узник на хлебе и воде. Это должно помочь умерить его пыл.

Эрнст Август, как обычно, согласился со своей разгневанной любовницей, и в результате Максимилиан оказался заперт в своей комнате на три дня, чтобы там поразмыслить над глупостью публичных посягательств на достоинство фаворитки своего отца.

Слуги любили его и жаждали выказать свою преданность, поэтому, даже рискуя быть выданными баронессе фон Платен, они тайком провели к нему в комнату двух его братьев. Фридрих Август, будучи старшим из них, острее других переживал то, что его обошли в пользу Георга Людвига, и считал, что им всем следует объединиться, чтобы протестовать против этого.

— Посмотри, как с нами обращаются! — вскричал он. — Ты сыграл небольшую шутку над любовницей отца, и тебя запирают в комнате на хлебе и воде. Разве ты дитя, чтобы с тобой так поступали?

— Нет, и я не намерен этого терпеть. Скажи, что нам делать?

— Нам нужно строить планы, — предложил Фридрих Август. — В конце концов, я всего на год моложе Георга Людвига. Неужели мы уступим всё этому хаму?

— Никогда! — воскликнул Макс.

— Тогда давайте думать вместе.

Их замыслы были едва ли серьезны, но они обсуждали их с жаром, ибо само планирование успокаивало их уязвленное самолюбие. Они не знали, что за ними шпионят; что почти каждое неосторожное слово, которое они произносили, передавалось Кларе.

Клара получала скорбные письма от Марии, которая к тому времени овдовела. Ей было скучно. Разве Клара не обещала ей, что вернет ее ко двору, чтобы дать возможность снова стать близкой подругой Георга Людвига?

Клара размышляла о желательности этого шага и проклинала тот факт, что во время свадьбы Софии Доротеи и Георга Людвига было дано обещание изгнать Марию со двора, когда услышала, что молодые люди сговариваются.

Она прикинула, как лучше всего использовать это с выгодой, и, подумав о дружбе между Софией Доротеей и ее деверями, нашла решение. Ей не терпелось увидеть Эрнста Августа, но она решила выбрать самое подходящее время для тайных бесед, которым суждено было закончиться вымогательством милости.

Поэтому она заговорила с ним ночью.

— Твои сыновья становятся невыносимы, — сказала она ему.

— Это дело с Максимилианом… — начал он.

— О, это… это была детская глупость, которую не стоит принимать всерьез.

Она приблизила свое лицо к его лицу и чувственным движением провела пальцами по его спине.

— Боюсь, они объединяются против тебя.

— Что… мальчики!

— Ну, ты понимаешь почему. Они считают, что Георг Людвиг получает слишком много, а они — слишком мало.

— Он старший. Разве они этого не понимают?

— Они понимают обычаи, но это не значит, что они им нравятся.

— Их симпатии и антипатии не важны.

— Для них — важны.

— Что ты узнала?

— Что их заговоры — нечто большее, чем мальчишеские шалости.

— За ними будут следить.

— Можешь доверить это мне. Но замешан кто-то еще. Она очень дружна с ними, и они постоянно бывают в ее покоях. Именно там они встречаются, чтобы высиживать свои мелкие заговоры. Ты знаешь, о ком я?

— Неужели София Доротея?

— Да, твоя ангельская невестка не прочь поинтриговать против тебя.

— О… она на такое не способна.

— Разве? Она вполне способна подстрекать твоих сыновей. Она себе на уме, эта наша пташка. Меня никогда не вводило в заблуждение всё это утонченное очарование… в отличие от тебя.

— Значит, она строила козни против меня?

— Она принесла Ганноверу состояние и не забывает об этом. Возможно, она считает, что имеет право голоса в том, как это состояние тратится.

— Дорогая, ты преувеличиваешь.

— Я так не думаю. Она ненавидит Георга Людвига, но очень привязана к деверям. Это своего рода месть мужу за то, кто он есть — самый неотесанный грубиян во всем христианском мире, — и тебе, за то, что тратишь деньги, которые она считает своими.

— Я не могу поверить, что она мстительна.

— Ты всегда был о ней слишком высокого мнения, но ты еще узнаешь. Дорогой, я хочу попросить тебя об одном, и умоляю выполнить эту маленькую просьбу.

— Ну?

— Это Мария… моя сестра. Она в трауре, ей так грустно и одиноко. Неужели все еще необходимо держать ее в изгнании?

— Было дано обещание…

— Так давно. И разве твоя невестка не обещала быть покорной? А она сговаривалась с твоими сыновьями. Если бы они не были так молоды и ветрены, это могло бы быть опасно. Позволь Марии вернуться. Я прошу об этом.

Эрнст Август хмыкнул и перевернулся на спину. Он смотрел в темноту, думая о своих сыновьях, которые растут и плетут интриги против него. И София Доротея — прелестная девушка, о которой он начал думать как о дочери, — заодно с ними! Клара преувеличивала, конечно, потому что ревновала к молодости Софии Доротеи. Но, видит Бог, если девчонка неблагодарна к нему, с чего бы ему заботиться о том, чтобы оградить ее от возможности того, что муж бросит своих случайных любовниц ради постоянной и умной женщины, которая попытается управлять им?

— Пусть возвращается, — сказал он. — Она была в изгнании долгое время… и теперь она вдова.

В темноте Клара ликовала. Победа! Теперь она могла начать действовать против своего врага, а Эрнст Август, задетый отсутствием привязанности к нему, пожмет плечами и предоставит своей изящной невестке самой заботиться о себе.

В большом зале собралось блестящее общество. Клара была там, как и Кронпринц с Принцессой. Принцесса сидела за карточным столом, а Кронпринц, окруженный группой друзей, молодых людей столь же грубых, как и он сам, зевал и лениво оглядывал женщин.

Принцесса была поглощена картами, и Клара заметила, что за ее столом сидит Карл Филипп.

Настал момент. Она подала знак пухленькой молодой женщине, вошедшей в зал, и, взяв ее за руку, подошла к Георгу Людвигу.

— Интересно, — весело улыбаясь, произнесла Клара, — помнит ли Ваше Высочество мою сестру, мадам фон дем Буше?

Георг Людвиг выглядел удивленным.

— О да, я помню ее.

Мария сделала реверанс, наклонившись вперед, чтобы выгоднее показать полуобнаженную грудь, и подняла свои большие красивые глаза к его лицу.

— Я подумала, возможно, Ваше Высочество пожелает узнать, что она вернулась ко двору.

— Я рад, — сказал он.

Клара взяла Марию за руку и заставила сделать несколько шагов вперед, чтобы встать рядом с Георгом Людвигом. Затем она оставила их вдвоем.

— Двор немного изменился с тех пор, как я уехала.

— Прошло много времени, — пробормотал Георг Людвиг.

— Мне показалось, что прошла целая жизнь. Но я утешала себя воспоминаниями о Ганновере… и о Вашем Высочестве.

— Да, — сказал Георг Людвиг.

Эротические образы возникали и исчезали в его воображении. Он повзрослел с тех дней. Его сексуальное образование никогда не стояло на месте. И вот Мария снова здесь — женщина, которую он вспоминал в те первые недели брака, когда был угрюм и зол на жену за то, что та не его любовница; когда он пытался наложить физический образ Марии на образ жены, чтобы заняться с ней любовью — и потерпел неудачу, ибо его воображение было недостаточно сильным, чтобы помочь ему. Но после Марии было много других.

— Мне было интересно, как сильно всё изменилось. Я ещё не видела садов. Должно быть, они очень приятны. Я слышала, что Его Высочество Герцог многое в них переделал с тех пор, как ваш брак дал ему такую возможность.

Это была ошибка. Георг Людвиг не любил упоминаний о том огромном богатстве, которое София Доротея принесла Ганноверу. Он нахмурился и посмотрел на Марию; она постарела и больше не волновала его кровь, как когда-то.

— Не будет ли Ваше Высочество столь любезен показать мне сады?..

Это было приглашение — напоминание о свиданиях на свежем воздухе.

Он колебался; он не был уверен, что хочет видеть Марию своей партнершей на эту ночь. На самом деле он уже положил глаз на другую молодую особу, и та лишь ждала вызова.

Неуклюже он согласился проводить её, но прохладный вечерний воздух не располагал к страсти, и во время этой прогулки по саду Георг Людвиг в своей грубой манере ясно дал понять, что не намерен возвращаться к отношениям, которыми когда-то наслаждался с Марией.

В отведенных ей покоях ганноверского дворца Мария лежала на кровати, дав волю ярости.

— Значит, меня не было слишком долго! Зачем я вообще вернулась? Они все смеются надо мной. Они знают, что случилось. И сейчас он, несомненно, хихикает надо мной с этой вульгарной немецкой девкой…

— Замолчи, — оборвала её Клара. — Это горькое разочарование, признаю. Не вижу, чтобы ты стала менее привлекательной за время отсутствия.

— Он изменился. Он стал ещё большим хамом, чем прежде. Только за одно я благодарна. Мне не нужно подчиняться ему и его солдафонской похоти.

— Не будь идиоткой, Мария. Ты приехала сюда, чтобы остаться его любовницей, и если бы тебе удалось вернуть его благосклонность, мы бы держали его на коротком поводке. Вот чего мы хотели, ибо теперь, когда он становится старше, он приобретает всё больший вес в Ганновере. Приходило ли тебе в голову, что случится, если умрет Эрнст Август! Мы окажемся там же, где были, когда впервые приехали в Оснабрюк. Помнишь? Бедные девицы Майзенбург… в поисках места?

— Мы никогда не вернемся к этому… со всем тем, что тебе удалось отложить.

— Нет, но здесь много людей, которые хотели бы видеть, как я теряю власть. Это сильный удар, что Георг Людвиг не хочет тебя сейчас.

— Что же мне делать? Остаться здесь… и надеяться?

— Это слишком унизительно. Мне придется найти тебе достойного мужа, и ты остепенишься и станешь добродетельной женой.

— Что ж, при условии, что он будет достаточно богат…

— Будет.

— А что насчет Георга Людвига?

— Он проблема. Представь, если одна из моих недоброжелательниц станет его любовницей. Тогда будут неприятности.

— Этого нельзя допустить.

— Не волнуйся. Я прослежу, чтобы этого не случилось. Но это удар, моя дорогая сестра. Я рассчитывала на тебя.

Клара была в восторге, обнаружив Эрменгарду Мелюзину фон Шуленбург, дочь обедневшего дворянина, которая верила, что сможет пробиться при дворе. Она была представлена Баронессе в Монплезире, и как только Клара увидела девушку, та сразу же её заинтересовала.

Она пригласила её в свой дом и предложила погостить, и пока Эрменгарда была у неё, Клара уделяла ей много времени, что было весьма лестно.

Клара давала девушке поручения, которые приводили ту в её спальню, но всегда заботилась о том, чтобы она не появлялась в те моменты, когда Эрнст Август посещал её дом.

Кларе, которая после провала Марии отчаянно искала подходящую девушку, казалось, что она нашла её. Она много думала об Эрменгарде. Прежде всего, та была невероятно красива и чуточку глупа. Нет, пожалуй, не глупа, а… податлива. Она была мягкой глиной, которую Клара могла лепить, и потому станет идеальным орудием. И в ней было больше той миловидности, которой обладала Мария в свои девятнадцать лет. Эрменгарда была красавицей — статной, с роскошными формами, настоящая богиня. Она была немкой до мозга костей — Валькирия без огня и духа, послушная Брунгильда. Её волосы были длинными, густыми и ниспадали до талии волнистым каскадом — сильные, полные жизни волосы; черты лица были крупными, но правильными, глаза — ярко-синими и огромными.

Несмотря на поразительную красоту, она была скромной, но не чересчур. Она была даже застенчивой, и, несмотря на свое физическое совершенство, она заставит Георга Людвига чувствовать себя сильным. Она была идеальной женщиной.

Но её нужно было обучить. Никаких быстрых прыжков в постель и обратно для Эрменгарды. Ей предстояло занять положение, и Клара была полна решимости сделать так, чтобы та удержала его — никогда не забывая, кто подготовил её к величию, и всегда оставаясь благодарной своей благодетельнице.

В спальне велись беседы.

— Эрменгарда, дорогая моя, как ты грациозна! Твоя красота должна далеко тебя завести.

— О, благодарю вас, баронесса.

— Благодари лучше Провидение, которое даровало тебе такую власть.

— Власть, баронесса?

— В этом для тебя кроется власть, если ты будешь знать, как использовать свою красоту, дитя мое. Я знала, как использовать свою, и ты видишь, что со мной стало.

— Но вы так умны. А я, боюсь, довольно глупа.

— Мужчины часто предпочитают глупость уму, особенно если они сами довольно глупы. Думаю, если бы ты позволила собой руководить…

— Руководить, баронесса?

Даже то, как она часто повторяла сказанное, имело своё очарование. Это делало её ещё более покорной или более глупой. Клара была довольна ею.

— Ты мне нравишься. Я всегда помогу тебе, если ты обратишься ко мне. Эрменгарда, обещай мне, что всегда будешь приходить ко мне, чтобы рассказать о своих бедах… и успехах. Я смотрю на тебя как на свое дитя.

— Как вы добры ко мне, баронесса, а я думала…

— Что я не добра. Это мои враги так говорят, и признаю, к ним я не добра. Но мы останемся друзьями, Эрменгарда. Обещай мне это.

— Я обещаю.

— И я знаю, что ты из тех, кто, дав обещание, никогда его не нарушит. Скажи, хотела бы ты быть как я… богатой и влиятельной?

— О да, баронесса.

Клара рассмеялась.

— Садись, моя дорогая. Сейчас я тебе кое-что скажу. Знаешь, ты можешь ею стать.

— Я недостаточно умна для этого.

— Разве я не говорила, что всегда буду рядом, чтобы помочь тебе, и разве ты не обещала приносить мне все свои беды?

— Да, но это не сделает меня такой, как вы, баронесса.

— Ба! Чепуха, дитя. А как бы тебе понравилось завести любовника?

— Думаю, мне бы это понравилось.

Клара прикрыла глаза и прошептала:

— Великого Принца… первого в стране. Как тебе такое?

— Принца! — прошептала Эрменгарда.

Повторение, конечно, но восторженное. «Вот моя женщина», — подумала Клара.

— Кронпринц Ганноверский будет тебя обожать.

Она ждала с трепетом. Георг Людвиг был таким грубияном. Неужели девушка в ужасе отпрянет?

Но та смотрела на Баронессу с ожиданием. Клара села в постели и улыбнулась своей протеже.

— Я бы хотела видеть его глаза, когда они обнаружат тебя.

— Вы думаете…

— Думаю, он захочет сделать тебя своей любовницей.

— И, баронесса, что мне делать?

Клара выскочила из постели и схватила девушку за запястье.

— Ты, дитя мое, будешь делать в точности то, что я тебе скажу.

Все говорили о прекрасной фройляйн фон Шуленбург, которую баронесса фон Платен привезла ко двору. Она была одной из самых прелестных девушек, появлявшихся здесь за долгое время. В чьих-то глазах София Доротея могла быть красивее, но маленькая Шуленбург, или, вернее, большая Шуленбург, была типичной немецкой красавицей.

Более того, в ней не было ни капли высокомерия; она была подобающе скромна, даже застенчива; многие мужчины при дворе готовы были приударить за ней, но с самого начала стало ясно, что Георг Людвиг положил на неё глаз.

Георг Людвиг был очарован ею; и она казалась очарованной им, с той растерянностью, словно не могла поверить, что такая удача — привлечь его внимание — могла выпасть на её долю.

Он был рядом с ней вечерами во время танцев, игры в карты или прослушивания музыки, и их часто видели вместе на верховых прогулках.

Принцесса София Доротея никогда не интересовалась женщинами мужа; её отношение к ним было прохладно-равнодушным, чему она, возможно, научилась у герцогини Софии; поэтому она отказывалась видеть во фройляйн фон Шуленбург нечто отличное от множества других женщин, которые временно завладевали воображением её мужа.

Но чувства Георга Людвига к Эрменгарде отличались от тех, что он питал к любой другой женщине — даже к Марии фон дем Буше. Для него Эрменгарда была идеальной женщиной; с момента их встречи он едва ли замечал других. Будучи столь красивой, она оставалась столь же покорной — какое совершенное сочетание! Она не пыталась скрыть удовольствия от знаков внимания Кронпринца; она ничего не требовала; она была выше его ростом, но ему, мужчине чуть ниже среднего, нравились крупные женщины. В её обществе он становился менее неуклюжим, даже нежным.

Клара была от неё в таком же восторге, как и Георг Людвиг; и Эрменгарда оставалась столь же почтительной по отношению к Баронессе, как и в те дни, когда впервые приехала в Монплезир. Всё сложилось бы не лучше, даже если бы Мария вернула себе прежнее место.

Теперь у Георга Людвига появилась постоянная любовница, и это неизбежно означало ослабление влияния Софии Доротеи. Но Клара хотела большего; она жаждала публично унизить Софию Доротею — она хотела заставить её принять Эрменгарду и принялась строить планы, как это осуществить.

Сперва нужно было сдержать обещание, данное Марии: ей следовало безотлагательно найти мужа. В некотором роде это было оскорблением для семьи — иметь Марию в качестве отвергнутой любовницы, даже если её вытеснила женщина, выбранная самой Кларой.

Генерал Вейе был человеком большого богатства и огромных амбиций, владевшим обширным поместьем в нескольких милях от Ганновера. Он понимал, что брак с представительницей семьи Майзенбург может открыть перед ним всевозможные перспективы, и как только Клара намекнула на это, он был готов обсудить с ней условия. Всё было просто: женитьба на Марии. Она была красивой женщиной и сестрой баронессы Платен; а все мудрые люди знали, что Клара — правая рука Эрнста Августа, когда в Ганновере раздаются почести.

Генерал Вейе раздумывал недолго. Он посетил несколько приемов в Монплезире и при дворе, и его постоянно видели в обществе овдовевшей Марии фон дем Буше.

Никто не удивился, когда было объявлено об их свадьбе.

Именно Клара помогала Марии планировать торжество. Она решила, что это должна быть одна из самых грандиозных свадеб года.

— Ты ведь не хочешь, чтобы люди подумали, будто ты скорбишь из-за того, что Георг Людвиг предпочел фройляйн фон Шуленбург.

— Они так не подумают. Брак с богатым генералом выгоднее, чем быть любовницей даже Принца.

Клара самодовольно улыбнулась. Сама она была замужем за богачом и являлась любовницей Принца; более того, она с удовлетворением осознавала, что сделала богатым своего мужа.

— Это разумный взгляд на вещи, — сказала она. — Свадьбу следует отпраздновать в доме Генерала, который как нельзя лучше подходит для торжественного случая. Весь двор будет присутствовать, а почетными гостями станут Кронпринц и Эрменгарда фон Шуленбург.

Мария с изумлением посмотрела на сестру.

— А... Кронпринцесса?

Клара удовлетворенно рассмеялась.

— О, я подумала о ней. Она должна быть там. Но если почетный гость — Эрменгарда, как может им быть она?

— Но Георгу Людвигу придется прийти с Софией Доротеей.

— Почему?

— Потому что этого ожидают... этикет и...

Клара снова разразилась резким хохотом.

— Это не то, чего ожидаю я, — заявила она. — Георг Людвиг так влюблен, что, естественно, весь вечер проведет со своей Эрменгардой. Их посадят рядом за столом; они откроют танцы... В конце концов, именно этого желает Георг Людвиг.

— Но Принцесса... Боже, Клара, да ты это спланировала!

— Разумеется, спланировала. В день твоей свадьбы наша прелестная крошка София Доротея, которая вечно намекает, насколько лучше всё устроено во Франции, увидит этот маленький французский обычай в Ганновере. Во Франции официальная фаворитка важнее жены. На твоей свадьбе, дорогая, так будет и в Ганновере. И весь двор узнает об этом.

Глаза Клары сверкали мстительным восторгом. Наконец-то представилась возможность. Месть женщине, чьи свежие юные прелести привлекали внимание, оттеняя её собственное увядание. София Доротея начнет понимать, что значит унизить баронессу фон Платен в Ганновере.

София Доротея знала о безумном увлечении Георга Людвига Эрменгардой. Об этом судачил весь двор, а Элеонора фон Кнезебек всегда первой узнавала подобные сплетни.

— Что ж, любовницы у него были с тех самых пор, как я вышла за него замуж, — сказала София Доротея.

— Эта — другая, — заметила Элеонора. — И он другой. Он предан ей. Они всюду появляются вместе. Все только об этом и говорят.

София Доротея пожала плечами.

— Как будто мне есть дело до того, чем он занят. Лишь бы держался от меня подальше — вот всё, о чем я прошу.

Но всё изменилось, когда были разосланы приглашения на свадьбу Марии фон дем Буше и генерала Вейе. София Доротея получила своё и задумалась. Стоит ли ей присутствовать на свадьбе женщины, которая была любовницей её мужа — пусть даже и до её замужества? Она вспомнила день, когда прибыла в Ганновер испуганной невестой, и как подняла глаза к окну и увидела Марию фон дем Буше, смотревшую на неё с таким злобным выражением, что у неё по спине пробежал холодок страха. Марии приказали немедленно уехать, но было очевидно, что она, как и её могущественная сестра, баронесса фон Платен, пришла от этого в ярость.

— Они хотят видеть меня на этой свадьбе не больше, чем я сама хочу туда идти, — сказала она.

— Но, полагаю, вы пойдете, раз там будет весь двор.

— Полагаю, что так, — ответила София Доротея.

Но она передумала, когда Элеонора фон Кнезебек разузнала, что почетными гостями должны стать Георг Людвиг и Эрменгарда фон Шуленбург.

— Как она смеет! — вскричала София Доротея. — Никогда еще не было ничего подобного!

Элеонора заметила, что сто лет назад во Франции Диане де Пуатье, любовнице Короля, часто отводили почетное место выше королевы Екатерины Медичи.

София Доротея побелела от гнева.

— Эта девица — не Диана де Пуатье.

— Но Георг Людвиг души в ней не чает, и все хотят угодить ему, особенно теперь, когда он перенимает всё больше власти у отца.

— Думаю, я понимаю, что здесь задумано, — сказала София Доротея. — Клара фон Платен хочет оскорбить меня, и сделать это публично. Меня приглашают вместе с Георгом Людвигом и его любовницей, и им будут воздавать почести, в то время как со мной будут обращаться как с второстепенной гостьей.

— Что вы намерены делать?

София Доротея некоторое время молчала, а затем произнесла:

— Разумеется, я не могу пойти на эту свадьбу. Я отклоню приглашение. — Она нахмурилась. — Но я не могу поверить, что они посмеют обращаться с этой девицей Шуленбург так, словно она важнее жены Георга Людвига.

Элеонора пожала плечами.

— Именно это и задумано. Платен всегда ненавидела вас.

София Доротея повернулась к подруге.

— Элеонора, ты должна пойти. Ты должна рассказать мне всё, что случится.

София Доротея осталась одна в своих покоях. Каким пустынным казался дворец. Это оттого, что в нем осталось так мало людей — большинство уехало в особняк генерала Вейе на свадебные торжества.

Она сидела у окна, вглядываясь в темноту. Она могла представить себе эту сцену — великолепие особняка богача, принимающего двор. Эрнст Август будет там. Герцогиня София отклонила приглашение и находилась в Херренхаузене. Клара наверняка всё устроила. Она представляла себе элегантные платья, блеск драгоценностей, пиршество, тосты и танцы. Георг Людвиг, раскрасневшийся, с похотью, написанной на лице, видной всем, и эта девица, которую невозможно ненавидеть, ибо она так добродушна и глупа, просто улыбается ему, словно он Зигмунд, или Сигурд, или один из великих героев легенд.

А Клара будет лукаво наблюдать, думая об отсутствующей гостье, ради которой всё это и было затеяно, и хотя её там не было, она будет в мыслях у каждого. Она лишила Клару высшего триумфа, но не смогла помешать успеху её замысла. На свадьбе будут говорить о Кронпринцессе. Они поймут, почему она не пришла, и осознают, что отныне она не имеет при дворе никакого веса, ибо Георг Людвиг публично провозгласил своё предпочтение фройляйн фон Шуленбург, а Эрнст Август позволил этому случиться.

Стало совершенно ясно, что в будущем Софии Доротее не суждено играть сколько-нибудь значимой роли в Ганновере.

Глядя в окно, она думала о Целле и счастливых днях детства. Как все сложилось бы иначе, выйди она за того, кого прочила ей мать! В Вольфенбюттеле к ней были бы добрее. Если бы только она могла вернуться домой, к матушке. Каким блаженством было бы забрать детей и уехать прочь от всех этих распрей. Ей не видать счастья, пока Клара фон Платен правит Ганновером; ей не видать счастья, пока она замужем за Георгом Людвигом.

Она пошла в детскую, где спали дети — Георг Август и София Доротея; в минуты печали она шла к ним, и тогда все пережитое казалось не напрасным — даже брак с Георгом Людвигом.

Когда двор вернулся в Ганновер, Элеонора фон Кнезебек сразу направилась к своей госпоже с отчетом о свадьбе.

Элеонора негодовала. Георг Людвиг столь откровенно выставлял напоказ свою страсть к Эрменгарде; а хозяева сделали их главными фигурами торжества, так что казалось, будто празднуют свадьбу Георга Людвига и Эрменгарды фон Шуленбург, а не Марии фон дем Буше и генерала Вейе.

Элеоноре пришлось признать, что Большая Шуленбург выглядела великолепно. Её платье! Элеонора редко видела такие наряды. София Доротея могла счесть это несколько вульгарным, но все только об этом и говорили. А на шее у неё сверкали бриллианты — подарок Георга Людвига.

— Он редко делает подарки. Но тут он ясно дал понять всем, что ни одна женщина в его жизни не увлекала его так, как эта. Все льстили ей, осыпали комплиментами. Говорят, она станет второй Кларой фон Платен — только более приятной. Она просто сидит, жеманится и смотрит на Георга Людвига так, словно он какое-то божество. Мне показалось, что единственной целью этой свадьбы было показать всем, как ваш муж обожает эту женщину.

— Я не потерплю этого унижения.

— А что вы можете сделать?

— Я что-нибудь сделаю. Я приехала сюда не для того, чтобы сносить оскорбления.

Элеонора пожала плечами.

— Другим приходилось мириться с подобным. Посмотрите на герцогиню Софию.

— Герцогиня София — необыкновенная женщина. Хоть Клара фон Платен и управляет моим свекром, герцогиня София все равно остается первой дамой двора. Возможно, потому что она дочь Королевы и связана родством с королевской семьей Англии. У меня нет таких преимуществ.

— Вы можете жить своей жизнью.

— В Ганновере! Чтобы меня оскорбляли на каждом шагу? Я не стерплю этих обид. Что, если я заберу детей и сбегу...

— Сбежите куда?

— Есть только одно место, куда я могла бы пойти. Домой... в Целле.

— Но вы теперь замужем. Ваш дом в Ганновере.

— Возможно, если меня доведут до крайности, я здесь не останусь.

Элеонора фон Кнезебек покачала головой, но глаза её горели. Своей любовью к безрассудству она часто подталкивала Софию Доротею к самым диким планам.

«И все же, — подумала София Доротея, — если меня доведут до крайности... я не останусь. Клянусь».

Последующие недели были невыносимы. София Доротея подолгу не вставала с постели, предаваясь мрачным мыслям; она совершала прогулки в карете только в сопровождении детей. Вся её радость была в них; она редко видела Георга Людвига, который проводил все время с этой женщиной, Шуленбург, и не делал из этого тайны. «Какое мне дело?» — спрашивала себя София Доротея и твердила то же Элеоноре фон Кнезебек. Одной милостью судьба её одарила: она была избавлена от его общества. За это стоило быть благодарной! Ей оставались чтение и вышивание; а после ужина она проводила время со своим маленьким двором в большом зале, играя в карты и изредка танцуя.

Клара наблюдала за этим с удовольствием, омраченным лишь тем фактом, что симпатия Георга Людвига не сохранилась к её сестре; но раз уж эта маленькая схема провалилась, она могла поздравить себя с тем, что простодушная юная Шуленбург — благодарное создание, которое никогда не забудет долга перед своей благодетельницей. Возможно даже, говорила себе Клара, эта глупая дылда послужит ей лучше, чем могла бы Мария.

Было забавно видеть высокомерную Софию Доротею униженной. Принцесса часто находила предлоги, чтобы не посещать балы и увеселения.

Клара расцвела; её платья стали ещё роскошнее, румянец на щеках — ярче, и никакой озорной Принц больше не смел шутить шутки с гороховой водой. Это было то, ради чего она трудилась, и она блестяще преуспела.

София Доротея безразлично беседовала с Элеонорой фон Кнезебек в своих покоях. У неё не было никакого желания идти в большой зал и танцевать. Она устала от Ганновера; она жаждала оказаться дома с матерью.

— Всё было бы совсем иначе, — постоянно вздыхала она, — выйди я замуж в Вольфенбюттель.

Элеонора фон Кнезебек соглашалась, что так бы оно и было, но добавляла:

— Вы самая красивая женщина в Ганновере. Пусть говорят что хотят об этой Шуленбург. Она просто раздутый свиной пузырь по сравнению с вами.

— Немцы, похоже, очень любят свиные пузыри.

— О, у них нет чувства изящного и элегантного. Но у некоторых оно найдется. Где-то в этом месте должны быть люди, способные оценить истинную красоту.

— Да какое мне дело! — вскричала София Доротея. — Я устала. Я хочу только одного: уехать домой с детьми и провести там остаток жизни.

— Прекрасные речи для женщины двадцати одного года!

— Возраст тут ни при чем.

— Возраст — это главное. Вы молоды. Ваша жизнь только начинается. Пойдемте, я помогу вам одеться. Мы спустимся в зал и сыграем в карты. Это вас развлечет.

София Доротея вздохнула.

— Меня ждут там, Кнезебек. Я должна исполнять свой долг. Я должна улыбаться, быть любезной и притворяться, что не вижу, как муж тискает Шуленбург, а Платен хихикает за веером. Я устала от этого.

— Ну полно вам... Не надо, прошу вас, думать обо всем этом. Идемте. Голубой атлас! Он вам очень к лицу; вплести вам цветы в волосы? Вы будете прекраснее любой из них, несмотря на вашу меланхолию.

София Доротея позволила себя одеть и спустилась в зал.

Она немного поиграла в карты, и ей захотелось танцевать; когда она вместе с фройляйн фон Кнезебек встала из-за стола, к ней подошел деверь Карл в сопровождении человека, чье лицо показалось ей смутно знакомым.

Еще не услышав его имени, она почувствовала, как забилось сердце; апатия сменилась волнением; на щеках заиграл легкий румянец, отчего её темные глаза заблестели; в этот миг она и вправду была прекраснейшей из всех.

— София Доротея, — сказал Карл, — здесь есть некто, кто просит представить его вам. Он надеется, что вы его помните.

Незнакомец поклонился.

— Ваше Высочество, — произнес он, — надеюсь, вы меня не забыли.

— Я знала вас, когда была ребенком, — сказала она.

— Тогда я был вашим преданным рабом. Надеюсь, вы позволите мне служить вам и сейчас.

— Полагаю, это доставит мне удовольствие.

Его глаза сияли так же ярко, как и её; он не мог отвести взгляда от её пылающего лица. Она подумала: «Он словно герой из старинных легенд — сильный белокурый герой». Она никогда не видела лица столь мужественного и в то же время столь красивого.

— Скажите, — спросил он, — вы забыли мое имя?

Они произнесли его одновременно:

— Филипп Кёнигсмарк.

Затем они рассмеялись, и он сказал:

— Если бы мне выпала честь пригласить вас на танец, я был бы счастлив.

Она вложила свою руку в его.

— Я тоже была бы счастлива.

Они танцевали, и в танце София Доротея поняла, что свершается чудо.

Она снова была счастлива.

УБИЙСТВО НА ПЭЛЛ-МЭЛЛ

Граф Филипп Кристоф Кёнигсмарк — красивый и склонный к авантюрам — вернулся, как всегда и обещал себе, чтобы увидеть свою маленькую подругу по играм, которая произвела на него такое впечатление, когда ему было шестнадцать лет. В своей полной приключений жизни, когда, возможно, какая-то любовная история шла наперекосяк или какая-то женщина разочаровывала его, он вспоминал аромат лип в Целле и очаровательную маленькую девочку, которая его обожала.

Слухи о её браке с Георгом Людвигом, о власти Клары фон Платен, о преданности Георга Людвига фройляйн фон Шуленбург и о возмущении Софии Доротеи достигли Саксонии, где он пребывал.

Кёнигсмарк жил ради приключений — и чем романтичнее, тем лучше; поэтому он покинул Саксонию и прибыл в Ганновер, решив обосноваться там на какое-то время. Он был очень богат, так как после смерти старшего брата унаследовал титул Графа, и при любом европейском дворе его принимали с радостью благодаря его деньгам, репутации и обаянию.

Кёнигсмарки были известной, богатой и сплоченной шведской семьей. Филипп помнил ранние дни в Швеции, где он жил с двумя сестрами, Амалией Вильгельминой и Марией Авророй; был и старший брат Карл Юхан, который с нетерпением ждал того дня, когда отправится служить под началом отца или дяди, графа Отто Вильгельма, а пока разыгрывал шуточные сражения в детской. Юный Филипп, изучая географию — ведь его брат вечно вел воображаемые битвы в разных уголках континента, — твердо решил, что, когда повзрослеет, присоединится к Карлу Юхану и отправится с ним навстречу войнам и приключениям. Он едва мог дождаться этого дня. А пока ему приходилось довольствоваться обществом сестер, которые его обожали.

Их отец был великим солдатом — хотя и не таким знаменитым, как дядя Отто Вильгельм, — но он умер, когда Филиппу было около двенадцати. Карл Юхан немедленно присоединился к дяде; Филипп же был мал, но дядя Отто Вильгельм заявил, что нет причин держать его в Швеции. Начинать постигать военное искусство никогда не рано, и ему следует путешествовать. Так Филипп отправился в странствия, одновременно обучаясь наукам и солдатскому ремеслу; именно так он оказался в Целле в шестнадцать лет, где впервые встретил Софию Доротею.

Вернувшись в Швецию, он пребывал в некотором унынии, пока из поездок не вернулся Карл Юхан. Карл Юхан, ставший теперь главой семьи, относился к своим обязанностям серьезно, и Филиппу не потребовалось много времени, чтобы убедить его: нужно что-то делать.

— Неужто мне оставаться здесь и учиться по книгам? — вопрошал Филипп.

— А что ты натворил в Целле, что тебя выставили? — поинтересовался Карл Юхан; впрочем, он уже всё знал, и в глазах его плясали озорные искорки. Маленькая Принцесса увлеклась им, а герцогиня Целльская сочла простого шведского дворянина недостаточно хорошей партией для дочери. — Что ж, твоей вины тут нет, — продолжал Карл Юхан. — Ты просто следовал инстинктам галантного юного джентльмена. Ты должен преуспеть в мире, и тогда однажды тебя сочтут достойным любой Принцессы.

Это были славные дни с Карлом Юханом, который был отличным рассказчиком. И какие истории он рассказывал! Он едва не утонул, сражаясь с турками; он посетил почти все страны Европы с дядей Отто Вильгельмом, который служил французам, был там фельдмаршалом, а также губернатором Шведской Померании. И Карл Юхан был таким же лихим авантюристом, как и его дядя. «Все Кёнигсмарки одинаковы, — поверял он Филиппу. — Где мы, там и приключения». И Филипп продолжал грезить о днях, когда он будет волен бродить по свету.

В классной комнате Карл Юхан изображал бой быков, в котором принял столь благородное участие, будучи в Мадриде. Он скакал по комнате, дразня воображаемого быка.

— Бык несся на меня; я отскочил в сторону. Но он задел меня. Пропорол бедро. Еще пара дюймов, и прощай, Карл Юхан.

— Слава Богу, этого не случилось.

— Почему, малыш? Тогда ты стал бы Графом.

— Я предпочитаю, чтобы им был ты.

— Да благословит тебя Господь. Кровь хлестала из меня... но я сражался с быком до конца.

— Хотел бы и я сражаться с быками.

— Опасное занятие, мой мальчик. Куда лучше петь серенады дамам, что я тоже делал. Но у меня есть на тебя планы. Мы уезжаем из Швеции.

— Куда мы едем?

— В Англию. Там весело с тех пор, как вернулся Король. Его двор даже веселее французского, где слишком много этикета. Англия полна радости и дружелюбия, а Король ближе к народу, чем когда-либо мог быть Людовик. Мы отправимся ко двору. По крайней мере, я. Тебе же придется некоторое время поучиться. Я видел нашего Короля, и он обещал дать мне рекомендательные письма к Королю Англии. Тебе следует начать готовиться к отъезду.

Филипп часто вспоминал волнение тех дней. Путешествовать всегда было весело, но путешествовать с Карлом Юханом было сущим блаженством. Они сели на корабль в Гётеборге, пустились в плавание по бурному морю и, прибыв в Халл, сразу отправились в Лондон.

Там возбуждение для Филиппа несколько улеглось, ибо его всё еще считали мальчишкой, и хотя Карла Юхана радушно приняли Король Англии и его приятели, Филиппу подыскали жилье неподалеку от Уайтхолла, откуда он ездил в академию Фубера на Хеймаркет, чтобы продолжать свои военные занятия. Но для человека его ранга быть просто солдатом недостаточно, заметил Карл Юхан; он должен получить образование джентльмена, и для этой цели в качестве наставника был нанят некий мистер Хэнсон, ибо, как сказал Карл Юхан, он желает, чтобы его брат получил степень в английском университете, предпочтительно в Оксфорде.

Это была не та жизнь, полная приключений, о которой мечтал Филипп; но ему позволялось исследовать шумные улицы, веселые и вульгарные, где было чем порадовать юношу. Он бродил по центральному нефу Собора Святого Павла, который со времен Реставрации стал не столько церковью, сколько местом для променада и рынком. Здесь собирались ростовщики и брачные маклеры; ему нравилось стоять поблизости и слушать их разговоры. «Это изучение языка», — объяснял он наставнику, которому было велено следить за его нравственностью не меньше, чем за его английским. Сочинители писем, торговцы лентами и балладами, мошенники и воры — все стекались на Прогулку Павла; и из всех увлекательных мест в этом самом оживленном городе это было самым волнующим. А главное, там были девицы и их опекуны, дамы, ищущие богатых любовников; красивая внешность Филиппа обеспечивала ему приключения среди них; но Карл Юхан, предаваясь собственным утехам, жаждал, чтобы брат был надежно огражден от порока, и от Филиппа ожидали, что он будет проводить больше времени с книгами и в военной академии, чем с девицами.

Но какой бы захватывающей ни была жизнь Карла Юхана, он никогда не забывал уделять время брату, и Филипп с нетерпением ждал тех дней, когда Карл Юхан приходил к нему в жилище и беседовал, как когда-то дома в Швеции. Там, ради просвещения и развлечения юного Кёнигсмарка, Карл Юхан в лицах разыгрывал свои похождения, так что Филипп многое узнал о дворе — о Короле и его дамах, о Герцоге Йоркском и его пассиях; и о том, как Герцог Йоркский вызывает тревогу, заигрывая с католической верой. Он слышал истории о вражде, царившей между двумя главными любовницами Короля — простолюдинкой Нелл Гвин и аристократкой-француженкой, герцогиней Портсмутской. Всё это было крайне увлекательно и забавно. И, сказал Карл Юхан, он подумывает остепениться здесь и уже выбрал английскую леди себе в невесты.

Это была радостная новость, ибо Филипп не мог представить себе места, где он хотел бы обосноваться больше, чем в Лондоне, а если Карл Юхан женится, это наверняка будет означать, что у них появится дом в этой стране.

— Она еще очень молода, — объяснил Карл Юхан.

— Моложе меня?

— Ха! Намного.

— Ты женишься на ребенке? Она очень красива?

— Я бы сказал, что нет. У нее рыжие волосы, и ее зовут Морковка. Но у нее есть чем это возместить. Она богатейшая наследница в Англии.

— Так тебе нужны ее деньги?

— Нет, не смотри на меня так строго, брат. Девушка мне нравится, и клянусь, я ей тоже нравлюсь. Она уже вдова.

Филипп уставился на брата.

— Это всё так неожиданно, — объяснил он. — Я не удивляюсь, что ты собираешься жениться на наследнице, но это должна быть красивая молодая женщина, а не рыжая девчонка, у которой уже был муж.

— Брак не был консумирован — она еще слишком нежного возраста. Мне придется сражаться за нее, ибо у меня есть соперники, но, полагаю, я — ее избранник.

— Несомненно, так и есть, — согласился Филипп, с нежностью улыбаясь брату.

— Ты не спросил ее имени. Что ж, я скажу тебе. Это леди Огл. Она вышла замуж за Генри Кавендиша, графа Огла, а до этого была леди Елизаветой Перси. Мне нужно завоевать расположение ее матери, вдовствующую графиню Нортумберлендскую, прежде чем я смогу надеяться заполучить девушку.

— У тебя получится, — заверил его Филипп. — Но зачем тебе ее состояние, когда ты и так богат?

— С моим состоянием и ее я стал бы самым богатым человеком в Англии. Весьма приятное отличие.

— Приведи ее ко мне.

— Дорогой Филипп, ты же не думаешь, что мне позволено разгуливать с ней по Лондону? Эту девушку охраняют, словно коронные драгоценности. Клянусь, она стоит столько же.

После этого Филипп каждый день ждал вестей о помолвке брата, но все вышло иначе. Однажды, когда брат взял его ко двору, он увидел Елизавету. В своем траурном одеянии, которое выглядело так странно на столь юной особе, она, казалось, симпатизировала Карлу Юхану, ибо глаза ее загорались при виде него, но вдовствующая графиня не выказывала одобрения.

Карл Юхан сказал Филиппу, что намерен официально просить руки леди Огл и что сам Король — который весьма благоволил ему — обещал поговорить с вдовствующей графиней от его имени.

— Это, — сказал он, — все решит. Она может устоять против меня, но не против Короля.

Весь следующий день Филипп ждал возвращения ликующего брата; но все обернулось совсем иначе. Когда Карл Юхан пришел к нему, он был в ярости. Вдовствующая графиня отвергла его и отказалась выдать за него дочь, заявив, что если леди Огл и выйдет замуж, то за англичанина, ибо иностранцев она не жалует. Так что даже заступничество Короля ему не помогло.

Филипп никогда не видел брата в таком гневе. Тот мерил шагами комнату, заявляя, что добьется и мести, и девушки. Елизавета хотела его; он клялся, что она сейчас рыдает по нему; а ему велели убраться и впредь не говорить с ней!

— Но Король... — вскричал Филипп. — Он прикажет вдовствующей графине позволить тебе обручиться с Елизаветой.

— Только не он. Он избегает всего неприятного. Он лишь пожмет плечами и откажется обсуждать этот вопрос. Он ненавидит любые хлопоты и первым скажет, что семье девушки решать, кому достанется она и ее состояние.

— Что же ты намерен делать?

— Я уезжаю из этой страны.

— Когда мы едем?

— Еду я. Я хочу, чтобы ты остался и поступил в Оксфорд. Я вернусь, но мне нужно время, чтобы все обдумать. Я не желаю возвращаться ко двору, где мне нанесли такое оскорбление.

— Значит, я должен остаться здесь один!

— Пока я не вернусь за тобой. Тебе здесь нравится. Дела у тебя идут хорошо. Лучших наставников, чем Хэнсон и Фубер, не сыскать нигде. Учись усердно, и скоро я вернусь к тебе.

Пытаться отговорить его было бесполезно; он собирался присоединиться к походу против мавров, и Филипп не мог сопровождать его туда, так что ему поневоле пришлось продолжить учебу и мечтать о дне, когда он станет настоящим солдатом и по собственной прихоти отправится навстречу приключениям. Чем усерднее он будет трудиться, тем скорее наступит это время.

Поэтому он попытался остепениться; он попрощался с братом и ежедневно посещал академию Фубера, где стал самым многообещающим учеником; а иногда днем бродил по колоритным улицам и время от времени заводил знакомства с какой-нибудь девицей.

— Не забывайте о воле вашего брата, — напоминал ему Хэнсон. — Сначала вы должны стать солдатом, а потом еще Оксфорд, и вы в невыгодном положении, будучи иностранцем.

Но в те месяцы в Лондоне Филипп не верил, что существуют препятствия, которые он не смог бы преодолеть.

Однажды Хэнсон вошел в комнату, где Филипп сидел за книгами, и было очевидно, что наставник взволнован.

— Такие новости! — воскликнул он. — Счастье, что Графа здесь нет, иначе он пошел бы перерезать кому-нибудь глотку.

— Что случилось? — с волнением спросил Филипп.

— Ну, при дворе есть некий Томас Тинн из Лонглита. Том Десять Тысяч — так его называют, потому что он имеет десять тысяч фунтов годового дохода; говорят, он один из богатейших людей при дворе и один из глупейших. Он друг герцога Монмута — собственного сына Короля, хоть и незаконнорожденного, но оттого не менее гордого, — и, говорят, затевает смуту.

— Ну и что с этим Тинном?

— Он только что женился. Все прошло очень тихо, но, похоже, это устроила мать невесты. За деньгами девушки охотилось слишком много народу, поэтому она хотела убедиться, что та достанется человеку с собственным состоянием.

— Уж не... леди Огл!

— Вы угадали с первого раза.

Филипп был ошеломлен.

— Но она предназначалась моему брату.

— Уже нет, сэр. Она жена Тома Десять Тысяч.

— Мой брат будет в ярости. Он был полон решимости заполучить ее.

— Тогда ему не следовало уезжать, оставляя путь свободным.

— Как вы думаете, он знает об этом?

— Едва ли — учитывая, где он находится.

— Возможно, мне стоит сообщить ему.

— Вам лучше держаться подальше от неприятностей, юный сэр. Что сделано, то сделано, и они теперь женаты. Никакие лихие графы на свете не могут этого изменить.

Филипп задумался. Впервые он осознал, что его брат может потерпеть неудачу. Позже до него дошли слухи о том, как юная невеста, которой было пятнадцать лет, уехала в Гаагу в сопровождении леди Темпл, чтобы брак не был консумирован, поскольку девушку все еще считали слишком юной; вдобавок она заявляла, что ненавидит мужа, за которого ее выдали. Филипп догадывался, почему она его ненавидит: она хотела выйти за его брата. Какая жалость, что Карл Юхан не остался в Англии, чтобы похитить ее и предотвратить этот брак.

Время от времени он слышал новости об этом браке. Томас Тинн предъявлял права на собственность жены и требовал, чтобы ее вернули ему.

Филипп потерял интерес, поскольку его брата это больше не касалось; он получил письмо от Карла Юхана, в котором тот сообщал, что сейчас находится во Франции и вскоре может приехать к нему. Филипп с огромным рвением посвятил себя учебе, надеясь удивить брата своими успехами по его возвращении.

Но у него так и не появилось возможности сделать это, ибо у Карла Юхана на уме были дела поважнее образования брата. Первым знаком тому стало появление капитана Вратца, одного из людей его брата, который навестил его в жилище.

Филипп бросился к нему с криком:

— Мой брат! Где мой брат?

— Все еще во Франции, юный сэр. Но клянусь, скоро он будет в Лондоне.

— Тогда я счастлив. Я хочу показать ему, каких успехов добился. Я собираюсь попросить его забыть об университете и позволить мне сразу пойти в армию.

Капитан Вратц сказал:

— Ваш брат занят делом огромной важности для него.

— Каким делом! — с жаром спросил Филипп. Стоило брату лишь намекнуть на возвращение, и жизнь снова стала захватывающей.

— Граф крайне возмущен дурным обращением с некой юной леди, живущей в Гааге, и я прибыл сюда, чтобы вызвать парня, известного как Том Десять Тысяч, на дуэль. Как только вызов будет принят, ваш брат приедет в Англию, чтобы убить этого типа.

— Он так сказал, Вратц?

— Таково его намерение.

— Это тайна?

— Скоро об этом заговорит весь Лондон.

— Я бы хотел, чтобы мой брат не дрался на дуэли. Что, если его убьют?

— Графа! Никогда. Умрет этот Тинн. А затем Графу предстоит утешить вдову, и она будет очень даже готова принять утешение от столь красивого джентльмена.

— И все же… это опасно.

— Не тревожьтесь, юный джентльмен. Уверяю вас, ваш брат проходил и через более страшные опасности, чем эта.

Филипп постарался не тревожиться. Но когда ты стоишь в стороне от приключения, трудно не волноваться. Если бы он участвовал в нем, то чувствовал бы лишь азарт; а так он продолжал гадать, что случится, если его брата убьют. А если он убьет Томаса Тинна, назовут ли это убийством? Казалось, каков бы ни был исход, повод для беспокойства имелся.

Вратц вернулся к нему в жилище, чтобы сообщить, что уезжает во Францию. Он был в ярости, так как Тинн рассмеялся ему в лицо и отклонил вызов; к тому же Капитан выяснил, что Тинн послал во Францию шестерых наемников, чтобы убить графа Кёнигсмарка.

— Поезжай к нему скорее! — вскричал Филипп. — Предупреди его!

— Можете на меня положиться. Убьют не Графа, уж это я вам говорю.

Несколько дней спустя Филипп был удивлен и обрадован появлением другого гостя: его брат вернулся в Лондон.

— Тайно, — сказал ему Карл Юхан; глаза его сверкали смесью гнева, возбуждения и жажды приключений.

— Что ты собираешься делать? — взмолился Филипп, желая знать правду.

— Увидишь, — пообещал брат.

И он увидел. В следующее воскресенье, в сумраке февральского вечера, когда Томас Тинн ехал в карете по Пэлл-Мэлл, его остановил Вратц, но именно один из двух слуг графа Кёнигсмарка — один поляк, другой швед — выстрелил из мушкетона, убив Томаса Тинна.

Шум и гам поднялись по всему Лондону, и рано утром Филипп, услышав волнение на улицах, высунулся из окна, чтобы окликнуть прохожего и узнать новости.

— Тома Десять Тысяч убили, сэр. И говорят, всё из-за того, что он женился.

Филипп был напуган. Если Томас Тинн убит, значит, его брат замешан в этом. Он оставался в своих комнатах, ожидая мистера Хэнсона и не смея выйти на улицу.

Где был Карл Юхан? Он не пришел к брату прошлой ночью и не прислал никакой весточки.

Наконец, задыхаясь, по лестнице взбежал мистер Хэнсон — но не для того, чтобы остаться.

— Я подумал, что должен предупредить вас, — сказал он. — Двое слуг вашего брата, Штерн и Бороски, арестованы вместе с капитаном Вратцем и признались в убийстве, которое совершили по приказу вашего брата.

— А мой брат?

— Я слышал, что он направлялся на континент. Добрался ли он туда, я не знаю. Я не останусь. Я ничем не могу помочь... а сюда с минуты на минуту придут, чтобы допросить вас.

Хэнсон покинул его, и Филипп остался один, растерянный и испуганный. Слуги его брата — узники! Брат в бегах! Что случилось с Карлом Юханом и что они сделают с ним, если поймают? И что может сделать его младший брат в одиночестве в чужой стране?

Это были тревожные дни. Карл Юхан при попытке покинуть Англию был схвачен в Грейвзенде и теперь ожидал обвинения в убийстве. Незнакомые люди приходили в жилище Филиппа допрашивать его. Что он знал об этом деле? Поверял ли ему брат свои тайны? На все эти вопросы он давал осторожные ответы; а когда попадал в затруднительное положение, притворялся, что плохо знает язык. Как бы он ни боялся за безопасность брата, он мог поздравить себя с тем, что не сделал ничего, что могло бы ей повредить. Хэнсона вызвали на суд; и там он так ловко выступил в защиту графа Кёнигсмарка, что, как говорили, это повлияло на ход процесса. Об убийстве он ничего не знал; ему было известно лишь то, что граф Карл Юхан доверил ему заботу об образовании своего младшего брата, ибо хотел, чтобы тот воспитывался добрым протестантом, и считал, что в Англии это получится лучше, чем где-либо еще; он желал дать ему лучшее военное образование и верил, что его можно получить именно в Англии; он хотел, чтобы его брат обучался в той обители знаний, Оксфорде, который считал лучшим университетом в мире. Такие признания, хоть и имели мало общего с убийством Томаса Тинна, представили графа Кёнигсмарка англичанам как человека весьма проницательного.

Филипп отправился в Олд-Бейли, чтобы присутствовать на суде; его даже вызвали для дачи показаний, и он говорил твердым голосом, подразумевая, что его брат никак не мог быть замешан в подобном деле. Он чувствовал одобрение Карла Юхана, исходившее с другого конца зала. Но его пугала окружающая торжественность, вид брата — смелого авантюриста, стоящего бок о бок со слугами, которые предали его.

Возвращаясь к себе через людные улицы, Филипп слышал имя Кёнигсмарка у многих на устах.

— Конечно, Кёнигсмарк — настоящий злодей. Те остальные были лишь его орудием.

— Его надо вздернуть. Эти иностранцы...

Веселые улицы в те дни стали для Филиппа зловещими.

А затем... вердикт. Вратц, Штерн и Бороски виновны и приговорены к повешению в цепях. Кёнигсмарк оправдан.

На улицах роптали. Все обвиняемые были иностранцами и потому мало волновали англичан, но один из них, главарь, Кёнигсмарк, убил англичанина, и Англия жаждала возмездия.

— Вздернуть Кёнигсмарка! — кричали люди на улицах.

И Филипп, пробираясь домой, дрожал за жизнь брата.

Жизнь не могла идти прежним чередом после такого происшествия. Во-первых, Карл Юхан должен был покинуть Англию, прежде чем возмущенное общественное мнение заставит закон принять против него меры или толпа решит взять правосудие в свои руки. Он уехал в Швецию, но Филипп не поехал с ним. Карл Юхан искренне верил, что брат может получить в Англии образование, которое принесет ему наибольшую пользу, поэтому пожелал, чтобы младший брат остался под опекой мистера Хэнсона.

Несколько недель Филипп несчастно учился в своих комнатах; но он был Кёнигсмарком, а жители Лондона не любили тех, кто носил это имя. «Брат убийцы! — заявляли они. — Убийцы, который вышел сухим из воды, пока слуги расплачивались за его преступления». Лондон стал небезопасным местом для Кёнигсмарка, и мистер Хэнсон дал понять это Карлу Юхану. Вскоре Филипп узнал, что ему предстоит отправиться в Швецию под присмотром наставника.

Они покинули Англию в ветреный мартовский день и после опасного путешествия достигли Гётеборга.

Было приятно снова увидеть Карла Юхана, но Филипп нашел брата крайне беспокойным и разочарованным. Он ненавидел проигрывать, как сам признавал; а английское приключение оказалось унизительным. Некоторое время Карл Юхан занимался своими поместьями и учил Филиппа помогать ему; но Филипп прекрасно понимал, что такое положение дел не может длиться долго. Он был прав. Месяц или около того спустя после возвращения Филиппа Карл Юхан объявил о намерении присоединиться к дяде Отто Вильгельму и немедленно погрузился в сборы. Очень скоро Филипп остался один, мечтая о времени, когда сможет присоединиться к брату.

Карл Юхан прислал весточку, что не желает, чтобы брат оставался в Швеции. Хотя Англия была для него закрыта, другие дворы — нет. Самый блестящий двор в мире находился в Версале; Карл Юхан не видел причин, почему бы его младшему брату не посетить Францию; он был убежден, что там тот сможет научиться более изящным манерам, чем в Англии.

Так Филипп отправился в Версаль, и после приятного пребывания там путешествовал по другим европейским странам, всегда ожидая зова присоединиться к брату.

Он никогда не забудет тот день, когда пришли долгожданные новости о Карле Юхане. Но это был не зов присоединиться; и он понял тогда, что зова никогда не будет. Карл Юхан был мертв — и умер он не славно, как можно было ожидать, не в битве, посреди какой-нибудь отчаянной авантюры, — а от плеврита, полученного из-за переохлаждения во время сражения.

Филипп стал новым графом Кёнигсмарком.

Он горько скорбел о брате; но со временем начал понимать, что он богат, образован, красив и благодаря этим достоинствам будет желанным гостем почти при любом дворе Европы.

Он путешествовал; предавался множеству любовных интриг; он стал такой же романтической фигурой, как и брат, которому он всегда старался подражать. Он был любимцем сестер; он занял место Карла Юхана во главе семьи. Он стал остроумным и веселым, и когда прибыл в Саксонию, принц Фридрих Август стал его другом и пригласил оставаться при его дворе столько, сколько тот пожелает, ибо, как сказал ему Фридрих Август, ему там всегда будут рады.

В Саксонию доходили новости из Ганновера, и именно тогда он услышал сплетни о распутном Эрнсте Августе, хищной Кларе фон Платен, грубом Георге Людвиге и печально заброшенной, но очень красивой Софии Доротее.

София Доротея! Та изящная маленькая девочка, которую он знал… неужели десять лет назад? Он был очарован ею, а она — им. А теперь, бедняжка, похоже, ей приходится несладко с этим неотесанным мужем. Несомненно, она нуждается в утешении. Граф Кёнигсмарк был весьма способен утешить дам, не находящих счастья в супружеской жизни.

София Доротея, естественно, отличалась от всех прочих. Он знал это еще до того, как увидел ее снова.

А когда увидел — убедился. В тот вечер, когда его представили ей, и она стояла перед ним во всей своей утонченной женственности, она была прекрасной дамой в беде, взывающей к странствующему рыцарю о спасении.

Она могла положиться на него; он не подведет ее.

ИСКУШЕНИЕ КЁНИГСМАРКА

София Доротея отпустила всех прислуживающих дам, за исключением Элеоноры фон Кнезебек. Волнение последних недель теперь окрасилось тревогой, и она хотела поговорить об этом.

Элеонора фон Кнезебек сидела на табурете, обхватив колени руками, и восторженно смотрела перед собой.

— Он был так красив сегодня вечером. Несомненно, он самый красивый мужчина в Ганновере.

— И, скорее всего, он это знает, — парировала София Доротея.

— Он был бы глупцом, если бы не знал, а разве вы хотели бы иметь в любовниках глупца?

— Любовник! Не произноси это слово. — София Доротея оглянулась через плечо. — Откуда нам знать, кто подслушивает?

Элеонора фыркнула, выражая презрение к этому предположению.

— Все в Ганновере слишком заняты собственными делами, чтобы беспокоиться о наших.

— Хотела бы я быть в этом уверена.

— А если бы были… вы бы сказали «да» Кёнигсмарку?

— Да… чему?

— О, полноте, Ваше Высочество скромничает. Он влюблен в вас… а вы…

— Ты говоришь чепуху, — сказала София Доротея.

— Почему же чепуха — наслаждаться жизнью, когда другие вокруг вас делают это столь откровенно?

— Я дала брачные клятвы Георгу Людвигу.

— А он — вам. Но он о них не помнит, так что…

— Элеонора фон Кнезебек! Ты забываешь, с кем говоришь.

Элеонора вскочила, упала на колени у ног Софии Доротеи, взяла ее руку и поцеловала.

— Ваше Высочество, — прошептала она, поднимая глаза в притворной мольбе.

— Встань и не дури, — сказала София Доротея со смехом.

Они вместе росли, как же можно принимать ее всерьез, если она пытается играть высокомерную принцессу? Но Кнезебек и вправду слишком много болтает; и ей было страшно. Страшно самой себя?

Она вдруг села и произнесла печальным голосом:

— Я не была счастлива с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать.

Элеонора фон Кнезебек кивнула.

— А сейчас? — спросила она.

— Я всё ещё замужем за Георгом Людвигом.

— Вы должны наслаждаться жизнью, как он. Вы могли бы снова стать счастливой. Почему нет? Разве вы должны запереть себя… смотреть на него и эту женщину, Шуленбург…

— Тише.

— А почему? Самый красивый мужчина в Ганновере влюблен в вас. Почему вы должны отворачиваться от него ради этого…

— Ты однажды попадешь в беду, Элеонора фон Кнезебек, если не будешь следить за своим языком. Я Кронпринцесса Ганноверская. У меня сын и дочь. Он может иметь сколько угодно любовниц. Говорят, это неважно. Но если я заведу любовника, какой будет скандал! Они усомнятся в отцовстве ребенка, который может стать наследником Ганновера.

— У вас есть наследник Ганновера, и никто не может усомниться в его происхождении.

— Если я заведу любовника, под подозрение попадет происхождение всех моих детей. Они скажут: «Если она грешит сейчас, почему не раньше?»

— Они не посмеют.

— Ты толкаешь меня завести любовника? Ты порочная женщина, Кнезебек.

— Я гордая женщина, и я ненавижу видеть, как с вами обращаются. Знаете ли вы, что с тех пор, как Кёнигсмарк приехал в Ганновер, вы стали другой… моложе… красивее? Удивляюсь, что не все это замечают.

— Я не должна видеться с ним. Это слишком опасно. Я должна дать ему понять, что между нами не может быть ничего, кроме дружбы.

— Вы будете отрицать правду.

София Доротея легонько подтолкнула подругу.

— Я понимаю тебя. Ты хочешь быть посредницей, носить записки между нами, устраивать тайные встречи, жить в опасности и страхе разоблачения. Тебе бы это понравилось, Кнезебек. Тебе скучно, и ты жаждешь острых ощущений. Что ж, ты их не получишь за этот счет.

Элеонора фон Кнезебек опустила глаза, но губы ее улыбались. Она не была так уверена.

В своем жилище Кёнигсмарк думал о Софии Доротее и не мог удержаться, чтобы не поговорить о ней со своим секретарем Хильдебрандом.

— Как странно, Хильдебранд, что ее здесь не ценят. Когда я вижу Кронпринца с этой глупой на вид девицей, я задаюсь вопросом, уж не слеп ли он. Наверняка, так и есть.

— У него нет ваших тонких чувств, господин Граф.

— И подумать только, что они выдали ее за него. Я знал ее, Хильдебранд, когда она была ребенком… изящным сказочным ребенком. Я никогда не забывал ее.

— Нет, милорд.

— Хильдебранд, ты выглядишь обеспокоенным.

— Будут неприятности, милорд. Жена Кронпринца…

— Это другое, Хильдебранд. Здесь нечто большее, чем просто занятия любовью.

Он замолчал. Ему хотелось спасти ее от несчастной жизни, сделать ее веселой, радующейся жизни.

Но Хильдебранд, конечно, был прав. Это не обычная интрижка, в которую вступают с легким сердцем. Карл Юхан всегда говорил, что любовь, чтобы приносить радость, должна быть легкой. «Никогда не привязывайся слишком сильно, брат. Вкушай радости, а не горести любви».

Карл Юхан был прав. Возможно, ему стоит уехать.

В тот вечер после ужина он был там, чтобы ухаживать за ней в большом зале. Она выглядела такой сияющей, что, несомненно, все должны были заметить перемену в ней; он видел ее до того, как она увидела его, когда он только приехал. Красивая, грациозная, но апатичная. Теперь апатия исчезла, и для проницательного взгляда это могло быть многозначительно. Когда она подняла на него глаза, он понял, что волнует ее так же, как она его.

В такие моменты он был готов на безрассудные поступки. Он думал о том, чтобы увезти ее далеко от Ганновера. В Саксонию? Во Францию? Он не заглядывал дальше первых волнующих дней. И стоит ли ему бояться вялого Георга Людвига? Это были безумные мечты. У нее были дети, и когда она говорила о них, он чувствовал, что они значат для нее.

Это была глупая мечта. Здесь, в большом зале, он понимал это. Возможна лишь тайная любовная связь — записки, тайно переданные Принцессе, секретные встречи; постоянный страх разоблачения.

Они танцевали, и у нее появилась возможность поговорить с ним.

— Я люблю вас, — сказал он ей, — и готов отдать за вас жизнь.

— Думаю, за нами наблюдают, — ответила она.

— Что нам делать?

— Вы должны покинуть Ганновер. Быстро… быстро…

Она перевела дыхание, произнося это, и он понял, как глубоко она взволнована.

— Я не могу оставить вас… сейчас.

— Остаться — значит… катастрофа.

— Если бы вы ответили мне хотя бы малой толикой той преданности, что я предлагаю вам, мне была бы безразлична любая катастрофа.

Сказано как безрассудный влюбленный! Но она грустно улыбнулась.

— Вы должны уехать, — повторила она.

— Я никогда не смог бы оставить вас, — твердо ответил он.

Но она покачала головой. Затем танец закончился, и он не мог больше надеяться на приватный разговор.

Чувства, которые они пробуждали друг в друге, невозможно было держать под контролем. Каждый раз, входя в большой зал, каждый раз, гуляя в саду, она искала его взглядом. И он всегда был неподалеку… вечно ища возможности оказаться рядом с ней.

Элеонора фон Кнезебек говорила себе, что ждать осталось недолго. Они станут любовниками, и это правильно, что София Доротея насладится хоть немного счастьем, что она отплатит мужу хоть в какой-то мере за всю ту боль и унижения, которыми он осыпал ее. Друзья Кёнигсмарка советовали ему быть осторожным, но какой галантный влюбленный был когда-либо осторожен?

Друзьям Кёнигсмарка показалось, что сама судьба решила вмешаться и спасти его от беды, когда пришли новости о смерти его дяди, графа Отто Вильгельма, в Италии. Присутствие молодого графа Кёнигсмарка требовалось там.

Он уехал, и напряжение спало.

Без него София Доротея чувствовала себя опустошенной, хотя и сознавала лучше других, что опасность миновала.

Жизнь без него стала в тысячу раз невыносимее. Правда, исчез страх перед тем, какое безрассудство может овладеть ими обоими; но как же она жаждала возвращения этого страха. Без Кёнигсмарка жизнь была скучной, тоскливой и не стоила того, чтобы жить. Единственной надеждой на счастье оставались дети.

Она подолгу не вставала с постели, совершала прогулки в карете, и часто дети сопровождали ее. В них была вся ее радость; она много читала, занималась тонким рукоделием ради удовольствия и грубым — ради долга; а после ужина игнорировала Георга Людвига с его друзьями, Клару фон Платен с ее свитой, и проводила время в окружении своего маленького двора, время от времени играя в карты или танцуя.

В этот маленький двор приходили ее девери. Они всегда питали к ней симпатию, а так как Георга Людвига они не любили, завидовали ему и жили в постоянном страхе, что после смерти отца их скромное наследство достанется ему, то были его естественными врагами. Но из-за того, что он был груб и неотесан, из-за того, что он предпочитал вялую и пухлую Эрменгарду фон Шуленбург изящной и очаровательной Софии Доротее, они невзлюбили его пуще прежнего.

Карл, в частности, был к ней очень привязан и совершенно ясно давал понять, что он на ее стороне. Он был обаятелен и весел; даже герцогиня София была им очарована и втайне признавала его своим любимым сыном. Ей было даже приятно, что он защищает Софию Доротею; Георг Людвиг был олухом, и она от души жалела, что первенцем родился не Карл.

Карл часто приходил в покои Софии Доротеи в сопровождении одного из братьев и их друзей. Там они обсуждали свежие сплетни и развлекали Софию Доротею.

Спустя несколько месяцев после отъезда Кёнигсмарка Карл вошел, сияя от возбуждения.

— Какая новость! — воскликнул он. — Мой и ваш друг вернулся в Ганновер.

— Друг? — медленно переспросила София Доротея.

— Граф Кёнигсмарк.

У Софии Доротеи закружилась голова; она знала, что на ее лице застыла улыбка.

— Он прибыл сегодня. И первым делом спросил о вас. Здоровы ли вы? — вот что он хотел знать.

— Это любезно с его стороны. — Ее голос звучал словно издалека, будто принадлежал кому-то другому.

— Он умолял меня представить его вам сегодня вечером. Позволите?

Она молчала.

— Только не говорите, что вы его забыли?

— Нет… нет. Я его не забыла. Да, прошу вас, приведите его. Я… я буду рада его видеть.

Рада! Какое странно мягкое слово для выражения ее чувств. Она уже снова чувствовала себя живой. Ненависть к Ганноверу, разочарование в Целле — все это теперь казалось неважным.

Вот он — шанс снова почувствовать себя живой.

Зачем отказываться? Почему София Доротея не может найти хоть какую-то радость в жизни?

По приглашению Эрнста Августа в Ганновер прибыл Георг Вильгельм. Братья тепло обнялись; оба наслаждались встречами. Эрнст Август — потому что мог поздравить себя с тем, что он, младший, теперь главенствует; а Георг Вильгельм — потому что всегда питал сентиментальную привязанность к брату, который в юности обожал его. Им было хорошо вместе, потому что Эрнст Август глубоко осознавал перемену в их отношениях, а Георг Вильгельм либо не замечал ее, либо намеренно закрывал на это глаза.

Эрнст Август устроил так, чтобы они остались наедине, но с сожалением подумал, что Клара быстро узнает причину этой встречи. У нее повсюду были шпионы; да и сам он был несдержан, когда дело касалось ее. Она умела выведывать у него секреты, когда он был в полудреме. Что ж, давняя любовница неизбежно должна быть доверенным лицом мужчины. Так было и с самим Великим Монархом; а поскольку каждый Принц в Европе брал пример с хозяина Версаля, чего еще можно было ожидать?

— Ну, дорогой брат, мне отрадно тебя видеть.

— С годами ты становишься все энергичнее, Эрнст Август.

— О, ты, дружище, слишком легко живешь в своем уютном замке. Пора мне пробудить в тебе честолюбие. Надеюсь, твоя Герцогиня здорова?

Лицо Георга Вильгельма выразило легкое беспокойство.

— Она тревожится о нашей дочери.

— Вы избаловали ребенка — ты и твоя Герцогиня. Жаль, что она у вас только одна. Она остепенится. Не сомневаюсь, скоро мы услышим, что на подходе еще один малыш.

— Бедное дитя. Не хотелось бы мне думать, что она несчастна.

— Остепенится, не бойся. Я присматриваю за ней. Я очень люблю твою дочь… теперь и мою дочь, Георг Вильгельм. Как хорошо, что мы устроили этот брак. И это подводит меня к главному. Теперь мы должны поддержать Императора, и если мы это сделаем, он выкажет нам должную признательность.

Георг Вильгельм кивнул, усаживаясь в приготовленное для него кресло, и посмотрел на брата. Как все изменилось по сравнению с прежними временами, когда он, бывало, говорил: «Я еду в Италию!», а Эрнст Август умолял взять его с собой и с широко раскрытыми глазами слушал о приключениях старшего брата. Теперь же Георг Вильгельм ловил каждое слово Эрнста Августа.

— Людовик должен быть побежден. Император Леопольд никогда не простит ему вторжения в Пфальц и разрушения Гейдельберга и Мангейма.

— И мы не должны, — возразил Георг Вильгельм. — Уверен, герцогиня София никогда не забудет, что они сделали с ее семьей.

Эрнст Август скрыл нетерпение. Георг Вильгельм был сентиментален. Неужели он еще не усвоил, что мудрые правители вступают в войну не ради чувств, а ради материальной выгоды; и Эрнст Август решил, что поддержкой Императора Леопольда можно добиться большего, чем оставаясь в стороне от конфликта, и именно по этой причине он пригласил брата в Ганновер.

Он сказал:

— Император очень жаждет нашей помощи.

— Мы так малы по сравнению с ним, французами и всеми союзниками.

— Малы, но стратегически важны, мой дорогой брат. Да и так ли мы малы? Ганновер и Целле, вместе взятые, могут заявить о себе.

— Значит, мы должны быть вместе.

— Разумеется. Теперь, когда мой сын женился на твоей дочери, мы ближе, чем когда-либо. Наши солдаты отличились в бою, и Леопольд хочет, чтобы мы подали пример другим малым германским государствам. Если мы вступим, они последуют за нами. Если останемся в стороне, они поступят так же. Моя жена твердо намерена присоединиться к союзникам. Ты знаешь почему.

— Она хочет быть на стороне Вильгельма Оранского. Мы знаем о ее любви к англичанам.

— Она не упускает из виду и свои выгоды. Если мы поддержим Вильгельма, она попросит его сделать все возможное, чтобы принять Акт о престолонаследии, который лишит сына Якова прав на трон. Ты знаешь, что это значит.

Георг Вильгельм кивнул.

— Но маловероятно, что и у Вильгельма с Марией, и у Анны не будет детей.

— Эта вероятность не так уж мала. София узнает все возможное о здоровье этой троицы, и оно неважное. После Анны — при условии, что Вильгельм сдержит обещание и проведет акт об исключении Стюарта, — София может стать Королевой Англии. Ты понимаешь, что это значит, Георг Вильгельм. Твоя дочь — через брак с Георгом Людвигом — со временем может стать Королевой Англии. Немного отличается от герцогини маленького немецкого государства, а?

Георг Вильгельм согласился. Глаза его засияли от удовольствия. Это оправдывало все. Что значило небольшое несчастье в начале, когда все могло обернуться столь славно. Он почувствовал большее утешение, чем когда-либо с того сентябрьского утра.

— И не только это; ты знаешь, как я всегда хотел получить Курфюршество для Ганновера. Если мы предоставим войска Императору, я вижу, какие выгоды нас ждут.

— В любом случае, — сказал Георг Вильгельм, — для нас естественно быть на стороне Императора.

Эрнст Август улыбнулся. Георг Вильгельм никогда не изменится.

— Заметь, — продолжал Эрнст Август, — Курфюршество будет нелегко получить. В Германской Империи уже есть восемь курфюрстов, и Императору придется воспользоваться своей особой прерогативой, чтобы создать еще одно курфюршество. Впрочем, он сделает это, если получит за это достаточно хорошую цену. Я вел с ним переписку, и мы высказали наши желания совершенно откровенно. Мы не можем позволить себе недопонимания в таком вопросе.

— В самом деле, мы бы не смогли.

Славный брат! Было так приятно слышать, как он повторяет то, что от него ожидалось.

— Мы не только должны поддержать Императора против Людовика и турок в Морее, но ему нужны и деньги.

— Сколько?

— Ежегодная выплата в пятьсот тысяч талеров.

Георг Вильгельм присвистнул. Затем сказал:

— Что ж, мы сможем это сделать… вместе.

«Вместе? — подумал Эрнст Август. — Бóльшую часть придется взять с Целле». Но почему бы и нет? У Георга Вильгельма были деньги, и это была инвестиция в будущее процветание дома Брауншвейг-Люнебург.

— Ему также требуется войско в девять тысяч человек.

— А что взамен этих уступок?

— О, об этом не беспокойся. Я настоял на твердом обещании. Курфюршество — не немедленно, но определенно, и как только оно может быть удобно пожаловано. И Оранский обещал сделать все, что в его силах, чтобы включить Софию в линию престолонаследия. Ну что, брат, хорошая это сделка? И разве ты не в восторге от того, что выдал дочь за моего сына?

— Я вижу, — ответил Георг Вильгельм, — что она заключила наилучшую из возможных партий. И что меня радует, так это то, что мы снова сблизились.

Эрнст Август встал и обнял брата за плечи. Георг Вильгельм был утешен.

Как он и предполагал, Эрнст Август рассказал Кларе о том, что происходит.

— Курфюршество, — сказала она. — Это порадует моего господина.

— Я всегда этого хотел, — признался Эрнст Август. — Я шел к этому годами.

— Это мне хорошо известно. И если бы не твой брат, ты не был бы так близок к цели. Клянусь, он предоставляет бóльшую часть этих пятисот тысяч талеров — и многие солдаты придут из Целле.

— А почему бы и нет?

— Согласна. Пусть платит. Какая удача, что мы устроили этот брак с Целле.

— Это был гениальный ход.

— Надеюсь, ты помнишь, кто так много сделал для его осуществления.

Эрнст Август рассмеялся.

— Я никогда не отрицал, что Платены сыграли свою роль.

— Ты получил свою награду.

— Ты намекаешь, что они не получили своей?

— Барон! — фыркнула она. — Это не слишком звучный титул.

— А как насчет Графа?

— Очаровательно.

— И это сделает тебя счастливой?

— Попробуй. Клянусь, ты будешь доволен своей счастливой Графиней.

Эрнсту Августу требовались блестящие командиры, чтобы вести его людей, и его сыновья, Карл и Максимилиан, обратили его внимание на графа Кёнигсмарка.

Эрнст Август уже заметил Графа, который наделал немало шума в Ганновере. Прежде всего, после смерти дяди, Отто Вильгельма, он слыл одним из богатейших людей Европы и не делал из этого тайны, судя по тому, с каким размахом жил.

По-видимому, он намеревался пробыть в Ганновере некоторое время, ибо купил себе дом недалеко от Альте Пале и завел там хозяйство такой пышности, что о нем говорила вся округа. Он нанял двадцать девять домашних слуг; а когда отправлялся в путь, пусть даже недалекий, ехал в кавалькаде из пятидесяти лошадей и мулов. Столь многочисленная свита, прислуживающая одному молодому человеку, несомненно привлекала внимание. Более того, он был поразительно красив и роскошно одет. Он привез с собой гардероб, который собрал не только в Саксонии, но и во Франции.

Эрнст Август слышал от младших сыновей, что Кёнигсмарк — самый интересный молодой человек при дворе. Поэтому он попросил представить его.

Молодой человек явился во всем блеске: камзол из оленьей кожи, расшитый серебряной нитью, великолепный шелковый жилет; но еще более поразительной, чем его элегантность, была его красивая внешность. Он был молод, с ясным взором и чистой кожей, и, как предположил Эрнст Август, примерно одного возраста с его Георгом Людвигом. Но какой контраст! Конечно, Георг Людвиг был хорошим солдатом, а солдаты полезнее стране, чем денди; но в осанке этого молодого человека было нечто, подсказывающее, что он не фат. Элегантная красота была дарована ему природой, и он был бы глупцом, если бы ею пренебрег.

Юный Карл был явно очень впечатлен им.

Эрнст Август задал несколько вопросов о Саксонии и других европейских дворах и с интересом обнаружил, что граф Кёнигсмарк путешествовал так же много, как и он сам. Кёнигсмарк не был дураком; он понравился Эрнсту Августу.

— Что скажете, Граф, — спросил он, — если я предложу вам чин полковника в моей Гвардии?

— Я выразил бы глубокую благодарность, Ваше Высочество, и заверил бы вас в своем желании служить вам верой и правдой.

— Тогда он ваш. Но должен сказать вам вот что: великих денежных наград не ждите. Здесь мы расцениваем такой пост как честь.

— Я так его и расцениваю, — ответил Кёнигсмарк. — Что же до денег… у меня достаточно средств для моих нужд, и я не забочусь о том, сколько должны платить солдату.

— Значит, вы тот человек, что мне нужен.

Граф Кёнигсмарк ликовал. Теперь он мог приходить и уходить из дворца, когда ему вздумается. Никто не станет допрашивать полковника ганноверской Гвардии Герцога. Это означало, что он сможет видеть Софию Доротею чаще, и ему не придется ждать, пока кто-то из ее деверей проводит его в ее покои.

Он был в восторге. Это приблизило его к женщине, которую он жаждал сделать своей возлюбленной.

Наконец София Доротея была счастлива. Каждый день она видела Кёнигсмарка, и он не оставлял у нее сомнений в своих чувствах. Как полковник Гвардии, он имел свободный доступ во дворец, но остаться наедине им было невозможно, хотя иногда, когда он был на службе в садах, она выходила на прогулку, и они наслаждались возможностью видеть друг друга.

Принц Карл знал, что они влюблены друг в друга; он восхищался ими обоими, а поскольку ненавидел своего брата, то не видел причин, почему бы его невестке и красивому Графу не наслаждаться обществом друг друга. Всякий раз, навещая Софию Доротею, он просил Кёнигсмарка сопровождать его, и так в ее покоях собирался маленький тесный круг. Максимилиан — сам немного влюбленный в Софию Доротею — тоже приходил; и даже самый младший из сыновей Эрнста Августа, Эрнст, которому было лет пятнадцать или шестнадцать и который испытывал огромное восхищение перед Кёнигсмарком, часто присоединялся к ним. Элеонора фон Кнезебек была в восторге от перемены в своей госпоже и от того, что с приездом Графа в Ганновер их жизнь вырвалась из серых будней, поэтому, когда Кёнигсмарк намекнул, что хотел бы посылать письма Софии Доротее и получать от нее ответы, именно Элеонора фон Кнезебек заверила их, что они могут доверить ей доставку этих записок в нужные руки.

Как приятно, думала София Доротея, знать, что ты любима — и таким галантным джентльменом, как Кёнигсмарк! Некоторое время она довольствовалась тем, что плыла по течению в мечтательном романтическом настроении, в мире вздохов о невозможном и надежд, которые, как она верила в глубине души, никогда не смогут осуществиться.

Кёнигсмарк был пылок. Он уверял ее, что любит ее так, как никогда прежде не любил; он не только говорил ей это, но и писал в записках, которые приносила ей взволнованная Кнезебек.

Жизнь обрела для нее новый смысл — но ее мечты никогда не могли сбыться.

Будь что будет; она должна пожить немного в своем мире грёз.

Георг Вильгельм привез свою Герцогиню в Ганновер, когда предстояли обсуждения с братом того, как удовлетворить требования Императора Леопольда. Это дало герцогине Элеоноре шанс побыть с дочерью и внуками, и хотя она ненавидела посещать Ганновер, где знала, что герцогиня София, по крайней мере, ей не рада, она была счастлива возможности увидеть дочь.

Она была в восторге, заметив перемену в Софии Доротее, и ее страхи улеглись. Возможно, говорила она себе, она ошибалась, а Георг Вильгельм был прав.

София Доротея приветствовала ее тепло; дети были очаровательны; а поскольку дочь не выказывала желания говорить о Георге Людвиге и своем браке, Элеонора не задавала вопросов и утешала себя мыслью, что дети возмещают всё то счастье, которого София Доротея лишена с мужем.

Предстоял грандиозный бал, и Элеонора отправилась в покои дочери, чтобы посмотреть, как женщины одевают ее. Как она была очаровательна. И как сияла. Не могла она так выглядеть и быть по-настоящему несчастной. На ней должен был быть белый атлас, который так подходил к ее темной красоте.

— И цветы, Маман, — объяснила она. — Живые цветы в волосах и никаких драгоценностей.

— Никаких драгоценностей! Тогда ты наверняка будешь единственной дамой на балу без них.

— Графиня фон Платен наденет достаточно, чтобы возместить мое отсутствие оных, — со смехом сказала София Доротея.

Когда ее дочь вошла в большой зал, герцогиня Элеонора ощутила огромную гордость; она взглянула на Георга Вильгельма и увидела, что глаза его подернулись влагой. Значит, он тоже был тронут.

Там была и графиня фон Платен. Вульгарно ослепительная в своих богатых красных одеждах, с щеками, накрашенными так же ярко, как алые складки ее юбок; ее великолепная шея и плечи были открыты, грудь — наполовину обнажена и, как и предсказывала София Доротея, сверкала бриллиантами.

С возвышения, где она сидела с Эрнстом Августом, герцогиней Софией и их почетными гостями, Элеонора наблюдала за пьесой, которую давали в их честь, а затем, после ужина, в бальном зале увидела, как дочь открывает бал с отцом. Георг Вильгельм был все еще красив, а София Доротея, конечно же, очаровательна. Как мудро было надеть простой белый наряд, живые цветы — своим шармом и красотой она выделялась среди всех.

Герцогиня София наклонилась вперед и коснулась руки Элеоноры.

— Ваша дочь сегодня хорошо выглядит.

— Хорошо и счастливо, — ответила Элеонора.

Герцогиня София улыбнулась с легким превосходством. Девушка вызывала у нее меньше недовольства, чем прежде. Она, безусловно, красива и держится с достоинством; она станет хорошей Королевой Англии, когда настанет тот славный день, а герцогиня София была уверена, что он настанет. Сейчас она думала о том, что в Англии принят Акт о престолонаследии, и это исключает восшествие на престол любого католика, что означало: со смертью Анны Дом Стюартов прервется. При условии, конечно, что ни у Анны, ни у Марии не будет детей — и герцогиня София каждую ночь горячо молилась, чтобы так и случилось, — настанет черед Ганноверцев. София видела, как въезжает в Лондон, город, который она никогда не видела, но о котором думала как о Доме; София — Королева Англии.

Танец закончился; бал был открыт. Элеонора, которая не танцевала, а, подобно Эрнсту Августу и герцогине Софии, наблюдала со стороны, увидела, как ее дочь танцует менуэт с очень красивым мужчиной в костюме из розового атласа, отделанного серебряной тканью. Он был высок, весьма элегантен, и он в своем великолепии, и София Доротея в своем простом белом атласе и живых цветах были самой выдающейся парой в бальном зале. Клара фон Платен, при всем своем роскошном платье и сверкающих драгоценностях, не могла с ними соперничать.

— Кто танцует с Софией Доротеей? — спросила она у герцогини Софии.

— О, это молодой шведский граф, недавно прибывший ко двору. Эрнст Август доволен им и дал ему место в своей Гвардии. Кёнигсмарк. Граф Кёнигсмарк.

Множество глаз было устремлено на эту элегантную и очаровательнейшую пару. И одной из тех, кто не мог отвести от них взгляда, была Клара фон Платен.

Кёнигсмарк проводил Софию к возвышению, где сидела монаршая семья. Он сжал ее руку на прощание; он хотел бы сидеть с ней, быть рядом весь вечер. Но он лучше нее понимал, что за ними следят.

София Доротея заняла место рядом с родителями, и Кёнигсмарк, низко поклонившись собравшимся на помосте, отвернулся. В этот момент паж коснулся его руки.

— Графиня фон Платен желает перемолвиться с вами словечком, господин Граф.

Кёнигсмарк склонил голову в знак согласия, и даже поднимая глаза, он чувствовал на себе пристальный взгляд блестящих глаз Клары; он направился к ней.

— Для меня честь, — сказал он, — что вы, моя дорогая Графиня, желаете говорить со мной.

Ее чувственность была очевидна ему, ценителю, коим он являлся. Он прекрасно знал, что она опасная женщина, но понимал, почему Эрнст Август не мог без нее обойтись. Она, должно быть, будоражила, как приворотное зелье, и от нее было так же трудно отказаться, как от дурмана. Пока они стояли там, улыбаясь, каждый осознавал, что сулит тело другого. При любых иных обстоятельствах Клара немедленно выбрала бы его в любовники, а он сказал бы себе, что мимо такой женщины нельзя проходить.

— Я хотела сделать комплимент вашим танцам, — сказала Клара. — Вы знали, что все смотрят на вас. Они не могли иначе.

— Если так, то лишь потому, что мне посчастливилось танцевать с прекрасной Принцессой.

Она слегка подалась к нему, и он почувствовал ее сильный запах, когда она легонько коснулась его руки.

— Я смотрела именно на вас.

— Вы очень добры, Графиня.

— Добра... к тем, кто мне нравится.

В ее глазах был смех; в них было приглашение. «Какой глупый юноша, — говорила она ему без слов, — тратить время на глупенькую маленькую Принцессу, когда все усилия пошли прахом — я знаю это, ибо у меня повсюду шпионы, и они бы донесли, если бы было иначе, — когда все это время рядом ждет опытная женщина с сотней наслаждений, о которых ты — хоть я и знаю, что ты искушен — еще даже не мечтал».

— Как мне отблагодарить вас? — пробормотал он.

— Для начала вы можете потанцевать со мной.

Заиграла музыка, он взял ее за руку, и когда в танце она приблизилась к нему, он ощутил ее сладострастное тело, увидел огромные сверкающие глаза, чувственные губы. Проходя мимо возвышения, он даже не заметил Софию Доротею; он чувствовал себя так, словно несется вниз с горы, и возбуждение было столь велико, что он не остановился бы, даже если бы мог.

Танец закончился, он оставил ее, и как только она перестала быть рядом, он посмеялся над собой. Она опасная женщина, и какая чувственная! Она глубоко взволновала его; и главным образом, сказал он себе, тем, что напомнила ему о Принцессе. Он любил Софию Доротею; он никогда никого не будет любить так, как ее; но что делать мужчине? Продолжать жить в этой неудовлетворенности? Он не мог жить романтическими мечтами, даже если она могла. Он хотел чего-то более осязаемого.

Он будет умолять ее; он заставит ее понять, что должен стать ее любовником на деле. Почему нет? Вокруг все предаются утехам с полным самозабвением. Почему они должны быть единственными влюбленными при ганноверском дворе, которые вынуждены вести себя с такой неестественной сдержанностью?

Он должен поговорить с Софией Доротеей; он повернулся к помосту, но его схватили за руку, и, обернувшись, он увидел рядом принца Карла.

— Ты не можешь снова танцевать с моей невесткой сегодня вечером, Граф, — сказал Карл.

— Но...

— Мой дорогой друг — ты в своем розовом с серебром, она с этими цветами в волосах... ты производил такое впечатление. Все заметили. Ты не можешь повторить это — иначе пойдут разговоры. Одного раза было достаточно — но то, как ты смотрел на нее, было немного опасно. Нет, ради репутации Софии Доротеи не подходи больше к возвышению сегодня.

Он почувствовал себя опустошенным. Он устал от уловок. Он покинул бал рано и отправился домой, в свой особняк, находившийся неподалеку от дворца.

В своей комнате он мерил шагами пол, думая о прошедшем вечере. Именно Клара фон Платен пробудила эти мысли о неудовлетворенности. Она своим очарованием и невысказанными обещаниями заставила его понять, чего он лишен.

— Так не может продолжаться, — сказал он вслух; и долго стоял у окна, глядя на темные улицы.

У двери появился один из пажей.

— Посланник из дворца, господин Граф.

«София Доротея! — подумал он. — Письмо». Она чувствовала то же, что и он. Она умоляет его прийти. Самое время.

— Впусти его, — приказал он.

Когда скрывающий фигуру плащ был сброшен, посланником оказалась женщина.

— Вы пришли от... — начал он.

— Моя госпожа желает говорить с вами. Пойдете ли вы со мной безотлагательно?

— Я готов. Ваша госпожа...

— Графиня фон Платен ждет вас.

У него перехватило дыхание. Он не ожидал вызова так скоро... вообще не ожидал вызова. Возможно, это не означало того, чего он боялся... на что надеялся... означало. И все же...

Он колебался, ибо не мог изгнать из памяти образ прекрасного лица Софии Доротеи, её темных волос, украшенных цветами, её чистого белого платья, столь очаровательного, столь прекрасного...

Но это был вызов от графини фон Платен; и он не мог оставить его без внимания.

Он не знал точно, чего ожидал, но впоследствии случившееся казалось неизбежным.

Она была в своих покоях... одна; облачена в алый халат того же цвета, что и платье, в котором она была на балу. Волосы рассыпались по плечам, лицо было ярко накрашено.

— Граф Кёнигсмарк, — сказала она. — Я знала, что вы придете.

— Вызову графини фон Платен...

— ...нельзя не подчиниться, — добавила она.

Она протянула к нему руки, и в этот миг халат, на котором не было застежек, распахнулся, обнажив ее нагое тело.

Она смеялась над ним; он услышал и свой собственный смех. Теперь пути назад не было... даже если бы он того желал.

Было раннее утро, когда граф Кёнигсмарк покинул покои графини фон Платен.

София Доротея постоянно находилась в обществе родителей, а граф Кёнигсмарк — в обществе графини фон Платен. Весь двор перешептывался о новой связи Клары, но если слухи и доходили до ушей Эрнста Августа, он молчал. Его заботило главным образом выполнение требований Леопольда и получение Курфюршества.

Кёнигсмарк страдал от приступов вины, сменявшихся возбуждением; у него никогда не было такой любовницы, как Клара. Его мучили угрызения совести при мысли о содеянном, и часто он клялся, что больше никогда не увидится с Кларой; но потом она приходила и дразнила его, и эти встречи всегда заканчивались одинаково. Она приглашала его в Монплезир; она наслаждалась жизнью, как редко когда прежде. Она удовлетворяла свои огромные сексуальные аппетиты и в то же время унижала врага и обогащалась, ибо следила за тем, чтобы Кёнигсмарк садился за ее карточные столы и проигрывал. Почему бы и нет? У него было огромное состояние, и она с радостью брала свою долю. Так она и поступала, и за удачным вечером следовали ночи, полные удовлетворения.

Будь Клара романтичной натурой, она сказала бы себе, что влюблена в Кёнигсмарка. Когда он уходил от нее ранним утром, она лежала в постели, спрашивая себя, что же именно доставляет ей такое наслаждение: его мужская сила? Его красивое тело? Его ненасытная чувственность, под стать её собственной? Или тот факт, что в него влюблена София Доротея. В любом случае, эта ситуация льстила ее чувствам и отвечала ее характеру; чего еще она могла желать?

Иногда ее колол страх, что ни один другой мужчина больше не сможет удовлетворить ее после Кёнигсмарка. Это приносило с собой чувство тревоги, потому что каждую ночь она ощущала в нем это раскаяние; она знала, что даже в ее спальне он думал о Софии Доротее, и что каждую ночь приходилось вести битву, чтобы заставить его забыть о романтической привязанности к этой пресной маленькой дурочке, которая хотела видеть его своим возлюбленным, но боялась принять его.

Редко когда жизнь была столь забавной, столь интересной и столь полной триумфа для Клары. Затем она начала немного удивляться самой себе. Было правдой, что другие мужчины ее не привлекали, а ее желание к Кёнигсмарку перерастало в одержимость. В любое время дня он был в ее мыслях; а ночи, когда его не было рядом, становились невыносимы. Две эмоции начали управлять жизнью Клары: страсть к Кёнигсмарку и ревнивая ненависть к Софии Доротее.

София Доротея, разумеется, узнала об измене возлюбленного. Редко она чувствовала себя такой опустошенной. Она была жертвой жестокого брака; а теперь мужчина, которого она любила, странствующий рыцарь, доказал свою никчемность, став любовником ее злейшего врага.

Кёнигсмарк писал ей записки, которые она игнорировала. «Неужто он держит меня за полную дуру?» — вопрошала она Элеонору фон Кнезебек. Неужели он думал, что может открыто обманывать ее и что она настолько ослеплена им, что стерпит подобное поведение?

— Я не хочу его больше видеть! — заявила она.

Фройляйн фон Кнезебек напоминала переполошившуюся курицу. Это было так весело. Так волнительно. Так опасно! И теперь все кончено. Она понимала, что Кёнигсмарк, в конце концов, мужчина, и от него нельзя ожидать, что он удовольствуется романтическими грезами о том, что могло бы быть, но чего никогда не было. Она пыталась объяснить это Софии Доротее.

— Не оправдывай его! — бушевала София Доротея. — И из всех людей это должна была быть именно эта женщина... это мерзкое, вульгарное создание.

Элеонора пробормотала, что мужчины есть мужчины, и бесполезно пытаться это изменить.

Она со вздохами входила в покои госпожи.

— Я видела сегодня Кёнигсмарка. Он выглядит таким несчастным.

— Несомненно, ревнует свою любовницу. Возможно, он уже обнаружил, что не он один пользуется ее благосклонностью.

— Он передал мне записку для вас.

— Тогда ты была дурой, что принесла ее, и лучше бы тебе немедленно бросить ее в огонь.

Элеонора фон Кнезебек и не подумала так поступить. Она положила письмо на стол и удалилась, зная, что, как только она уйдет, София Доротея схватит его.

И, наконец, она согласилась увидеться с ним. Элеонора фон Кнезебек безрассудно привела его в её покои, и когда София Доротея посмотрела на него — более привлекательного в своем унижении и страдании, чем когда-либо в своем высокомерии и верности, — ей захотелось простить ему всё, если он только пообещает бросить Клару.

Но она была горда и глубоко уязвлена.

— Зачем, — потребовала она ответа, — вы хотели меня видеть?

— Чтобы сказать вам, как я несчастен.

— Почему? Ваша любовница была вам неверна?

— Это было словно дурной сон.

— Дурной и непреодолимый! — вскричала она.

Ей нужно было злиться, иначе она разрыдалась бы; она сказала бы ему, как рада его видеть, что хочет вернуться к прежним отношениям... что приняла бы что угодно, лишь бы вернуть их.

Поэтому она взвинтила свой гнев.

— Мне совершенно противно, — сказала она. — Значит, вы присоединились к конюхам и пажам, которые обеспечивают этой женщине ночные развлечения! И не только конюхи и пажи, разумеется. Благородные Графы пополняют свиту ее любовников.

— Вы правы, что браните меня. Я заслуживаю всего, что вы говорите. Но теперь, когда я с вами, я в полной мере понимаю, как сильно люблю вас. Я не мог выразить свои чувства. Я был в отчаянии... буквально обезумел от неудовлетворенности, так что не ведал, что творил. Вы должны поверить мне, моя Принцесса. Я больше никогда не увижусь с графиней фон Платен. Я буду верен вам и только вам, пока жив. По правде говоря, я пошел к ней в первую очередь потому, что верил, будто должен стать ее другом, чтобы помочь вам.

— Вы отлично выказали мне свою дружбу! — презрительно вставила София Доротея, но она была в слезах.

Он обнял ее.

— Моя драгоценная... моя Принцесса...

— Я верила в вас, — всхлипнула она. — Я бы доверилась вам.

— Вы можете мне доверять. Я больше никогда не увижу эту женщину. Клянусь вам.

Дверь отворилась, и в покои вошел принц Карл.

— Вы безумцы! — сказал он. — Я слышал ваши голоса в соседней комнате. Вы понимаете, что найдутся и другие, кто мог услышать?

Он переводил взгляд с одного на другого.

— Я знаю о ваших чувствах друг к другу, но вам нужно быть осторожными.

— Такими же осторожными, как другие... как Клара фон Платен, например? — спросила София Доротея.

— Она не мать наследника Ганновера, — ответил принц Карл. — Послушайте меня, вы ведете себя глупо, оба. Я вам сочувствую, я понимаю вас, я ваш друг. Именно поэтому прошу вас поберечься. Если до ушей Эрнста Августа дойдет, что вы любовники, вас, Кёнигсмарк, изгонят из Ганновера. Что до тебя, София Доротея, твоя репутация будет запятнана. Возникнут сомнения, является ли юный Георг Август сыном твоего мужа. Разве ты не понимаешь?

— Я всегда это понимала, — заявила София Доротея, — и я никогда не была неверна своему мужу.

Принц Карл вздохнул.

— Кто поверит тебе... услышав то, что только что услышал я! И, — продолжил он, — почем нам знать, кто еще мог услышать? Клара фон Платен ухватится за любую возможность погубить тебя.

— Но не Графа, — с горечью произнесла София Доротея.

— Возможно, за это нам стоит быть благодарными. Идем со мной, Кёнигсмарк. Тебе не следует оставаться здесь наедине с моей невесткой.

Кёнигсмарк посмотрел на Софию Доротею, и она больше не могла скрывать своих истинных чувств. Он взял ее руки и поцеловал их. Карл отвернулся и уставился на дверь.

— Я прощен? — прошептал Кёнигсмарк. — Скажите, что да, и мы найдем путь к счастью.

София Доротея кивнула, и, расставаясь, оба ощутили мрачное удовлетворение.

Принц Карл сказал:

— Ты глупец, Кёнигсмарк.

— Я влюблен в Принцессу.

— И потому ты идешь в ее покои и ведешь себя так, что любой шпион у любой замочной скважины может услышать твои слова, и это в то время, когда ты крутишь роман с самой ревнивой и мстительной женщиной при дворе, которая по совместительству злейший враг моей невестки.

— Согласен с тобой. Я глупец.

— И нужно немедленно браться за ум. Сейчас ты можешь сделать только одно, Кёнигсмарк. Покинь Ганновер. Поезжай со мной в Морею.

— Ты едешь в Морею!

— Я только что получил приказ от отца готовиться. Я должен возглавить кампанию против турок. Это часть его соглашения с Императором Леопольдом.

— Но в Морею!

— Я прошу тебя сменить одну опасность на другую. Ты солдат, Кёнигсмарк, но я полагаю, что здесь ты в не меньшей опасности, чем будешь в Морее.

Морея! Военная авантюра. Это всегда его привлекало. Но оставить Софию Доротею именно сейчас, когда он убедил ее простить его!

— Ну так что? — спросил Карл; и когда Кёнигсмарк не ответил, добавил: — Подумай об этом.

Герцогиня София послала за Кёнигсмарком.

«Значит, нас подслушали, — подумал он. — Слухи дошли до ушей Герцогини, и меня вот-вот изгонят из Ганновера». Он подумал о французском дворе, о саксонском. Они куда блистательнее ганноверского, но он будет далеко от Софии Доротеи.

Теперь, увидев ее снова, он недоумевал, как мог временно поддаться чарам Клары фон Платен. Она стара — ей уже все сорок; она опытна в том, что так яростно влекло его; но увидев свежую юность и красоту Софии Доротеи, он понял, что любит ее, и проклинал себя за эту оплошность.

Никогда больше его не заманить в спальню этой старой ведьмы. Он собирался сделать Софию Доротею счастливой. Он даже не терял надежды стать ее любовником на деле. Она хотела его так же, как и он ее; он почувствовал это при их последней встрече; и единственное, что сделала интрижка с Кларой — это заставила ее осознать это.

Будет неловко, если он задержится здесь надолго. Клара не из тех, кто легко отпускает. Ему было не по себе, но перед ним стояла насущная проблема. Ему предстояло предстать перед герцогиней Софией, которая, весьма вероятно, прикажет ему уехать.

Он нашел Герцогиню подавленной, что случалось с ней редко; однако ее приветствие было почти теплым.

— Мой дорогой Граф, прошу, садитесь.

Он повиновался, и она одарила его дружеской улыбкой, которая заставила его насторожиться. С такой женщиной, как герцогиня София, никогда нельзя быть до конца уверенным в ее намерениях.

— Вы друг моего сына Карла?

Это застало его врасплох, но, овладев собой, он заверил ее, что так и есть.

— Вы старше его, и, полагаю, питаете к нему привязанность.

— Истинно так, — подтвердил Кёнигсмарк.

— Его отец отправляет его в Морею. Мне неспокойно. Он еще молод, и хотя наш долг — сражаться в битвах, я хотела бы знать, что рядом с ним есть надежный друг. Мне доставило бы удовольствие, если бы вы вызвались поехать с ним.

Сердце Кёнигсмарка забилось чуть быстрее. Он поднял глаза на лицо Герцогини и попытался прочесть ее мысли. Все знали, что она души не чает в Карле, и тот факт, что по натуре она не была склонна к слепой любви, лишь подчеркивал глубину ее чувств к этому любимому сыну. Но, с другой стороны, что ей известно о придворных интригах? Знает ли она о его связи с Кларой и о том, что он одновременно увлечен принцессой Софией Доротеей? Предупреждает ли она его, чтобы он убирался из Ганновера? Но какое ей дело до того, в какие неприятности он ввязывается? Нет, он видел на ее лице неподдельную тревогу за сына.

Что он мог ей ответить? Она была женщиной, привыкшей к повиновению.

Он был достаточно опытен, чтобы понимать: в ближайшие недели ему будет очень трудно избегать Клары фон Платен. Насколько проще уехать из Ганновера на время. Когда он вернется, она, несомненно, найдет себе любовника, который поглотит ее внимание так же, как когда-то он.

Это был способ разрешить щекотливую ситуацию.

— Раз Ваше Высочество просит меня об этом, я с радостью исполню вашу волю.

— Благодарю вас, граф Кёнигсмарк, — сказала герцогиня София.

Вскоре после этой беседы принц Карл отбыл в Морею, и с ним отправился граф Кёнигсмарк.

УКРАДЕННАЯ ПЕРЧАТКА

Всю зиму, пока Кёнигсмарк был в Морее, дух Софии Доротеи поддерживали письма, которые он ей присылал. Стоял лютый холод, в каминах пылали огромные костры; ветер свистел вокруг Альте Пале, и на улицах роптал народ. Многие мужчины ушли на войну — войну, которая мало что значила для них и за которую им приходилось платить налогами.

Эрнст Август с тревогой ждал вестей из Мореи, а София постоянно упрекала его за то, что он отправил ее любимого сына так далеко от дома сражаться с турками. Было бы иначе, сражайся он во Фландрии вместе с Георгом Людвигом, жаловалась она. Эрнст Август пытался успокоить ее, но и ему было не по себе. Он платил высокую цену за свое Курфюршество.

Клара была под рукой, чтобы развлекать его, устраивая блестящие приемы во дворце и в своем особняке Монплезир. Она была беспокойна, жаждала новостей из Мореи, ибо, как она говорила, она так же сильно хотела этого Курфюршества, как и он, зная, что он всем сердцем жаждет этого. На самом деле она думала о Кёнигсмарке и жаждала его возвращения. У нее не было недостатка в любовниках, но они не удовлетворяли ее. К сожалению, признавала она, Кёнигсмарк был для нее единственным.

Элеонора фон Кнезебек была в своей стихии; ее великой задачей было следить за тем, чтобы письма, которые Кёнигсмарк посылал Софии Доротее, доходили до нее, а письма Софии Доротеи — до Кёнигсмарка. Она наслаждалась тем, что проскальзывала сквозь сеть шпионов Клары, и поздравляла себя с тем, что Графиня понятия не имеет, что ее бывший любовник теперь пишет самые страстные письма ее сопернице, уверяя, что только ей одной он может отдать свое сердце.

Однажды, когда София Доротея писала письмо Кёнигсмарку, прибыли гонцы из Мореи. На дворец опустилась тишина; и именно Элеонора фон Кнезебек вбежала к ней, чтобы сообщить новости.

— Что случилось? — вскричала София Доротея. — На тебе лица нет.

Элеонора несколько секунд не могла говорить; зубы ее начали стучать.

— Это... Карл, — сказала она. — Он убит в Морее.

София Доротея сцепила руки, чтобы унять дрожь.

— Карл, — прошептала она.

— Это ужасная катастрофа и...

— А... Кёнигсмарк?

— Я не знаю. Я...

София Доротея подбежала к ней и принялась отчаянно трясти.

— Ты знаешь... ты знаешь и не хочешь говорить мне.

— Я не знаю. Клянусь, я не знаю. Только Карл. Они нашли его тело на поле битвы... его люди были с ним... все мертвы!

— Кёнигсмарк?

— Они не упоминали Кёнигсмарка.

— Тогда что с ним?..

— Я не знаю. Клянусь, не знаю.

София Доротея оттолкнула Элеонору фон Кнезебек и поспешила вниз, в большой зал.

Ганноверский двор погрузился в траур по принцу Карлу. Эрнст Август заперся в своих покоях и предался мрачным думам, а сердце герцогини Софии было так разбито, что она слегла; вызвали врачей, но те не могли определить ее болезнь; однако, поскольку она потеряла всякий вкус к жизни, они боялись, что она может умереть; и те, кто был рядом, знали, как глубоко она любила этого сына.

Из Целле прибыли Георг Вильгельм и герцогиня Элеонора, чтобы выразить соболезнования. Целле тоже в трауре, сказал Георг Вильгельм, ибо все любили принца Карла.

Над дворцом сгустился мрак. Они не только потеряли принца Карла, но и потерпели полное поражение в Морее. Герцог Вольфенбюттельский понес ужасные потери в посланном им контингенте; и все сошлись во мнении, что лучше было бы вовсе не предпринимать этот поход.

Герцогиня Элеонора проводила много времени с дочерью, которая искренне оплакивала Карла, ибо он всегда был ей добрым другом; а в дни, последовавшие за тем, когда в Ганновер принесли мрачные вести, она думала, что умрет от горя, ведь тогда судьба Кёнигсмарка была еще неизвестна. Она терпела страшную муку, каждый час ожидая дурных вестей.

Лишь Элеоноре фон Кнезебек она могла доверить свою скорбь.

— Я так и не уступила ему, — говорила она. — Я сама отвергла его. Он хотел стать моим любовником больше всего на свете, Кнезебек, а я отказала ему в этом. Если бы только он вернулся... я бы не отказала ему ни в чем, ни в чем...

Элеонора фон Кнезебек пыталась утешить ее:

— Не стоит горевать о прошлом; нужно надеяться на будущее; в конце концов, надежда еще осталась.

Да, надежда оставалась.

Стоял яркий апрельский день, когда Кёнигсмарк вернулся в Ганновер, приведя с собой лишь часть войск, которые увел в Морею.

«Кёнигсмарк вернулся!» — подумала Клара. Фактически, она больше ни о чем не думала. Он осунулся больше, чем когда уезжал; казался немного старше, но оттого не менее привлекательным, решила Клара. «Для меня никогда не будет другого такого мужчины. Как я терпела остальных? Неважно. Теперь он вернулся».

«Кёнигсмарк! — подумала София Доротея. — Он изменился. Он перенес лишения. Он стал серьезнее». И когда его взгляд встретился с ее взглядом в большом зале, она поняла, что он стал еще более пылким.

Теперь он скажет ей, что жизнь коротка; этот факт он осознал в Морее. Она видела, как юный и красивый Карл отправлялся на войну, но не видела его лежащим на поле битвы с телом, растерзанным турецкой пикой. Если бы видела, то поняла бы, что жизнь — это драгоценный дар, который можно потерять в любой момент. Кто бы мог подумать, что конец Карла, полного здоровья и жизни, наступит так скоро? Они должны наслаждаться жизнью; мечтам должен прийти конец.

Встретиться наедине было непросто, ибо тайные свидания таили в себе опасность, но рядом была Элеонора фон Кнезебек, готовая плести интриги, и с ее помощью они могли побыть вместе... наедине, час или около того.

Он пришел в ее покои, и Элеонора была там, чтобы провести его к ней и охранять их, пока они будут вместе. Они могут доверять своей Конфидантке Кнезебек, уверяли они друг друга.

София Доротея бросилась в его объятия.

— Я боялась, что больше никогда тебя не увижу, — воскликнула она. — Я не смогла бы жить без тебя.

— Я все время думал о тебе. Я вернулся ради тебя. Я сражался за свою жизнь, как никогда прежде... потому что это было ради тебя.

— Мне страшно...

— Наша Кнезебек караулит. Мы можем ей доверять.

— О да, мы можем ей доверять. И я поклялась, что если ты вернешься ко мне...

Он поцеловал ее. Он понял. Его пощадили ради нее; теперь ничто их не сдержит.

Клара ждала его в своих покоях. Обнаженная под халатом — алым, потому что в первый раз он был алым, и это должно было напомнить ему. Ее лицо было свеженакрашено, и при свечах она выглядела сияющей, как юная девушка. Она поставила свечу, которую держала близко к зеркалу, и позволила халату распахнуться, лаская руками свое тело. Оно было упругим, и никто бы не догадался, что она рожала детей; она с тревогой подумала, не изменила ли ее та последняя неприятность. Виной тому был Кёнигсмарк, этот плут. Она ему так и скажет. В тот раз она действительно была больна, и никто не поверил истории, которую она распустила о причине своего недуга. Она была бы рада родить маленького Кёнигсмарка, но время было неподходящим. По крайней мере, остальных можно было приписать Эрнсту Августу, но правда заключалась в том, что Эрнст Август был уже не тот, что прежде; а поскольку он отсутствовал при дворе, ребенка нельзя было приписать и ему.

Она знала, что это был маленький Кёнигсмарк; и у нее был лишь один выход. Опасно! Унизительно! Она возненавидела это. Но, как она собиралась сказать ему, это малая цена за все то веселье, что было у них вместе.

Ее кожа была такой же мягкой и белой, как всегда; об этом заботились ежедневные молочные ванны.

«О, Кёнигсмарк! — подумала она. — Это того стоило».

Предвкушение возбуждало ее. Она плотнее запахнула халат и задрожала.

— Кёнигсмарк! Кёнигсмарк. Поторапливайся, Кёнигсмарк!

Как тяжело ждать! Она мерила шагами комнату; взяв свечу, подошла к окну и лениво выглянула наружу, но не увидела ничего, кроме отражения собственного лица в стекле. Свежее и молодое, как лицо юной девушки. Таким оно покажется ему.

Но как же долго он не идет!

Лишь спустя некоторое время она поняла, что он не придет вовсе.

Клара была разгневана, но скрыла свои чувства. Почему он не пришел? Разве он не понял ее приглашения? Разве он не знает, что именно она решает, когда связь должна быть прекращена?

Возможно ли, что у него есть любовница при дворе? Она знала, что у него романтическая привязанность к Софии Доротее, но это пустяки. Просто целовать ручку и мечтать о несбыточном. Кёнигсмарк слишком мужчина, чтобы довольствоваться этим. Это просто возвышенная игра, в которую он играет, чтобы скоротать время.

Теперь у него появилась любовница, и Клара собиралась выяснить кто; а когда выяснит, то позаботится о том, чтобы эта интрижка не получила развития.

Скоро он вернется к ней.

Георг Людвиг ушел со своими людьми во Фландрию, и когда он отсутствовал, атмосфера во дворце всегда становилась легче для Софии Доротеи.

С момента возвращения Кёнигсмарка она жила, полная волнения. Они постоянно писали друг другу письма; был и еще один человек, посвященный в их тайну, — Аврора Кёнигсмарк, сестра Кёнигсмарка, которая приехала пожить некоторое время в его особняке. Аврора обожала брата, одобряла его романтическое приключение с Принцессой и, будучи готовой действовать вместе с Элеонорой фон Кнезебек в качестве посредницы, значительно облегчала ведение романа.

— Впервые с моего шестнадцатилетия я счастлива! — сказала София Доротея Элеоноре фон Кнезебек, которую она и ее дорогой Филипп ласково прозвали Конфиданткой.

Элеонора была в восторге; она постоянно навещала Аврору Кёнигсмарк, с которой, казалось, завязала дружбу. Туда и обратно летели письма. София Доротея читала и перечитывала их, перевязывала лентами, чтобы постоянно держать при себе.

Иногда случались встречи, и Конфидантке Кнезебек во дворце и Авроре Кёнигсмарк в особняке ее брата доставляло удовольствие склониться друг к другу и устроить свидание для влюбленных.

София Доротея делила свое время между детьми и возлюбленным, и, по правде говоря, никогда еще она не была так счастлива. Ее красота расцвела, и Элеонора фон Кнезебек заявляла, что сам ее вид выдаст ее, если она не будет осторожна.

Жизнь стала веселой, красочной, тронутой восхитительной интригой.

Тот факт, что встречи было так трудно устроить, делал их еще более волнующими, когда они все же происходили. Кёнигсмарк поздравлял себя с тем, что получил место в Гвардии, что означало его частое присутствие в садах по долгу службы. Как просто было для Софии Доротеи, вышедшей на прогулку с Элеонорой или с детьми, пройти мимо. Тогда они могли наслаждаться видом друг друга, и даже если она могла лишь улыбнуться, а он — отдать честь, день для них был прожит не зря.

Дети искали его глазами; они указывали на него матери, и он непременно отдавал им честь. Юный Георг Август салютовал в ответ, вытянувшись в струнку, как солдат, и маленькая София Доротея пыталась сделать то же самое.

Однажды София Доротея гуляла в саду со своей маленькой дочерью; София Доротея высматривала возлюбленного и не заметила, как далеко они зашли, когда ребенок начал хныкать, что устал и не сможет подняться по всем ступеням в покои дворца.

София Доротея рассмеялась и подхватила маленькую девочку на руки.

Рядом были слуги, которые могли бы понести ребенка, но София Доротея не стала их просить; и когда она уже собиралась подняться по лестнице, тень заслонила солнечный свет, и чья-то рука легла ей на предплечье.

— Ребенок слишком тяжел для Вашего Высочества.

Звук этого голоса взволновал ее; она обернулась с сияющей улыбкой на губах.

Их руки соприкоснулись, когда он забирал ребенка, который с удивлением смотрел на него и попытался отдать честь.

Кёнигсмарк понес маленькую Принцессу вверх по лестнице, а ее мать шла впереди, словно, как потом говорили друг другу слуги, они были обычной семейной парой, возвращающейся домой. Это было неслыханное поведение и полное пренебрежение этикетом; впрочем, Кронпринцесса никогда особо не уважала ганноверские обычаи, будучи воспитанной в свободном и непринужденном Целле.

Кёнигсмарк опускал ребенка на пол, когда в поле зрения появилась Клара, направлявшаяся в сады, где, как она знала, он должен был нести службу.

Она вмиг поняла, что происходит. Кёнигсмарк несет ребенка из сада; София Доротея раскрасневшаяся и возбужденная; она услышала, как та сказала: «Как это мило с вашей стороны, мой дорогой Граф». Мой дорогой Граф! Так вот оно что. Неужели она посмела стать его любовницей!

Клара поравнялась с ними. Она холодно поклонилась Софии Доротее, которая — как показалось Кларе, с некоторой дерзостью — ответила на приветствие. Кёнигсмарк низко поклонился ей, и Клара прошла мимо; под слоем румян она побелела от ярости. Так вот почему он теперь не приходит к ней. Именно ради Софии Доротеи он бросил ее.

Клара вошла в покои Эрнста Августа, где он отдыхал. Он стареет, подумала Клара; и хотя подагра немного отпустила его, он уже не был прежним мужчиной.

Ей повезло сохранить влияние на него; и добилась она этого отчасти благодаря своей сильной и притягательной натуре, отчасти благодаря тому, что позаботилась о возвышении своего мужа, так что они стали командой, которую не так-то просто было сбросить со счетов; она также поступила мудро, сохранив контроль над политическими делами, например, в вопросе с Бернсторфом, который был так полезен им в Целле. Иностранные посланники знали, что им следует задобрить Клару фон Платен, если они хотят получить хороший прием в Ганновере. Да, она была мудра, но не должна расслабляться; она хорошо знала Эрнста Августа: если он решит оттолкнуть ее, то сделает это, какой бы важной она ни стала.

В этот миг она забыла об осторожности. Чувства к Кёнигсмарку заставили ее забыть обо всем остальном. Она воскликнула:

— Твоя невестка ведет себя весьма неподобающим образом.

— Ты так думаешь? Я всегда находил ее любезной. Эти ее французские манеры приветствуются в Ганновере. Нам полезно, когда нам время от времени напоминают, что мы не всегда столь учтивы, как следовало бы.

— Любезной! Хотела бы я, чтобы ты видел, как она резвится с одним из твоих гвардейцев.

— Резвится с гвардейцем! Невозможно.

— Нет ничего невозможного... гвардеец достаточно молод и красив.

— София Доротея! Она образец добродетели, хотя иногда я удивляюсь почему, бедная девочка. Кстати, это напомнило мне: Георг Людвиг скоро вернется из Фландрии.

— И как раз вовремя. Твоя невестка пользуется его отсутствием...

— А кто бы не воспользовался? И когда он вернется, то будет с Шуленбург, клянусь. Бедная София Доротея, ее существование не назовешь очень счастливым.

— Ты ведешь себя глупо по отношению к этой девице.

Эрнст Август холодно посмотрел на нее. Бывали времена, когда Клара заходила слишком далеко. Она увидела это и, подойдя к нему, положила руку ему на плечо и прижалась щекой к его щеке.

— Ты слишком добр к женщинам, — добавила она снисходительно.

— Ты жалуешься?

Она громко рассмеялась.

— Когда это ты слышал, чтобы я жаловалась?

Она быстро размышляла: «Бесполезно говорить с ним. Он ничего не сделает. А если я буду протестовать, он подумает, что я ревную, ревную из-за Кёнигсмарка. Пойдут сплетни, и если он узнает, кто знает?..» Ну, были и другие, и он знает, но никогда нельзя быть уверенным. Люди могут возревновать внезапно. Кёнигсмарк был молод и красив — все, что должно быть в мужчине. Может статься, Эрнст Август возревнует — не Клару — а к молодости и силе другого мужчины.

Осторожность. Софию Доротею нужно унизить, разлучить с Кёнигсмарком — но при этом Кёнигсмарка нельзя изгонять.

Ей нужно быть очень осторожной.

Георг Людвиг вернулся из Фландрии, и некоторое время София Доротея была в ужасе, что он может пожелать возобновить с ней супружескую жизнь. Ей не стоило бояться. Он сразу же обратился к Эрменгарде фон Шуленбург, которая терпеливо ждала его. Казалось, он наслаждался ею больше, чем когда-либо; она идеально подходила ему — спокойная, сладострастная, нетребовательная, обожающая. С такой женщиной он был не в том настроении, чтобы предъявлять права на Софию Доротею.

Клара надеялась, что с его возвращением он положит конец интрижке — если интрижка была — между Кёнигсмарком и Софией Доротеей. Она приставила своих шпионов следить за ними, но те ничего не обнаружили, ибо два цербера — Элеонора фон Кнезебек и Аврора Кёнигсмарк — хорошо делали свое дело.

Но Клара становилась все более и более одержимой Кёнигсмарком. Тот факт, что он был в Ганновере, а она не могла заниматься с ним любовью, приводил ее в бешенство. Она ненавидела Софию Доротею; она не была уверена, не ненавидит ли она и Кёнигсмарка. Бывали моменты, когда ее чувства колебались между страстным желанием ласкать его и столь же яростным желанием убить его.

Каждый день ей приходилось сдерживать себя, пока она наблюдала и пыталась строить планы.

Эрнст Август отправился в Гаагу — и Кёнигсмарк сопровождал его — на встречу с Вильгельмом Оранским, который теперь был Королем Англии и одним из лидеров войны в Европе. Союзники собрались, чтобы обсудить военную политику. Георг Вильгельм Целльский надеялся поехать с братом, но болезнь помешала ему, и София Доротея воспользовалась возможностью поехать в Целле с детьми.

Конференция не увенчалась успехом, несмотря на всех собравшихся сановников и блестящие развлечения, устроенные для них, ибо во время нее Людовик взял Монс, что стало таким сокрушительным ударом, что конференция была немедленно распущена. Пока Вильгельм Оранский возвращался в Англию, Эрнст Август, герцог Вольфенбюттельский и те, кто веселился, строя планы в Гааге, вернулись в некотором замешательстве в свои поместья.

Людовик поспешил воспользоваться преимуществом и, зная, как Герцог Ганноверский любит деньги, послал ко двору эмиссара, чтобы узнать, нельзя ли подкупить его, дабы он бросил Вильгельма и стал союзником Франции. У Клары было много дел, ибо, естественно, французский посол получил приказ подступиться к Эрнсту Августу через Клару фон Платен. Она принимала француза в Монплезире и милостиво согласилась принять его подарки.

Когда герцогиня София услышала, что французы пытаются настроить Ганновер против Англии, она разгневалась; она немедленно пообещала английскому послу свою помощь, и ей не требовались никакие взятки. Она поддержит Англию, что бы ни случилось; и она считала Эрнста Августа глупцом за то, что он забыл, как легко можно потерять английский трон ради французской взятки.

София Доротея оказалась втянутой в интригу. Ей, естественно, нравились французы в Ганновере, потому что она могла говорить с ними на их родном языке, и ей нравились их манеры. Георг Людвиг, с другой стороны, очень восхищался Вильгельмом Оранским.

Таким образом, мнения в Ганновере разделились, и Эрнст Август колебался. Если бы Император Леопольд даровал ему обещанное Курфюршество, все было бы иначе; но оно казалось таким же далеким, как и прежде; это была его настоящая обида.

Кёнигсмарк не вернулся с Эрнстом Августом, и каждый день София Доротея высматривала его. Именно Элеонора фон Кнезебек узнала, что происходит, и когда узнала, она была так ошеломлена, что не знала, как сообщить эту новость своей госпоже. Но София Доротея, хорошо знавшая свою Конфидантку, догадалась, что что-то не так, и, опасаясь, что это касается ее возлюбленного, потребовала рассказать, что та узнала.

— Он вернется, — вскричала Кнезебек. — Я знаю, что вернется.

— Прошу тебя, говори немедленно, что ты знаешь.

— Вильгельм Оранский проникся к нему симпатией и предложил ему высокий командный пост в своей армии.

— Ты хочешь сказать… он не вернется… — пролепетала София Доротея.

— Король Англии очень могуществен; ему нужны хорошие солдаты, такие как Граф. Вы должны помнить, что он солдат — и что хорошего может выйти из всего этого? Однажды вас разоблачат, и что, по-вашему, тогда случится? Это будет ужасно…

— Замолчи, Кнезебек! — крикнула София Доротея и выбежала из комнаты в свою спальню, где заперлась и отказалась кого-либо видеть.

В дверь поскреблись. София Доротея не ответила, поэтому Элеонора фон Кнезебек вошла сама.

— Скорее, — воскликнула она. — В каком вы растрепанном виде! Давайте я причешу вам волосы. К вам пришли.

София Доротея посмотрела на лицо своей служанки с невероятной надеждой. На щеках Элеоноры фон Кнезебек играли ямочки, глаза сияли.

— Быстрее! Быстрее! Нельзя терять ни минуты. Он снаружи. Я вижу, вы мне не верите. Он должен войти немедленно, пока его не заметили. Входите, господин Граф.

Кёнигсмарк широким шагом вошел в комнату, и Элеонора фон Кнезебек отступила в сторону, с улыбкой наблюдая за долгим объятием.

— Мне сказали, что ты уехал с Королем Англии, — прошептала София Доротея.

— Неужели ты правда думала, что я оставлю тебя?

— Я боялась… о, как я боялась!

— Не нужно бояться. Я никогда не оставлю тебя.

— Никогда… никогда… — всхлипывала София Доротея.

Элеонора фон Кнезебек на цыпочках вышла, оставив их наедине.

— Кёнигсмарк вернулся! — со смехом сказал Эрнст Август. — В конце концов, он не захотел нас покидать.

— Этот человек глупец. В английской армии у него было бы больше возможностей.

Губы Клары были плотно сжаты. Услышав, что он не вернется, она почти обрадовалась. Это был бы способ избавиться от него. Но теперь он был здесь, и всякий раз, когда она видела его, он казался ей еще более привлекательным, еще более желанным; и это желание, которое было мукой, если оставалось неутоленным, стало сильнее, чем прежде.

— Что ж, он подумывал об этом. Не сомневаюсь, у него есть свои причины отклонить предложение Вильгельма. А чтобы отпраздновать возвращение, он дает грандиозный бал. Мы должны присутствовать, Клара. Это лишь дань вежливости. Он предпочел нас Оранскому; мы должны хотя бы выказать за это благодарность.

— Кронпринц и Кронпринцесса приняли приглашение?

— Уверен, что да; а если нет, я скажу им, что они обязаны быть.

— Не думаю, что их придется долго уговаривать, — парировала Клара.

«Бал, — думала она, — несомненно, костюмированный; и там представятся возможности для легкого флирта в садах между хозяином и его главной гостьей — по крайней мере, главной гостьей в его глазах».

«Я уничтожу ее! — подумала Клара. — Даже если мне придется уничтожить их обоих».

Клара послала за своей сестрой Марией. Пухленькая, сладострастная Мария была довольна своим браком с генералом Вейе, который не предъявлял слишком больших требований, был очень богат и рад породниться с самой влиятельной женщиной при дворе. Когда Клара посылала за Марией, та знала, что ослушаться нельзя.

«Что теперь? — думала Мария. — Неужели Клара хочет, чтобы она снова попыталась завоевать Георга Людвига?» Это было совершенно невозможно. Все знали, что он необычайно предан Эрменгарде фон Шуленбург. Впрочем, вскоре она все узнала.

— Ты выглядишь цветущей, — заметила Клара.

Мария улыбнулась, подумав, что не может сказать того же о Кларе, которая выглядела потрепанной под слоями румян на щеках. Клара была неспокойна, а когда Клара беспокоилась, остальным членам ее семьи тоже следовало тревожиться, ибо все их дела были тесно переплетены.

— Я довольна, — продолжала Клара. — Ты очень дружна с принцем Максимилианом.

Мария рассмеялась.

— О, он очень галантный молодой человек.

— Хотела бы я, чтобы ты имела такой же успех у его брата.

— Георг Людвиг ведет себя с Шуленбург как муж. Что есть у этой женщины такого, чего нет у меня?

Клара с раздражением посмотрела на сестру. Она, Клара, будучи куда менее красивой, чем Мария, умудрялась все эти годы крепко держать Эрнста Августа в руках, и она была уверена, что если бы Мария проявила чуть больше такта, чуть больше осторожности, она бы удержала Георга Людвига. Насколько проще было бы привести Софию Доротею к краху, если бы Мария могла нашептывать клевету ему на ухо!

— Я думала о Максе, — сказала Клара. — Он очень дружен с Кронпринцессой.

— Он воображает, что влюблен в нее — разумеется, ветрено и несерьезно.

Еще один! Своим очарованием феи и изящными французскими манерами она внушала этим мужчинам подобную преданность. Это раздражало; но в данном случае преданность Макса можно было обратить в свою пользу.

— Он грезит о ней, а резвится с теми, кто менее недоступен — такими, как ты, моя дорогая сестра. Я хочу попросить тебя и его о сущей мелочи. Мне очень понравились вышитые перчатки, которые Георг Людвиг привез из Фландрии, и я хочу заказать копию вышивки.

— Уверена, она одолжит тебе одну.

— Моя дорогая сестра, мы не большие подруги, и я не хочу доставлять ей удовольствие знать, что я хочу скопировать ее перчатки. Нет, Макс должен украсть одну из них, когда будет в ее покоях. Это не составит труда. Затем он отдаст ее тебе, а ты принесешь мне.

Мария улыбнулась; ей было интересно, какую пакость затевает Клара. Но не ей было ставить под сомнение методы Клары — ей оставалось лишь повиноваться.

Бал Кёнигсмарка был блистателен, а то, что гости были в масках и маскарадных костюмах, добавляло событию очарования.

Шпионы Клары донесли ей, какой костюм наденет София Доротея, и она заказала себе точно такой же, а перед балом отправила Кёнигсмарку записку, сообщая, что желает видеть его и считает бал отличной возможностью поговорить.

Получив ее письмо, Кёнигсмарк встревожился, но сразу понял, что должен выслушать то, что скажет Клара.

Он был влюблен в Софию Доротею, но не был тем героем, которым она его считала, и прекрасно это сознавал. Часто он жаждал быть всем тем, чем она его воображала; но знал, что он всего лишь человек. Она же упорно смотрела на него как на божество. Он боялся Клары, боялся, что, когда они окажутся вместе, она преодолеет его щепетильность, и он снова впадет в искушение. София Доротея не понимала, как легко это может случиться, не понимала ошеломляющей чувственности такой женщины, как Клара фон Платен, которая для мужчины его натуры была почти непреодолимым вызовом. Кёнигсмарк был подобен тысячам других молодых людей — тщеславный, немного высокомерный, отчасти оппортунист; он не дал Софии Доротее знать, насколько серьезно он подумывал принять весьма заманчивое предложение Вильгельма Оранского. Правда, он вернулся в Ганновер ради Софии Доротеи; и когда он был с ней, то был уверен, что преданно любит ее, что его счастье зависит от нее. И все же он не был дураком и часто спрашивал себя, чем все это может закончиться. Чем могли быть их отношения, кроме как тайной интрижкой; и если их разоблачат, кто знает, в какой опасной ситуации они могут оказаться?

Ему нужно было увидеться с Кларой. Он знал, что она по-прежнему хочет его как любовника, и ничего не мог поделать с тем, что, хотя это знание его и пугало, оно же его и возбуждало.

Принимая гостей, он сразу узнал ее, несмотря на маску. Он заметил, что она выглядела почти так же, как София Доротея; приветствуя его, она сжала его руку — напоминая, что ждет от него соблюдения уговора о встрече.

Была радость танца с Софией Доротеей, шепота нежностей. Могут ли они побыть наедине в этот вечер? Это было опасно, ибо Георг Людвиг был среди гостей. Он будет с Эрменгардой фон Шуленбург — но от его жены ожидалось, что она будет образцом благопристойности.

— Если представится случай… — прошептал Кёнигсмарк, но думал он о Кларе.

Он должен увидеть Клару. Он не смел подвести ее, ибо боялся этой женщины.

Она оказалась рядом, предлагая прогуляться в саду. Стояло лето, и лунный свет был чарующим. «Теперь, — подумала Клара, — сцена готова». Он думал, что она будет делать авансы и что именно это является целью их встречи. Правда, она могла бы сделать авансы, но главная цель заключалась не в этом.

— Итак, господин Граф, теперь вы меня избегаете.

— Мадам, никто не мог бы избегать вас. Вы — первая звезда ганноверского двора и…

— Покончим с этим! — хрипло вскричала Клара. — Я звала вас к себе сотней способов, и каждый раз вы уклоняетесь. Вас никогда не бывает в Монплезире…

— Мои обязанности, Графиня…

— А теперь послушайте меня, граф Кёнигсмарк. Наше знакомство было не совсем обычным, не так ли?

— Быть вашим… другом… это волнующий опыт, который мужчина никогда не забудет.

— Могу сказать, что вы оставили мне кое-что на память. Знаете ли вы, что я едва не распрощалась с жизнью, приводя себя в порядок после вашего отъезда?

— Я сожалею…

— И я тоже, Граф. Я пожалела, когда обнаружила, что понесла от вашей пылкости. А мужа не было… и Герцога не было… Славный мог выйти скандал, но я чуть не убила себя, чтобы избежать этого.

— Покорнейше прошу прощения, и я уверен, что после такого переживания вы никогда не захотите меня видеть.

Она подошла ближе; он ощущал ее сладострастное тело, ее намеки.

— Насчет этого я еще не решила, — прошептала она.

— Вскоре я ухожу с армией, — сказал он. — Солдатская жизнь…

— Вам нет нужды уезжать, если вы не хотите.

— Мой долг…

Он говорил ей, что не желает ее, и у нее возникло искушение дать ему пощечину. Но это не входило в план. «Я ненавижу его! — подумала она. — Он отказывает мне ради той женщины, этой глупой жеманной француженки. Что ж, посмотрим, сможет ли он продолжать свои тайные хождения в ее спальню. Если он не придет в мою, то не пойдет и в ее».

— Мой головной убор съехал. Пойдемте в этот павильон, чтобы я могла поправить его.

Он с беспокойством посмотрел на павильон. Это было не совсем то место, которое выбрали бы любовники: оно стояло немного на виду, и любой, кто находился внутри, был виден снаружи.

Клара поднесла руки к головному убору. С минуты на минуту Платен должен был подниматься по дорожке с Георгом Людвигом — если, конечно, Платен выполнит свою роль. Но она могла доверить ему делать то, что велено; вопрос был в том, удалось ли ему отвлечь Георга Людвига от Шуленбург?

Кёнигсмарк испытал облегчение от того, что с убором, похоже, и впрямь что-то стряслось; поначалу он думал, что она предложит уединиться в павильоне для объятий; он хорошо знал, что она способна на такое предложение.

— Могу я помочь? — спросил он.

— Думаю, нет. Ваши обязанности в дамской спальне обычно не сводились к поправлению головных уборов.

Она никогда не могла удержаться от грубого намека. Как она отличалась от Софии Доротеи. Если бы только они могли уехать вместе, пожениться! Он верил, что был бы счастлив изменить свой образ жизни. Он был уверен, что готов на все ради Софии Доротеи.

— Слушайте! Шаги! Сюда кто-то идет. Смотрите, мы выйдем через ту дверь и не встретимся с ними.

Клара стояла в лунном свете, спиной к мужчинам, идущим по дорожке к павильону. Она успела заметить, что это были ее муж и Георг Людвиг.

Они узнают Кёнигсмарка и фигуру в платье, точь-в-точь таком же, как у Софии Доротеи.

«Все идет по плану», — подумала Клара; и удовольствие от успеха ее маленького заговора возместило досаду от безразличия Кёнигсмарка.

— Перчатка, Ваше Высочество, — сказал Платен, останавливаясь и поднимая вышитую перчатку, которую уронила Клара.

— Явно принадлежит женщине, которая поспешно ушла, как только мы подошли.

Георг Людвиг посмотрел на перчатку и узнал в ней одну из тех, что сам привез из Фландрии. Он помнил, как его впечатлила превосходная работа.

— Это перчатка моей жены, — сказал он. — Кто был этот мужчина с ней?

— Это был граф Кёнигсмарк, Ваше Высочество.

— Он самый. Я отчетливо его видел.

Георг Людвиг продолжал смотреть на перчатку.

На следующий день он нанес редкий визит в покои жены.

София Доротея была удивлена и встревожена его появлением, но притворилась безразличной.

— Я пришел взглянуть на вышитые перчатки, которые привез вам из Фландрии. Я рассказывал о тонкой работе, которую там делают.

— Перчатки! — вскричала София Доротея в смущении. — Я… я потеряла одну.

Георг Людвиг угрюмо разглядывал ее.

— Прошлой ночью? — спросил он.

— Нет, несколько дней назад. Я спрошу фройляйн фон Кнезебек.

Элеонора прибежала на зов госпожи, и София Доротея спросила ее, когда впервые была замечена пропажа перчатки.

— Это было несколько дней назад, — сказала Элеонора. — Я помню, что говорила об этом.

Георг Людвиг мрачно смотрел на них, и в этот момент граф фон Платен попросил разрешения войти. Он поклонился Принцессе и протянул ей вышитую перчатку.

— Ее нашли, Ваше Высочество, в павильоне на балу графа Кёнигсмарка прошлой ночью.

— Но… я не понимаю…

Георг Людвиг взял перчатку у Платена и швырнул ее на стол.

— Достаточно, — сказал он; и удалился вместе с Платеном.

София Доротея и Элеонора фон Кнезебек с ужасом посмотрели друг на друга. Что это значит?

Изо дня в день София Доротея ждала, что Георг Людвиг начнет действовать, но он молчал; и на самом деле, по прошествии нескольких недель, казалось, забыл об инциденте с перчаткой. Он был глубоко увлечен Эрменгардой, и их видели вместе повсюду. Она умела поднять Георгу Людвигу настроение, и оттого он казался менее грубым.

Кёнигсмарк, узнавший об истории с перчаткой от Софии Доротеи, прекрасно понимал, что произошло, но не хотел говорить ей, что был в павильоне с Кларой. Он стыдился своего двуличия и оттого стал более безрассудным, стремясь рассказать всему миру, как сильно он любит и уважает Софию Доротею.

Однажды вечером за карточным столом в большом зале, когда в игре возникла пауза и речь зашла о Саксонии, он упомянул, что Курфюрст находится под каблуком у любовницы, а его жена ничего не значит; затем он перешел к разговору о дрезденском дворе — о великолепии балов и банкетов. Они превосходили, рассказывал он слушателям, все, что когда-либо видели в Ганновере.

Георг Людвиг, сидевший за столом с Эрменгардой, сверлил его тяжелым взглядом, ибо Кёнигсмарк олицетворял все, что Георг Людвиг не любил — элегантность и красноречие, все черты легендарного романтического героя.

— Если вам так нравится Саксония, почему вы оставили ее ради Ганновера? — неожиданно прорычал он.

Кёнигсмарк метнул на него взгляд, полный отвращения.

— Потому что, — сказал он, — мне было невыносимо видеть, как прекрасная жена страдает от поведения мужа, который пренебрегает ею ради наглой и ничтожной любовницы.

Послышался вздох изумления. Эрменгарда нервно хихикнула, а Георг Людвиг выглядел так, словно собирался что-то сказать, но передумал.

Последовала тишина, пока не раздали карты.

Клара, услышав об этом инциденте, ждала действий Георга Людвига. Сначала случай с перчаткой, а теперь выходка Кёнигсмарка! «Глупец, — подумала Клара. — Разве он не знает, что Георг Людвиг — самый мстительный человек в Ганновере? То, что он пропустил дерзость мимо ушей, не означает, что он ее забыл. Тебе припомнят это, мой красивый ухажер, во веки веков!»

Она обсудила это с Платеном, который придерживался мнения, что Георгу Людвигу просто все равно, есть ли у его жены роман с Кёнигсмарком.

Однако он согласился с Кларой, что Принц отложит это дело в долгий ящик, чтобы припомнить позже.

Любовники уверяли друг друга, что инцидент с перчаткой не будет иметь последствий. Свидания устраивались; они занимались любовью; они говорили об опасностях, и в минуту слабости, когда Кёнигсмарк почувствовал, что не хочет иметь секретов от Софии Доротеи, он рассказал ей, как Клара настояла на прогулке с ним в саду и привела его в павильон, где была найдена перчатка.

Это пробудило ревность Софии Доротеи, которую пришлось успокаивать; но он знал, что поступил правильно, рассказав ей, потому что теперь им обоим следовало остерегаться Клары как никогда прежде.

— Она опасная женщина, — сказал Кёнигсмарк. — Не будем об этом забывать.

Они думали о беде, которую она могла навлечь; но страх и неизвестность делали их встречи еще дороже.

Они лихорадочно планировали встречи, снова и снова.

ИЗГНАНИЕ ИЗ ЦЕЛЛЕ

Эрнст Август наконец исполнил свое заветное желание. Ганновер стал Курфюршеством, а он — его Курфюрстом. Многолетние интриги принесли свои плоды. Он знал, что не смог бы добиться этого без богатства своего брата Георга Вильгельма и без той помощи, которую они смогли оказать Императору. Но слава принадлежала ему; он стал богаче и могущественнее, чем смел надеяться. И на какое-то время он забыл о своих тревогах. Он не задавался вопросом, что делает Максимилиан в Вольфенбюттеле; насколько его поддерживает брат Кристиан; он подавил свое разочарование в Софии Доротее, к которой всегда питал слабость. Он предался радости празднования своего великого достижения. Клара была лишь рада помочь ему.

Кёнигсмарк был неспокоен. Он не был трусом, но дело Мольке потрясло его. Он знал, что, будучи любовником Софии Доротеи, ходит по краю пропасти. Он постоянно проклинал себя за то, что нажил врага в лице Клары фон Платен. Бывали времена, когда он был уверен, что с готовностью умрет за Софию Доротею, а бывали и другие, когда уверенность покидала его. Если бы он мог жениться на ней, он бы с радостью сделал это, и был уверен, что смог бы стать верным мужем. Находясь рядом с ней, он был тем рыцарственным и преданным возлюбленным, каким она его считала. Но когда ее не было рядом, он колебался.

Он был авантюристом, оппортунистом; он не мог изменить свой характер только потому, что влюбился. Как же его метало из стороны в сторону! Временами он планировал сбежать вместе с ней; в другие моменты подумывал сбежать без нее.

Поскольку она была романтична, а он расчетлив, поскольку она в своей простоте любила его за тот идеал мужественности, которым сама же его и наделила, она не могла знать его по-настоящему. Но он-то знал себя; и так как она значила для него больше, чем кто-либо другой в жизни, он отчаянно пытался соответствовать ее идеалу.

Тайные проникновения в ее покои под покровом ночи, романтические спуски из ее окна ранним утром… все это было сплошной романтикой. Но он всегда помнил об опасности и гадал, не станет ли приключение этой ночи последним. Иногда он говорил себе, что он глупец.

Так жил Кёнигсмарк — разрываясь между благоразумным желанием бежать от опасности и экстазом жизни рядом с ней.

Хильдебранд, секретарь и доверенное лицо Кёнигсмарка, ждал Графа, когда тот вошел в дом. Он сообщил господину, что прибыл гонец из Саксонии.

Кёнигсмарк велел принять человека немедленно, и когда тот вошел и вручил письма, Граф унес их в свои личные покои, чтобы сразу же прочесть.

Одно из писем было от его друга Фридриха Августа, наследника Курфюршества Саксонии; но, читая строки, Кёнигсмарк понял, что его друг уже вступил в права наследования.

Его брат Георг Фридрих умер от оспы, и Фридрих Август стал его преемником. Ему нужны были друзья рядом, и Кёнигсмарка ждал теплый прием в Дрездене.

Это было неожиданно. Курфюрст Георг Фридрих был мужчиной в самом расцвете сил, полным жажды жизни; в то время им управляла его прекрасная любовница графиня фон Рохлиц, властная двадцатиоднолетняя особа, которая надменно заявила, что не будет жить при одном дворе с женой своего любовника; в результате Курфюрстину попросили удалиться. Графиня казалась непобедимой, пока не столкнулась с врагом, которого не смогла одолеть. Оспа убила ее, а ее любовник, который в своей преданности не отходил от ее постели, заразился и умер менее чем через две недели после нее.

— В такое время я должен быть со своим другом Фридрихом Августом, — сказал Кёнигсмарк.

Отсутствие в Ганновере, полагал он, даст ему время решить, как строить свою жизнь дальше, ибо вечно продолжаться это неудовлетворительное положение не могло. София Доротея была готова сбежать с ним, он верил в это, и хотел уехать на время, чтобы обдумать эту захватывающую, но крайне опасную возможность.

Через несколько недель после получения писем Кёнигсмарк был уже на пути в Дрезден.

София Доротея горестно тосковала по нему. Жизнь без него пуста, говорила она Элеоноре фон Кнезебек.

— Иногда мне кажется, что он никогда не вернется, — сказала она. — Теперь, когда между нами расстояние, он поймет, как мудро было бы остаться в стороне.

— Он вернется.

— Если бы ты любила меня, ты бы молилась, чтобы он этого не делал.

— В то время как вы сами будете молиться о его возвращении?

— Довольно! Я хочу выбраться из дворца. Пойдем прогуляемся в садах.

Прогулка по садам, которые, хоть и не были устроены с таким вкусом, как в Целле, зато отличались большей красочностью, была приятна.

Люди приседали в реверансах, когда она проходила мимо, и среди них была одна женщина, которая прежде жила в великой бедности и которой Принцесса приказала посылать еду и одежду. Она узнала эту женщину, выглядевшую теперь вполне зажиточной, и остановилась, чтобы выразить свое удовольствие. Женщина присела в глубоком реверансе и пробормотала, что никогда не забудет добра, сделанного ей Принцессой. Она была повитухой и недавно поправила свое состояние, приняв очень важного ребенка.

— Рада это слышать, — сказала София Доротея.

— Но, — заявила женщина, — я никогда не забуду свою истинную благодетельницу, и если бы я могла что-то сделать для Вашего Высочества, то в первую очередь желала бы служить вам.

Элеонора фон Кнезебек не могла пропустить мимо ушей столь загадочное замечание и позже разыскала женщину, чтобы выяснить, что та имела в виду. Ей рассказали, что повитуха недавно приняла у фройляйн фон Шуленбург дочь, отцом которой был Георг Людвиг. Это держалось в тайне, но если Принцессе было полезно знать об этом, женщина не собиралась скрывать правду от нее.

Элеонора фон Кнезебек не могла удержать такую новость при себе и вернулась, чтобы рассказать Принцессе о своем открытии.

София Доротея слушала с каменным лицом. Но когда она подумала о том, что они с Кёнигсмарком сочли благоразумным расстаться, в то время как Георг Людвиг выставляет свою любовницу напоказ всему двору и втайне заводит с ней ребенка, ее охватил внезапный гнев. Не раздумывая, она направилась в покои мужа.

Она застала Георга Людвига одного и импульсивно выпалила:

— Я только что узнала, что ваша подруга Шуленбург подарила вам дочь.

— Вас это удивляет? — спросил он.

— Нет, но это меня потрясает.

— Вы дура.

— А вы — развратник.

Георг Людвиг не ответил. Он зевнул, не прикрывая рта.

— Манеры у вас — как у конюха, а нравственность — как у петуха. Вы грубы, неотесаны… и я не понимаю, как даже это глупое создание может притворяться, что питает к вам какую-то привязанность. Конечно, нет. Полагаю, она считает умным, что весь двор смеется над вашими выходками. Ей нравятся награды… и, конечно, если вы платите достаточно щедро…

Георг Людвиг тяжело надвинулся на нее.

— Закройте рот.

— Я буду говорить, если пожелаю. Кто-то должен сказать вам то, что все говорят у вас за спиной. Ваше место не при дворе. Оно… Ох!

Он вскинул руку и ударил ее по лицу.

Она отшатнулась, на щеке проступил красный след. Затем она сказала:

— Как это похоже на вас. Вы не умеете говорить разумно. Вы умеете только скандалить. Ваше место в таверне… вы и ваша глупая Шуленбург…

Георг Людвиг был по-настоящему разгневан. Она могла победить его в словесной перепалке, но физически он был хозяином положения и собирался показать ей это. Он схватил ее за горло; она закричала, поняв, что он собирается сделать; она упала на колени; его руки сжимали ее горло, и она ловила ртом воздух.

Он убивал ее; она видела ненависть в его выпученных глазах. Она пыталась схватить его за руки, но ничего не могла поделать; сознание покидало ее. «Это конец, — подумала она. — Он убивает меня».

Кто-то ворвался из прихожей. Послышались испуганные крики. Георг Людвиг отпустил ее; она без чувств рухнула на пол и осталась лежать неподвижно.

Какой скандал! Ссора между Кронпринцем и Кронпринцессой, едва не приведшая к убийству!

— Она такое буйное создание! — заявила Клара Эрнсту Августу. — Все дело в ее французской крови.

— Похоже, что буйство исходило от Георга Людвига, — заметил Эрнст Август.

— Естественно, он оказался сильнее. Боюсь, мы навлекли беду на двор, когда привели сюда это создание.

Хотя Эрнст Август был склонен проявить снисходительность, герцогиня София винила во всем Софию Доротею.

— Похоже, она устроила сцену из-за любовницы мужа, — сказала София. — Разве она не понимает, что эта мелочь не имеет значения? Она пренебрегает своим долгом жены, когда ведет себя так глупо.

Сама София Доротея безучастно лежала в своей спальне, где отец посоветовал Георгу Людвигу навестить ее, что тот и сделал. Он спросил, как она себя чувствует, словно повторял неприятный урок, почти не обратил внимания на ответ, а затем молча посидел у ее кровати десять минут — предположительно, именно столько, сколько ему было велено, — после чего вскочил с явным облегчением и ушел.

София Доротея тихо плакала, когда свекровь подошла к ее постели.

— Прошу тебя, успокойся, — сказала герцогиня София. — Мы знаем, к чему привела тебя та вспышка гнева. Я пришла сказать тебе, что как только ты будешь в состоянии путешествовать — а врачи говорят, что это случится через день или два, — ты поедешь со мной в Херренхаузен на отдых. Уверена, это именно то, что тебе нужно.

Херренхаузен! И с герцогиней Софией!

Не будь она в такой апатии, что ей было почти все равно, что с ней станет, она бы рассмеялась с горечью или разрыдалась от отчаяния.

Херренхаузен — этот маленький замок, окруженный парком, к которому вели липовые аллеи, — был горячо любим герцогиней Софией, и с тех пор как у нее появились лишние деньги, она расширила и украсила его, хотя и не успела сделать все, что задумывала. В Херренхаузене она была счастливее, чем где-либо; там она могла вести жизнь, которая ей нравилась; там она могла приглашать мужчин и женщин, чьими интеллектуальными достижениями восхищалась и которым не было места в Ганновере, где, можно сказать, правила Клара фон Платен. Здесь она могла читать литературу многих стран, ибо была опытным лингвистом и, помимо немецкого, говорила на голландском, французском, итальянском и — конечно, лучше всего — на английском. Она любила обсуждать искусство, философию и литературу, и именно в Херренхаузене у нее была такая возможность.

В Херренхаузен она приехала с Софией Доротеей. «Может быть, — думала она, — мне удастся что-то вылепить из этой девчонки. Она умна, куда умнее, чем когда-либо будет Георг Людвиг; и ее воспитали так, чтобы она ценила искусство». Но девчонка была, как называла это София, истеричкой, что, по ее мнению, было следствием воспитания в Целле. Герцогиней Элеонорой Целльской можно было восхищаться за ее культуру, но она вырастила единственного ребенка в тепличной атмосфере, заставив поверить, что жизнь намного проще, чем есть на самом деле. София Доротея ожидала, что каждый брак будет похож на брак ее родителей. В те дни, когда София Доротея жила в Целле, отец души не чаял в ее матери, и между ними царило полное согласие. Потребовались годы упорного труда и тщательного планирования, чтобы разрушить эту гармонию, и это удавалось, но София Доротея не видела этого и все еще искала в собственном браке то совершенство, которое видела у родителей.

Герцогиня София не приглашала гостей в Херренхаузен в это время. Она хотела очень серьезно поговорить с невесткой, внушить ей чувство своего положения не только по отношению к Георгу Людвигу, но и как будущей Курфюрстине Ганновера.

Они разговаривали за рукоделием, ибо Герцогиня верила, что нужно шить для бедных и нельзя терять времени даром.

— Ты вела себя очень глупо, — сказала она Софии Доротее. — Георг Людвиг мог причинить тебе вред.

— Он уже это сделал.

— Чепуха, ты скоро оправишься от пары синяков.

— Оскорбление… унижение!

— Чепуха. Мы прикажем забыть об этом инциденте, и так оно и будет.

— Его поведение с фройляйн фон Шуленбург забыть будет нелегко.

— В этом ты глупа. Я не понимаю, как жены могут быть недовольны своими мужьями. Сколько бы мой муж ни изменял, это бы меня не встревожило. Для мужчины не считается дурным тоном водиться с любовницами — особенно если он занимает высокое положение.

София Доротея уставилась на свекровь.

— Я никогда не слышала подобных взглядов и не ожидала услышать.

— Это потому, что тебя воспитывали не в соответствии с рангом, который теперь твой.

— У меня было очень счастливое детство. Я нежно люблю родителей, а они любят меня. Какое воспитание может быть лучше этого?

— То, что дает понимание реальности и того, что на самом деле происходит в мире. Твоя домашняя жизнь сослужила тебе плохую службу, но теперь ты усвоила урок. Я бы хотела, чтобы ты поняла: я не потерплю твоих ссор с мужем из-за такого пустяка, как содержание любовниц. Это выказывает упрямство и дурной нрав и совершенно неподобающе.

— А что насчет Георга Людвига? Его поведение было подобающим?

— Он мужчина, и не жене его судить. Ты поступила глупо, и я прошу тебя больше так не делать.

— Я хочу поехать к родителям. Думаю, я бы быстро поправилась, если бы могла.

— Посмотрим. Я спрошу у Герцога, позволит ли он это.

— Позвольте мне вернуться в Ганновер и поговорить с Герцогом.

— В этом нет нужды. Я передам ему твое пожелание, и мы попросим его согласия. А теперь прошу тебя, продолжай работу. На эту одежду уходит слишком много времени. Мы скоротаем время за беседой, и я расскажу тебе, что сейчас происходит в Англии.

София Доротея думала: «Да, вот и ответ. Я поеду домой в Целле. Я возьму детей с собой и расскажу родителям все, что произошло. Тогда они не позволят мне вернуться. О да, я поеду домой в Целле».

— Разве это не чрезвычайное положение дел? — говорила Герцогиня. — Яков бежал… а Вильгельм… человек, за которого он выдал свою дочь… теперь на троне. Конечно, если бы у Карла был законный сын, этого бы никогда не случилось. Я знала, что будут неприятности, когда Карл умер. А теперь слушай внимательно: если у Вильгельма и Марии не будет детей, и у Анны тоже… ты знаешь, что это будет означать для тебя?

«Если я все расскажу дорогим Маман и Папа, они не откажутся позволить мне вернуться, — думала София Доротея. — Когда они узнают, что он едва не убил меня…»

— Ты слушаешь? Или для тебя это слишком сложно для понимания? Признаю, поначалу это может сбить с толку. Я следующая в очереди престолонаследия, ибо сын Якова в расчет не идет. После Анны я должна стать Королевой Англии. Не могу представить большей чести. И суть в том, что, когда я умру, Георг Людвиг станет Королем, и это сделает тебя Королевой Англии.

— Королева Англии, — повторила София Доротея, едва понимая, что говорит.

Вот он, ответ: домой в Целле, и, достигнув этого убежища, никогда не возвращаться, остаться там навсегда.

Эрнст Август жалел свою невестку. Он пожалел бы любого, кто состоит в браке с Георгом Людвигом, к тому же она была таким прелестным созданием. Если она хочет поехать домой навестить родных, пусть едет — и детей возьмет с собой.

Узнав, что дочь едет, герцогиня Целльская с восторгом принялась за приготовления; но поведение Софии Доротеи выдало ее истинные намерения, а шпионы Клары исправно докладывали ей обо всем, поэтому она поспешила уведомить Бернсторфа, что он должен подготовить герцога Вильгельма.

Клара и Бернсторф встретились на полпути между Ганновером и Целле, и Клара объяснила, что высокомерная юная София Доротея, и без того выказавшая отсутствие любви к мужу, устроила ему постыдную сцену из-за того, что он завел любовницу. Теперь она едет домой, чтобы рассказать обо всем «Маман и Папа».

— Вы многим обязаны Ганноверу, — напомнила Клара Бернсторфу, который был готов признать этот факт.

Теперь он был землевладельцем и мог бы, если пожелает, завершить карьеру в Целле и поселиться в собственном имении. Однако Клара указала, что Эрнст Август не одобрит подобного шага. Бернсторфу хорошо заплатили за его роль в устройстве брака, и теперь его долг — оставаться на посту и служить своему покровителю ради чести... и дальнейшего финансового вознаграждения.

Поэтому вместо того, чтобы жить в своих имениях, он довольствовался тем, что приумножал их и следил за тем, чтобы в Целле помнили о желаниях Эрнста Августа. Задачей Бернсторфа было постоянно создавать трения между Герцогом и Герцогиней, всегда быть наготове и указывать на моменты, когда казалось, что Герцогиня берет управление на себя. Он преуспел: Георг Вильгельм теперь почти никогда не обсуждал государственные дела с женой и почти по-детски настаивал на своем, даже во вред себе.

Элеонору печалил этот разлад, и она все больше обращалась душой к дочери и внукам, с которыми виделась так часто, как это было возможно. Но, конечно, визиты эти были недостаточно частыми. Герцогиня София никогда ее не любила, и потому Элеонора никогда не чувствовала себя желанной гостьей в Альте Пале или Херренхаузене; и хотя София Доротея приезжала в Целле с детьми при любой возможности, естественно, ее обязанности Кронпринцессы Ганновера не позволяли этим визитам быть частыми.

— Вы должны сказать Георгу Вильгельму, что его дочь ведет себя безрассудно и глупо, — настаивала Клара. — Она оттолкнула Эрнста Августа, вступив в заговор с младшими сыновьями — даже против собственного мужа. Она выказывает неприязнь к мужу, а потом впадает в истерику из-за того, что он заводит любовницу. Было бы хорошо, можете передать Георгу Вильгельму, чтобы во время этого визита он призвал дочь к ответу за ее поведение.

Бернсторф заверил Клару, что ей нечего опасаться. Он подготовит Георга Вильгельма; на том они расстались, и Бернсторф поскакал обратно в Целле, обдумывая жалобы, которые изложит своему господину, в то время как Клара отправилась в Ганновер.

Герцогиня Целльская была в восторге от приезда дочери. Она с нетерпением ждала, когда трубач на башне возвестит о прибытии, и, не успел кортеж из Ганновера достичь подъемного моста, выбежала навстречу, чтобы обнять дочь.

— Моя дорогая! Ну как ты? Ты выглядишь бледной! Это все дорога?

Герцогиня знала, что дело не только в дороге, и гнев на мгновение заглушил радость — гнев на тех, кто посмел сделать ее любимицу несчастной.

— А дети! — Глаза Герцогини наполнились слезами. — Какой маленький мужчина этот Георг Август! А где моя крошка София Доротея?

Она поцеловала девочку.

— Как ты похожа на маму, любовь моя, когда та была малышкой. Нет, сударь мой Георг Август, я про вас не забыла!

Дети были здоровы. О них беспокоиться не стоило. Озадачивала ее дочь. Няньки увели детей в приготовленные для них покои, а сама Элеонора повела Софию Доротею в ту анфиладу комнат, столь знакомую ей. Наблюдая, как дочь присела на кровать в алькове и оглядела комнату, задержав взгляд на четырех амурах, Элеонора поняла: София Доротея желает, чтобы это был не просто визит.

Она села на кровать рядом с дочерью.

— Как чудесно, что ты вернулась, родная.

София Доротея тихо плакала.

— Я была так счастлива здесь… — прошептала она. — Нигде больше… я не была так счастлива.

— Моя милая.

— О, Маман, если бы ты не была так добра ко мне, если бы любила меня меньше, если бы у меня не было идеальной матери, быть может, мне было бы легче все это вынести.

— Расскажи мне все.

— Я хочу вернуться домой, — всхлипнула Доротея. — Хочу никогда не уезжать, а остаться с тобой до конца жизни.

Пока Элеонора баюкала дочь, словно ребенка, она строила планы на будущее.

Втроем они собрались в комнате, которая раньше служила классной. Там, за столом, София Доротея и Элеонора фон Кнезебек учили уроки; они сидели у окна, глядя на ров, с восторгом вдыхая аромат цветущих лип или наблюдая, как ветви кланяются и раскачиваются на зимнем ветру. «Та же классная комната, все такое знакомое, — подумала София Доротея, — но от тех дней мира и удовольствия меня отделяет целая жизнь».

Вот ее мать, растерянная, словно гадающая, что могло привести к такой перемене, больше не всемогущая и не всеведущая, напуганная женщина, готовая молить за дочь. Но именно отец изменился, перестав быть той благосклонной фигурой из детства. Улыбка его была настороженной; теплота ушла из его взгляда. Иногда, когда он говорил, казалось, что он повторяет заученный урок.

Мать говорила:

— Но, конечно же, ты не хочешь, чтобы наша дочь сносила эти оскорбления... И более того! Георг Людвиг мог убить ее.

— Ты принимаешь это слишком близко к сердцу, дорогая. Софии Доротее нужно лишь вести себя с достоинством... брать пример со свекрови.

— Клара фон Платен никогда не ставила себя выше герцогини Софии, — вставила София Доротея.

— А эта женщина ставит себя выше тебя?

— Георг Людвиг игнорирует меня и постоянно находится с ней.

— Ты слишком импульсивна. Держись от них подальше.

— Но, — сказала герцогиня Элеонора, — нашу дочь оскорбляют Георг Людвиг и эта женщина.

— Говорю тебе, ты создаешь проблемы там, где их нет. И я слышал не самые лучшие отзывы из Ганновера о твоем поведении, дочь моя. Похоже, ты участвовала в заговорах — опасных заговорах — со своими деверями.

— Это ложь... выдуманная моими врагами.

— И все же прискорбно, что ты навлекла на себя подозрения. Должно быть, ты вела себя неосмотрительно.

— Вы встаете на их сторону против меня! — недоверчиво воскликнула София Доротея.

— Дитя мое, ты вела себя довольно глупо. Ты не можешь бросить мужа только потому, что решила, будто тебе больше хочется жить в родном доме.

София Доротея увидела ужас на лице матери и подумала: «Значит, мне здесь не остаться. Это больше не мой дом».

Ей было страшно. Ей нужно было, чтобы ее взяли под защиту. Она не могла объяснить им: «Я боюсь... боюсь будущего, когда вернется Кёнигсмарк. Я не знаю, что тогда случится... но если бы вы позволили мне остаться здесь... защитили меня от оскорблений мужа... от моей собственной глупости... возможно, я смогла бы наладить свою жизнь. Мать нужна мне как никогда прежде... вы оба нужны мне».

— Ты не можешь здесь остаться, — продолжал Георг Вильгельм. — Это должен быть лишь краткий визит... и ничего более. Даже долгое пребывание вызовет сплетни.

Мать встала; в ее глазах читался гнев; но София Доротея перехватила ее руку. Она чувствовала, что решение принято. Пути назад не было. Все, чему суждено случиться в будущем, решилось в этот миг.

— Не проси за меня, Маман, — сказала она. — Я не желаю оставаться там, где мне не рады.

— Георг Вильгельм, это же наша любимая дочь... — вскричала Элеонора.

Он не смотрел на них; он боялся, что, взглянув, проявит слабость, ибо любил их, и, как и дочь, был бы счастлив вернуться к прежним дням мира и довольства. Но тогда они управляли им. Он был ленив, уступал во всем, был посмешищем при дворе брата и при своем собственном. Ему нужно было показать себя мужчиной, главой дома, чье слово — закон.

— Я уже сказал тебе, — произнес он. — Это краткий визит. На следующей неделе София Доротея должна вернуться в Ганновер к мужу. А если он заводит любовницу... — Георг Вильгельм пожал плечами. — Это обычное дело. И ей следует обратить внимание на собственные недостатки, а не бежать в Целле жаловаться нам.

С этими словами он оставил их.

Они молчали, лишь глядя друг на друга. Затем София бросилась в объятия матери. Элеонора как могла утешала дочь. Она страдала вместе с ней — испытывала ту же муку и опустошение.

«Брошена собственной семьей!» — подумала София Доротея. Она никогда не поверила бы, что такое возможно. Знакомые комнаты утратили свое очарование. Они больше не были той гаванью, какой она их всегда считала. Зловещая атмосфера царила там, где раньше все казалось таким родным. Она ненавидела их, сказала она себе, даже больше, чем свои покои в Ганновере. По крайней мере, там она и не ожидала найти покой и утешение.

Мать старалась успокоить ее. Она должна вернуться в Ганновер, указывала она. Она должна попытаться быть счастливой.

Попытаться быть счастливой? Разве это возможно... в браке с Георгом Людвигом? О, дело не в том, что мать не понимала, просто она, как и София Доротея, знала, что потерпела поражение.

Она отдала бы жизнь за дочь, но что она могла дать, кроме совета? Поведение Георга Вильгельма ранило и сбивало ее с толку не меньше, чем саму дочь.

— Мы должны уехать отсюда, — сказала София Доротея Элеоноре фон Кнезебек, — и чем скорее, тем лучше. Было ошибкой приезжать. Я нашла здесь лишь новые несчастья.

Элеонора фон Кнезебек занялась приготовлениями. София Доротея холодно попрощалась с отцом и тепло — с матерью, и, гордо подняв голову, села в карету с детьми, Элеонорой фон Кнезебек и немногими слугами, которых привезла с собой.

Герцогиня Целльская смотрела вслед карете, пока та не скрылась из виду, а затем ушла в свои покои и осталась там. В своем кабинете Георг Вильгельм закрыл лицо руками. Он тоже был несчастен; но он был прав, твердил он себе. Союз с Ганновером нельзя разрывать ради прихоти избалованного ребенка.

Расстояние между Ганновером и Целле было невелико, и по пути путешественникам предстояло проехать мимо Херренхаузена. Когда показался замок, стража остановила экипаж и сообщила Софии Доротее, что Герцог и Герцогиня явно находятся в резиденции, и трубач уже возвещает о их прибытии.

София Доротея откинулась на обитую тканью спинку сиденья и закрыла глаза. Они узнают, что она умоляла родителей позволить ей остаться с ними; и узнают, что ей отказали. Она представила хитрые взгляды Клары фон Платен, суровый взор герцогини Софии, и поняла, что в своем нынешнем убитом горем состоянии не сможет встретиться с ними.

— Поезжайте дальше! — крикнула она. — Прямиком в Ганновер.

Кучер стегнул лошадей. Они продолжили путь. София Доротея закрыла глаза и не взглянула на Херренхаузен, когда они проезжали мимо.

— Это оскорбление! — вскричала Клара. — Она намеренно выказывает тебе пренебрежение.

Эрнст Август нахмурился. Раньше он был склонен благоволить девушке, потому что она была так хороша собой, но после дела Мольке его чувства к ней переменились.

В глубине души он не верил, что она виновна в сговоре с целью его убийства; но она была дружна с Мольке и Максимилианом. А теперь она создавала проблемы с Георгом Людвигом. Георг Людвиг едва не убил ее, но, должно быть, она сама спровоцировала нападение. А потом она побежала домой к родителям просить у них приюта.

Она доставляла хлопот, эта девица, а он не любил хлопот.

Он пожал плечами, но Клара, внимательно наблюдавшая за ним и так хорошо его знавшая, проследила ход его мыслей.

Отвергнутая родителями. В немилости у Эрнста Августа. Нелюбимая мужем. Кёнигсмарк далеко. София Доротея никогда не была так уязвима, как сейчас.

Настало ли время нанести удар?

Если представится возможность, Клара будет готова.

ТРАГЕДИЯ В ЛАЙНЕШЛОСС

Кёнигсмарк вернулся в Ганновер. Пребывание в Дрездене подтолкнуло его к решению. Он устал от разгульной жизни; он хотел только одного — быть с Софией Доротеей. Теперь он был в этом уверен. Вдали от нее для него не существовало счастья.

Он собирался проявить дерзость и безрассудство и увезти ее прочь из Ганновера, туда, где они могли бы счастливо жить вместе простой жизнью.

При дворе его встретили без восторга. Одной из причин стали вести о его болтовне в Дрездене; это привело в бешенство Кронпринца и его любовницу, и те, кто хотел угодить им, тоже должны были притворяться возмущенными. Он принял должность в армии Саксонии, имея чин в Ганновере. Рано или поздно от него потребуют объяснений.

Когда Клара увидела его, желание заставило ее забыть ненависть. Если он вернется к ней, снова станет ее любовником, она простит ему все. Что же до Софии Доротеи, то потеря Кёнигсмарка станет ей наказанием. Этого достаточно для любой женщины, решила Клара. С каким наслаждением она будет выставлять напоказ свою связь с этим мужчиной перед лицом Софии Доротеи; она навестит ее и будет обсуждать его достоинства, как он обсуждал ее со своими друзьями в Дрездене.

Она подстерегла его и загнала в угол в день его возвращения. Ярко накрашенная, в соблазнительном платье, она преградила ему путь в одной из прихожих дворца.

— Итак, вы вернулись. — Она стояла совсем близко, положив руку ему на предплечье. — Я рада вас видеть.

Кёнигсмарк смотрел поверх ее головы.

— Для меня это честь. — Голос его был холоден.

— Вы должны навестить меня в Монплезире.

— Боюсь, у меня нет времени для такого визита.

В глазах Клары вспыхнули злые огоньки.

— Будете слишком заняты в другом месте?

— Надеюсь, что так, — ответил он.

— А если бы я пообещала вам…

— Ничто из того, что вы могли бы мне пообещать, не заставит меня передумать.

Почему она стоит здесь и сносит оскорбления? — спрашивала себя Клара. Почему она не осыпет его бранью, не назовет предателем, сплетником — худшим из клеветников, предающим тайны спальни?

Она ненавидела его, и все же желание терзало ее неистовой мукой.

Он холодно поклонился и прошел мимо.

С Кёнигсмарком покончено, решила Клара. Она больше не могла терпеть его присутствия в Ганновере. Он ясно дал понять, что никогда больше не будет ее любовником.

«А если, — сказала себе Клара, — он не будет моим любовником, то не достанется никому другому».

Каждую ночь она представляла его с другими женщинами, где бы он ни был — по всей вероятности, с Софией Доротеей. Как она могла вынести это? И подумать только, что он предпочел Софию Доротею, это хорошенькое создание без характера, без опыта! Это было невыносимо.

В порыве страсти она села и написала письмо. Она знала почерк Софии Доротеи и без труда могла набросать записку, которую даже тот, кто получал от нее много писем, принял бы за подлинную. Письмо было адресовано Кёнигсмарку: в нем говорилось, что он должен прийти к ней этой ночью в Лайнешлосс. Это было крайне важно.

Затем она послала за одной из своих шпионок в свите Софии Доротеи и велела передать письмо Кёнигсмарку со словами, что Принцесса просила вручить его лично.

Становилось поздно. Эрнст Август скоро должен был отойти ко сну. Клара сказала:

— Мне нужно поговорить с тобой наедине.

Затем она поведала ему о своих опасениях, если не будут приняты срочные меры.

— Ты слишком терпим к негодяям, — сказала она ему. — В последние месяцы Кёнигсмарк показал, что он не друг Ганноверу. Теперь у меня есть доказательства. Он планирует сбежать с Софией Доротеей.

— Невозможно.

— Разве? Он навещает ее сегодня ночью. Он проведет с ней ночь, занимаясь любовью и строя планы. Они собираются покинуть Ганновер и искать убежища в Вольфенбюттеле.

Вольфенбюттель! Упоминания этого имени было достаточно, чтобы вызвать гнев Эрнста Августа.

— Какой скандал! Как ты думаешь, что о нас скажут в Ганновере? Скоро они поднимутся против нас. И все потому, что ты отказывался верить в то, что творится у тебя под носом. Я думала, дело Мольке послужит предупреждением, но ты отказывался верить в дурное о своей прекрасной невестке. Она не могла поступить дурно. Нет! Лишь принимать любовника по ночам, лишь планировать побег, лишь плести заговоры против тебя, который выказывал ей только доброту.

— Ты уверена, что она принимает Кёнигсмарка сегодня ночью?

— Абсолютно уверена. Есть только один выход — арестовать его, когда он будет выходить из ее покоев. Тогда ты увидишь, что все сказанное мною — правда.

— Да, арестуй его.

— Предоставь это мне, — сказала Клара. — Нам не нужен скандал. Я проинструктирую стражу, которая его арестует. Мы сделаем это как можно тише. Мы не хотим, чтобы вся Европа знала, что Кронпринцесса принимает любовника в своей спальне. Если это станет общеизвестным, возникнут сомнения в отцовстве ее детей. Ты доверишь мне этот арест?

Эрнст Август кивнул.

— Я знаю, почему ты хочешь взять это на себя, Клара. Он очень красивый мужчина. Ты хочешь, чтобы с ним обошлись мягко.

— Я хочу убедиться, что сделаю все наилучшим образом для тебя.

В небольшой комнате в Лайнешлосс Клара сбросила плащ и предстала перед четырьмя алебардщиками, которых призвала туда.

Свет свечей отбрасывал мерцающие отблески на кувшин с вином, стоявший на столе.

Клара достала документ, под которым Эрнст Август поставил свою подпись.

— Вы будете ждать в коридоре рядом с покоями Принцессы Ганноверской, — сказала Клара, — пока не увидите выходящего мужчину. Ему придется пройти по коридору, и вы будете поджидать его. Приказ Курфюрста таков: он должен быть схвачен... живым или мертвым.

— Живым или мертвым! — повторил предводитель отряда.

— Подкрепитесь, — сказала Клара, указывая на кувшин. — Он может попытаться защищаться. Он будет в отчаянии.

— Мы выполним приказ Курфюрста, Графиня, — последовал ответ. — Мы возьмем его... живым или мертвым.

Клара оставила их и пошла ждать в маленькую комнатку неподалеку. В голове непрошено возникали картины; она пыталась отогнать их, но не могла. София Доротея и Кёнигсмарк сейчас вместе...

Переодетый в старую куртку и грубый коричневый плащ, Кёнигсмарк пробрался в Лайнешлосс. В кармане он нес записку, которая, как он полагал, была от Софии Доротеи. Должно быть, случилось нечто чрезвычайное, раз она пошла на такой риск; но сейчас это его не волновало. Он снова будет с ней; и теперь, когда он был здесь, ему казалось, что ничто на свете, кроме этого, не имеет значения. Он любил Софию Доротею. Он стал другим человеком, не тем беспечным авантюристом из прошлого. Он был слаб и глуп, даже полюбив ее, но он собирался порвать со старой бессмысленной жизнью; он не мог сделать это одним махом. Но теперь он знал, что со временем сделает это, потому что ничто в мире не имело значения, кроме их счастья. Сегодня ночью он убедит ее бросить всё и бежать с ним.

Он вошел в замок и направился в крыло, где, как он знал, располагались покои Принцессы. Он быстро прошел через риттерзал — рыцарский зал — в меньший зал поблизости; теперь он видел дверь, ведущую в апартаменты Принцессы.

Он стремительно подошел к ней и тихонько поскребся. Дверь открыла Элеонора фон Кнезебек, выглядевшая испуганной.

— Господин Граф...

— Проводите меня к Принцессе.

— Да, да. Входите скорее... О, это опасно... в такое время.

— Я пришел на ее зов.

Элеонора удивилась еще больше. Затем она сказала:

— Следуйте за мной.

София Доротея была в постели; увидев возлюбленного, она вскрикнула от радости, и они бросились друг другу в объятия.

Элеонора фон Кнезебек стояла у двери, наблюдая.

— Стой на страже, — сказала София Доротея.

Элеонора кивнула, спрашивая себя, почему ей не сказали, что Кёнигсмарка позвали. Обычно ей поверяли все тайны.

Она тихо закрыла дверь и ушла в свою комнату. Сделав это, она услышала, как в замке повернулся ключ.

София Доротея говорила:

— Это опасно.

— Ты же не думала, что я не приду, если ты послала за мной?

— Послала за тобой! Но я бы не позволила тебе сделать ничего столь опасного.

Он достал письмо из кармана, и София Доротея, нахмурившись, склонилась над ним.

— Я этого не писала.

— Тогда кто...

Опасность, предупреждал их разум. Кто заманил Кёнигсмарка в Лайнешлосс сегодня ночью и с какой целью? Но они были вместе и не хотели поддаваться страхам о том, что это может значить. Позади были долгие тоскливые месяцы друг без друга. Оба были убеждены, что их единственный шанс на счастье — быть вместе.

— Я здесь... с тобой... разве важно что-то еще? — спросил Кёнигсмарк.

— О, как я тосковала по тебе!

Они предались упоительной любви; а после строили планы.

Жизнь не могла продолжаться по-прежнему. В этом они оба были уверены. Все, что было раньше, прошло и кончилось. Будущее принадлежало им. Не важно где, лишь бы вместе.

Они сбегут в Вольфенбюттель, где точно найдут приют. Она заберет детей с собой, ибо не вынесет разлуки с ними. Они решились на побег.

— Когда? — воскликнула София Доротея. — Медлить нельзя.

— Это должно случиться скоро, — сказал Кёнигсмарк. — Мы не смеем ждать. Вокруг слишком много шпионов. Я не могу скрывать свою любовь к тебе. Это должно случиться завтра.

— Но как?

— Я объявлю, что возвращаюсь в Дрезден. Приняли меня здесь довольно холодно, так что это покажется естественным. Моя карета будет ждать у дома, и кучерам будет велено ехать в Дрезден. Ты и Кнезебек выйдете из дворца, одетые скромно, чтобы не привлекать внимания. Вы проскользнете в карету, где я буду вас ждать. Когда мы выедем из города, я прикажу направиться в Вольфенбюттель, а не в Дрезден. И тогда… мы будем уже далеко, прежде чем это заметят.

— А дети?

— Мы пошлем за ними позже. Взять их с собой сейчас — верный путь к провалу.

— Я не переживу разлуки с ними.

— Ты их не потеряешь. Обещаю тебе, не потеряешь. Ты же знаешь, я не подведу тебя.

Она была уверена, что он не подведет. Она лежала, дрожа, в его объятиях, и все же была бесконечно счастлива. Сбежать от страданий Ганновера. Быть счастливой с любимым. Это было все, чего она хотела; это было то, что ей нужно, чтобы не умереть от тоски.

В дверь тихо поскреблись.

— Я пойду посмотрю, кто там. Спрячься.

София Доротея подошла к двери. Это была всего лишь Элеонора фон Кнезебек, встревоженная тем, что визит затянулся: она догадалась, что любовники не заметили, как пролетело время.

— Если он задержится еще немного, наступит рассвет, — прошептала она.

Кёнигсмарк вышел вперед.

— Наша Конфидантка права, — сказал он. — Я должен идти.

Последовало последнее объятие.

— Завтра, — прошептал Кёнигсмарк.

— Завтра, — эхом отозвалась София Доротея.

Дверь за ним закрылась, оставив растерянную Элеонору фон Кнезебек наедине с ликующей Софией Доротеей.

Кёнигсмарк пересек рыцарский зал, подошел к двери, которую оставил незапертой, чтобы можно было легко выскользнуть, и повернул ручку. Она была заперта.

Он насторожился. Кто-то запер дверь. Зачем? Потому что знали, что он захочет выйти именно здесь.

Он обернулся и в тот же миг увидел блеск алебард, одновременно почувствовав, как его схватили сзади.

Их было четверо — четыре фигуры, вооруженные, полные решимости погубить его.

Он выхватил шпагу и нанес удар в полумраке; затем почувствовал сильный удар по голове; он покачнулся, и, увидев холодную сталь у самого сердца, вскричал:

— Принцесса невиновна… Не причиняйте ей вреда!

Истекая кровью, он в полуобмороке рухнул на пол.

— Он мертв, — прошептал один из алебардщиков.

— Видишь, кто это? — спросил другой.

— Кёнигсмарк! О Боже, что мы наделали!

Клара, ожидавшая неподалеку, поспешно вышла к ним. Она несла канделябр и, подняв его высоко над головой, уставилась на распростертое тело.

— О Боже! — прошептала она.

Кёнигсмарк открыл глаза и увидел ее.

— Ты! Так это ты! — пробормотал он. — Злобная женщина. Убийца. Это твоя месть… Принцесса невиновна…

То, что он даже в такой момент пытался защитить ее соперницу, привело Клару в бешенство.

Она поставила ногу ему на рот и с силой вдавила каблук.

Но пока она смотрела на него сверху вниз, чувства ее переменились. Она знала, что он был единственным мужчиной, которого она действительно желала.

Она закричала:

— Неуклюжие болваны! Вы убили его. Вам было велено арестовать его, а вы его убили!

Она опустилась на колени и обняла его.

— Кёнигсмарк, — прошептала она, — ты не умрешь.

— Злобная женщина… видит Бог, лучше бы я никогда…

Значит, он все еще был в сознании. Он проклинал ее. Затем лицо его смягчилось, и он произнес:

— Спаси ее… Она… невиновна…

Голова его откинулась назад, и остекленевший взгляд застыл на лице Клары.

— Он мертв, — прошептала она. — Кёнигсмарк мертв.

Она посмотрела на свое забрызганное кровью платье, затем поспешила в покои Курфюрста. Он вскочил в постели при виде ее — растрепанной и окровавленной.

— Они убили Кёнигсмарка, — сказала она.

— Убили его! Нет!

Она кивнула.

— Мы должны действовать быстро. Его тело лежит возле покоев Принцессы. Он сопротивлялся аресту и был убит.

Эрнст Август пристально посмотрел на нее; но он был слишком стар и утомлен, чтобы пытаться проникнуть в ее коварные замыслы.

Кёнигсмарк убит! Это вызовет скандал по всей Европе, и даже больше, чем скандал. Кёнигсмарк принадлежал к слишком знатному роду, чтобы его убийство можно было замять.

Клара угадала ход его мыслей.

— Есть только один выход, — сказала она. — Предоставь это мне. Тело должно быть погребено до рассвета, а все следы убийства уничтожены.

Клара покинула Курфюрста и вернулась к алебардщикам, двое из которых были тяжело ранены и нуждались в помощи. Им придется придумать историю об уличной драке, в которой они пострадали, сказала она им. Двое других должны поспешно бросить тело в яму на территории замка и засыпать негашеной известью. Все пятна крови нужно смыть; пока они свежие, это будет легко сделать. Им понадобится помощь, и они должны ее найти, но предупредить всех, кого призовут, что если те проронят хоть слово о ночном деле, то горько пожалеют об этом.

Они знали, сколь страшен может быть гнев Клары фон Платен. Примером тому служило мертвое тело Кёнигсмарка. Они работали быстро, и к утру в Лайнешлосс не осталось и следа того, что произошло ночью.

С помощью Элеоноры фон Кнезебек София Доротея укладывала драгоценности.

— Завтра в это время, — сказала она, — мы будем уже далеко.

— Да, — согласилась Элеонора, стуча зубами.

— Я не могла больше этого выносить.

— Нет. Вы и так вынесли слишком много. Но будет такой скандал.

— Мне уже все равно.

Драгоценности были уложены в ларец, который понесет фройляйн Кнезебек.

— Давай приляжем, — сказала София Доротея. — Я чувствую себя измученной, но сон не идет. Ложись со мной… и мы поговорим, как бывало в детстве.

Они говорили о завтрашнем дне. Они будут готовы, дожидаясь послания от Кёнигсмарка; а затем накинут два самых старых плаща Элеоноры и выскользнут из дворца. Карета будет ждать их, а в ней — Кёнигсмарк. И как только они окажутся внутри… прочь, в Вольфенбюттель.

— Какие-то странные шумы во дворце сегодня ночью, — сказала Элеонора фон Кнезебек.

— Ты никогда не бодрствуешь в этот час, вот и замечаешь их.

— Что им делать в коридорах по ночам?

— Тебе снится, Кнезебек. Ты полуспишь.

— Разве?

— Да. Спи. А я не буду. Я не усну, пока не окажусь в Вольфенбюттеле.

Каким долгим казалось утро. При каждом звуке они вздрагивали. Но гонец не приходил, утро миновало, а они все ждали.

Наступил день.

— Что-то пошло не так, — сказала София Доротея. — Он говорил, что пришлет за нами утром. Утром было бы легче выскользнуть.

— Он пришлет днем, — утешала фройляйн фон Кнезебек.

— Скоро приведут детей для ежедневного визита, — сказала София Доротея.

— Если послание придет, пока они здесь, мы подождем, пока они уйдут.

— У меня будет искушение забрать их с собой.

Элеонора фон Кнезебек вздрогнула.

Но детей не привели, и послания не было; и к концу дня они поняли: случилось неладное.

Где Кёнигсмарк? Этот вопрос задавали по всему Ганноверу. Слуги не видели его. Они не встревожились, когда он не вернулся домой той ночью, поскольку он часто предавался ночным похождениям. Но теперь он отсутствовал уже две ночи, и никто из его домочадцев не знал, где он.

Хильдебранд, верный секретарь Кёнигсмарка, был очень обеспокоен, так как знал, что его господин строил планы отъезда из Ганновера и что в них была замешана принцесса София Доротея.

Он пошлет в Дрезден, сказал он, ибо, возможно, там найдутся какие-то вести о нем. Сестра Кёнигсмарка Аврора начала сильно тревожиться; она сама отправится в Дрезден, заявила она, ибо полна решимости найти брата.

В своих покоях София Доротея была убита горем и напугана.

— Я боюсь, — сказала она Элеоноре, — что вот-вот случится величайшая трагедия моей жизни.

Даже в тот момент Эрнст Август послал гвардейцев обыскать покои Кёнигсмарка в надежде, как он сказал, отыскать ключ к его исчезновению.

Эрнст Август смотрел на бумаги, лежавшие перед ним на столе. За ним пристально наблюдали чета Платенов и герцогиня София.

— Значит, они собирались в Вольфенбюттель, — произнес Курфюрст. — Они собирались к нашим врагам.

— Предатели — оба! — вскричала Клара.

Герцогиня София молчала; она откинулась на спинку кресла, сложив руки на коленях и поджав губы. Дочь той женщины, что вытеснила ее много лет назад, впала в полную немилость, из которой ей уже не выбраться. София, по крайней мере, палец о палец не ударит, чтобы помочь ей. Она покажет Георгу Вильгельму, каким глупцом он был, отвергнув дочь Королей и взяв в жены простолюдинку. Эта потаскуха, это отродье француженки, опозорила своих родителей, и ноги ее больше не будет при ганноверском дворе, если на то будет воля герцогини Софии.

Эрнст Август был в ярости. Сбежать в Вольфенбюттель — этот оплот предателей! Это уж слишком. Заведи она просто любовника, он бы ее простил. Видит Бог, поводов у нее хватало, а он был не тем человеком, чтобы осуждать других за слабости, которыми страдал сам. Но, задумав бегство в Вольфенбюттель, она лишилась всякого права на его сочувствие и помощь. И все это было здесь, в бумагах, найденных в покоях Кёнигсмарка. Нет, к Софии Доротее у него не будет жалости.

— Ее родителей следует уведомить о ее вине, — сказала герцогиня София.

— Полагаю, безотлагательно, Ваше Высочество, — согласилась Клара.

Две женщины кивнули друг другу. Между ними не было злобы; в этом они были единодушны. Обе страстно желали погибели Софии Доротеи.

Она бродила по своим покоям как в тумане. Она потеряла счет времени. Она не знала, сколько дней прошло. Она знала лишь одно: ее сердце разбито, ибо ее возлюбленного настигла ужасная беда; это была единственная причина, по которой он мог ее бросить.

Она потеряла его; интуиция подсказывала ей, что она никогда больше не увидит его лица; и она была одна… глядя в лицо катастрофе.

— Что мне делать? Что мне делать? — допытывалась она у перепуганной фройляйн фон Кнезебек.

Но у Конфидантки не было ответа.

Было Целле. Была ее мать.

— У меня осталась только мать, Кнезебек. Она никогда меня не бросит. Она приедет за мной. Она заберет меня домой.

Герцогиня Элеонора была в слезах.

— Она должна вернуться домой. Я позабочусь о ней. Это ложь… все это ложь. Она была неосмотрительна… но никогда не была порочной. Она не способна на низость.

Георг Вильгельм с изумлением посмотрел на жену.

— Ты читала эти письма? Ее вина очевидна. Она была любовницей Кёнигсмарка. Она собиралась сбежать с ним… в Вольфенбюттель.

— Я не верю этому.

— Ты должна верить своим глазам. Прочти эти письма… написанные ее рукой. Они заставят тебя покраснеть от стыда. Чтобы твоя дочь вела себя подобным образом!

— Ее довели до этого. О Боже, я предвидела это… В то утро… в день ее рождения… Жизнь была так чудесна до этого. А ты отдал ее, словно она всего лишь кусок земли. Свою собственную дочь! Мою дочь! Теперь она должна вернуться ко мне. Я выхожу ее. Я снова сделаю ее счастливой.

— Ноги ее здесь не будет.

Они стояли друг против друга. Его подговорил Бернсторф, ибо Клара и герцогиня София решили, что Принцесса не вернется к матери. О нет! Она согрешила, и они собирались проследить, чтобы она понесла наказание. Не возвращаться же ей в Целле, чтобы ее баловала и лелеяла француженка — этот комок грязи, который, несомненно, находит забавным, когда Принцев обманывают.

Георг Вильгельм должен быть мужчиной в своем доме.

— Я принял решение, — сказал он.

— Если ты закроешь перед ней двери, мое сердце закроется для тебя навсегда, — ответила она ему.

Но он не уступил. Он стал старше, эгоистичнее. Ее одобрение было для него не так важно, как одобрение брата-Курфюрста.

Ее прекрасное лицо застыло в каменном выражении, когда она произнесла:

— Мне больше нет дела ни до кого, кроме моей дочери и внуков. И все годы счастья, что я провела с тобой, лишены смысла, ибо я ошибалась, отдав свою любовь человеку, способному так бессердечно обойтись с собственной дочерью.

Она повернулась и вышла, а он едва не побежал за ней, крича, что хочет, чтобы все было как прежде. Они вернут дочь; они будут вместе, как в дни детства Софии Доротеи, когда весь мир ничего не значил для них и их счастье заключалось друг в друге.

Но даже делая шаг, он слышал насмешливый хохот Ганновера — высокомерный смешок брата, усмешку этой женщины Платен, презрение герцогини Софии; и его гордость оказалась сильнее любви.

Элеонора ушла одна в свои покои, чтобы молиться за дочь и сражаться за нее, как сможет… в одиночку.

— У меня нет друзей, — сказала София Доротея. — Некому мне помочь.

Но у нее был друг в лице матери. Элеонора не искала оправданий для отца. Он был против нее, а все, кто был против Софии Доротеи, были против герцогини Целльской.

«Будь спокойна, моя дорогая, — писала герцогиня Элеонора, — твои враги — это мои враги, и даже если бы весь мир ополчился против тебя, я была бы на твоей стороне. Не отчаивайся. Я найду способ принести тебе утешение».

София Доротея плакала, читая это письмо. Теперь она верила, что ее возлюбленный мертв, ибо была уверена: лишь смерть могла удержать его вдали от нее.

Ее сердце, говорила она, разбито; и погибель близка.

Граф Платен пришел в ее покои.

Он едва узнал бледную девушку с безумным взглядом, которая приняла его. Прошло две недели с ночи убийства Кёнигсмарка, и София Доротея почти ничего не ела и мало спала с тех пор.

— Ваша вина известна, — сказал Платен. — Многие из ваших преступных писем находятся в руках Курфюрста, и мы знаем, что граф Кёнигсмарк был вашим любовником и что вы планировали сбежать с ним. Решено, что в Ганновере вам больше не рады.

— Ничто не обрадовало бы меня больше, чем отъезд отсюда. И как вы смеете держать меня здесь пленницей!

— Ваш отец согласен со всем, что делается. Курфюрст находится в постоянном общении с ним. Предстоит выяснить, беременны ли вы от Кёнигсмарка, что, согласитесь, вполне возможно.

— Как вы смеете обращаться ко мне в столь грубой манере! Вы говорите со мной так, словно я такая же женщина, как ваша жена.

— Мадам, подобные оскорбления вам не помогут. Все известно.

— А где граф Кёнигсмарк?

— Он был убит при сопротивлении аресту рано утром, когда его обнаружили выходящим из вашей спальни.

Она знала это; но принять неприкрытую правду было тяжело. Она закрыла лицо руками, чтобы он не видел ее муки.

Но как она могла скрыть ее? Все было потеряно. Вокруг она видела лишь пустоту и страдание.

Когда Платен ушел, Элеонора фон Кнезебек помогла госпоже добраться до постели; и там она пролежала несколько дней, безразличная к собственной судьбе.

Вскоре после этого были сделаны приготовления к ее отъезду из Ганновера, и ее отвезли в замок Альден — как государственную преступницу.

ЭПИЛОГ

Жители Альдена едва помнили, какой была жизнь до приезда их Принцессы. Они часто видели, как она выезжает в карете, всегда в окружении стражи, грациозная, очаровательная, прекрасная и бесконечно печальная. Она становилась легендой — Принцессой, вокруг которой сплелись чары. Она была Королевой Альдена, но пленницей. Существовала граница, которую она не должна была пересекать, она была отрезана от мира, который знала. Словно волшебник воздвиг непроходимый лес вокруг ее владений, и все, что она любила больше всего на свете, осталось по ту сторону. Волшебником был Георг Людвиг, ее муж.

Он развелся с ней и объявил миру, что больше не считает ее своей женой.

Иногда ее видели у окна покоев: она смотрела на болота, через которые извивалась река Аллер. Летом солнце серебрило реку, и пейзаж в золотистом свете обретал странную красоту; зимой же, когда земли затопляло, а над топями завывали ветра, вид становился мрачным и зловещим.

Но когда летом она сама выезжала в кабриолете, зрелище было великолепным, ибо одевалась она так, словно присутствовала на государственном торжестве; с распущенными темными волосами, в которых сверкали бриллианты, в платьях из бархата или атласа, скроенных на любимый ею французский манер, она была яркой фигурой, и люди выбегали из домов, чтобы посмотреть на нее. Зимой она выезжала в закрытой карете — словно Королева, и вид ее был не менее величественен.

Они приседали перед ней в реверансах, приветствовали ее; она обладала даром заставлять людей любить себя.

В шести милях от замка Альден проходила граница, пересекать которую ей было запрещено. Стража была там, чтобы остановить ее, и, смирившись, она возвращалась в свою тюрьму.

Поначалу она была безучастна, но со временем заметила людей в хижинах, выходивших поклониться ей; время от времени она останавливала кабриолет или приказывала остановить карету и расспрашивала их о жизни. Их нищета потрясла ее; это было единственное несчастье, которого ей не пришлось испытать, и она обнаружила, что, интересуясь ими, немного забывает о собственной беде.

Им нужно помочь, сказала она; не только едой, одеждой и топливом — их детей следует учить. Она основала деревенскую школу, и ей доставляло радость следить за успехами детей, посещать школу в день награждения и вручать призы.

Так прошло два года, и пока она мечтала о побеге, жители Альдена говорили друг другу, что жизнь стала приятнее, когда среди них появилась госпожа Альдена.

Иногда она мерила шагами свои покои и вспоминала те, в которых провела детство в Целле. Они были чем-то похожи. Из двух окон спальни она смотрела поверх садов на деревню, как в Целле смотрела на ров; кровать стояла в алькове, и часто в первые месяцы, просыпаясь ночью от сновидения, она на несколько счастливых секунд верила, что снова стала ребенком, что наступило утро ее дня рождения и родители вот-вот войдут в дверь с охапками подарков.

Тогда она вставала с постели и пыталась поднять дух, планируя утренний прием, на который пригласит местную знать, коменданта замка и своих собственных фрейлин и придворных. И ей казалось, что она действительно создала свой маленький двор, когда, великолепно одетая, сверкая бриллиантами, она принимала их.

Но это была лишь игра в притворство. Что бы она ни делала, она оставалась пленницей.

Самыми счастливыми были дни, когда приходили письма от матери. Герцогиня Целльская писала часто, всегда заверяя, что никогда не прекратит попыток освободить дочь. Письма содержали новости о детям Софии Доротеи — юном Георге Августе и очаровательной малютке Софии Доротее.

«Они часто навещают меня, — писала Герцогиня, — и с жаром говорят о тебе. Я никогда не позволю им забыть тебя. Я работаю, моя дорогая, над тем, чтобы вернуть тебя ко мне. Не теряй мужества. Однажды мы будем вместе».

Получив такое письмо, она надевала самое роскошное платье, вплетала бриллианты в волосы и ехала через деревню к каменному мосту, отмечавшему границу, за которую ей нельзя было ступать. И в такие дни она могла верить, что будущее еще вернет в ее жизнь немного счастья.

Минуло три года плена, когда в Альден пришла весть о смерти Эрнста Августа. Георг Людвиг стал Курфюрстом Ганновера.

Казалось, Софии Доротее не на что надеяться от мужа. Он довольствовался любовницами — Эрменгарда фон Шуленбург по-прежнему занимала главное место — и не пытался жениться снова. У него был наследник в лице Георга Августа, и теперь, когда отец умер, он обладал всей полнотой власти. Он отослал Клару в Монплезир; его мать тоже была лишена многих привилегий — в наказание за то, что никогда не благоволила ему так, как его братьям. Герцогиня София проводила большую часть времени в Херренхаузене, следя за событиями в Англии; у Анны был сын, герцог Глостер, который, если выживет, станет Королем Англии, ибо Мария умерла, а Вильгельм, как говорили уже много лет, стоял одной ногой в могиле; в любом случае, вряд ли он женится снова и обзаведется наследниками; только Анна и юный Глостер, страдавший водянкой головного мозга, стояли между Софией и троном Англии. Так она и жила тихо в Херренхаузене, ожидая новостей из Англии. «Если я смогу умереть Королевой Англии, — говорила она, — я умру счастливой».

София Доротея была полна дурных предчувствий, ибо Эрнст Август всегда был снисходителен к ней; он никогда не ненавидел ее так, как Георг Людвиг, и не питал к ней мстительности, а держал в заключении лишь потому, что так требовала политика. Георг Людвиг мог держать ее в плену из мести.

София Доротея написала ему, умоляя позволить увидеться с детьми; ее письма были проигнорированы.

Но смерть Эрнста Августа принесла великое благо в жизнь Софии Доротеи, ибо герцогиня Целльская отказалась долее оставаться в разлуке с дочерью; представ перед мужем, она заявила, что с его позволения или без оного едет к дочери.

Георг Вильгельм, который часто вздыхал о прежних счастливых днях в Целле, зная, что они никогда не вернутся, так как Элеонора перестала любить его и могла лишь презирать за его поведение по отношению к дочери, теперь не стал чинить ей препятствий, и велика была радость Софии Доротеи, когда мать приехала в Альден.

После первой, почти невыносимо эмоциональной встречи, они беседовали и строили планы на будущее.

— Теперь ничто не разлучит нас, — заявила Герцогиня. — Я буду навещать тебя постоянно, и мы найдем выход из этой беды.

— Дражайшая Маман, — ответила София Доротея, — это самый счастливый день в моей жизни с тех пор, как…

— Ну-ну, — сказала Герцогиня. — Больше никаких слез. Это счастливое событие. Я должна рассказать тебе новости о Кнезебек.

— Бедная Кнезебек. Я слышала, ее тоже арестовали.

— Бедное дитя, да. Ее отправили в Шварцфельс и заточили там. Но ее сестра, фрау фон Метш — смелая женщина. Как только она узнала, где находится ее сестра, она решила вызволить ее из тюрьмы. С бедной Кнезебек обращались сурово — плохо кормили, плохо одевали и держали в холодной, унылой камере. Бедняжка, должно быть, почти лишилась рассудка. Ты же знаешь, как она любит волнения. Тюрьма была полуразрушена, но это оказалось удачей: когда обвалилась крыша, чинить ее прислали кровельщика. Фрау фон Метш предложила кровельщику награду, если он поможет, и, ремонтируя крышу, он спустил Кнезебек веревку, которой она обвязалась; затем он вытащил ее наверх и спустил по стене на свободу.

— Моя дорогая, милая Кнезебек! С ней все было в порядке?

— Да. Оказавшись на свободе, она добралась до Вольфенбюттеля, где ей были только рады помочь. Георг Людвиг пришел в ужас, потому что поначалу считали, будто она таинственным образом исчезла, и народ возмутился, говоря, что Георгу Людвигу указали на ошибочность его поведения. Услышав, что она в Вольфенбюттеле, он пришел в ярость и удвоил стражу здесь, в Альдене, опасаясь, что кто-то попытается спасти и тебя.

— Надеюсь, она будет там счастлива.

— Она скучает по тебе. Она постоянно говорит о тебе, о том, как дурно с тобой обошлись; она говорит, что никогда не перестанет возвещать о твоей невиновности и привлекать внимание к жестокости Георга Людвига.

— Хорошо иметь друзей.

— Кнезебек всегда будет другом. Она была неосмотрительна, она была импульсивна, и я всегда боялась, что она толкает тебя на безрассудство; но она всегда будет верна.

Как быстро пролетали эти визиты! Но впереди всегда маячила новая встреча, и эти дни становились самыми светлыми мгновениями их жизни.

В последующие несколько лет произошли два события, утешившие Софию Доротею. Ее сын, Георг Август, под влиянием бабушки, герцогини Целльской, стал защитником матери, что привело в ярость Георга Людвига и ожесточило его против сына. С той поры их отношения дали трещину, переросшую в открытую вражду. Георг Август походил на мать; он был красив и унаследовал ее прекрасные глаза. Однажды во время охоты он ускользнул от свиты и во весь опор помчался в Альден, где потребовал опустить подъемный мост. Когда комендант спросил, кто он, юноша громко крикнул: «Я Кронпринц Ганновера, приехал повидать свою мать!»

Комендант отказался опустить мост, но юный Принц не отступал. София Доротея вышла на балкон, и долгое время мать и сын стояли, не сводя друг с друга глаз.

— Я никогда, никогда не забуду вас! — крикнул Георг Август. — Я всегда буду защищать вас!

А София Доротея стояла, и слезы застилали ей взор, скрывая сына из виду.

Но вскоре подоспела свита; его схватили и увезли обратно в Ганновер, где его ждало суровое наказание от отца.

Но это событие навсегда осталось в памяти, озарив ее печальную и одинокую жизнь.

Французские и польские войска вторглись в страну и подошли к Альдену. Герцогиня Целльская заявила, что дочери там небезопасно, и умоляла Георга Вильгельма написать Курфюрсту и сообщить, что дочь перевезут в Целле, где семья будет держать ее под стражей.

Георг Вильгельм колебался, но Элеонора была тверда, и в конце концов он уступил.

Это был день, полный смешанных чувств — счастья и скорби. Стоять в старых комнатах, где она знала столько радости... быть дома... как она всегда мечтала.

Но она по-прежнему оставалась пленницей, и Георг Вильгельм отказался видеть ее.

— Не тревожься, Маман, — сказала София Доротея. — Думаю, встреча принесла бы нам обоим лишь боль. Я предпочитаю помнить доброго папа из моего детства, которого любила и которому доверяла. Он переменился ко мне в то ужасное утро дня рождения... и я не хочу думать о нем таком, каким он стал теперь.

Так они старались извлечь все возможное из этой передышки; Герцогиня баловала дочь и всячески стремилась сделать ее счастливой.

— Если бы мои дети были со мной здесь, в Целле, я могла бы счастливо провести остаток своих дней с тобой, Маман, — сказала она.

Но, конечно, такое счастье не могло длиться вечно. Георгу Людвигу не нравилось, что она так близко. Более того, жители Целле знали о ее присутствии и выказывали ей свою любовь.

— Не доверяйте этой француженке, — предупреждала герцогиня София.

София Доротея должна вернуться в Альден, приказал Георг Людвиг.

— Она слишком больна, — ответила герцогиня Целльская. — Я должна выходить ее.

Герцогиня София в то время стала одержима одной идеей. Маленький герцог Глостер, сын принцессы Анны, умер; теперь между ней и троном Англии стояла только Анна, ибо София не верила, что англичане когда-либо признают своим Королем сына католика Якова. Она называла себя Наследницей Англии. Вильгельм был болен; Анну приходилось носить почти повсюду из-за подагры и водянки. Никто из них не мог произвести на свет наследника.

— Я все же умру счастливой, — заявляла София.

Так шло время, и София Доротея провела в Целле год, хотя за это время ни разу не говорила с отцом — и не видела его. А затем Георг Людвиг отказался слушать оправдания.

Она должна вернуться в Альден.

Это пребывание в Целле глубоко повлияло на Георга Вильгельма. Он чувствовал себя отрезанным от жены и дочери, и оттого что София Доротея была в родном доме, оттого что он слышал голоса в ее старых покоях — а иногда и смех, — он с тоской размышлял о счастье давно минувших дней, когда в его жизни не было никого важнее жены.

Она была по-прежнему прекрасна — но как далека. Он помнил, как сияли ее глаза, когда она улыбалась ему. Теперь ее взгляд был холоден. Она сказала, что никогда не простит его за то, как он обошелся с их дочерью, и не бросала слов на ветер. Он чувствовал себя одиноким. Эрнст Август, брат, к которому он питал особую привязанность, умер; и с годами он видел, насколько счастливее он был бы, если бы вел себя иначе. Он больше не обсуждал с Элеонорой дела Целле; она была отстранена и не проявляла к ним интереса. Порой он не видел ее днями, но остро ощущал ее присутствие; и временами, когда он чувствовал себя особенно старым и немощным, и тоска овладевала им, ему хотелось вернуться в то утро дня рождения, более двадцати лет назад, когда из-за своей слабости он разрушил собственное счастье, а также счастье жены и дочери.

Бернсторф все еще был его первым министром, и Георг Вильгельм так и не узнал, что тот находится на содержании у Ганновера; он все еще прислушивался к нему; его все еще можно было убедить. Он полагал, что слишком стар, чтобы менять министров. Но он все больше обращался к жене; и хотя он не признавал своего раскаяния, он говорил об их дочери.

— Бедное дитя, — говорил он. — Моя бедная маленькая девочка.

Элеонора с жаром поворачивалась к нему, но он знал, что ей нужны не его дружба, не его общество, не его любовь; ей нужна была лишь его помощь их дочери.

Он добавил кодицилл к своему завещанию и показал его жене.

— Когда я умру, — сказал он, — наша дочь станет одной из богатейших наследниц в мире.

— В этом мало проку, пока она пленница, — был ответ Элеоноры.

Он схватил жену за руку и умоляюще посмотрел на нее.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы добиться ее освобождения.

Он увидел радость на ее лице; ему захотелось обнять ее; он хотел видеть ее счастье от того, что между ними все станет как в молодости. Но он знал, что она думала не о нем; перемена в его отношении радовала ее лишь тем благом, которое она могла принести Софии Доротее.

Он посетит Альден. Он поедет к дочери; он скажет ей, что подвел ее как отец, но теперь все изменилось.

Бернсторф умолял его одуматься. Разумно ли это? Не следует ли сначала посоветоваться с Ганновером? Против него будет не только Георг Людвиг, но и герцогиня София.

Георг Вильгельм колебался. Он чувствовал себя неважно, ведь он был, в конце концов, стариком семидесяти лет.

— Подождите хотя бы, Ваше Высочество, пока погода не станет более милосердной.

— Я немного подожду, — сказал Георг Вильгельм. — Но я полон решимости освободить дочь.

Бернсторф склонил голову. Ганновер не желал вмешательства со стороны Целле. Он доложил обо всем Георгу Людвигу. Графиня фон Платен теперь не имела никакого значения; она находилась в Монплезире, никогда не выезжая, страдая, как говорили, от ужасной болезни, терзавшей ее тело болью и уже ослепившей ее. Он слышал, что она бродила по дому, через комнаты, где когда-то устраивала столь пышные приемы, бормоча имя Кёнигсмарка.

Георг Вильгельм так и не поехал к дочери. Планируя визит, он простудился; он тяжело заболел, и Элеонора ухаживала за ним. Он умер, моля ее о прощении за свою слабость.

Она поцеловала его холодное лицо и подумала о том красивом возлюбленном, которым он когда-то был, о счастливых днях давнего прошлого, и ее охватило горе — не столько по нему, поняла она, сколько по утраченному идеалу и от осознания того, что дочь лишилась всего, что могла дать ей так долго отвергаемая поддержка отца.

Вскоре после этого умерла Клара. Несколько недель перед концом она лежала в постели в Монплезире, и, хотя была совершенно слепа, кричала, что видит Кёнигсмарка в изножье кровати. Лицо его было бледным, одежда — в пятнах крови, и он называл ее «Убийцей».

Она должна рассказать все, кричала она. Она должна поведать историю той ночи, ибо именно к этому призывал ее призрак Кёнигсмарка.

Так она поведала свою историю — о ненависти и ревности, о жестокой мести, ничего не утаив; и те, кто собрался у ее ложа, запомнили это, а некоторые записали, дабы тайна того, что случилось в ночь исчезновения Кёнигсмарка, была наконец раскрыта.

Так умерла Клара.

«Сплошные смерти да свадьбы», — думала София Доротея. Так казалось потому, что, когда каждый день похож на другой, дни тянутся долго, а годы пролетают мгновенно.

Именно мать принесла весть о том, что ее сын Георг Август женился на Каролине Ансбахской, а Кронпринц Пруссии Фридрих влюбился в малышку Софию Доротею, и хотя его отец не одобрял этот брак, Фридрих был твердо намерен добиться своего.

— Блестящие партии, обе, — сказала герцогиня Целльская.

Через двадцать лет после ночи убийства Кёнигсмарка умерла герцогиня София, так и не исполнив своего заветного желания. Она говорила, что готова умереть, но лишь в сане Королевы Англии. Все последние годы жизни она жадно следила за вестями из Англии; читала о болезни королевы Анны; сидела в Херренхаузене, надеясь, что каждый гонец, прибывающий в замок, несет новости с туманного Альбиона.

Но вместо этого пришла смерть; а два месяца спустя умерла сама королева Анна, и Георг Людвиг Ганноверский стал Георгом I Английским.

Теперь она, София Доротея, была Королевой Англии, но оставалась узницей Альдена.

Последние годы скрасила дочь, которая писала ей и непременно навестила бы, если бы ей позволили. Было утешительно знать, что дети помнят о ней; а сама она теперь старела.

Величайшей трагедией тех лет стала смерть ее матери, и сама София Доротея прожила лишь на три года дольше.

Туманным ноябрьским днем 1726 года она слегла, и в бреду говорила о прошлом.

Ей казалось, что ей шестнадцать, что сегодня ее день рождения и что ее, как ребенка в страшной сказке, приносят в жертву чудовищу.

Ее волосы, теперь тронутые сединой, рассыпались по плечам; взгляд был диким.

— Нет, — кричала она. — Не отдавайте меня ему. Он убьет меня. Он уничтожит меня…

Затем она начала жалобно рыдать.

— Георг Людвиг, — кричала она. — Как ты посмел обречь меня на это! Ты никогда не забудешь… даже когда меня не станет.

Стоявшие у ее кровати содрогнулись. Проклятия умирающей женщины следовало бояться.

Затем речь ее снова стала бессвязной, она звала мать, Конфидантку, своего дражайшего Филиппа, своих малюток…

Туман с болот вползал во дворец, словно серый призрак, словно сама смерть.

Она откинулась на подушки в комнате, которая была ее тюрьмой более тридцати лет; когда она прибыла сюда, она была молода, а теперь стала шестидесятилетней старухой.

«Загубленная жизнь», — говорили те, кто стоял у ее ложа. Бедная, жестоко обиженная госпожа.

В деревне Альден начали бить колокола, и люди открыто плакали и рассказывали своим детям, как, бывало, она разъезжала по округе — черные волосы струятся по плечам, бриллианты сверкают в них и на шее — сказочная принцесса-узница Альдена, которая на самом деле была не только Герцогиней Ганновера, но и Королевой Англии.